Book: Это мой конёк. Наука запоминания и забывания



Это мой конёк. Наука запоминания и забывания
Это мой конёк. Наука запоминания и забывания

Ильва Эстбю, Хильда Эстбю

ЭТО МОЙ КОНЁК

Наука запоминания и забывания

Перевод опубликован при финансовой поддержке

Это мой конёк. Наука запоминания и забывания

Переводчик Дарья Гоголева

Научный редактор Ольга Ивашкина

Редактор Антон Никольский

Руководитель проекта А. Тарасова

Дизайн обложки Ю. Буга

Корректоры И. Астапкина, А. Аксёнова

Компьютерная верстка М. Поташкин


© CAPPELEN DAMM AS, 2016

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2020

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2020

* * *

Издание подготовлено в партнерстве с Фондом некоммерческих инициатив «Траектория» (при финансовой поддержке Н. В. Каторжнова).

Это мой конёк. Наука запоминания и забывания

Фонд поддержки научных, образовательных и культурных инициатив «Траектория» (www.traektoriafdn.ru) создан в 2015 году. Программы фонда направлены на стимулирование интереса к науке и научным исследованиям, реализацию образовательных программ, повышение интеллектуального уровня и творческого потенциала молодежи, повышение конкурентоспособности отечественных науки и образования, популяризацию науки и культуры, продвижение идей сохранения культурного наследия. Фонд организует образовательные и научно-популярные мероприятия по всей России, способствует созданию успешных практик взаимодействия внутри образовательного и научного сообщества.

В рамках издательского проекта Фонд «Траектория» поддерживает издание лучших образцов российской и зарубежной научно-популярной литературы.

* * *

Глава 1. Морское чудище. Или открытие гиппокампа

Память творит чудовищные вещи: вы можете что-то забыть, но она — нет. Она просто регистрирует события. И хранит их для вас — что-то открыто, а что-то прячет до поры до времени, — а потом возвращает, когда ей вздумается. Вы думаете, это вы обладаете памятью, хотя на самом деле это она обладает вами.

Джон Ирвинг. Молитва об Оуэне Мини[1]

У самого дна, зацепившись хвостиками за водоросли, покачиваются морские коньки. Они несут вахту — во всем животном царстве только их самцы вынашивают икру, пока потомство, созрев, не вылупится и не растворится в огромном океане. Загадочное, робкое маленькое существо, непохожее больше ни на одного представителя фауны.

Погодите! Эта книга не о морских животных. Чтобы понять, о чем мы будем говорить, нам придется вынырнуть на поверхность и отправиться на 450 лет назад. Начнем сначала.

1564 г. Мы в Италии, а точнее в Болонье, в городе колоннад и красивых кирпичных зданий, в первом в мире настоящем университете. Над неким красивым предметом склонился врач Юлий Цезарь Аранци. Хотя, наверно, «красивый» — преувеличение, по крайней мере если вас не пленила его особая красота. Это человеческий мозг. Серый и невзрачный, он, вероятно, позаимствован из находящегося поблизости морга. На скамейках аудитории расположились студенты — они внимательно следят за работой Аранци, а сам врач и лежащий перед ним покойник как будто исполняют главные роли в спектакле. Юлий склоняется над мозгом и надрезает верхние слои, с огромным интересом изучая каждый миллиметр. Он хочет познать и описать мозг. Судя по рвению, врача совершенно не волнует мнение Церкви — она в те времена выступала резко против исследования физиологии человека с помощью вскрытия.

Он снова склоняется над своим объектом исследования. Глубоко в височной доле расположилась маленькая согнутая структура. Разве она не похожа, например, на шелкопряда? В эпоху Возрождения люди живо интересовались этим насекомым. Экзотичный и дорогой шелк поставляют в Венецию из Китая по Великому шелковому пути; его обожает высшее итальянское общество. Юлиус рассматривает, а затем вырезает этот похожий на сосиску кусочек мозга и вытаскивает наружу — так, освободившись из мира мифов, родилась современная наука о памяти. Но в Болонье, городе знаменитых колоннад и средневековых краснокирпичных башен, об этом в тот день никто не знал — жители шли на рынок за вином, трюфелями и пастой.

Юлий покрутил в руках то, что извлек из мозга, лежавшего прямо перед ним. Ну точно! Это же морской конек! Да, похоже на морского конька с чуть наклоненной вперед головой и маленькой завитушкой на кончике хвоста. Эту крохотную часть мозга он назовет гиппокампом — с латыни слово переводится как «лошадь — морское чудище». Такое же имя носило мифологическое существо — наполовину монстр, наполовину дельфин, — которое, как верили в античной Греции, обитает в морях и океанах. Затем это имя дали рыбке из отряда иглообразных, морскому коньку: их в мире — от тропиков до Англии — насчитывается 54 вида.

Тогда в Болонье, стоя у стола для вскрытия, освещенного сальными свечами, Юлий Цезарь не знал, насколько этот кусочек мозга важен для человека. Он мог лишь назвать его. Только через несколько столетий мы начали осознавать, что именно держал в руках итальянский врач. Вероятно, вы уже догадались, что эта часть мозга имеет какое-то отношение к памяти, ведь книга посвящена ей[2].

Жизнь морских обитателей и наш мозг никак не связаны друг с другом, однако между морскими коньками и гиппокампом сходство есть. Самцы морских коньков вынашивают икру — потомство готовится к самостоятельной жизни в океане; точно так же кое-что вынашивает «морской конек» у нас в голове — наши воспоминания. Он ухаживает за ними и не отпускает до тех пор, пока они не вырастут и не окрепнут настолько, чтобы позаботиться о себе самостоятельно. Для воспоминаний гиппокамп своего рода инкубатор.


Вплоть до 1953 г. человечество не вполне понимало, насколько тесно связаны гиппокамп и память. До этого момента велось бесчисленное множество дискуссий о том, в какой именно части мозга хранятся воспоминания. Одной из популярных была теория, что мысли текут по жидкости внутри полостей в нашем мозге. К 1953 г. идею полностью опровергли. Согласно господствующей в то время теории, воспоминания возникают и хранятся распределенно во всех частях мозга. Однако одно роковое событие навсегда изменило это представление. Роковое для одного человека — но поистине потрясающее для всех нас. Ключ к пониманию того, что именно Юлий Цезарь обнаружил 400 лет назад, нам дала неудачная операция.

В течение нескольких лет хирург Уильям Бичер Сковилл планировал операцию на мозге своего пациента, на тот момент 27-летнего Генри Молейсона. Генри страдал тяжелой формой эпилепсии. Несколько раз в день — а порой и в час — молодого человека мучили кратковременные приступы, во время которых его сознание на несколько секунд отключалось. Минимум раз в неделю случался серьезный приступ — Генри терял сознание, а ноги и руки несколько минут сотрясали судороги. Живи Генри Молейсон сейчас, его бы лечили иначе, а предполагаемую операцию отменили бы после предварительных исследований. Однако лекарства ему не помогали, сейчас есть мнение, что они даже вредили — юноше становилось хуже, приступы учащались.

Но этого доктор Сковилл не знал. Он слышал об одном канадском хирурге — чтобы вылечить эпилепсию, тот вырезал пациенту гиппокамп. Сковилл решил, что, если убрать гиппокамп из обоих полушарий, лечение будет в два раза эффективнее, чем если убрать только один. Генри послушался своего врача. Разумеется, заболевание превращало Генри в инвалида и повергало в отчаяние. Он пошел на эксперимент, и это решение сделало его самым известным человеком в истории посвященных памяти исследований. Проснувшись после операции, он не помнил событий последних двух-трех лет, а также не мог запомнить ничего нового, осталась только кратковременная память. Медсестры каждый раз заново показывали ему дорогу в туалет. Они постоянно объясняли ему, где он находится — он забывал это, как только мысли переключались на что-нибудь другое[3].

Следующие 50 лет Генри будет жить лишь одним мгновением. Он не помнил, что делал всего полчаса назад и как шутил совсем недавно. Не помнил, что ел на обед и сколько ему лет, пока не смотрелся в зеркало и не видел седые волосы. Не знал, какое сейчас время года, но мог догадаться, посмотрев в окно. Так как Генри ничего не помнил, он не мог распоряжаться деньгами, готовить пищу и справляться с повседневными домашними делами, поэтому жил у родителей. В целом он был доволен своей жизнью, но временами приходил в сильное замешательство — как, например, тогда, когда умер его отец.

Печаль от утраты отца забылась на следующий день. Но однажды утром он проснулся и обнаружил, что кто-то украл прекрасную коллекцию оружия — раньше она всегда висела на стене. Коллекцию получил в наследство его дядя, и ее отсутствие стало для Генри явным сигналом, что что-то не так, — Генри не помнил, что это произошло из-за смерти отца. Он-то решил, что ночью в дом забрались воры. Объяснять ему положение дел смысла не было. Следующим утром он снова обнаруживал признаки грабежа. В конце концов дяде пришлось вернуть коллекцию. Постепенно Генри привык к мысли, что его отец домой больше не вернется — появилось своего рода знание, что он умер.

Хирург Сковилл провел эксперимент, о результатах которого в то время никто не догадывался. Кстати, Сковилл прооперировал таким образом десятки пациентов, но никто из них не демонстрировал сколь-нибудь явных, связанных с памятью осложнений. Все прооперированные до Генри Молейсона страдали от очень тяжелых форм шизофрении, имели искаженные представления о действительности, проявляли признаки психоза. Естественно, они и до операции вели себя довольно странно, потому проблемы с памятью приписали психозам. Кстати, после операции степень тяжести шизофрении не уменьшилась. Но в те времена лоботомия была в моде, и Сковилл решил развивать это направление, убирая гиппокамп, тогда как обычно удаляли передние отделы мозга. Стоявшая за этой теорией идея — тема для отдельной книги. Нас же интересуют последствия знаменитой операции, сделанной Генри Молейсону. И они весьма пригодились Сковиллу. Он признал ошибку, написав в 1957 году статью совместно с канадским психологом Брендой Миллер. Последняя подробно изучала нарушение памяти Генри и верила, что вместе они смогут объяснить, как именно устроена человеческая память.


Что говорили ученые, осмотрев Генри Молейсона? Лишь побеседовав с ним, можно было выявить базовые законы, по которым работает наша память. Он был вполне способен поддерживать беседу, пока не начинал думать о чем-нибудь другом или его что-то не отвлекало. Значит, у него была абсолютно нормальная кратковременная память. Благодаря ей мы удерживаем в сознании события, происходящие здесь и сейчас. Пропуская через себя наши впечатления, она превращает их в воспоминания. Набирая новый номер телефона, мы удерживаем числа в памяти лишь недолгое время. То же самое происходит, когда мы получаем новую информацию или учим новые слова. Данные хранятся всего несколько секунд, ну или пока мы думаем о них. Часть проходящего через нашу голову потока информации долговременная память отправляет на длительное хранение. Но у Генри осталась лишь кратковременная память, причем выдающаяся. Однажды он проходил тест на восприятие времени — проверялось, как у него работает эта функция. Проводившая эксперимент женщина-ученый сказала Генри, что выйдет из комнаты, а когда вернется, спросит его, сколько прошло времени. Генри почти не верил, что у него что-нибудь получится, и потому решил схитрить. Он посмотрел на часы (исследовательница не обратила на них внимания), запомнил время и постоянно повторял про себя, пока сотрудница не вернулась. Когда она открыла дверь, он снова посмотрел на часы и высчитал разницу. Поскольку он сосредоточил на этой задаче все свое внимание, он по-прежнему помнил про эксперимент, но не помнил ни саму женщину, ни ее имя.

Генри любил задачи, требующие умственных усилий. Он с удовольствием их выполнял и всегда носил с собой журнал с кроссвордами. Поэтому Бренда Миллер с легкостью уговорила его на эксперимент. Помимо всего прочего, она показывала ему на доске лабиринт — от Генри требовалось найти выход. Генри сделал 226 попыток — и у него ничего не получилось. Воспоминаний о прошлых неудачах у него не было, поэтому каждый раз он приступал к задаче совершенно неподготовленным. Однажды Бренда Миллер попросила его нарисовать звезду, однако руку и карандаш Генри видел только в зеркале — таковы были условия эксперимента. Задача непростая: когда мы видим зеркальное отображение, обычно ведем линию совсем не туда, куда нужно. Но постепенно испытуемые улучшают свои результаты. Этому можно научиться — с каждым разом мы, скажем так, запоминаем порядок действий. В отличие от пережитых событий или лабиринтов, сознательно думать о выполнении данного задания не нужно. Отчасти напоминает езду на велосипеде: мы не запоминаем, как именно необходимо двигать ногами или перемещать тело, чтобы поддерживать равновесие. Это ощущение есть в теле (на самом деле в мозге). Генри попытался рисовать, глядя на отражение в зеркале, и у него с каждым разом получалось все лучше. Точно так же, как и любой человек с неповрежденным гиппокампом, он постепенно добился почти идеальных результатов. Его это поразило, ведь он не помнил своих предыдущих попыток, когда навык постепенно все улучшался и улучшался[4].

«Я думал, будет сложнее», — в растерянности произнес он[5].

Бренда Миллер тоже растерялась, но сделала открытие — долговременная память состоит из непохожих друг на друга отдельных структур. Гиппокамп не нужен, чтобы обучиться тому, что не требует сознательного обращения к памяти, то есть моторным навыкам. Иначе Генри не справился бы с заданием.

Со временем изучать память Генри начала уже студентка Бренды Миллер. Сьюзан Коркин проработала с ним 40 лет, до самой его смерти. Хотя она видела Генри множество раз и считала его старым другом, для него Сьюзан каждый раз оказывалась новым человеком. Лишь когда она настойчиво спрашивала, узнает ли он ее, он отвечал, что, кажется, что-то знакомое есть. И начинал гадать — может, они вместе учились в школе? Возможно, из вежливости, а возможно, в его мозге сохранилось нечто похожее на след памяти, благодаря чему у него появлялось чувство узнавания — хоть он и не понимал, откуда оно взялось.

Генри спокойно жил своей жизнью — жил одним мгновением — в доме матери, постепенно превращаясь в ходячую теорию памяти и становясь все более знаменитым. К счастью, до смерти Генри ученые сохраняли его личные данные в тайне, чтобы дверь его дома не вынесли с петель слишком активные исследователи и журналисты. Были известны лишь его инициалы — Г. М. Все занимающиеся памятью ученые называют его именно так и по сей день. Благодаря Генри исследователи выяснили, что у нас есть кратковременная память (у Генри она вполне сохранилась) и долговременная (процедурная) — у Генри уцелела лишь половина, то есть неосознанно выученные навыки. Именно благодаря той самой половине, что отсутствовала у Генри, мы храним свои впечатления, словно в дневнике, — это эпизодическая память, а также факты о себе и о мире, которые можно осознанно вспомнить, называемые семантической памятью.

Теория памяти, появившаяся благодаря Генри, различает уже имеющиеся воспоминания и новые, зарождающиеся. Он ведь помнил то, что было до операции. Помнил, кто он, откуда родом; помнил множество событий из детства и юности. Но на месте периода, берущего начало где-то за три года до операции, образовалась пустота. То есть задача гиппокампа состоит не в том, чтобы хранить воспоминания — по крайней мере они хранятся не только в нем. Было бы удивительно, если бы все полученные за жизнь воспоминания поместились в столь крохотной и хрупкой структуре, расположенной так глубоко в мозге. Воспоминания хранятся и в других отделах мозга, а задача гиппокампа — заботиться о них до тех пор, пока они не созреют и не закрепятся как следует в коре головного мозга. Логично предположить, что этот процесс занимает около трех лет, раз Генри не помнил события за этот период, предшествовавший операции.

Генри пожертвовал науке свою жизнь — или по крайней мере воспоминания о жизни. Он участвовал в одном эксперименте за другим, а исследователи фиксировали работу его памяти. Хотя после операции Генри ничего не запоминал, он помнил разговоры с врачом за годы до нее — у него сложилось впечатление, что из-за операции произошла какая-то ошибка. Потому он много раз говорил ученым, что хотел бы сделать все, чтобы произошедшее с ним не случилось больше ни с кем. «Мы учимся всю жизнь», — говорил Генри, а затем подчеркивал, что «учитесь вы, а жизнь моя»[6].

Изучение памяти Генри дало еще один важный результат: подобных операций больше не проводилось. Сковилл больше не удалял гиппокампы пациентов — и с эпилепсией, и с шизофренией. Эпилепсию лечат операциями по сей день. При определенной форме эпилепсии очаг заболевания расположен недалеко от гиппокампа, и иногда одну половинку гиппокампа удаляют оперативным путем. Но вторую сохраняют, чтобы у воспоминаний остался хотя бы один вход в долговременную память.




Если наш мозг цел и невредим, воспоминания кажутся нам чем-то само собой разумеющимся. Мы с легкостью говорим: «Я это точно запомню и даже не буду записывать». А все мгновения жизни останутся с нами в виде воспоминаний, разве нет? Вообразим, что память — компьютерный диск с видеофрагментами событий нашей жизни и их можно включить в любой момент. Но она так не работает. Например, мы едем на машине в магазин или сидим за столом с родственниками и друзьями — как узнать, что мы запомним именно этот момент? Он чем-то важен или пригодится в будущем? Разумеется, какие-то мгновения мы бережно храним в памяти: дни рождения, свадьбы, первый поцелуй, первый гол, забитый в футбольном матче. А как же все остальные события? Мы наводим в голове порядок, сберегая место для того, что случится в будущем. Это, можно сказать, и к лучшему, потому что, если бы нам нужно было помнить каждое мгновение жизни, мы бы только этим и занимались. Было бы у нас тогда время на саму жизнь?

Но кому-то удается запомнить больше, чем всем остальным. Знакомьтесь: Соломон, человек, который ничего не забывает!


В 1929 г. Соломон Шерешевский поступил работать репортером в ленинградскую газету. Главного редактора раздражало, что Соломон никогда ничего не записывал, что бы ему ни говорили. На планерке раздавались задания на день, и все репортеры старательно записывали все, что касалось их работы. Соломон же спокойно сидел на стуле, словно происходящее его не касалось.

«Ты не слышал, что я сказал?» — спросил его как-то главный редактор.

Соломон слышал и зафиксировал каждую мелочь. Названные адреса, имена, детали дела — Соломон пересказал все. Он не видел в этом ничего удивительного. Тот факт, что другим людям нужно делать заметки, он считал странным: у него все услышанное закреплялось в памяти естественным образом. Соломона показали специалисту. У нейропсихолога Александра Лурии он, как и Генри, прошел множество тестов. А сколько вообще информации способен запомнить человек?

Как оказалось, сколь угодно много. Во всяком случае, установить границы памяти Соломона оказалось затруднительно. Выслушивая длинные списки несуществующих слов, он мог безошибочно повторить их в любой последовательности. Мгновенно выучивал стихи на иностранных языках, таблицы и формулы высшей математики. Через 17 лет Лурия и Соломон снова встретились — Соломон по-прежнему помнил те самые списки слов, услышанные им много лет назад.

Со временем Соломон бросил работу в газете и стал мнемонистом, то есть специалистом по запоминанию. Стоя на сцене, он запоминал бесконечные таблицы с числами или написанные зрителями слова, а затем, к удивлению публики, идеально и без ошибок их воспроизводил. Однако жизнь Соломона текла не так гладко, как могло бы показаться: память, о которой мы все мечтаем, не принесла Соломону богатства, влияния, да и счастья особо тоже. Он часто менял работу, а умер в 1958 г. — в полном одиночестве, без семьи и друзей.

Поражающая воображение память Соломона отчасти была связана с таким явлением, как синестезия, когда каждое сенсорное ощущение сопровождается другими — зрительными, слуховыми, обонятельными и вкусовыми. У Соломона это состояние приобрело крайнюю форму. Все события его жизни сопровождались различными образами: яркими цветами, запахами, вкусами или особого рода картинами — например, они возникали у него в голове, когда он слышал определенные слова. Звуки голосов рождали изображения. Однажды он покупал в киоске мороженое и даже отшатнулся от отвращения: он увидел, как к нему движутся кучи черного угля и золы, — настолько неприятен был голос продавца. Благодаря такого рода образам воспоминания врезались в его память намного сильнее, чем у обычного человека. По рассказам свидетелей, он был неспособен отделаться от воспоминаний — даже бессмысленные последовательности чисел не исчезали, если только он не пытался сознательно их забыть.

Разумеется, Соломон был особенным человеком. Почти ни у кого нет такой памяти, какая была у него. По сравнению с его способностями память среднестатистического человека просто ничтожна. Но с другой стороны — хотелось бы вам помнить не только номера телефонов родителей и расписание автобуса, на котором вы ездили в школьные годы, но вообще все увиденные вами номера телефонов и расписания всех автобусов, на которых вы ездили?[7]


Ровно через 50 лет после смерти Соломона в возрасте 85 лет скончался Генри Молейсон. Разница между этими двумя исключительными людьми заключается не только в том, что один запоминал бессчетное количество информации, а второй не был способен запомнить ничего. Разделявшие их 50 лет — огромный срок для науки о памяти. Мы много знаем о мозге Генри, однако нам неизвестно ничего о том, как был устроен мозг Соломона, а потому мы точно не знаем, был ли его гиппокамп очень крупным или просто работал по-другому. Генри Молейсон, напротив, по-прежнему помогает науке, даже после своей смерти. Психолог Сьюзан Коркин, проработавшая с ним последние 40 лет его жизни, разработала план: она хотела дать Генри своего рода новую жизнь — на этот раз в интернете. Генри завещал свой мозг науке. В работе Сьюзан помогала целая команда врачей и ученых. Сначала в Бостоне гарвардские специалисты сделали МРТ-снимки мозга Генри, а затем в декабре 2008 г. профессор Коркин, поместив его в сумку-холодильник, в сопровождении нейробиолога Якопо Аннесе отправилась на самолете в Сан-Диего. На другом конце США команда ученых планировала разрезать мозг на тонкие пластинки толщиной с волосок. «Обсерватория мозга» доктора Аннесе особым образом хранит мозг умерших, материал для будущих исследований по самым разным темам — от болезни Альцгеймера до нормального старения. Однако ни один объект не удостоился такого внимания ученых, как мозг Генри. Команда сфотографировала каждую из 2401 пластинки и сохранила — в формалине и в электронном виде. Работа продолжалась 53 часа, и Якопо не лег спать, пока не убедился, что информация о каждом кусочке этого необычного мозга аккуратно сохранена[8]. Таким образом, исследователи по сей день могут изучить ту часть, где похозяйничал доктор Сковилл, а также выдвинуть гипотезы, какие отделы, расположенные по соседству с гиппокампом, помогали Генри, к удивлению окружающих, все же запомнить хоть что-то. В мае 2016 г. Сью Коркин скончалась в возрасте 79 лет, и ее мозг тоже хранится у ученых. На нем нет шрамов от уникальных операций, но он хранит воспоминания об уникальной 40-летней исследовательской деятельности.


Исследования памяти Генри положили начало новой научной области. Теперь мы точно знаем, что гиппокамп необходим для работы памяти. Последние 50 лет наука стремится описать воспоминания и дойти вплоть до клеточного уровня.

«Полагаю, еще при моей жизни ученые поймут, как устроена память», — говорит одна из ведущих исследователей памяти Элеонор Магуайр, профессор Университетского колледжа в Лондоне. В основном она изучает гиппокамп. Ей, по сути, удалось увидеть воспоминания в гиппокампе: она договорилась с испытуемыми, о каком именно воспоминании они будут думать во время эксперимента — МРТ-сканер показал определенный паттерн активности в гиппокампе. Когда они обращались к другим, также оговоренным воспоминаниям, изображение на МРТ менялось.

«Все наши впечатления исчезают в глубинах мозга, распределяясь по его коре, а с помощью гиппокампа мы их достаем. Любое событие дробится на множество маленьких кусочков — они оживают, только когда мы обращаемся к воспоминанию, — говорит она. — Гиппокамп играет важнейшую роль в реконструкции пережитых нами событий, благодаря ему мы способны снова пережить их мысленно».

На сегодняшний день изучение памяти напоминает соединение деталей пазла в общую картину. Память невидима — нам не под силу вытащить воспоминание из головы и положить под микроскоп. Поэтому исследование памяти проделало столь долгий путь — от философии и литературы до предмета научного исследования. Психология сравнительно новая дисциплина. Когда ученые начали описывать человеческую память, они открыли окно в удивительный внутренний мир. День за днем в работе им помогали списки слов, бессмысленные фигуры, постановочные ограбления банков, истории из жизни, кукольный театр, последовательности чисел — все для того, чтобы добыть правду о памяти из глубин мозга людей, согласившихся стать их испытуемыми.

Наверняка кто-то возразит, что бессмысленно измерять абстрактное понятие, существование которого имеет смысл только для одного человека. Каким образом возможно сократить живые описания воспоминаний из многотомного произведения Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» до чисел и научных графиков?

Отлавливать уникальные человеческие впечатления и превращать их в научные данные — нет ли в этом парадокса? Это как положить морского конька в банку с формалином и надеяться, что он навечно сохранит красоту и первозданный вид.

Однако есть немало убедительных аргументов в пользу того, что изучать память нам все-таки стоит. Если мы превратим память в нечто понятное, то получим возможность сравнить память здорового человека и больного. Исследования помогут тем, у кого есть проблемы с памятью. Кроме того, они приблизят нас к знанию того, как работает наш мозг, и мы получим шанс разгадать одни из главных медицинских загадок нашего времени, такие как болезнь Альцгеймера, эпилепсия и депрессия.


Мы исследуем память уже более 150 лет, но разгадали далеко не все загадки, и касающиеся ее вопросы по-прежнему вызывают волны дискуссий. Одни утверждают, что в экстремальных условиях память работает не так, как обычно: примерами тому служат вытеснение и диссоциативное расстройство идентичности. Другие считают, что память всегда одинаковая, а в экстремальных условиях лишь максимально увеличивает свой объем. Единого мнения по этому вопросу сейчас нет — проблема носит название «Войны памяти». Еще одна жаркая тема для дискуссий — тренировка способности запоминать информацию; похожа ли память на мышцу или нам стоит использовать стратегии и методы, которые увеличивают эффективность уже имеющихся способностей? А что это вообще такое — воспоминание? Сама дискуссия, которая ведется через статьи, разбавленная письмами негодующих читателей в научные журналы, с помощью которых ученые пытаются упрочить свое положение в научном мире, напоминает предвыборную агитацию в замедленной съемке или вечерние дебаты, растянутые на 50–100 лет.

Мнения о гиппокампе тоже разнятся. Воюют два лагеря: одни упрямо считают, что его роль заключается лишь в фиксации воспоминаний в мозге. Со временем — а также благодаря крепкому ночному сну — воспоминания встраиваются в становящиеся все более прочными нейронные сети коры головного мозга, в то время как гиппокамп (подобно морскому коньку) постепенно завершает продолжительный процесс вынашивания потомства и выпускает воспоминания на свободу[9]. Другие считают, что это слишком просто и что гиппокамп сохраняет связь с нашими воспоминаниями навсегда, по крайней мере с воспоминаниями личными, живыми, которые ставят спектакли в нашем театре памяти, укореняясь все глубже и глубже в коре головного мозга. Каждый раз, когда мы обращаемся к воспоминанию, в работу включается гиппокамп: он «переписывает» имеющееся воспоминание — так оно постепенно обретает новые интерпретации и формы[10].

Если мы хотим всесторонне исследовать морских коньков, нам важно изучить экосистему океана — точно так же придется понять устройство экосистемы мозга, чтобы разобраться, как мы запоминаем и помним информацию. В последние годы растет интерес к взаимодействию гиппокампа с прочими отделами мозга. Картина воспоминания разворачивается в определенных нейронных сетях, и для этого требуется синхронная работа разных отделов мозга. Увидеть процесс позволяют современные МРТ-сканеры. Уильям Джеймс, один из основателей психологии, понял это еще в 1890 г.

«Память дает нам очень сложную репрезентацию того, что необходимо запомнить, плюс ассоциации — вместе все это образует единое целое, „объект“, который становится видимым в едином пульсе сознания, требующим, очевидно, намного более хитроумных мозговых процессов по сравнению с отдельными ощущениями»[11].

Проще говоря, воспоминание составляют несколько частей, возникающих в волне сознания. И каждая из этих частей исходит из той или иной части мозга, где воспоминание оставило отпечаток посредством чувств. Для того чтобы все это стало цельным впечатлением, необходима невероятно сложная совместная работа разных отделов мозга. О каких именно мозговых процессах идет речь, Уильям Джеймс и предположить не мог. С нашей точки зрения, сам факт, что он размышлял таким образом о памяти и мозге еще в 1890-х гг., уже заслуживает внимания. В то время люди представляли себе каждое воспоминание как нечто цельное, копию реальности, отправленную на хранение в ящик в архиве. Факт, что ключ к пониманию памяти находится в гиппокампе — он синхронно работает с участками мозга, отвечающими за различные чувства, и центрами эмоций и внимания в мозге, — станет известен науке лишь через 100 лет. Всего за два года до теорий Джеймса, Фритьоф Нансен получил докторскую степень и одним из первых в мире описал, как нейроны образуют между собой связи под названием синапсы[12]. От его работы до современных исследований, практически позволяющих видеть, как в мозге разворачивается картина воспоминания, пройден долгий путь.

«Генри столько сделал для науки, что меньшее, чем мы можем его отблагодарить, — продолжить исследования и после его смерти», — считает Якопо Аннесе.

Это знание принесет пользу всем нам, ведь маленький гиппокамп может оказаться ключом ко многим тайнам мозга. Юлий Цезарь Аранци назвал его гиппокампом именно из-за внешнего вида; в Италии эпохи Возрождения морских коньков наравне с шелкопрядами считали загадочными существами. Если предмет имеет особые черты и выделяется из общей массы, гиппокамп сохранит о нем воспоминание. Теперь нам это известно, но Юлий Цезарь Аранци не мог ничего знать о своей находке. Он в первую очередь хотел привлечь внимание к своему открытию и сохранить его в памяти людей.

Глава 2. Февральская погоня за морскими коньками. Или куда уходят воспоминания?

Воспоминания весьма живучи, но, как и сны, лучше чувствуют себя в темноте. Десятилетиями они прячутся у нас глубоко внутри, как обломки потерпевших крушение кораблей. Иногда опасно вытаскивать их на свет.

Дж. Баллард[13]

У причала дайвинг-центра «Гюльте» — он находится в часе езды от Осло — можно встретить более 40 видов голожаберных моллюсков. Любых цветов — от темно-фиолетового до прозрачно-белого; по всему телу у них расположены щупальца, оканчивающиеся небольшими звездочками; некоторые покрыты розовой бахромой, как персонажи диснеевских мультфильмов 1950-х гг. Они тянут оранжевые конечности к свету у поверхности, втягивают в туловище светло-зеленые усики, ползают в облаке светящихся частичек, вихрем кружащихся в морской воде у самого причала.

Температура воды сейчас всего 5 °C, а на поверхности фьорда у берега покачиваются льдинки. Скоро к моллюскам придут десять одетых в черное аквалангистов — они попытаются разгадать секреты морских коньков. На ногах у пришельцев большие ласты — шлепая ими по причалу, словно пингвины, наши испытуемые погружаются в море и, поднимая новый вихрь частичек, медленно движутся туда, где глубина достигает 15 метров. Об их местонахождении говорят лишь пузыри на темной поверхности воды. Мы находимся в Осло-фьорде, но морские коньки, которых они ищут, живут не в воде — они находятся под плотными водолазными капюшонами. Ныряльщики погружаются в ледяную воду, чтобы узнать, что происходит в гиппокампе. Они ищут память.

Мы постараемся выяснить, как ведут себя воспоминания, когда входят в нашу память. Наши аквалангисты вот-вот нарушат покой поверхности и нырнут в самую глубину. На самом деле процесс запоминания не так уж сильно отличается от процесса погружения. Единственный признак того, что память действительно существует, — то, что мы из нее извлекаем, подобно пузырям на поверхности воды.

Мы собираемся повторить эксперимент, широко известный в сфере изучения памяти, — впервые его провели в 1975 г. у берегов Шотландии. Ученые Дункан Годден и Алан Бэддели решили проверить один из популярных мифов: человеку легче вспомнить ход событий, когда он возвращается на место преступления; как известно, в детективных романах полицейские разоблачают убийцу именно там, где был найден труп. Проще ли воспоминаниям всплыть на поверхность в той точке, где они вошли в память? Как и где именно хранятся воспоминания?[14]



Теория проста: если оказаться в той же обстановке, что и в момент события, на нас хлынет поток воспоминаний — неважно, хотим мы того или нет. Чтобы проверить ее на деле, в 1970-е гг. двое ученых провели следующий эксперимент: помещая водолазов в различную среду — на причал и на пятиметровую глубину, — они просили их запомнить ряд слов. Эксперимент проводился в два этапа и в различных условиях. Водолазам необходимо было выучить и затем воспроизвести несколько списков слов — и под водой, и на суше. Ученые предполагали, что под водой, где холодно, мокро, а дышать приходится в маске — в общем, в непривычной обстановке, — водолазам будет намного тяжелее запоминать информацию, чем на берегу. Согласно гипотезе, также сложнее вспоминать выученное под водой, поскольку из-за давления и смеси газов, которой испытуемые дышат, сосредоточиться сложнее.

Мы устраиваем аквалангистам погружение в Осло-фьорд в феврале — и мы первыми повторяем эксперимент Бэддели и Годдена в открытом океане (его однажды повторяли в бассейне, но все же бассейн — это не океан). Покажут ли эти люди в возрасте от 30 до 51 те же результаты, что и испытуемые из ставшего легендой британского эксперимента?

«Теперь, имея опыт нескольких тысяч погружений, я могу в точности рассказать, где именно под водой была, а раньше у меня не получалось», — говорит водолаз-любитель Тине Хинн Квамме. Она будет фотографировать эксперимент под водой. «Когда люди только учатся погружаться, мало кто запоминает хоть что-нибудь или способен рассказать, что произошло. Например, новичков просят под водой написать свое имя задом наперед. Зачастую люди просто пишут „задом наперед“ или меняют в своем имени лишь одну букву. А если спросить у них, сколько колес у коровы, они ответят, что четыре».

Как правило, воспоминания сохраняются в большой нейросети. Оказываясь в нашей памяти, они цепляются за уже имеющиеся схожие воспоминания — схожие по ситуации, чувствам, музыке, а также имеющие тот же смысл или сюжет. Очень редко воспоминания, словно рыбы-одиночки, остаются одни и не имеют никакого отношения к другим событиям — они попадают в рыболовную сеть, где полно других рыбешек (то есть воспоминаний). Когда позже мы будем рыться в памяти в поисках конкретного воспоминания, шанс поймать нужную рыбку возрастет, если одновременно нам встретится множество других, как-то связанных с искомой. Потянем один край сети, и вслед за ним выплывет и все остальное, и так до тех пор, пока мы не обнаружим то, что ищем. Но сработает ли этот механизм в стрессовой ситуации, когда на человеке снаряжение для погружений и воздействуют другие отвлекающие факторы? Поможет ли контекст вспомнить выученное под водой, если вспоминать тоже придется под водой?

Результаты эксперимента 1975 г. однозначны: списки слов, которые испытуемые запоминали под водой, им было легче вспомнить также под водой — а слова, выученные на берегу, проще было вспомнить на берегу. Мы ждем такого же результата, однако не хотим, чтобы наши ожидания как-то на него повлияли, поэтому о первом эксперименте мы аквалангистам не рассказывали.

Обстановка в водолазном центре «Гюльте» царит напряженная. Повторить чужие психологические эксперименты не так-то просто. Всегда есть место случайностям, и зачастую публикуются лишь подтвердившие гипотезу данные, а противоречащие ей результаты ученые прячут в дальний ящик — просто из-за стыда и разочарования. Одна исследовательская группа решила повторить 100 экспериментов, относящихся к различным областям психологии, — удачными были только 36[15]. Эксперимент с водолазами, однако, ученые раньше не повторяли — впервые это случится в Дрёбаке и именно сегодня, этим холодным, дождливым февральским днем.

На протяжении истории философы и писатели выдвигали массу теорий о том, что такое память, как мы учим и запоминаем новое, как в нашей памяти всплывают воспоминания. Без всяких намерений обидеть целую группу ученых скажем: философов прошлого можно считать нейропсихологами своего времени, ведь они изучали и пытались понять, как работает мозг, однако у них не было результатов современных исследований. Главный вопрос, на который все ищут ответ, — в какой именно части мозга хранятся воспоминания, как это вообще возможно, что они закрепляются в розовой массе, образуемой клетками и артериями нашего мозга? Еще Аристотель сравнивал человеческий мозг с восковыми табличками, на которых фиксируется жизненный опыт. Но как именно он становится воспоминаниями — на этот вопрос ответа не было.

Проведя эксперимент с аквалангистами в «Гюльте», мы если и не увидим процесс выцарапывания воспоминаний на восковых табличках нашего мозга, то понаблюдаем за тем, как воспоминания цепляются друг за друга и образуют связи. Зависящая от контекста память сообщает нам немало базовых сведений о том, как образуются воспоминания. От того, что мы знаем о предмете в целом, зависит то, какую часть нового материала мы поймем. Все полученные впечатления мы видим в контексте уже имеющейся цельной картины — или, можно сказать, они попадают в рыболовную сеть. Если мы знаем, как проходила Французская революция, нам проще понять революцию 1917 г. в России, а если мы подробно изучили советский коммунизм, мы увидим в новом свете Французскую республику и так далее. Через некоторое время на поверхности появляются наши пловцы, замерзшие, с горящими глазами, и протягивают блокноты — в них они записали то, что запомнили из бессмысленного списка длиной 25 слов. И мы своими глазами видим, как их мозг объединил в одну нейросеть слова, водоросли и холодную воду. Но мы все еще стоим на причале, и февральский мороз пробирается даже под шерстяное белье. Не самые прекрасные ощущения.


В эпоху Возрождения, в XVI и XVII вв., многие верили в магические свойства памяти — ее считали самым загадочным из всех темных искусств. В то время жили волшебники и алхимики: они пытались не только превратить металлы в золото, но и получить власть над миром с помощью магических ритуалов и символов. Тайные общества, такие как ордены розенкрейцеров и вольных каменщиков, считали, что человек, пройдя через определенные стадии просвещения, становится всемогущим, почти равным богу. И самым магическим из всех искусств было искусство запоминания — считалось, что оно имеет связь с творческими способностями и фантазией, с заложенным в человека потенциалом творца[16].

Если подумать, не такая уж это и странная точка зрения: наша способность хранить прошлое и вызывать его в памяти в виде живых картин и правда нечто волшебное. У каждого из нас в черепной коробке есть личный театр, безостановочно показывающий спектакли — всегда в чуть иной интерпретации, а иногда и с другим актерским составом. Хотя сегодня мы знаем, что все наши мысли и чувства — это активность клеток мозга, по-прежнему уму непостижимо, что почти вся жизнь умещается в этом сером веществе. Множество чувств, а также переживаний — прекрасных, печальных, любовных, страшных — прячутся у нас в извилинах в виде электрических импульсов, доступных только нам. Даже у тех, кто пережил одно и то же событие, воспоминания будут совсем разными.

Но что именно представляет собой след памяти в мозге и поможет ли он нам лучше понять ее? Воспоминания абстрактны, как состояния и эпизоды: в голове мы можем пережить их заново, но фактически это укрепившиеся связи между нервными клетками. Воспоминания — вещь очень сложная. Это не только сведения, необходимые для победы в викторине, отдельные факты, которые мы вычленяем из тысяч других более или менее релевантных результатов поиска, обнаруженных в долговременной памяти. А теперь окунитесь в воспоминание о пережитом событии, оживите его в своих мыслях, вспомните все свои впечатления. Вы словно видите произошедшее на внутреннем киноэкране? Слышите звуки, голоса? Видите улыбку и глаза того, с кем беседуете? Жаркий летний день — вы сидите на пляже, а волны плещутся о гладкие камни? А еще запахи! В отличие от фильма, вы чувствуете ароматы: булочки с корицей или летний ветерок, гнилые водоросли на отмели или подгоревшие на гриле сосиски у компании неподалеку; можно даже ощутить соприкосновение воды и кожи, когда вы прыгаете в море. Все эти впечатления порхают по мозгу во время процесса вспоминания. Невозможно рассказать о воспоминании, лишь указав несколько связей в мозге. Его необходимо испытать самому.

Однако поиск следов памяти ученые не прекращают с момента обнаружения нейронов, то есть со времен Аристотеля и его восковых табличек. Их еще называют энграммами, то есть записями, и для занимающихся вопросами памяти ученых они стали своего рода священным Граалем. Энграммы позволят нам познать устройство самого мозга. С помощью аквалангистов мы пытаемся нащупать ту самую рыболовную сеть — нейронную сеть воспоминаний. Но каждая из ячеек сети прикреплена к другой, и физически эти связи расположены в мозге. Обнаружить их и понять, из чего они состоят, — вот предпосылка для понимания механизмов памяти. До 1960-х гг. это никому не удавалось.


Дело решил один счастливый кролик: Терье Лёмо первым обнаружил след памяти, самый мелкий элемент воспоминания, — в мозге кролика. Сейчас Терье почетный профессор медицины в Университете Осло и специализируется на физиологии, то есть науке о функционировании организма.

«Более всего мне интересно, как работает наше тело. Мне было недостаточно просто описать мозг», — говорит он.

В 1966 г. ученый склонился над тем счастливым кроликом, который жил в деревне, пасся на лужайке с клевером, и тревог в его жизни было очень мало — если они вообще были. В руках Лёмо кролику, напротив, пришлось здорово понервничать: ему дали наркоз, в черепе проделали довольно крупное отверстие, над ним склонился ученый с крошечными электродами.

«Мы давали кроликам наркоз, а затем убирали часть мозговой коры — так, чтобы был виден гиппокамп. Затем выливали сверху теплый чистый парафин. Благодаря этому мы видели четкую картину, все элементы которой оставались на своих местах, а парафин сохранял влажность и температуру, и во время эксперимента мозг по-прежнему работал. Мы проделали своего рода окошко к гиппокампу».

Прежде всего ученый хотел увидеть, что произойдет, когда он подаст в мозг слабые электрические импульсы — гиппокамп не представлял для него особого интереса, просто эту часть мозга было проще наблюдать. В отличие от очень сложной по строению коры головного мозга, гиппокамп имеет довольно простую и более понятную структуру, к тому времени уже неплохо изученную.

В то время Терье Лёмо работал у профессора Пера Андерсена — тот обнаружил внезапно возникающие в мозге волны сигналов. Ни профессор Андерсен, ни кто-либо еще не знали, что означали эти сигналы. Терье Лёмо решил изучить этот вопрос подробнее, и тут в игру вступил счастливый, но, увы, вскорости погибший кролик. С помощью маленького электрода Терье Лёмо отправлял слабые импульсы от одного участка мозга кролика в гиппокамп — там он измерял сигналы маленьким приемником.

Обнаруженное молодым ученым явление поражало воображение и никем ранее описано не было. Когда он пропускал электрические импульсы через гиппокамп кролика в виде небольшой очереди повторяющихся сигналов, ответ на другом конце постепенно становился более четким: принимающей сигнал клетке со временем требовалась более слабая стимуляция.

Вероятно, это можно назвать своего рода обучением: словно нервная клетка помнила, что ей необходимо отправить импульс, когда она получала информацию именно от этого нейрона! Как будто один из нейронов вначале настойчиво убеждал ее отправить сигнал: «Давай, давай, давай, марш!» Когда команда прозвучала много раз, через какое-то время клетка отправляет сигнал уже после спокойного «Марш». И реакция сохранялась на некоторое время. В мозге происходило какое-то заметное изменение.

Ученый обнаружил лишь крошечный кусочек воспоминания, микроскопический след памяти. Сейчас эту реакцию называют долговременной потенциацией — в некоторых соединениях между нейронами мозга образуется след. Одновременно в Университете Макгилла в Канаде исследователь мозга Тим Блисс, находившийся на расстоянии многих тысяч километров от Лёмо, тоже пытался выяснить, что представляет собой память на клеточном уровне. Но ему не хватало доказательств того, что прочные связи между нейронами как-то связаны с воспоминаниями. И тут Терье Лёмо совершенно случайно открыл явление долговременной потенциации! Тим Блисс поехал в Осло, и в 1968–1969 гг. эти ученые провели ряд экспериментов — они стали материалом для научной статьи 1973 г. В статье говорилось о том, что происходит в мозге на микроуровне, когда у нас в голове образуется воспоминание[17].

Следующие 20 лет на статью почти никто не обращал внимания — тогда наука просто не была к ней готова и ее результаты просто не с чем было связать. Но именно эта статья заложила основы для многих современных исследований, посвященных памяти. Сегодня нам известно больше: каждое воспоминание состоит из множества подобных соединений, и одна нервная клетка способна участвовать в образовании сразу нескольких связей. Сами воспоминания — это огромные сети связей между нейронами. Во время запоминания между нейронами возникают новые связи: они включаются и отключаются, передают или не передают сигнал, тем самым формируя определенную схему.

Гиппокамп не способен хранить все, что нам необходимо запомнить, — информация рассредоточивается по коре головного мозга. Воспоминание созревает долго, пока в мозге устанавливаются все те сложные связи, из которых оно состоит: запахи, вкусы, звуки, атмосфера, сама картинка.

«Сон необходим для консолидации (то есть перехода в долговременную форму) памяти. Мы предполагаем, что, когда спим, мы пропускаем через себя события дня, чтобы закрепить в коре. Но под воздействием стресса этот процесс нарушается — нейроны не передают сигнал так, как положено. Через несколько лет я попытался повторить эксперимент с другими кроликами, и у меня ничего не получилось», — рассказывает Лёмо.

В первый раз ему повезло: вероятно, кролики были вполне довольны и находились в расслабленном состоянии. Во время второго эксперимента кролики испытывали очень сильный стресс, и поэтому нейроны мозга работали не так, как полагается. Другими словами, с подопытными животными необходимо обращаться бережно — только тогда они подарят нам новые знания. То же самое происходит и в организме человека: когда мы испытываем стресс, мы запоминаем информацию не с той же легкостью, как когда мы расслаблены и довольны.


Почти одновременно с работой Лёмо, в 1971 г., произошло еще одно открытие, касающееся следа памяти. Профессор лондонского Университетского колледжа Джон О’Киф обнаружил в гиппокампе клетки, которые помнят определенные места[18]. Например, в гиппокампе есть клетки, которые активируются только тогда, когда мы сидим на определенном стуле — а не на еще каком-то в той же самой комнате. Значит, задача этих клеток — помнить, где мы находились в каждый конкретный момент времени. А если, например, мы помним место само по себе — это считается воспоминанием? В 2014 г. норвежские психологи Май-Бритт и Эдвард Мосер вместе с О’Кифом получили Нобелевскую премию по медицине. Награду им принесла работа, в которой они расширили исследования О’Кифа и вышли за пределы гиппокампа. Они исследовали область, которая связывает гиппокамп с прочими отделами мозга, — энторинальную кору. Для эксперимента супруги Мосер выбрали крыс. Оказалось, что, когда животные свободно исследовали новую территорию, активировались клетки именно этой части мозга.

Крыс с вживленными электродами поместили в клетки. Каждый нейрон реагировал не на одну пройденную крысой точку, как нейрон места, а на несколько. Разве не странно, что клетка помнит не только одну точку конкретной области? Но, когда супруги Мосер отметили точки, в которых клетка подавала сигнал, на экране компьютера они увидели правильный шестиугольник. Чем больше крысы перемещались по клеткам и лабиринтам, тем четче на компьютере вырисовывались пчелиные соты: одна клетка — один шестиугольник. Так выстраивается система координат.

«Мы сначала списали происходящее на неполадки с техникой, — рассказывает Эдвард Мосер. — Увиденная нами картина была слишком идеальна, чтобы быть реальной»[19].

Эти нейроны образуют одну решетку, а у соседствующих с ними клеток она чуть смещена: благодаря этому мы охватываем все точки пространства. У одних решеток ячейки очень мелкие, а клетки других реагируют на далеко расположенные друг от друга точки — для измерения расстояния ученым пришлось бы выйти на улицу. Без так называемых нейронов решетки мы не запоминали бы точки пространства и не осознавали текущее местоположение по отношению к тем местам, где мы были. Эти схемы мы «чертим» повсюду — неважно, идем мы, стоим или едем на машине.

«Мы запустили крыс в лабиринт с десятью ответвлениями — крысы снова „чертили“ системы координат, просто у каждого тоннеля они были свои. Мы предполагаем, что эти схемы сшиваются, и поэтому крысы помнят дорогу по лабиринту», — говорит Мосер.

Другие исследователи выявили ту же самую картину у пациентов с эпилепсией, которым предстояла операция. Предположения подтвердились: люди, как и крысы, любую местность превращают в схему в виде шестиугольника. Да мы все как пчелы! И весь мир предстает перед нами как шестиугольная сетка!

«Мы предполагаем, что в процессе эволюции млекопитающих это свойство появилось довольно рано, — рассуждает Эдвард Мосер. — По нашей версии, открытые нами нейроны решетки имеют важнейшее значение для эпизодических воспоминаний. Ведь невозможно иметь воспоминание без связи с некой точкой пространства».

Другие исследователи согласны с тем, что нейроны места и нейроны решетки выполняют особую функцию для эпизодических воспоминаний. Некоторые ученые идут в рассуждениях еще дальше и считают, что система, включающая гиппокамп и энторинальную кору, предназначена для того, чтобы наделить каждое воспоминание уникальным нейронным следом памяти, то есть сделать элементом сети воспоминаний. Возможно, когда-то ощущение пространства было первичной задачей для гиппокампа и энторинальной коры. Но эволюция внесла свои коррективы, и у ощущения пространства появилась новая функция: регистрировать все наши впечатления и сплетать их в единую сеть — так шестиугольная координатная система местности превратилась в рыболовную сеть воспоминаний с шестиугольными ячейками.


Недавно калифорнийским ученым удалось увидеть, как сети воспоминаний образуют контекстно-зависимую память в гиппокампе мыши. Как и Терье Лёмо, они проделали окошко к гиппокампу, к той его части, что носит название Cornu ammonis I, аммонов рог. Если смотреть на гиппокамп наискосок, он напоминает рожок, закручивающийся внутрь по спирали. И через крошечное окошко к колыбели воспоминаний калифорнийские ученые с помощью микроскопа рассмотрели, какие нейроны возбуждались, когда мышей помещали в различные условия. Они сделали три разные клетки, в каждой из которых сформировались разные воспоминания: круглую, треугольную и четырехугольную. У клеток отличались запахи, текстуры поверхностей и прочие свойства. Решающим фактором в эксперименте было то, насколько близкими по времени оказывались полученные впечатления. Ученые сравнивали две группы мышей. Половину отправили в треугольную клетку, а сразу после — в четырехугольную. Эти мыши за весьма короткое время побывали в двух разных клетках. Вторую половину мышей поместили в круглую клетку, а только через семь дней — в четырехугольную. Эта группа пережила два разных события — будем называть их эпизодическими воспоминаниями, — которые были разнесены во времени. Пока мыши исследовали клетки, ученые разглядывали в микроскоп активность нейронов в небольшом участке мозга. Каждая из трех клеток наложила свой отпечаток на активность клеток гиппокампа, то есть оставила четкое воспоминание. Стоит отметить, что эпизоды, оказавшиеся близко друг к другу по времени, вызвали активность частично совпадавших групп нейронов. Эпизоды соединились — не только во времени, но и в гиппокампе мышей. Во время эксперимента, когда между пребыванием в двух клетках прошла неделя, напротив, наблюдалась активность двух различных групп нейронов гиппокампа[20].

Исследователи объясняют это следующим образом: благодаря активности нейронов одной группы вызвать активность соседних нейронов проще. Образуется единая нейронная сеть. Таким образом, основную идею Алана Бэддели о контекстно-зависимых воспоминаниях продемонстрировала наблюдаемая в мозге картина — но не у мышей, совершающих погружение под воду, а благодаря погружению в кору их головного мозга.

Когда мы получаем новый опыт, находясь в особых условиях в каком-то особом месте, у нас в мозге образуется воспоминание, оно оказывается на коре и находится там до тех пор, пока мы не вызовем его в памяти. В каждом воспоминании не одна нейронная связь, а целые тысячи. Воспоминание — это нечто большее, чем долговременная потенциация, открытая Терье Лёмо.

Но как оно выглядит? Можно ли разглядеть сложно устроенное воспоминание — так же, как мы видим один след памяти? Перейдем от мозга кролика и крысы к мозгу человека: заглянем в него в тот момент, когда воспоминания оживают. К счастью, нам не нужно давать людям наркоз и вскрывать черепа, чтобы заглянуть в их воспоминания. В Университетском колледже Лондона профессор Элеонор Магуайр, психолог, одна из ведущих мировых экспертов в области памяти, создала своего рода прибор для чтения мыслей: для этого ей понадобился МРТ-сканнер и мозг добровольцев.

МРТ-сканнер делает снимки с помощью сильного магнитного поля. Все части тела реагируют на него по-своему — благодаря этому мы получаем их четкое изображение. Настроив МРТ-сканер определенным образом, мы увидим, например, уровень кислорода в крови, циркулирующей в области мозга. Так как кислород необходим для деятельности клеток, на снимке видны участки с наибольшей активностью. Так мы узнаем, какие области мозга наиболее активны, когда испытуемые запоминают информацию. Это называется «функциональная МРТ» (фМРТ): она демонстрирует работу мозга, тогда как структурная МРТ лишь показывает его строение. Видны и воспоминания: они светятся, как крошечные фонарики под толщей зеленой воды, озаряющие океан мелкими вспышками.

Но реально ли понять, о каких воспоминаниях думает человек? В лаборатории Элеонор Магуайр испытуемых помещали в МРТ-аппарат и просили вспомнить пережитые моменты. И благодаря МРТ-снимкам она буквально видела, что именно вспоминали испытуемые. Магуайр наблюдала активность гиппокампа, в то время как люди вспоминали эпизоды из прошлого, — каждое воспоминание имело уникальную схему активности. Она не могла прямо сопоставить снимки МРТ и воспоминания, однако компьютерная программа выучила связь между схемами активности головного мозга испытуемых и воспоминаниями испытуемых. Затем эта программа предоставляла информацию, какие МРТ-снимки и воспоминания соответствуют друг другу[21].

Чем не аппарат для чтения мыслей?

«Мы заранее договорились с испытуемыми, о чем именно они будут думать, находясь в МРТ-аппарате. Скажем так, это чтение мыслей по доброй воле», — говорит Элеонор Магуайр.

В данный момент она видит дорожки на виниловой пластинке, но саму музыку не слышит.

«Следующий этап — понять, о чем именно думают люди, не зная заранее варианты ответов. Но до этого еще далеко», — предупреждает она.

Так что чтение мыслей мы спокойно оставим научно-фантастическим фильмам и книгам.

Исследования Магуайр не сводятся к фиксированию воспоминаний по узорам на МРТ-снимке, напоминающим клетки на шахматной доске. Воспоминания — это большие и сложные структуры, они уникальны, и получить точную информацию о них можно лишь у их носителя. Но профессору Магуайр удалось выяснить, как со временем меняются следы памяти[22]. Ее исследовательская группа наблюдала за активностью гиппокампа испытуемых при определенном воспоминании: ее фиксировали в передней части гиппокампа у воспоминаний двухнедельной давности и в задней, если воспоминанию уже десять лет.

«Воспоминания состоят из мелких элементов полученного нами впечатления — собираясь в единое целое, они образуют воспоминание», — объясняет она.

«Когда воспоминания свежие, они легкодоступны и хранятся в гиппокампе, а мы с ходу представляем себе все произошедшее. Со временем воспоминания стареют, уходят в прошлое — их кусочки хранятся в разных частях мозга. Чтобы их оживить, нужна более сложная реконструкция. И благодаря гиппокампу отдельные элементы становятся цельной картиной».

Но что именно она видит, благодаря чему воспоминания оставляют уникальную «подпись» на МРТ-снимках? Элеонор Магуайр считает, что над каждым конкретным воспоминанием трудятся целые группы нервных клеток.

«Раз у каждого воспоминания есть уникальный рисунок, значит, информация о первом впечатлении по-прежнему есть, и она имеет отношение к биологическому следу памяти. Но разрешение МРТ-снимка крайне низкое, и потому мы видим только крупные группы нервных клеток, активирующихся одновременно».

«Важно изучать воспоминания на клеточном уровне, однако необходимо также уделить внимание и более крупным единицам. Даже хорошо, что воспоминания предстают перед нами в облаке активности. Нам приходится думать о них именно в таком ключе, ведь все-таки это не просто связь между двумя клетками — они устроены гораздо сложнее», — говорит Магуайр.

Элеонор Магуайр считает, что для эпизодических воспоминаний прежде всего важно место действия.

«Мелкие единицы, образующие воспоминание, сами по себе не имеют никакого значения, пока не помещаются в какую-то точку — туда, где разворачивались события».

Впечатление привязывается к системе координат и нейронам места, расположенным в гиппокампе, благодаря укреплению синаптических связей за счет долговременной потенциации. Так воспоминания встают на место у нас в голове.

«Мы надеемся, что наше открытие поможет раскрыть тайну болезни Альцгеймера. Задолго до появления других симптомов у пациентов с этим заболеванием искажается восприятие пространства, — говорит Эдвард Мосер. — Самые свежие эпизодические воспоминания при появлении заболевания страдают первыми: они исчезают раньше впитанных нами за всю жизнь знаний и до того, как пропадут навсегда более зрелые воспоминания — словно облако светящихся частичек в океане».


А как там дела у наших аквалангистов? Вы же не забыли, что в самом начале главы мы отправили десять человек в ледяной Осло-фьорд?

С крыши водолазного центра льется дождь, мы, стуча зубами, стоим на берегу и потираем руки, отчаянно пытаясь согреться. Разумеется, все пловцы принимают участие в эксперименте добровольно, их никто не заставлял. Об их местоположении говорит лишь несколько пузырей на поверхности воды, и мы слегка нервничаем. А если с ними что-то случится? А если память у них окажется скверной — как у медузы? Обещаем, мы еще вернемся к аквалангистам, но сначала обсудим — а какая память, например, у медуз?

«Мы не знаем, способны ли медузы вообще запоминать информацию, — говорит профессор Даг Хессен, биолог. — У медуз есть своего рода воля — они ведь плавают в определенном направлении, хотя мозга у них нет, только нервные волокна. Но вероятно, все животные, даже простейшие, в той или иной степени способны обучаться».

Но как человеческая память стала такой сложной? Почему мы помним все именно так, а не как медузы? Как могло бы пойти наше развитие?

«У нас не получилось доказать, что память животных работает так же, как человеческая. Мы предполагаем, воспоминания животных ассоциируются с конкретной ситуацией и всплывают тогда, когда животное видит или сталкивается с чем-то — например, кот видит дверцу шкафа, которой ему когда-то прищемили хвост».

Следовательно, нет доказательств того, что зебры, глядя вдаль меланхоличным взглядом, вспоминают великую любовь времен своей юности. Или того, что собаки, грустно лая, думают о печальном событии из детства. Газели не вздрагивают, припоминая неловкую ситуацию, в которой оказались два года назад, а леопарды не переживают заново тот счастливый момент, когда они настигли свою первую жертву. По крайней мере доказать нечто подобное невозможно.

«Предполагаем, что так делают только люди — оглядываются на прошлое независимо от контекста. Все животные и растения обладают своего рода памятью — в том смысле, что они приспосабливаются к окружающей среде. Полезны знания о том, как избежать опасностей, добыть еду и найти партнера для продолжения рода. Очевидно, для всех живых организмов — даже для тех, кто живет совсем недолго, — способность запоминать, а не жить лишь настоящим в ходе эволюции, являлась преимуществом. Люди же способны и обращаться к прошлому, и рисовать картину будущего. Но способность представлять себе будущее — это своего рода побочный эффект от наличия памяти», — считает Хессен.

По мнению биолога, у человека неспроста развился такой крупный мозг и сложная память — на то есть явная причина.

«Известно, что у социальных животных мозг крупнее, а память лучше, чем у тех, кто живет поодиночке».

Например, все летучие мыши в той или иной степени социальные животные, однако это качество особенно присуще вампировым летучим мышам. Они живут группами и не могут больше трех дней обходиться без свежей крови. Ученые обнаружили, что летучие мыши заботятся друг о друге (делятся кровью, отхаркивая ее), причем не только о членах семьи, и, судя по всему, они не забывают оказанных услуг. Следовательно, в отношениях между особями есть элемент взаимности, напоминающий человеческую дружбу.

«Многие считают, что большой объем нашей памяти связан с тем, что мы живем в крупной группе со сложной иерархией и оказываем друг другу услуги. Ведь симпатии и антипатии зависят от того, что мы помним, а чем дольше мы живем, тем сложнее социальные структуры, которые нам необходимо усвоить».

То есть те животные, которые живут долго, и помнят больше. Например, слоны. У них память прекрасная.

Вот лишь одна из многочисленных историй про слоновью память: в 1999 г. в заповеднике в Хоэнвальде (штат Теннесси, США) смотрители познакомили слониху Дженни с новенькой Ширли — первая повела себя очень беспокойно. В свою очередь, Ширли очень заинтересовалась Дженни. Судя по поведению, слонихи видели друг друга раньше. После небольшого расследования выяснилось, что 23 года назад они недолго выступали вместе в странствующем цирке Карсона и Барнса[23]. Ученые долго наблюдали за слонами, и выяснилось, что память играет в их жизни огромную роль. Возраст возглавляющей стадо самки предполагает наличие богатого опыта, необходимого, например, для того, чтобы вывести стадо из зоны пожара и отыскать воду в период засухи. Молодые слонихи рискуют совершить серьезные ошибки, которые будут стоить жизни всему стаду.

Слонихи Ширли и Дженни повели себя так, будто их воспоминания друг о друге были столь же эмоциональными, как у людей. Но воспоминания бывают куда менее сложными и при этом вызывают не меньшее удивление. У некоторых животных есть своего рода инстинкт, связанный со временем и местом. Тупики каждый год прилетают на побережье Западной Норвегии в один и тот же день, независимо от погоды. Угри, пересекая весь мир, идут на нерест в Саргассово море — не только те, что живут в том регионе, но вообще все угри из всех уголков мира. Бабочки монархи собираются в определенной точке в Мексике, и по дороге успевает смениться несколько поколений. Новому поколению просто неоткуда знать, из каких мест их предки и куда они направлялись, — они лишь знают, что им нужно лететь на юг. Это память или инстинкт? И может ли инстинкт иметь привязку к точке на карте или периоду времени?

«Когда лосось идет на нерест, каждая особь возвращается именно туда, где сама родилась, ей руководит обоняние — у большинства животных это чувство очень тесно связано с памятью. Но многие вопросы, касающиеся памяти животных — например, того же угря, остаются для нас загадкой», — говорит Даг Хессен.

В человеческом мозге центр обоняния (обонятельные луковицы) расположен близко к гиппокампу — это говорит о том, что обоняние имеет более тесную связь с памятью. Но это не значит, что другие ощущения для нас менее важны. Идея многотомного романа родилась у Марселя Пруста, когда он ел печенье «Мадлен», обмакивая его в чай. У многих людей яркие воспоминания связаны с музыкой и звуками; легко ли нам забыть мелодию из рекламы? Сколько тысяч песен мы не способны узнать?

У певчих птиц хорошая память. Они, как и мы, учат песни наизусть, а не рождаются с ними. Если посадить певчую птичку в клетку к птицам иного вида, она выучится петь совсем по-другому: синяя синица, оказавшая в гнезде большой синицы, выучится именно ее песням. У песен певчих птиц бывают даже диалекты и различные формы. Самец мухоловки-пеструшки, например, поет немного по-другому, в зависимости от того ищет он «жену» или просто «возлюбленную». В устройстве птичьей памяти особенно впечатляет их мозг. В нем находится несколько вокальных центров, среди прочего — высший центр: он увеличивается в размерах каждую весну и почти исчезает осенью!

«Мы не знаем, почему это происходит, ведь птицы помнят выученные ими песни и без этого центра, — говорит профессор орнитологии Хелене Лампе из Университета Осло. Мы по-прежнему многого не знаем о высшем вокальном центре птиц. У самок он, как правило, развит слабо, но пение они тем не менее понимают. Предположительно, он необходим для идентификации и запоминания конкурентов, но, когда самец мухоловки-пеструшки гуляет с новыми „возлюбленными“, территорию остаются охранять именно самки».

«Одна из пока не разгаданных нами загадок птичьего царства. Мы не знаем, где именно хранятся песни — по данным новейших исследований, складом для них отчасти служит слуховой центр мозга», — говорит профессор Хелене Лампе.

У многих видов птиц поразительно хорошая память: перелетные птицы помнят, куда им лететь, попугаи и вороны способны понимать человеческую речь, а сойки помнят, где они сделали склад с запасами орехов.

«Чтобы делать запасы, необходима эпизодическая память: значит, у птиц картина того, как они закапывали орехи, остается в виде живого воспоминания, впечатления, благодаря которому позже они их находят», — говорит Лампе.

Тут мы видим один из самых спорных вопросов, связанных с наукой о памяти: насколько уникальна человеческая эпизодическая память и имеются ли доказательства того, что у животных и птиц она тоже есть? Окончательного ответа на этот вопрос у ученых нет.

Запоминать — значит создавать целые нейронные сети, связывать их с помощью долговременной потенциации и закреплять в гиппокампе. В этом процессе нет ничего само собой разумеющегося. Природа создала и альтернативные варианты. Память есть и у животных без гиппокампа. Признаки памяти проявляют даже одноклеточные, например слизевики (на самом деле это скопление амеб, хотя долгое время их включали в царство грибов). Ученые помещали слизевиков во влажную среду через одинаковые промежутки времени и наблюдали за их реакцией. Затем они прекратили смену влажных и сухих условий, однако подопытные существа еще какое-то время демонстрировали ту же самую реакцию в том же темпе[24]. А еще слизевик нашел кратчайший путь из лабиринта! Амебы оставляли слизь в тех местах, где побывали, — так остальная часть колонии понимала, что в тупик лабиринта идти не надо. Эти существа так и живут с одноклеточной памятью, даже не подозревая, что эволюция промчалась мимо. Вот вам пример памяти без гиппокампа.

Слизевики, медузы и певчие птицы, угри и бабочки монархи, вампировые летучие мыши, тупики и слоны — у памяти каждого из этих видов есть свои тайны. Что они на самом деле помнят, а что лишь инстинкт? Каждого из них природа наградила своим методом решения задачи по хранению информации для дальнейшего использования. Но человеческая память, вероятно, самая объемная и сложная. Какие еще животные помнят эпизоды не только из собственной жизни, но и из жизни предков, живших несколько тысяч лет назад, да еще и фиксируют их письменно?


У нашей памяти секретов тоже предостаточно. Возьмем даже Генри Молейсона, благодаря которому мы теперь столько знаем о памяти. Гиппокампа у него не было — как он помнил свою жизнь до операции? Когда мы обращаемся к воспоминаниям, их видно на экране компьютера Элеонор Магуайр — там они рисуют разнообразные узоры. Как Генри помнил хоть что-нибудь, не имея гиппокампа, ведь воспоминания становятся единым целым именно в нем? По этому вопросу ученые до сих пор спорят. И это в буквальном смысле слова борьба за роль гиппокампа в устройстве памяти.

Воспоминания Генри о жизни до операции прошли стандартную процедуру сохранения с помощью гиппокампа. Для начала события закрепились благодаря следам памяти — они связали впечатления в одно целое. Затем связи в мозговой коре окрепли, и помощь гиппокампа им больше не требовалась. Этот процесс иногда занимает годы. Поэтому Генри не помнил событий нескольких лет до операции — воспоминания о них были просто-напросто нестабильны и зависели от гиппокампа. Долгое время считалось, что в этом-то и заключается объяснение и что гиппокамп совсем не нужен, если мы вспоминаем события далекого прошлого. Но Элеонор Магуайр и другие ученые заметили активность в гиппокампе, когда мы о чем-то вспоминаем, то есть когда воспоминания оживают.

Ученые не ставят воспоминания Генри под сомнение, однако подчеркивают, что воспоминание — это не просто воспоминание. Иногда оно становится повествованием, несущим в себе факты о произошедшем и не очень отличающемся от какой-нибудь обычной истории. Бывает и по-другому — мы переживаем событие заново: ощущения, детали, чувства, нахлынувшие в тот момент, — не последнюю роль играет и обстановка. Воспоминания Генри, скорее, относились к первому типу и больше напоминали знания или усвоенные рассказы — это называется семантическая память[25]. Он редко в деталях описывал свое детство, и рассказы его зачастую строились по схеме «я обычно…» и содержали факты о том, в какую школу он ходил, куда ездил на каникулы и какой была его семья. Его словарный запас был весьма ограниченным, и, вероятно, Генри был не способен вызывать у себя живые воспоминания, наполненные запахами, звуками и эмоциями. Уже будучи знакомой с Генри много лет, Сьюзан Коркин убедилась, что его воспоминаниям не хватало именно этой живости, свойственной нашим эпизодическим воспоминаниям.


В дайвинг-центре «Гюльте» мы уже провели первую часть теста на память — его результаты нужны нам для сравнения, поскольку они демонстрируют работу памяти в нормальных условиях. Мы разделили аквалангистов на две группы и присвоили каждому номер от 1 до 10. Выданный нами список, состоящий из 25 слов, испытуемых, очевидно, заставил попотеть. Не только потому, что тест сложный. Они изучали слова в течение двух минут, затем вставали, прогуливались, возвращались к столу и записывали то, что смогли запомнить. На них была надета половина снаряжения для погружений — разумеется, они вспотели и им стало жарко. Испытуемые запомнили от 6 до 17 слов — это абсолютно нормальный результат.

Капли дождя попадают на кожу и лишь заставляют нас еще сильнее нервничать, а первая группа испытуемых тем временем уже заходит в воду. А что, если мы вообще ничего не узнаем? Что, если эти десять человек пришли сюда совершенно напрасно и мы не узнаем ничего нового о памяти и контексте?

Нельзя же всю жизнь полагаться на то, что обстановка поможет нам запомнить все, что только возможно. Годден и Бэддели подчеркивали неразумность таких предположений. В XVII в. философ Джон Локк написал о человеке, который учился танцевать в комнате с большим сундуком. Он исполнял всевозможные танцевальные па, но только если в комнате находился сундук. В комнате без сундука свои способности он продемонстрировать не мог. Очень странная история — к счастью, ничего подобного больше никогда не наблюдалось. Но в ней описана крайняя форма контекстно-зависимой памяти, а задачей Годдена и Бэддели было продемонстрировать, что в некоторой степени это может быть. Как это применить? Например, готовиться к экзамену там, где он будет проводиться? Или не менять место жительства из страха потерять все накопленные в одной квартире воспоминания?

К счастью, воспоминания доступны нам даже тогда, когда мы не находимся там, где произошли сами события. Аквалангисты готовы поделиться с нами поразительными впечатлениями от погружения — они тем временем уже переместились на сушу.

Нейронные сети нашей памяти, или рыболовная сеть воспоминаний, приносят пользу не только тогда, когда дело касается обстановки.

Самые крепкие сети мы сплетаем сами, когда запоминаем то, что действительно хорошо понимаем или что имеет для нас особое значение. Если мы проявляем жгучий интерес к какой-то теме, например к дайвингу, нам проще запоминать новую информацию, связанную именно с ней, а не с тем, о чем нам мало что известно. Все дело в том, что у нас уже есть обширная нейронная сеть воспоминаний для размещения знаний, а кроме того — дополнительная мотивация. У нас как бы появляется дополнительная нейронная сеть благодаря нашей собственной вовлеченности — память вообще эгоистична. Воспоминания цепляются за то, что касается нас самих, что мы чувствуем, чего хотим. Жаль, но то, что нам необходимо запомнить, просто ужасно неинтересно!

Другие ученые проводили разные эксперименты, связанные с контекстно-зависимой памятью. Запомним ли мы то, что выучим во время прыжка с парашютом? Ученые пришли к выводу, что уровень стресса во время прыжка так высок, что сводит влияние контекста к нулю. Вероятно, в этом нет ничего странного: уровень адреналина повышается настолько, что мы плохо воспринимаем обстановку — а значит, опереться памяти не на что. Чуть более приземленным и приближенным к практике был эксперимент, во время которого ученые тестировали студентов-медиков: легче ли им вспоминать полученные знания в том же помещении, где они их получали? Помещением в эксперименте служили и обычные аудитории, и операционные, где студенты надевали спецодежду. К счастью для их будущих пациентов, в результате эксперимента были выявлены минимальные различия, поэтому студенты вполне способны вести врачебную практику за пределами учебного заведения.

Проводя эксперимент в «Гюльте», мы разделили аквалангистов на две группы. Мы проверим на суше, сколько слов из 25 запомнили под водой испытуемые из первой; вторая группа и заучивала, и вспоминала слова под водой.

Выбравшись из воды, пятеро пловцов из первой группы стаскивают с себя маски и ласты, отстегивают тяжелые баллоны с кислородом и, расставив ноги, усаживаются на скамейку у стены дайвинг-центра.

Результаты они показывают очень слабые.

Один из них помнит лишь слова первого этапа теста — его результат нулевой. Лучший из испытуемых помнит 13 слов списка, увиденного под водой, но и этот результат хуже, чем показатели теста на суше. В среднем по результатам первого теста, проводившегося в помещении дайвинг-центра, испытуемые помнили 8,6 слова.

«Пока я был под водой, мне казалось, я все помню, а затем я вышел на берег, и мою голову словно подменили — я все забыл», — делится впечатлениями один из аквалангистов.

В среднем, выйдя на сушу из воды, испытуемые вспомнили 4,4 слова.

Снять с себя ласты, пройти по дорожке от причала до здания дайвинг-центра, отцепить баллон с кислородом, взять листок бумаги — может быть, все это смешало мысли и стерло воспоминания из памяти? Дункан Годден и Алан Бэддели рассматривали такую возможность и проверяли, способен ли процесс перемещения по суше повлиять на результат. Одна группа водолазов заучила слова на суше, затем совершала погружение и выходила на поверхность — ее сравнили с группой испытуемых, которые учили слова на суше, затем некоторое время ждали, но не двигались. Группа, совершавшая погружение, вспомнила слова так же, как те, кто все время просидел на одном месте. Следовательно, необходимость перемещения никак не объясняла тот факт, что водолазы, учившие слова под водой, на суше их вспоминали хуже.

Где-то на глубине водолазы из второй группы достали свои фонарики и специальные блокноты, чтобы писать под водой. К поверхности убегают пузырьки воздуха, глубина — 15–16 метров, а наши испытуемые неловко перебирают в руках ламинированные листы бумаги с 25 новыми словами. В темноте они собрались в круг и крепко держат в руках фонарики — их лучи разрезают толщу воды после каждого движения испытуемых. Как и те слова, что они учили на суше, эти по большей части односложные: короткие, конкретные — и испытуемым легко писать их в перчатках.

Эта группа в среднем запомнила 9,2 слова из 25 во время теста в помещении дайвинг-центра. Что же произойдет, когда они попытаются и выучить, и вспомнить 25 слов под водой? Поднимаясь к поверхности, пузыри медленно увеличиваются, а мы тем временем уже давно насквозь промокли и стоим на причале, сжимая в руках бумажные стаканчики с кофе. Даже чайки сегодня сидят дома.

Аквалангисты спокойны: они задержались на глубине нескольких метров, перед тем как вынырнуть. Все утро напряжение нарастало, смешиваясь с желанием выпить теплого какао и надеть сухие носки. В прошлогодней траве лежат комья старого снега. Пловцы, напротив, сегодняшним погружением довольны и с гордостью протягивают нам свои записи.

Мы просматриваем результаты и понимаем: нам удалось полностью повторить эксперимент 1970-х гг., до мельчайших подробностей. Аквалангисты, заучивавшие и вспоминавшие слова под водой, в среднем запомнили 8,4 слова — под водой их память показала почти столь же хорошие результаты, как и на суше. Им не помешали такие факторы, как более высокое давление, смесь газов, маски, гидрокостюмы и звук дыхания, тысячи пузырей, уносящихся к поверхности, тусклый свет от фонариков, мечущийся по дну, плохая видимость, гидроперчатки, в которых трудно держать ручку, и специальные блокноты. По результатам знаменитого эксперимента 1970-х гг. эффект контекста прослеживается четко: водолазы вспоминали под водой гораздо больше слов, если и запоминали их тоже под водой. Их память показала почти столь же высокие результаты, как и во время эксперимента на суше. Вот что мы увидели: когда пловцы оказались под водой, они почувствовали себя в знакомой обстановке — это и помогло им выучить список слов, а воспоминания появились как бы сами по себе, как картины на экране.

Ходом эксперимента руководила Катерина Каттанео. У нее 30-летний опыт погружений, и ей удалось побывать на глубине более 60 метров. Для нее это простое погружение, температура воды была комфортной, рассказывает она, забираясь после окончания эксперимента на причал и снимая с себя маску. За ее спиной февральский дождь покрывает рябью поверхность фьорда.

«Здесь я никогда не видела морских коньков, — говорит она. — На Мадейре мне попались два — крошечные, очень милые, они качались на волнах, цепляясь хвостиками за водоросли. Но сильное течение отнесло меня от них. Я их видела лишь мельком».

Глава 3. Последние мысли парашютиста. Или что такое личные воспоминания?

…Все цветы нашего сада и парка г-на Свана, кувшинки Вивоны, обыватели городка и их маленькие домики, церковь и весь Комбре со своими окрестностями, все то, что обладает формой и плотностью, все это, город и сады, всплыло из моей чашки чаю.

Марсель Пруст. В поисках утраченного времени[26]

Наша сестра много лет активно занималась парашютным спортом. Каждые выходные она ездила на площадки в Ярлсберг, в США, в Польшу, участвовала в групповых прыжках вместе с сотнями людей.

За прыжками Тонье мы всегда наблюдали с ужасом. В эти минуты мы тщательно планировали ее похороны — от цветов до музыки, под которую вынесут гроб. Хоть несчастные случаи во время прыжков с парашютом редки, те, что все же происходят, поистине ужасны. Вы несетесь к земле с высоты 4500 метров — абсолютно безопасными такие развлечения не бывают. Каждый раз, когда она приземлялась, мы испускали вздох облегчения, как после долгой задержки дыхания. Цветастый парашют совсем не вяжется с несчастьем, которое произойдет, если он не раскроется или если легкую ткань подхватит внезапный порыв ветра. Парашют у Тонье был ярко-оранжевый, как солнце на закате.

Во время набора высоты двигатель самолета гудит так громко, что приходится кричать, чтобы тебя услышали. В ту самую субботу в июле 2006 г. Тонье подходит к открытой двери маленького серебристого самолета, советского турбовинтового Ан-28. Встает на краю. Она думает, что все будет хорошо, — а о чем еще думать, когда выпрыгиваешь из самолета с высоты несколько тысяч метров? Как правило, все заканчивается хорошо — за эту мысль и приходится цепляться.

Мы пока оставим Тонье там: она смотрит сверху на Восточную Норвегию, одетые в леса холмы, на которые плотные облака отбрасывают сероватую тень. Температура 15 °C, лето еще не до конца вступило в свои права. Пусть она пока побудет в безопасности в самолете: маленькая фигурка в красном комбинезоне, карие глаза, широкая улыбка. Еще несколько минут.


Какие воспоминания вам захотелось бы воскресить в памяти, если бы вы знали, что жить вам осталось считаные минуты? Какие события сияют, словно жемчужины уникального ожерелья нашей жизни? Уникального — потому что во всем мире наши воспоминания есть только у нас. Что будет порхать по вашему гиппокампу в момент прощания с жизнью, что за «бабочки» сядут к вам на руки? А если выбрать только одно воспоминание, как в японском фильме «После жизни» — по сюжету умершим приходилось делать подобный выбор, прежде чем отправиться на небеса. Воспоминание, в которое вы будет погружаться снова и снова целую вечность, самое счастливое мгновение вашей жизни. Что выбрали бы вы?

Наверно, для этого люди и ведут дневники. Фиксируют мгновения, которые нельзя отпускать, — волшебные минуты, к которым захочется вернуться позже.

Когда блогер Ида Джексон перечитывает написанное, она вспоминает о прошедших днях больше, чем если просто думает о них, ощущает запах событий, видит и слышит их. На ум приходит каждая деталь — все, что иначе она и не вспомнила бы.

Она из тех, кто коллекционирует воспоминания — запасает их впрок.

«По моим ощущениям, так я теряю меньше воспоминаний. В этом даже есть какая-то философия — я хочу помнить все, потому что думаю о смерти», — говорит Ида.

В 2007–2010 гг. под ником Virrvarr она вела завоевавший множество наград блог «Революционный чулан» (норв. Revolusjonært Roteloft) — в Норвегии он занимал третье место по количеству посещений. Блог Ида считала своего рода продолжением личного дневника. После Рождества 1999 г. она писала в нем каждый день.

«Сегодня я получила по почте эту книгу, и, раз сейчас в моей жизни царит полный хаос, я решила, что оставлю после себя что-нибудь в письменном виде» — такой фразой начала свою карьеру на тот момент 12-летняя Ида Джексон, примкнувшая к авторам дневников и мемуаров, философам, поэтам и писателям: все они — от Августина до Линн Ульман — превращали свои жизни в книги, одни опубликованы, другие — нет. Вероятно, наличие письменного языка связано с нашим желанием помнить события. Первые вавилонские тексты (им 4000 лет) — памятки, заметки о торговых операциях, астрономические вычисления, нацарапанные на глиняных табличках с целью сохранить на будущее. Уже через 100 лет после Рождества Христова философ Марк Аврелий написал «Размышления» — их считают первым в мире дневником. Но задолго до него свои впечатления записывали азиатские проститутки и путешественники.

Что мы на самом деле помним про свою жизнь?

Профессор психологии Дорте Бернтсен руководит Центром исследований автобиографической памяти в Орхусе и занимается исключительно личными воспоминаниями.

«Лучше всего мы помним период от раннего этапа подросткового возраста и до 30 лет», — рассказывает она.

Далеко не все события оставляют в нашей памяти одинаковое количество информации. У каждого из нас есть пик воспоминаний (ученые называют его reminiscence bump), приходящийся на так называемый период становления личности. На этом этапе мы получаем столько поражающей воображение новой информации, что впечатления сохраняются на всю жизнь. Люди среднего возраста, когда их просили поделиться своими самыми важными воспоминаниями, как правило, называли события, относящееся к этому периоду. Что удивительно, по вопросам данной сферы психологии ученые почти не спорят.

А если писать дневник, как Ида Джексон, — поможет ли это памяти?

«Да, поможет. Но бывает, письменные свидетельства подменяют собой воспоминания», — говорит профессор Бернтсен[27].

Что еще возможно сделать, чтобы сохранить воспоминания подольше? Станет ли опыт воспоминанием — ответ на этот вопрос зависит от многих факторов.

Первый — насколько велико оставленное событием впечатление. Впечатления, связанные с яркими эмоциями, более сильные. Например, вы несетесь к земле с высоты 4500 метров. Или впервые целуете любимого человека, ожидая этого момента несколько недель. Еще одна важная составляющая яркого воспоминания — то, насколько сильно оно расходится с ожиданиями. Иначе говоря, насколько оно выдающееся и исключительное.

Многие воспоминания представляют собой смесь впечатлений, полученных нами в схожих ситуациях, и содержащаяся в них информация не относится к одному конкретному событию. Например, вы всегда ездили на работу на автобусе. Об этом у вас есть своего рода общее воспоминание, помеченное ярлычком «автобус до работы». Или все прогулки на пляже, слившиеся в «одно очень солнечное лето». Кожу гладит летний бриз, а вы, щурясь, смотрите на солнце. Это не уникальное событие — такое бывало неоднократно. И каждый раз вы мечтали, чтобы то чудесное летнее мгновение никогда не кончалось. Или возьмем 73-е погружение Катерины Каттанео. Чувство, которое она испытала, опускаясь в темные глубины, пузыри, устремившиеся к свету у поверхности. Манипуляции с кислородным баллоном — все это она уже делала 72 раза. Ее опыт превратился в общее воспоминание под названием «погружение», ну или «погружение в Осло-фьорде» либо «зимнее погружение». А события, имеющие отличительные черты, остаются с нами в виде уникальных самостоятельных воспоминаний. Как в тот раз, когда Катерина впервые увидела редкого голожаберного моллюска. Или морского конька на Мадейре.

«Память работает согласно двум противоречащим друг другу принципам, — говорит профессор Университета Осло Андерс Фьелль. — Одни участки мозга делают все возможное, чтобы классифицировать данные и сэкономить место, тогда как гиппокамп стремится сохранить уникальные черты событий».

Гиппокамп устроен так, что собирает особенные, выделяющиеся из общей массы события и впечатления. Именно тогда возникает уникальный след памяти, одна из сияющих жемчужин ожерелья.

Как и в случае со всей имеющейся в памяти информацией, важно проговорить уникальное событие несколько раз — тогда оно закрепится в памяти. Немаловажно то, насколько часто мы впоследствии обращались к воспоминанию и говорили о нем. Мелкие истории из нашей жизни — мы делимся ими за обедом, на вечеринках, в соцсетях — это наполнитель для бесед, способствующий закреплению наших воспоминаний. Парадокс состоит в том, что воспоминания превращаются в рассказы и теряют живость.


Исследовательский центр Дорте Бернтсен находится в Орхусе, в Дании, там же расположен художественный музей АРоС — больше нигде в мире нам не откроется подобный вид. На крыше музея художник Олафур Элиассон возвел круглый коридор из стекла всех цветов радуги.

Оттуда можно посмотреть в любом направлении и увидеть город с его шпилями и куполами, построенными еще в XVII в., — в зависимости от вашего местоположения они будут окрашены в красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Окраску город приобретает благодаря светофильтру, через который мы на него смотрим; наши воспоминания тоже подвергаются действию фильтров — чувств.

Судьбу воспоминания определяет его значимость для нас. Личные воспоминания касаются нас самих. Они связаны с тем, чего мы хотим достичь и считаем важным, с тем, что мы определяем как важную часть собственной идентичности. Воспоминания, помогающие выстроить биографию, имеют для памяти приоритет.

Личность и идентичность возможно создать и без воспоминаний. Даже Генри Молейсон, неспособный ничего запомнить, очевидно, имел некоторое представление о самом себе. Он знал, кто он, хоть и не помнил, как именно таким стал. Кто мы — определяют такие факторы, как темперамент и поведение, то, как мы воспринимаем мир и все возникающие перед нами задачи и события. Но главные воспоминания — по-настоящему яркие, определяют нас как личность и события нашей личной биографии располагают по порядку. Хоть мы, в отличие от Карла Уве Кнаусгора, не пишем о себе шеститомный труд, у каждого в памяти хранится личная биография. И это не хаотичный поток произошедших с нами событий. Биография структурирована и организована в соответствии с жизненным сценарием. Все мы писатели.

«„Жизненный сценарий“ (англ. life script) — такой термин принят среди исследователей памяти, — говорит Дорте Бернтсен. — Это своего рода сценарий развития нашей жизни, структурирующий впечатления».


Спросите детей, кем они хотят стать, когда вырастут, — вот что вы услышите в ответ: полицейским, пожарным или врачом, а может быть, писателем, или психологом, или парашютистом. Другими словами, по их представлениям, в жизни взрослого есть работа и, вероятно, брак и дети. Уже будучи дошкольниками, мы осознаем, что жизнь движется в определенном направлении. Жизненный сценарий предполагает наличие ожиданий о том, как сложится жизнь, и его ключевые точки — первый школьный день, конфирмация, учеба в университете, свадьба, рождение детей, повышения по службе, пенсия. С течением жизни ожидания постепенно пересматриваются, а жизненный сценарий дает доступ к воспоминаниям — путеводные нити, помогающие искать в памяти необходимую информацию, названия глав в книге жизни: «Конфирмация», «Учеба», «Свадьба», «Работа», «Прыжки с парашютом». Случается, мы активируем часть жизненного сценария — он срабатывает как сеть воспоминаний, точно так же как во время нашего эксперимента с аквалангистами сетью воспоминаний послужили моллюски, пузырьки воздуха, ласты и водоросли. Если что-то заставляет нас задуматься об учебе, мы мысленно переносимся в студенческую столовую — появляется возможность извлечь из памяти множество воспоминаний, относящихся к тому периоду. Особенно те, что дарили яркие эмоции, выделялись из общей массы и часто обсуждались.

«Мы не в состоянии постоянно помнить все произошедшее в нашей жизни», — подчеркивает Дорте Бернтсен.

Жизненный сценарий предоставляет нам обзор. Благодаря ему воспоминания доступны порциями. Если мы ошиблись главой, то не найдем то, что ищем. Поэтому некоторые главы нашей жизни не всегда доступны где и когда угодно. Если мы начали новую главу, для поиска воспоминаний из предыдущих потребуется больше усилий.


Отсутствие жизненного сценария обходится дорого — это доказывает пример астронавта Базза Олдрина. Он стал вторым человеком в истории, оказавшимся на Луне, и его жизнь перевернулась с ног на голову. Его личные воспоминания, мягко говоря, вызвали сенсацию. Мало кто из нас, глядя на Луну, предается воспоминаниям о прошлом!

«Во всех направлениях простирался характерный пепельно-серый лунный ландшафт — тысячи кратеров и камни всевозможных размеров и форм. В нескольких километрах от меня виднелась искривленная линия горизонта. Атмосферы на Луне нет, а потому не было даже легкого тумана. Видимость была идеальной».

Перед тем как ступить на поверхность Луны, Базз Олдрин остановился, осмотрелся и прислушался к своим ощущениям. Перед ним открывался великолепный вид:

«Мой взгляд медленно скользил по необычному, величественному лунному ландшафту. В своей черно-белой пустоте он определенно казался красивым. Совершенно иная форма красоты, непохожая на все то, что я видел раньше. „Великолепно“, — подумал я, а затем произнес вслух: — Великолепная пустошь».

Эта характеристика стала заголовком одной из его книг об экспедиции на Луну — «Великолепная пустошь. Долгое возвращение домой с Луны» (Magnificent Desolation: the Long Journey Home from the Moon, 2009 г.)[28].

Когда Базз Олдрин начал подготовку к полету на Луну, все, что он делал, стало новой главой его жизненного сценария, лунной экспедиции. В сценарии были главы прежней жизни — служба в ВВС и учеба на инженера, они и стали органичным вступлением к его личной саге. Но путешествовать и представлять NASA и даже США во время холодной войны — этого в первоначальной версии сценария не было. С напряжением от всеобщего внимания Баззу Олдрину помогал справиться алкоголь. В мельчайших подробностях — с той же страстью, с какой описывал прилунение, — он рассказал о первых стаканах виски и принесенном ими ощущении покоя. Топить жизнь в алкоголе — на такое путешествие, в отличие от экспедиции на Луну, геройства не требуется, но борьбой с пристрастием он заслужил звание героя. А для нее сценария не было.

«Каково это — побывать на Луне?» — спрашивали Базза Олдрина тысячи раз.

Как будто таким образом вообще принято начинать разговор. Для Олдрина вопрос стал как кость в горле, и больше он на него не отвечает.

«NASA надо было отправить в космос поэта, певца или журналиста — того, кто способен как следует о нем рассказать», — пишет он.

Интересно, как повлияли на него воспоминания о Луне за все эти годы? Обращается ли он к ним сознательно и приносят ли они радость? Переживает ли он заново тот момент, когда оказался на поверхности Луны? Всплывают ли воспоминания о Луне сами по себе, ходит ли он по Луне во сне? Психолог, профессор Дорте Бернтсен изучает и спонтанные воспоминания, то есть всплывающие в памяти сами по себе, когда мы сознательно к ним не обращаемся. Но как ухватить чужие личные воспоминания в момент появления? Дорте Бернтсен работает с абсолютно будничными воспоминаниями обычных людей, не совершающими выдающихся поступков — ни в космосе, ни где-либо еще. Испытуемым она выдает будильник и блокнот. По звонку будильника испытуемые записывают то, о чем только что думали, параллельно занимаясь повседневными делами. И она замечает, что нередко люди вспоминают о событии просто потому, что о нем напомнило нечто в их окружении[29]. Значит, спонтанные воспоминания устроены так же, как воспоминания кошки, когда животное смотрит на дверцу шкафа, прищемившую ему хвост, и отпрыгивает в сторону. У людей ассоциации гораздо сложнее. Вокруг нас есть множество ниточек, ведущих к скрытым воспоминаниям. Особенно это касается зрительных ощущений, но запахи, вкусы, беседы и не в последнюю очередь музыка — все это ведущие вглубь памяти тропы.

«Музыку очень часто упоминают как триггер личных воспоминаний», — рассказывает она.

Когда испытуемые перечисляют, какие воспоминания всплыли в их сознании за день и когда именно, нередко в качестве ведущей к воспоминаниям ниточки они называют звучавшую по радио музыку.

Включите музыкальный альбом, который вы чаще всего слушали в молодости, — разве вы не переноситесь сразу же в тот момент, когда впервые его услышали? Нахлынувшие чувства и атмосфера иногда имеют такую силу, что вы вспоминаете запахи и цвета, одежду и детали обстановки — все, что казалось забытым.

«Как только самолет приземлился, погасли надписи „Не курить“ и из бортовых репродукторов полилась негромкая музыка. Какой-то оркестр душевно исполнял песню The Beatles „Норвежское дерево“ (Norwegian Wood). Как всегда, от этой мелодии у меня закружилась голова. Впрочем, нет, внутри моей головы все закружилось и замелькало с такой силой, как никогда раньше» — такими словами Харуки Мураками начинает роман «Норвежский лес»[30].

Это история о несчастной любви, для которой символическое значение имеют определенная пластинка и песня, а в самом начале книги приводятся яркие воспоминания, возникающие в памяти благодаря музыке — неожиданно всплывающие в сознании целые пейзажи и сцены.

Подтвержденный факт: музыка — прочная нить, ведущая к воспоминаниям и обращающаяся непосредственно к эмоциям. А как же запахи? Отвечающий за их восприятие отдел мозга расположен очень близко к гиппокампу. Люди ведь когда-то были животными, а у животных обоняние играет весьма важную роль и помогает избегать опасностей. Так почему же запах не является главным ключом к нашим личным воспоминаниям? Запах — важная ниточка, тянущаяся к ним. Согласно исследованиям Дорте Бернтсен, запах особенно важен на ранних этапах жизни. Может, все дело в том, что детские воспоминания имеют менее тесную связь с интерпретациями и рассказами о нас самих, а потому больше места остается для обоняния, которое непосредственно связано с эмоциями. Или же просто в повседневной жизни взрослых людей не окружают запахи детства. Когда подобный запах всплывает, он имеет потенциальную силу благодаря следу памяти, не истертому от частого обращения за прошедшие годы. Это временная капсула, в мгновение ока отправляющая вас в прошлое. Подумайте сами: помните ли вы запахи родом из собственного детства?

Писатель Марсель Пруст приобрел известность как автор романа «В поисках утраченного времени». В нем мир воспоминаний раскрывается в тот момент, когда автор опускает в липовый чай печенье «Мадлен». Вкус и запах оказываются воротами в мир детства.

«Вероятнее всего, Пруст не отправился в путешествие вглубь памяти, просто съев печенье „Мадлен“ — досадно, но оно почти безвкусное; хорошее, но ничего особенного в нем нет. На самом деле Пруст ел тост, но в процессе работы над книгой сменил его на печенье „Мадлен“. Написать шедевр — это не только поделиться воспоминаниями, но и придать им форму», — считает писательница Линн Ульман.

В романе «Мятежные» (норв. De urolige) она исследует воспоминания о собственном детстве и отношения с отцом, всемирно известным режиссером Ингмаром Бергманом.

Если поставить задачу написать подкрепленную источниками биографию или автобиографию, то покажется, что к воспоминаниям Ульман ведут нелогичные ассоциации, однако они никоим образом не противоречат ассоциативной природе памяти. Подобное выстраивание жизненной истории напоминает погоню за мечущимся туда-сюда белым кроликом и сработает точно так же, как строгое подчинение логике. Поэтому в период сбора информации она не рылась в огромном архиве с письмами и документами отца, а доверилась ощущениям и окунулась в искусство, музыку, танцы — именно они подарили ей верный настрой для написания книги.

«Письменная фиксации воспоминаний — это не просто работа памяти. Я всегда говорила, что из детства ничего особо не помню, но, начав писать, сумела запечатлеть на бумаге целые эпизоды».

Воспоминания из книги Линн Ульман пластичны. Это не застывший архив всех пережитых ею событий. А чтобы углубиться в них, есть множество различных способов.

«Как и хореограф Мерс Каннингем, я думаю о том, как по сцене — от центра к краю — смещаются взгляд и фокус. То, что на первый взгляд кажется мелочью, приобретает огромное значение, а то, что когда-то казалось очень важным, в моей работе становится мелким эпизодом».

Ульман рассказывает, как праздновала с отцом Рождество — один-единственный раз. Она недавно развелась, он овдовел. Падал снег, и из его маленькой стокгольмской квартиры они пошли в церковь Гедвиги Элеоноры. Снег кружился вихрями вокруг них — и вокруг шпиля церкви. Ульман рассказывает, что, как сама долгое время считала, была нужна отцу, чтобы ему не пришлось праздновать Рождество в одиночестве, но со временем ее видение ситуации изменилось. Он всегда любил праздновать Рождество один. Это ей он был нужен. Воспоминание, развернувшись, стало совсем иным.

«Я не помню, шел ли тогда снег. В конце повести „Мертвые“ Джеймс Джойс описывает снегопад — о такой же погоде пишу я, даже не зная, что именно оказалось в моей книге. Однако значения это не имеет; прочитанное и пережитое мной сливаются в вымысел — я ведь не стремлюсь к биографической достоверности».

Но почему столько писателей пользуется в работе своими воспоминаниями? Расскажут ли они нам что-то новое о памяти?

«В своей основе память — элементарный инструмент для выживания. Им мы пользуемся, рассказывая истории о себе. Мы — это истории о нас, а история любви — важный элемент отношений пары. В праздники мы произносим речи о себе. Мы рассказываем про себя, друг о друге и просто об окружающих — на личном уровне, на уровне своей страны и мира. Но на самом деле наши воспоминания очень фрагментарны, своеобразны, в них есть место творчеству! Память и создает воспоминания, и хранит их, ведь она пишет новые истории, одновременно консервируя нашу жизнь в маленьких временных капсулах. Для писателя это инструмент интересный, но ненадежный. Зачастую в моих воспоминаниях все не так, как было на самом деле».

На самом деле работа писателя не так уж сильно отличается от того, чем все мы постоянно заняты. Мы сочиняем, структурируем, меняем, и каким-то образом в наших историях оказывается то, что мы сами не пережили, а лишь прочитали, увидели или услышали. Воспоминания сами по себе ненадежны.

«Я хотела увидеть, что произойдет, если мы врастем в книгу, как будто мы ее персонажи. Вот как это получилось: я ничего не помнила, но попавшаяся на глаза фотография Джорджии О’Кифф напомнила мне об отце. Я начала вспоминать. Я написала: „Я помню“ — и мне тут же стало неуютно: я осознала, как много всего забыла. У меня есть письма, фотографии, случайно сохранившиеся и никак не связанные друг с другом записки — не знаю, почему оставила именно их, — шесть аудиозаписей разговоров с отцом, но на тот момент он был уже очень стар и забыл большую часть и личной, и нашей общей истории. Я помню произошедшие события — то есть мне кажется, что помню, — но что-то я наверняка выдумала; мне вспоминаются услышанные много раз истории и те, что рассказывали всего один раз, а иногда я еще слушала их в пол-уха; все это я кладу рядом, собираю в стопки, объединяю — так я ищу направление», — пишет Линн Ульман в романе «Мятежные», своего рода пошаговой инструкции по использованию памяти в качестве рабочего метода.

Дискуссия о том, что такое автобиографическая художественная литература, если сравнивать ее с автобиографиями, ведется уже давно и началась задолго до того, как Карл Уве Кнаусгор написал «Мою борьбу» (норв. Min Kamp). Но «сырьем» в обоих случаях служат воспоминания. В автобиографической художественной литературе подлинность воспоминаний возьмет верх над источниками, личный опыт мы сочтем более достоверным, чем объективные факты. Воспоминания мы поставим во главу угла, хоть творчество подразумевает их неверные толкования.

«Я обнаружила, что память — это не запертый сундук с правдивыми воспоминаниями, но инструмент — созидательный, открытый, напоминающий губку, притягивающий к себе все, что только можно, и обновляющийся», — говорит Ульман.


Читая книги Линн Ульман, растворяешься в ее вопросах к собственным воспоминаниям. Что из того, что она помнит, на самом деле правда? При жизни отец беседовал с ней о сюитах для виолончели Баха и говорил о сарабанде, одной из их частей, как о мучительном парном танце. Ее книга стала ответом на беседы о Бахе, а своей структурой книги обязаны сюитам для виолончели. По форме каждая из шести частей романа соответствует одному из шести элементов Пятой сюиты для виолончели Баха.

«Нет занятия скучнее, чем слушать только что проснувшегося человека, пересказывающего свой сон; у него нет формы и интонации, а значение сон имеет только для рассказчика. Подобные рассказы способны вызвать немалый интерес — но это не искусство. Только форма превращает их в нечто большее».

В своей книге она пишет: «Помнить — значит снова и снова смотреть по сторонам и каждый раз удивляться». Наверно, она и сама не знала, насколько права с чисто научной точки зрения, ведь наши воспоминания все время обновляются и обрастают новыми деталями. По мнению Ульман, превращение воспоминаний в роман — и искусство, и тяжелый труд. То, что казалось ей лишь фрагментом воспоминания, заняло несколько страниц. Это продукт и реконструкции, и художественного вымысла. По своей природе и сами воспоминания таковы. Именно к базовому свойству воспоминаний отсылает заголовок «Мятежные». У них нет авторитета, они не стационарны и не похожи на непоколебимые скалы. Они способны перемешиваться, перемещаться, менять предметы до неузнаваемости и, скорее, напоминают пляшущих в водорослях пугливых морских коньков. Память конструктивна: рамой для фрагментов пережитых нами событий служит история о случившемся. Наши чувства, внимание, способность к интерпретации и память не успевают впитать все до мельчайших подробностей непосредственно в момент события. Однако, когда мы обращаемся к воспоминанию, оно не имеет повреждений, оно цельное само по себе и в нашем сознании превращается в новое мгновение — как бы из параллельной вселенной. За каждым воспоминанием стоит тяжелый труд и творчество, а мы этого даже не замечаем.

Аудиозаписи бесед Линн Ульман с ее отцом создают иллюзию достоверности. То, о чем говорили люди, намертво зафиксировал цифровой носитель. Но действительно ли они более правдивы, чем живые описания мыслей, чувств и впечатлений — то есть воспоминаний, из которых состоит книга? Где найти правду о нашей жизни: в «Инстаграме», на странице в «Фейсбуке» или в «сундуке с сокровищами» — зыбкими воспоминаниями, который мы носим в височной доле?[31]


Уильям Джеймс, один из основателей психологии, обладал огромным авторитетом, а в конце XIX в. в США он был звездой. Память Уильям рассматривал как отношения между тем, что мы видим и слышим (А), и тем, что мы сохраняем и затем извлекаем из памяти (В). Он представлял память как формулу, подчиняющуюся строгой логике. Но в его формуле не хватало одного компонента: процесса, во время которого воспоминания каждый раз строятся заново — по такому механизму работает «машина времени» у нас в голове.

У Уильяма был младший брат, известный писатель Генри Джеймс, так сильно восхищавшийся способностями старшего брата, что даже собирался писать его биографию, когда тот умер. В результате появились двухтомные мемуары самого Генри Джеймса — целая панорама, охватившая жизнь не только старшего брата, но и его самого. В процессе он обнаружил истинную природу памяти.

«Стучаться в дверь к прошлому — это, попросту говоря, открыть ее пошире, увидеть, как мир сам изящно упорядочивается вокруг главной фигуры и сам себя населяет людьми — живо и настойчиво», — пишет он, и его слова не расходятся со взглядами Линн Ульман, высказанными в романе «Мятежные».

Психолог Уильям Джеймс рассуждал о памяти строго формальным языком, но его младший брат-писатель Генри рассказал о ней гораздо лучше благодаря литературе. Мнение «жалкого писателя» — как он сам считал — просто ничто по сравнению со строгим научным анализом психолога. Воспоминания сами изящно упорядочиваются — судя по всему, это очень распространенное мнение о памяти. Настойчивость и живость, описанные Генри Джеймсом, — результат реконструкции, запускающейся в нашем мозге, когда мы что-то вспоминаем[32]. Нашего сознательного участия в этом созидательном процессе, однако, не требуется. Современные ученые, занимающиеся памятью, скорее согласны с Генри Джеймсом, чем с Уильямом. Среди писателей не только он, странствуя по собственной памяти, облекал в слова ее свойства. Когда в 1908 г. Марсель Пруст начал работу над 4000-страничным романом «В поисках утраченного времени», он взял за основу саму природу памяти. Роман родился из спонтанных воспоминаний Пруста, обратившегося к прошлому. Произведение не складывалось традиционным образом, оно вырастало по мере проявления воспоминаний. Писать роман на их основе — значит облекать в слова процесс, благодаря которому у нас есть ощущение, что мы что-то помним. Творчество писателя близко к естественному мозговому процессу. Писатели — знаменосцы памяти, и они побуждают и ученых, и нас, рядовых читателей, порассуждать о ее природе.

Пережитые нами события уже никогда вновь не станут реальностью, но мы вполне способны хранить воспоминания о них до самой смерти, пусть и в искаженном, приукрашенном, реконструированном виде. Сегодня одна из основных теорий гласит, что гиппокамп, словно режиссер, связывает воедино составные части воспоминания. Когда воспоминание оживает, гиппокамп, ухватив все его элементы, выстраивает их в одно целое, параллельно восполняя ускользнувшие детали из запаса знаний о мире и впечатлений. Вспоминая собственную жизнь, мы и фиксируем жизненный сценарий, и приукрашиваем детали отдельных воспоминаний — тех, что мы называем эпизодическими.


На момент зарождения науки психологии было сложно изучать память. Воспоминания субъективны, а потому, как считалось, не подходят для научного исследования. Первые ученые-психологи пытались выстроить науку по аналогии с физикой, только вокруг ментальных феноменов. И точно так же, как в физике, все объекты необходимо было измерить. Память измеряли, помещая в нее информацию, а затем, после того как свою долю откусывало забывание, подсчитывался остаток. Для запоминания отбирали абсолютно стерильную и не имеющую никакого значения для испытуемого информацию, иначе, если можно так выразиться, личные впечатления вмешаются в процесс и смажут картину. Наши личные воспоминания непредсказуемы и способны помешать исследованию. Они приобрели для ученых интерес только в последние 20–30 лет, а в последние 10 лет эта область переживает расцвет.

Рост научного интереса, по мнению Дорте Бернтсен, обусловлен появлением современных технологий нейровизуализации, таких как функциональная МРТ.

«Как можно говорить о том, что у человека есть воспоминание, не имея возможности это подтвердить? Так о личных воспоминаниях рассуждали раньше. Но сейчас у нас есть возможность измерить воспоминания и увидеть, как то, что происходит в мозге, соотносится с тем, что испытуемый рассказывал нам ранее», — говорит Дорте Бернтсен.

На функциональной МРТ видно, как мозг прокручивает воспоминания. Хотя впечатление скрывается в сознании конкретного человека, сопровождающая его вспышка на экране компьютера вполне измерима, а наблюдаемые нами картины — последовательны. Когда люди смотрят воспоминания в личном кинотеатре, параллельно мы наблюдаем мозговую активность в переднем и заднем отделах мозга, а также в гиппокампе по строго выверенной схеме.

«С МРТ изучать воспоминания весьма удобно. Кроме МРТ-аппарата, никакого специального оборудования не нужно, а от испытуемых требуется вполне будничное действие, без внешнего воздействия, — говорит Дорте Бернтсен. — Нужно лишь попросить их обратиться к воспоминанию — например, с помощью ключевого слова»[33].

Таким образом, основная задача ложится именно на самих испытуемых, в то время как для других психологических экспериментов требуются шахматная доска или водолазы, опросники и интервью, видеосъемка и гориллы. Помнить — естественная часть нашей жизни, а потому не нужно долго ждать начала этого процесса в мозге испытуемого. На самом деле обнаружено, что, когда человека просят подумать о каком-то личном воспоминании, активность нейросети очень напоминает мозговую активность в тот момент, когда человека просят вообще не думать ни о чем конкретном! Это базовая сеть покоя мозга — противоположность нейросети оперативного решения задач, которую ученые активируют, когда просят испытуемых совершить какое-то действие, например решить пример или перечислить цифры в обратном порядке. Когда мы находимся в состоянии покоя, воспоминания всплывают с большей легкостью. Кто же станет думать ни о чем, когда его попросят не думать ни о чем конкретном?

Благодаря функциональной МРТ мы получаем возможность увидеть и измерить воспоминания, но это вовсе не значит, что взглянуть на память с научной точки зрения возможно лишь с помощью сканирования мозга. Здесь необходимо сделать одно замечание, относящееся к визуализации мозговых процессов. Не все обретает большую достоверность только потому, что на МРТ-снимке видна вспышка.

Если фМРТ использовать некорректно, даже у мертвого лосося обнаружатся признаки эмпатии. Четверо психологов из американского университета положили тушку лосося в МРТ-сканер, а затем попросили ее оценить различные ситуации с иной точки зрения. Эксперимент дал положительный результат. В мозге мертвой рыбы центр эмпатии светился в виде четкой красной точки. Целью ученых было привлечь внимание к важнейшим принципам работы с МРТ и тому, насколько некорректно порой используются статистика и математический анализ. Они даже получили Шнобелевскую премию за демонстрацию того факта, что сочувствие иногда проявляет и приготовленная на ужин рыба, главное — как следует его искать[34].

Корректно применяемые методы визуализации демонстрируют организацию воспоминаний в мозге. Воспоминания действительно существуют — чтобы это подтвердить, МРТ не нужна. А изучение нейросетей воспоминаний позволит узнать больше о таких заболеваниях, как болезнь Альцгеймера и эпилепсия.

Личные воспоминания изучают и без МРТ-аппаратов. Увидеть след памяти на МРТ-снимке — это не то же самое, что понять его смысл. Возьмем музыкальную пластинку и саму композицию: понимание того, как именно дорожка превращается в звук, не дает нам возможности его услышать.

Максимум у нас есть возможность попросить испытуемых рассказать о своих воспоминаниях ученым. Содержание наших воспоминаний бывает очень разным — уникальным для каждого носителя. Только у нас самих есть ключ к ним. Из-за синестезии воспоминания Соломона Шерешевского были красочными и совсем не такими, как наши. Воспринимать окружающий мир подобно ему мы не можем, ведь у наших чувств нет перекрестных связей. Нам остается лишь верить тому, что он рассказывал во время бесед с ученым Александром Лурией.

Самый простой случай — это, вероятно, ход событий. Разумеется, описания произошедшего с нами зачастую неполны и содержат ошибки — об этом мы еще поговорим в следующей главе. А самое сложное — уловить текстуру воспоминаний: какие ощущения они в себе несут, какие чувства в них бушуют, насколько они яркие. Для этого нужны опросники — испытуемые оценивают воспоминания по определенной шкале.

«Изучение личных воспоминаний среди прочего необходимо для работы с депрессией и посттравматическим стрессовым расстройством», — говорит Дорте Бернтсен.

Значит, есть смысл в том, чтобы измерять личные воспоминания с помощью чисел. Например, у человека в состоянии депрессии воспоминания менее четкие — вот лишь один из результатов такого рода исследований. Благодаря им появится возможность помочь людям с депрессией крепче удержать воспоминания, а затем обращаться к положительному опыту из прошлого. Тот факт, что счастливые воспоминания помогают в борьбе с депрессией, доказал эксперимент на мышах, проведенный ученым Рамиресом и его коллегами. Они выяснили, какие нейроны активны, когда мышь получает положительный опыт, конкретно — при встрече с особью противоположного пола. Затем они держали мышь в стрессовом состоянии 10 дней, пока у бедняги не появились вполне явные признаки депрессии. В качестве лекарства ученые применили весьма неожиданный метод. Они извлекли положительные воспоминания мыши, активировав нейросеть, связанную с тем самым положительным опытом. Несколько дней терапии вернули мышь в прежнее состояние, она стала активнее и вновь начала проявлять интерес к окружающему миру. Для сравнения: у мышей с депрессией после приятного времяпрепровождения с самкой состояние не улучшилось[35]. Значит, воспоминание о радостном событии оказывает более сильный эффект, чем положительный опыт в реальности. Может быть, приятные воспоминания — это наша «таблетка счастья»?

Эмоции иногда бывают иррациональными и мимолетными; в них нет логики, они исчезают, а мы даже не успеем облечь их в слова. Они бурлят в нас, окрашивая в разные цвета саму жизнь и воспоминания. Взять, например, радостное изумление, охватывающее аквалангиста в тот момент, когда он видит двух морских коньков в водорослях на Мадейре. Эмоции не имеют отношения к столбцам таблиц, диаграммам и белым халатам лабораторных ученых. Как же поймать их в научные рамки для исследования? Ученые годами пытались в лабораторных условиях изолировать эффект, оказываемый эмоциями на память. Им понадобился своего рода психологический набор колб и пробирок, а цель эксперимента — дистилляция чистейшего эмоционального воспоминания. Представьте себе вот такое задание на уроке естествознания.


Грустные воспоминания. Рецепт

Вам понадобится: видео, запечатлевшие стихийные бедствия, зараженных вирусом Эбола детей, похороны и слезы. Доброволец, согласный потратить свое время и погрустить. Анкета о личном воспоминании.

Инструкция: посадите испытуемого перед экраном компьютера и включите видеозапись. Следите за тем, как меняется выражение его лица: сначала оно нейтральное и даже выражает любопытство, но вот уголки рта опадают, между бровями появляется глубокая морщина, постепенно увлажняются глаза. А затем попросите его вспомнить что-нибудь личное.

Ожидаемый результат: прошлое покажется испытуемому более мрачным. Повторять до тех пор, пока экспериментатор не сочтет количество грустных воспоминаний удовлетворительным[36].


А если бы у вас не было личных воспоминаний? Но не как у Генри Молейсона, не помнившего событий после операции, а если бы вы знали о произошедших событиях, но их эпизоды невозможно было бы извлечь из памяти, потому что они не возникают в сознании, не оживают? У Сьюзи Маккиннон театр воспоминаний объявил забастовку, а может, даже ни разу не открывался. Она живет в Олимпии (штат Вашингтон, США) и является первым в мире человеком, кому поставили диагноз «тяжелый дефицит автобиографической памяти». Она не способна вспомнить ни один эпизод из своей жизни. Она знает, что замужем за Эриком Грином, но не помнит ни дня их долгой семейной жизни и даже того, как в 1970-х гг. они познакомились в баре. Только ее муж способен подробно пересказать этот эпизод. Она знает, что они побывали во многих экзотических странах, но лишь показывает хранящиеся дома сувениры, когда кто-нибудь спрашивает про Каймановы острова, Ямайку или Арубу. Она знает, что за люди ее окружают — с этим проблем нет; трудилась в сфере здравоохранения и в качестве специалиста по пенсионным вопросам. Всю жизнь она была прекрасным работником, женой и другом. Ее семантическая память в полном порядке. Первым описал разницу между семантической и эпизодической памятью канадский ученый Эндель Тульвинг. Семантическая память — мы про нее уже говорили — это все, что мы умеем и знаем о самих себе и мире, это наши истории. Эпизодические воспоминания — это то, что мы чувствуем, отправляясь в прошлое, ко времени и месту событий; мы ощущаем запахи и слышим звуки, оживают чувства — перед внутренним взором разыгрываются целые спектакли. Личная «машина времени» позволяет нам чувствовать, слышать, пробовать на вкус и видеть то, чего уже нет.

Но Сьюзан Маккиннон не знает, каково это. Она с готовностью поверила, что у нее все как у всех — есть муж и работа. Так ведь и должно быть? Она рассказывает о том, как впервые отвечала на вопросы психолога и очень удивилась, когда ее спросили о детских воспоминаниях. Она не верила в то, что кто-то вообще помнит свое детство, и полагала, что все, как она, выдумывали события прошлого, просто чтобы было о чем поговорить. Прочитав об Энделе Тульвинге, она поняла, что, возможно, у нее не такая память, как у всех[37].

Ученые годами наблюдали за людьми без эпизодических воспоминаний, но все они были жертвами травм и повреждений, ухудшивших их качество жизни. В своей работе Тульвинг предсказал, что существуют люди, подобные Сьюзан, — да, он предположил, что в мире немало людей без эпизодических воспоминаний, людей, на которых не обращают внимание просто потому, что без эпизодической памяти вполне реально жить полноценной жизнью, быть личностью, иметь работу и семью. Психолог, профессор Брайан Левайн, изучавший Сьюзан и других людей с подобным заболеванием, подтвердил, что оно встречается гораздо чаще, чем было принято считать. Благодаря размещенному в интернете опросу он получил более 2000 откликов от обычных жителей Канады[38].

«Многие рассказывают о серьезных проблемах с автобиографической памятью, поэтому я предполагаю, что это заболевание все же не столь редкое».

«Разве не помнить свое детство — это нормально? — спросил нас писатель и музыкант Арне Шрёдер Квальвик, когда узнал, что мы пишем книгу о памяти. — Значит, так бывает?»

Первая книга Арне «Мой кузен Ула и я» (норв. Min fetter Ola og meg) — в жанре документальной прозы — удостоилась номинации на премию Браги, а будучи участником группы 120 Days, стал обладателем премии Spellemann — ее присуждают норвежским музыкантам. Он уважаемый музыкант, писатель и любящий отец. Но кое-чем он все же отличается от обычных людей. Как и Сьюзан, он совсем не помнит свое детство.

«Со временем я понял, что я не такой, как все, ведь окружающие часто рассказывали о том, что с ними было в детстве. А я ничего не помню», — делится он.

Он прекрасно понимает, кто и кем ему приходится, в какую школу он ходил, что делал в свободное время. Но воспоминаний у него нет. Он способен рассказать, где именно располагался класс в его школе, — только и всего. На указании места все заканчивается. Он не способен воскресить в памяти запахи, свои слова — не всплывают ни веселые, ни грустные воспоминания. Он знает, что вместе с группой выступал перед всей школой, но не способен вновь погрузиться в то ощущение — каково это, когда ты молод и стоишь, нервничая, на сцене, а из зала на тебя смотрят учителя и одноклассники.

«Я-то боялся, что это вытеснение, что пережил какую-то травму. Вовсе нет! Чем дальше событие отодвигается по времени, тем слабее я его помню. Я помню то, что было десять лет назад, но лишь несколько эпизодов — я тогда еще был гастролировавшим музыкантом и объездил весь мир. У нас ведь были концерты даже в Японии и США».

Отсутствия уникальных мгновений, которые, по идее, запечатлеваются в памяти, Арне не чувствует. Он не мучается из-за того, что так мало помнит. А если оценивать человека по его достижениям, то Арве забрался на самую вершину: счастливый отец двух детей, сделавший блестящую карьеру. Но его воспоминания блекнут, исчезают и растворяются в тумане. Родители рассказывали, что, когда он был подростком, они отдыхали в Португалии, но в голове у Арне не возникают образы этой поездки, с кем они снимали напополам дом, в памяти не всплывают солнечный свет, океан, бакаляу{1} или старые, покосившиеся кирпичные дома. Он помнит только белые брюки.

«Например, я не помню свой первый поцелуй, и не потому, что был пьян. Со школьной поры я помню одно событие: теракт 11 сентября 2001 г., мне тогда было 17, — говорит он. — Но я лишь помню, где был, когда увидел репортаж по телевизору, — и все».

Он не помнит, как познакомился со своей девушкой, о чем они разговаривали на первом этапе отношений — трепетном, романтическом, — но знает, что любит ее. И этого достаточно.

«У меня мало воспоминаний, но я не считаю это проблемой и не мучаюсь».

Мы не знаем, почему Арне такой. Не знаем, относится ли он к той же группе пациентов, что и Сьюзан Маккиннон. Но, возможно, некорректно называть это состояние диагнозом и оно лишь отражает диапазон человеческих воспоминаний. У одних людей воспоминания визуальны, у других — нет. Противоположностью тяжелого дефицита автобиографической памяти Левайн и его коллеги считают гипертимезию, то есть исключительную автобиографическую память. Люди с подобными способностями помнят, что и в какой день произошло, даже спустя много лет, и яркие эмоции, связанные с впечатлениями из прошлого, не бледнеют[39].


Писателю и блогеру Иде Джексон, в отличие от Арне, воспоминания важны. Она хочет помнить все, и большая часть произошедших событий всплывает у нее в памяти в виде живых картин — иногда даже слишком живых.

«Что-то я прорабатывала с психологом и в своем дневнике, а еще описывала в блоге, поскольку воспоминание было столь ярким и неприятным, что мне даже становилось физически плохо, когда я о нем думала. Я хотела лишить воспоминание сил, зафиксировав в виде текста, просто-напросто „убавить звук“. Таким образом я изменила воспоминание: то, что вижу и слышу у себя внутри, превратилось в рассказ», — говорит она.

Помимо всего прочего, она писала о том, как над ней издевались в школе. Бесплатный журнал Erlik Oslo выложил ее пост на своей странице гораздо позже его первой публикации в интернете. Через шесть лет Ида Джексон наблюдала за тем, как ее собственный текст, словно эпидемия, распространялся по социальным сетям.

«Поделятся ли люди текстом в интернете? Это зависит не от важности инфоповода, а от силы эмоций. А тот пост был наполнен болью. Я предъявила всем свой стыд, поделилась им с читателями. Проблема в том, что моим воспоминанием руководил рассказ о „достойной жертве“, а я ей не была. От меня плохо пахло, я ковырялась в носу, а затем ела козявки перед одноклассниками. А для рассказа эти факты не годятся. Меня сильно травили. Хоть вид у меня был жалкий, я этого не заслужила! Во власти взрослых было все это прекратить. Нужно прояснить следующее: когда мы превращаем свои воспоминания в истории, мы хватаемся за самые стереотипные из существующих шаблонов. Когда я увидела, как мой текст порхает по соцсетям, мне пришлось поправить саму себя и написать более правдивую версию».

«На нас же очень сильно влияет голливудская манера повествования, в собственном детстве мы ищем намеки на то, кто же мы на самом деле, знак, ключ, решающий фактор, объясняющий, почему все получилось именно так, а не иначе», — говорит клинический психолог Педер Кьёс. Он проводил сеансы групповой терапии для подростков во время съемок телепроекта Jeg mot meg весной 2016 г. и ведет колонку о психологии в газете VG.

С помощью терапии он помогает пациентам структурировать свою жизнь — жизненный сценарий — по-новому. Воспоминания превращаются в рассказы о нас самих, и за некоторые держаться проще, ведь они больше соответствуют нашим собственным представлениям о себе. В каком-то смысле психологи становятся соавторами целого ряда жизненных историй или по крайней мере аккуратными редакторами. А все мы — авторы истории о собственной жизни.

«Мы стремимся искать в ней драматургию, а так как заглянуть в будущее мы не можем, создавая рассказ о себе, мы обращаемся к прошлому. Проматывая пленку назад, мы становимся режиссерами и монтажерами, правим картинку в фотошопе. В процессе мы способны переписать сценарий, найти причины, почему события разворачиваются именно так. Иногда у клиентов появляется желание сделать сюжетный поворот в детстве, а потому они не обвиняют своих родителей, хотя, возможно, мы имеем дело с пренебрежением родительскими обязанностями. Но, если на самом деле у вас все было хорошо, а жизнь сложилась не так, как было задумано, вполне вероятно, что вы возложите вину за это на родителей. Разумеется, что-то они делали не так, у них не все получалось — идеальных родителей не существует. Это не значит, что в детстве с людьми не случалось ничего плохого, но бывает и так, что весьма скромным событиям придается огромное значение».

У клиентов Кьёса проблемы возникают в том случае, если сценарий отредактирован слишком радикально. Одно дело — такие свойства памяти, как способность к реконструкции и пластичность, а совсем другое — если человек верит в совершенно неправдоподобные вещи.

«Не подкрепленный фактами нарратив смысла не имеет. Важно, чтобы клиент сам выстроил его в процессе лечения. Я не знаю, что правда, а что нет, и не найду за него решение проблемы».

Работа с людьми, у которых большинство воспоминаний — плохие, предполагает от терапевта особенного подхода. Важно дать клиенту чувство контроля и ответственности за свою жизнь, но так, чтобы он не обвинял себя во всем плохом, что с ним произошло. Но без контроля и ответственности ничего изменить не получится — иначе в истории собственной жизни клиент получит роль второго плана.

Изменить течение жизни, в которой одна черная полоса сменяется другой черной, наверно, сложнейшая задача. Как вообразить, что случится что-то хорошее, если в имеющемся опыте из прошлого есть только боль? Как увидеть вдалеке нечто доброе, мерцающее яркими огнями? На картине Теодора Киттельсена «Замок Сориа-Мориа» Аскеладд{2} с посохом в руке смотрит на великолепный восход солнца, напоминающий позолоченный замок, — мираж, цель путешествия. Вероятно, именно благодаря несгибаемой воле и спокойствию Аскеладда он вообще видит замок, возвышающийся над холмистыми лесами. Человеку с депрессией даже такая горная вершина покажется мрачной.


А теперь вернемся на лесистые холмы Восточной Норвегии к нашей сестре — она наконец выпрыгнула из самолета с парашютом на спине. Сердце стучит так быстро, а адреналин разносится по телу с такой скоростью, что ей трудно осознать, что вообще происходит. Десять секунд свободного падения, а затем Тонье раскрывает парашют. Но, вопреки распространенному мнению, далее ей предстоит самая опасная фаза прыжка — приземление. Все заслоняет собой долгожданное ощущение полета. Оно переполняет, но нужно соблюдать порядок действий во время прыжка. Она совсем не следит за землей. Поверхность, сначала напоминавшая абстрактную карту, а затем лоскутное одеяло из лесов и полей, уже совсем близко. Деревья все ближе и ближе, дорога каждая секунда. Под ней проплывает поле, куда Тонье должна была приземлиться, но она мчится к лесу — приземляться ей предстоит именно там. Наконец она берет управление парашютом в свои руки, но слишком поздно.

Тонье оказывается на верхушке огромной ели. Целая и невредимая, она провисела там 2,5 часа, пока ее не нашел поисковый отряд. В тот же день она вновь садится в самолет, чтобы совершить еще один прыжок — второй прыжок в полном одиночестве, — и происходит то, что, как нам кажется, случится с нами в момент смерти. Перед глазами, словно фильм, проносится вся жизнь. Ужасное видео! Вместо ярких моментов, незабываемых мгновений, жемчужин, перед ней предстают бессмысленные, пустые картины из детства: например, она, семилетняя, стоит на газоне перед домом или с рюкзаком на спине идет по ведущей к дому асфальтированной дорожке.

«Это очень скучные воспоминания, и я не знаю, почему перед глазами возникли именно они», — говорит Тонье.

Второй прыжок избавил ее от смертельного ужаса, пережитого во время первого. Впоследствии она совершила тысячи прыжков, но больше никогда не испытывала ничего подобного.


Но мы-то предполагаем, что перед смертью увидим самые важные моменты жизни. Мы ведь для этого их и собираем, разве нет? В самом конце личной истории перед внутренним взором вдруг возникнут самые важные воспоминания, и мы четко увидим все, что прежде окутывал туман. Проявится истинный смысл всего случившегося с нами. Конец истории позволит увидеть ее начало в новом свете. Или…

Катерина Каттанео, руководившая ходом нашего эксперимента с аквалангистами в Осло-фьорде, однажды 30 минут находилась в состоянии клинической смерти. Она тонула. Погружение было очень сложным, и после него Катерина очнулась уже в больнице в Осло. Ей был всего 21 год, и она слишком сильно рискнула. Перед тем как ее поглотила темнота, она думала лишь об одном: «Почему я не переспала с тем парнем со вчерашней вечеринки?» Не всплыло ни одно из ее важнейших воспоминаний, ни одно важное признание, жизненный сценарий она тоже не переписывала и не редактировала. Одна банальная мысль — и все померкло.


Последняя мысль Адриана Пракона, стоявшего на утесе острова Утёйя и думавшего, что сейчас умрет, была более конкретной. Он видел гроб с собственным телом, опускаемый в землю. Плачущих родителей. С каким ужасным горем им предстоит жить. Картина появилась из ниоткуда, он не думал об этом специально и сам удивился той яркости, с которой она возникла перед его внутренним взором, когда в него целился убийца.

Юному политику Адриану Пракону на тот момент был 21 год. Он впервые оказался в летнем лагере Рабочей молодежной лиги на острове Утёйя в Тирифьорде, в получасе езды от Осло. На несколько жарких июльских дней в лагере собрались примерно 600 интересующихся политикой молодых людей со всей страны: их ждали работа над политическими проектами и летние ночи с песнями и дебатами. Летом 2011 г. на острове побывала Гру Харлем Брундтланд — бывший премьер-министр Норвегии, в свое время возглавлявшая Всемирную организацию здравоохранения. На маленьком острове образовался коктейль из политики, самоуправления и энтузиазма, свойственного молодежи, окрасив ночи надеждой на исполнение юношеских планов.

Андерс Беринг Брейвик готовился долго. Заложив бомбу у правительственного здания, унесшую восемь жизней, он атаковал молодежный лагерь, где убил 69 человек, — все это он тщательно спланировал совершенно один. В тот момент, когда Адриан успел подготовить собственные похороны, убийца стоял на отмели в южной части острова и целился в него. Простояв так две секунды, он опустил оружие и пошел дальше. Адриан лежал на маленьком мысу, напоминавшем тянущийся к воде длинный палец. Спрятаться было негде — только камни и низкие заросли. Адриан накрылся курткой и притворился мертвым. Наверно, именно это и спасло ему жизнь — террорист вернулся на то же место, но не понял, что юноша жив, а потому целился небрежно. В Адриана попала последняя выпущенная на Утёйе пуля. Она вошла в плечо — как непрошеное напоминание о том дне, навсегда изменившем его жизнь, в мышце навсегда останется 70 осколков.

«Первые годы после случившегося я совершенно не контролировал воспоминания. Они приходили сами по себе, чаще всего, когда я испытывал сильный стресс. Чем больше мне был нужен ясный ум, тем хуже я себя чувствовал. Я потерял три года жизни», — говорит он сейчас.

Он выжил после ранения в плечо. Но жизнь после того кошмара уже не будет прежней. Адриан стоял на краю чего-то нового и захватывающего — казалось, он летит навстречу будущему. Он стал секретарем регионального отделения Рабочей молодежной лиги в Телемарке, влюбился, у него были собака и дом. После пережитого на Утёйе жизнь Адриана стала бесконечным повторением трагедии. Снова и снова он переживал самые страшные мгновения своей жизни. Он проанализировал случившееся со всех точек зрения, думал, что мог сделать по-другому, как мало нужно было для того, чтобы пуля вошла в голову, сердце или позвоночник, а не в плечо. В некоторых сценариях он убивает Брейвика камнем, пока не пострадало еще больше людей. Некоторые мысли вызывают чувство вины, ведь он отвечал в том числе за набор участников лагеря. Один из тех, кого он выбрал, домой не вернулся. Ему было всего 15 лет.

После 22 июля у Адриана завязались нездоровые отношения с алкоголем. Спокойный сон стал непозволительной роскошью. Юноша, который раньше с мальчишеской легкостью относился к беспорядку, стал очень аккуратным — настолько, что это граничило с манией.

«Мой парень рассказывал, что я пил снотворное, а потом убирал весь дом. Сам я ничего и не помнил, а приходя в себя, видел вокруг порядок».

Когда Брейвик предстал перед судом, Адриан как раз писал книгу о событиях на Утёйе. Он ездил в Осло из Шиена, чтобы следить за решением вопроса о мере пресечения и работать над книгой. То время было очень неспокойным и эмоциональным. Как-то он выпил пива с друзьями — а дальше он ничего не помнит. Очнулся он в тот момент, когда полиция надевала на него наручники. Его осудили за побои, и ему самому пришлось предстать перед судом.

«Тогда я испугался. Я уже не позволяю себе столько пить. Если меня зовут выпить пива, я сначала иду прогуляться, разбираюсь в своих эмоциях. Мне необходимо понять, что сегодня у меня все хорошо».

Террорист сидит в тюрьме — то же самое высказывание применимо к воспоминаниям Адриана. Он выводит их на прогулку, делает во дворе круг, а затем они исчезают в темноте и, когда Адриан не спит, по большей части сидят взаперти. Так совпало, что интервью у него брали в один из плохих дней. Разница в том, что теперь он знает, что с ним произойдет, — есть возможность подготовиться.

«Одно время я очень много пил — вероятнее всего, потому, что не хотел ничего помнить. И конечно, у меня не было желания вспоминать те вечера, когда мне было плохо. Я просто хотел отключиться»[40].


22 июля 2011 г. — день национальной трагедии в Норвегии. Реальность большого мира докатилась до маленькой, уютной страны, и отношение ее жителей к понятию безопасности навсегда изменилось. Если говорить о памяти, теракт стал еще одной вехой истории. У каждого норвежца есть связанное с 22 июля 2011 г. воспоминание. Американские ученые называют их вспышками памяти, потому что впечатление как бы застывает во времени — мелькнувшая вспышка словно озаряет ярким светом темную комнату. Причина в том, что сильные эмоции и потрясение от случившегося крепко фиксируют воспоминание в памяти.

В американских учебниках по психологии космический корабль «Челенджер», взорвавшийся во время взлета вместе с экипажем, упоминается как пример события, оставляющего подобные воспоминания, а в новых учебниках таким примером для американцев, естественно, станет 11 сентября 2001 г. Раньше столь явных примеров у норвежцев не было. Была более приятная версия: «Где ты был, когда Оддвар Бро сломал палку?» Норвежский лыжник чуть не упустил золото в эстафете из-за того, что у него сломалась палка, — событие стало для норвежцев поводом посмеяться и поделиться воспоминаниями (разумеется, большинство очень похожи: диван у телевизора или трасса в Нурьмарке во время чемпионата мира 1982 г.).

«Где ты был 22 июля?» — этот вопрос связывает личную историю норвежца с историей всей страны. У тех, кто пострадал сам, история другая. Воспоминания о произошедшем будут преследовать их всю жизнь. За выжившими и их близкими наблюдали специалисты Национального центра исследований по вопросам насилия и травматического стресса. После таких серьезных происшествий необходима работа комиссий по расследованию и экспертов в области терроризма, чтобы общество чему-то научилось. Специалистам центра важно изучить реакцию на травму — тогда удастся улучшить качество помощи пострадавшим. Трагедии случаются каждый год. Появляются жертвы насилия, нападений, автокатастроф, войн в других странах. Многие носят в себе травмы после событий, привлекших куда меньше внимания, чем теракт 22 июля, но это совсем не значит, что для пострадавшего оно менее важно. Как же помочь человеку справиться с навязчивыми мучительными воспоминаниями?

Инес Бликс — одна из ученых, работающих с людьми, оказавшимися на месте трагедии. Она наблюдала тех, кто находился в правительственном квартале, проводила опросы и интервью, чтобы понять, насколько сильно на их жизнь повлиял теракт.

«В сфере изучения травмы есть две точки зрения, касающиеся памяти о травме и того, как воспоминание о ней меняет нас самих. Это и есть война памяти. Одни ученые предполагают, что травматичные для нас события мы помним не так, как рядовые, и что травмы приводят к фрагментации воспоминаний, вытеснению значительных объемов информации и диссоциативным расстройствам личности. Другие, в том числе и я, считают, что травмирующие переживания наряду с любыми эмоциональными событиями мы чаще всего помним очень хорошо. При травме память в целом ведет себя как обычно, но „регулятор выкручивается на максимум“, работает на показателе 10 баллов»[41].

Согласно данным ее исследования, одна из самых частых жалоб после травмирующих событий — навязчивые подробные воспоминания, спустя долгое время после произошедшего раз за разом всплывающие в памяти. Навязчивые нежелательные воспоминания о травме преследуют довольно долго. После Первой мировой войны такое состояние получило название shell shock{3}: в классическом произведении Вирджинии Вулф «Миссис Дэллоуэй» молодой солдат, не справившись с нанесенными войной травмами, выбрасывается из окна. В те времена о болезни ничего не было известно, и поражало то, что с виду здоровые солдаты оказывались непригодными к бою. Они становились пугливыми, теряли сон и аппетит, были не в состоянии о себе позаботиться, часто впадали в апатию или панику, вели себя иррационально. На войне они оказались в жесточайших условиях. Впервые в истории военная техника уничтожала в грязных окопах миллионы людей — кровопролитная война, разделившая Европу, велась несколько лет подряд. В те времена накопилось немало знаний в сфере психологии травмы: солдат превращали в больных людей вовсе не безделье и черепно-мозговые травмы. Что же происходило на самом деле?

Согласно укоренившейся традиции, принято считать, что травматичные воспоминания отличаются от обычных. Если у человека появляются признаки множественной личности или иные диссоциативные расстройства, активируются скрытые механизмы выживания, помогающие пережить кризис.

Почему все устроено именно так? Поражающие воображение сцены, яркие чувства и события, способные поколебать наши собственные представления о том, кем мы являемся, оставляют в нашей памяти более глубокий след, чем обыденная реальность. Травма цепляется за нашу память всеми возможными способами, чтобы мы обязательно запомнили произошедшее. Она окрашена более яркими эмоциями, чем все прочие пережитые нами события, и ставит под сомнение многие наши представления о мире и о самих себе. Забыть о случившемся тяжело не только поэтому: воспоминания всплывают сами — точно так же из разноцветной коробки выскакивает игрушечный клоун на пружине, которая распрямляется именно тогда, когда вы этого совсем не ждете. У жертв потрясений эта самая коробочка не закрывается, и воспоминание и весь пережитый ужас набрасываются на них снова и снова.

Опрос, проведенный среди 207 госслужащих, которые 22 июля были на работе, показал, что примерно половину из них даже через год мучают воспоминания о теракте. Состояние четверти из них по степени серьезности приближается к посттравматическому стрессовому расстройству (ПТСР). У тех, кого в момент происшествия там не было, реакция другая. Они понимают, что могли бы быть на работе, и их мучают возникающие в воображении картины того, как пострадали их коллеги[42].

ПТСР развивается через некоторое время после травмирующего события. Когда воспоминания не тускнеют и сопровождаются попытками их отогнать, они лишь укрепляются, и мы теряем над ними контроль. Чтобы не переживать произошедшее снова и снова, человек избегает всего, что напоминает о травме. Такая ситуация осложняет повседневную деятельность, работу и учебу. Кроме того, не думать о пережитой травме очень непросто. Это как если бы нам сказали: «Не думайте о слоне!» О чем мы начнем думать? Слон бродит неподалеку, опрокидывает предметы и занимает ужасно много места, чем сильнее мы притворяемся, что его не существует.

Приятные воспоминания тоже бывают спонтанными и порой всплывают из ниоткуда. Как выяснила в своей работе Дорте Бернтсен, это ассоциации с тем, о чем мы беседуем, то, о чем нам напоминают. Звучащая по радио музыка переносит нас в прошлое, в то время, когда нам было 15. Мы об этом даже не задумываемся и ясно осознаем лишь в тот момент, когда громкость спонтанного воспоминания зашкаливает — такой силой травмирующее воспоминание, разумеется, тоже обладает. Воспоминания занимают место — следствие самого факта, что у нас есть память. Иногда оно закрепляется и возникает ПТСР, иногда со временем тускнеет, превращается в страшную историю и перестает быть слоном в посудной лавке.

«Почему одни страдают ПТСР, а другие нет? Это и есть главный вопрос», — говорит Инес Бликс и приводит несколько возможных объяснений, которые отчасти проясняют общую картину.

Возможно, люди по-разному обрабатывают воспоминание в рабочей памяти, по-разному противостоят нежелательной информации, гибкость, с которой они контролируют память, тоже бывает разной. Мелкие различия в базовых функциях мозга, которые мы не замечаем в повседневной жизни, ярко проявляются в экстремальных ситуациях — например, во время травмирующего события и после. Люди также по-разному организуют воспоминания о своей жизни, из-за чего травмы занимают больше места, чем остальные события.

«Фиксация на событии — вот в чем дело, — объясняет Инес Бликс. — Во время исследования мы выяснили, что те, кто считал 22 июля важной вехой своей личной биографии, переломным моментом для себя как личности, более подвержены ПТСР. Фиксация объясняет случаи, когда у пациентов состояние ПТСР сохранялось даже на протяжении трех лет после 22 июля. Предполагаем, что из-за фиксации доступ к травматическим воспоминаниям упрощается, они становятся ориентиром».

Мы как бы садимся на слона верхом — сложно про него не думать, когда он постоянно нас сопровождает. И однажды мы сами превращаемся в слонов, ассоциируя себя с травмой — она становится частью нас самих, центром нашей жизненной истории.

Важную роль в этом процессе также играет гиппокамп. Ряд исследований выявил, что у людей с посттравматическим стрессовым расстройством гиппокамп меньше, если сравнивать со средними показателями. Разумеется, все задавали себе этот вопрос: опасны ли психологические травмы для самого мозга? Как реакция на стресс, когда человек чего-то очень сильно боится, резко увеличивается уровень гормона кортизола — в больших дозах он вреден для мозга, особенно для гиппокампа, столь же хрупкого, как настоящий морской конек, в честь которого он получил название.

Группа ученых под руководством Гилбертсона провела уникальное исследование на близнецах — возможно, оно дает альтернативное объяснение. В каждой паре, участвовавшей в эксперименте, один из близнецов перенес психологическую травму. Так появилась возможность сравнить размеры гиппокампов (а у однояйцевых близнецов они очень похожи) у двух групп: людей без травмы и тех, кому повезло меньше.

Поразительно, но Гилбертсон и его коллеги выявили, что гиппокамп был одинаковым у близнецов с травмой и без[43].

«Вполне возможно, что фактором риска является размер гиппокампа — то, каким он был до травмы», — говорит Инес Бликс. Загадкой остается тот факт, что у людей с более мелким гиппокампом воспоминания оказываются настолько яркими, что выводят человека из строя. Не должно ли быть наоборот — более крупному гиппокампу легче вызвать в памяти тяжелые воспоминания?


С размером гиппокампа мы ничего поделать не можем. Мы никак не подготовим память на тот случай, если нас коснется беда. Но что делать, если травма — это уже свершившийся факт? По мнению Инес Бликс, если мы знаем о нормальных реакциях памяти, наша работа с травматическими воспоминаниями будет более успешной.

«Всем нам пригодится следующая информация: навязчивые воспоминания — это стандартная реакция и со временем они по большей части потускнеют».

И вот уже слон все реже вторгается в наше сознание, постепенно пациент даже берет его под личный контроль и отгораживается от него забором. Страх, что слон вечно будет нас преследовать, — наш самый главный враг.

Лечение травм — прежде всего уменьшение яркости воспоминаний и поиск выхода из порочного круга избегания. При ПТСР пациент поддерживает высокий уровень готовности к новым опасностям, становится пугливым, мучается бессонницей. По результатам некоторых исследований у пациентов с ПТСР в целом ухудшается память. Это, наверно, неудивительно, ведь место в памяти занимают травматические воспоминания. Страх перед ними превращается в своего рода фобию. Она выстраивает для нас линию поведения и управляет поступками. Иногда с фобиями очень тяжело справиться просто потому, что избегание причины страха приносит огромное облегчение, оно срабатывает как вознаграждение. Если есть выбор — например, остаться дома, в безопасности, или выйти на улицу, вспомнить нечто ужасное, пережитое в прошлом, и испытать сильное чувство страха, — легче выбрать первое. Из-за этого пациент все чаще и чаще сидит взаперти. Но воспоминания тоже меняются. Мы понимаем, что они нас пугают и их лучше избегать. А чем чаще мы их избегаем, тем они сильнее. Так бывает, если мы боимся ос, шприцев, акул, собак. Если всего этого избегать, вероятно, страх никуда не уйдет. Альтернативный метод: встретиться с ним лицом к лицу — но как это сделать, если он причиняет столь сильную боль?

«Когнитивно-поведенческая терапия травмы и десенсибилизация и переработка движением глаз (ДПДГ) — наиболее предпочтительные методы при работе с ПТСР», — говорит Инес Бликс. Смысл не в том, чтобы броситься на страшные воспоминания как камикадзе, а в том, чтобы с осторожностью к ним приблизиться и постепенно взять под контроль. К воспоминанию нужно привыкнуть, а затем лишить его силы.

Терапевты зачастую используют расслабляющие методики и отвлечение, например ДПДГ: психолог водит рукой перед лицом пациента. Таинственный на первый взгляд метод, но, наверно, нет никакой тайны в том, что у пациента появляется внешний стимул, на котором он сосредоточивает внимание, когда рассказывает о своих воспоминаниях. Таким образом, внимание рассеивается между эмоциями, вызываемыми травмой, и странными движениями рук психотерапевта[44].

В идеальном мире от ПТСР существовала бы прививка: после ужасных событий мы бы сразу шли к врачу за вакциной и не опасались за собственное будущее — примерно как за прививкой от столбняка. Исследовательская группа Эмили Холмс из Оксфорда попыталась сделать именно это. Они считают, что игра в тетрис (!) в период нескольких часов сразу после травмы значительно сокращает количество навязчивых воспоминаний. К такому заключению пришли следующим образом: добровольцам показывали очень травмирующий фильм. Затем половина испытуемых играли в тетрис, а остальные были предоставлены самим себе. А затем ученым оставалось лишь дождаться появления травматических воспоминаний. Эффект от тетриса был очевиден. Идея в том, что за место в памяти с яркими визуальными воспоминаниями сражается игра. Непосредственно после происшествия зрительные образы очень четкие, живые и сразу же проходят процесс сохранения. Благодаря тетрису картина травмы не осядет накрепко в памяти. Для сравнения: испытуемые, игравшие в игры, для которых важна языковая информация, например викторины, чаще видели флешбэк[45]. Вероятнее всего, языковая информация отвлекала внимание испытуемых, что мешало сохранять личные интерпретации и оценки увиденного, и в итоге с ними оставались непосредственно сами мучительные видения. Но поможет ли эта теория на практике? Ваш мир только что перевернулся с ног на голову, ощущаемая вами паника настоящая, это не фильм в лаборатории — в такой обстановке вы достанете телефон и начнете играть в тетрис?

Большинство, естественно, попытается осмыслить произошедшее, выявить связи. Пережить травматическое событие — это вовсе не то же самое, что снять его на камеру. От нашего внимания зависит, что попадет в память, а что мы отбросим. На внимание влияет сильный страх, и мы улавливаем далеко не все. Кроме того, наша личная картина мира — та, с помощью которой мы интерпретируем и осмысляем новые впечатления, — подвергается серьезнейшему испытанию. Словно после взрыва в правительственном квартале, ломаются все ожидания, касающиеся мирной жизни, — осмысление произошедшего займет немало времени. Мы не успеваем применить его в момент взрыва бомбы — оно появится потом, а может, не придет никогда. Ученые из Национального центра исследований по вопросам насилия и травматического стресса и Университета Осло изучали рассказы молодых людей, переживших кошмар на Утёйе, — оказалось, что пострадавшие с симптомами посттравматического стрессового расстройства помнят больше внешних деталей о случившемся и меньше личных мыслей и интерпретаций[46]. Значит, те люди, которые непрерывно оценивают и интерпретируют текущую ситуацию, лучше контролируют воспоминания, а потому травматические воспоминания реже их преследуют, а те, кто подмечает детали, впоследствии больше мучаются от воспоминаний.


Адриан Пракон проработал все детали кошмарного дня на острове Утёйя, когда писал книгу «Сердце против камня» (норв. Hjertet mot steinen). Таким образом, все они остались позади, в прошлом. Сейчас сам он не считает, что ему необходимо помнить больше. Подробные воспоминания хранятся в черном ящике — его книге, и они больше не рвутся наружу с той же агрессией, как прежде. Однако, чтобы воспоминания покинули его, ему пришлось не просто написать книгу. Это лишь маленький шаг на пути к новой жизни. Как и все пережившие серьезную травму, он скучает по нормальной, обычной повседневной жизни. Из-за ПТСР его внимание никогда не ослабевает. В новых местах, например в кафе, он по-прежнему сначала ищет пути эвакуации и укрытия и нервничает, когда слышит громкие голоса и крик подростков. Реакцию неизбежно запускает даже изображение убийцы, а не видеть его почти невозможно, ведь после того кошмара фотографии публиковали все бумажные и интернет-газеты Норвегии, о нем постоянно говорили по радио и телевидению.

«Однажды я его видел. В магазине тут неподалеку, он стоял в углу и повернулся ко мне. Мне пришлось себя успокаивать, ведь я знал, что это невозможно».

Фотография или комментарий в соцсетях, нехватка сна — все что угодно способно спровоцировать появление столь яркого воспоминания о Брейвике, что Адриан видит его как наяву. Многие выжившие рассказывают, что вновь переносятся на Утёйю, когда слышат громкие разговоры подростков. Они видят вокруг себя траву и деревья, чувствуют, как их охватывает паника, хотя они находятся в городе — в полной безопасности.


Возвращение на место трагедии, вероятно, один из самых смелых поступков Адриана — на Утёйе воспоминания приобретают особую яркость. Именно это мы и доказали во время эксперимента с аквалангистами: воспоминания привязываются к определенному месту и всплывают в памяти именно там. Итак, что получится, если мы отвезем Адриана туда, где в него стреляли? Разве у него не возникнет слишком много тяжелых воспоминаний?

«Там красиво, но для меня над островом словно нависла черная туча», — говорит он, а судно MS Torbjørn тем временем держит курс к берегу.

Звук старого двигателя наполняет апрельский день летними воспоминаниями. Вода хлещет о борта, как бы приглашая искупаться, но от ее поверхности тянет лютым холодом. Пять лет назад 22 июля здесь шел дождь, было холодно, и озеро — одно из самых глубоких в Норвегии — даже в середине лета не располагало к долгим заплывам. Адриан стоял у самой кромки воды, а волны лизали его ботинки — именно тогда он словно очнулся и понял, что вот-вот случится что-то страшное. Прямо на его глазах застрелили молодую девушку, однако он не мог поверить, что это не учения и не постановка. Все вокруг словно стало ненастоящим.

«По-прежнему на мое восприятие влияет то, что случившееся здесь тогда показалось мне нереальным».

Мы ходим по острову — он буквально усеян весенними цветами — у нас своего рода экскурсия, посвященная терроризму.

Если бы мы были ничего не подозревающими туристами, то увидели бы лишь прелестную идиллию. Между камнями и под тощими деревьями виднеются цветы семейства лютиковых. Мы не более любопытны, чем те, кто едет в Аушвиц, чтобы лучше понять холокост, — такие у нас ощущения. Это печальное место, и даже странно тут находиться.

Растущие здесь постройки заменят здание кафе, где нашли многих убитых, — там откроют молодежный учебный центр по вопросам демократии и свободы слова. Экскурсию по Утёйе нам проводит местный управляющий — Йорген Ватне Фрюднес. В недавно построенном здании с большими окнами, из которых открывается вид на остров, есть кафе и аудитории, а также библиотека с книгами по политике. К потолку тянутся шкафы высотой пять метров. Мы долго стоим перед полками. На книжных страницах политики прошлого будут общаться со своими коллегами из будущего.

Прямо возле нового здания, если пройти чуть вглубь леса, есть памятник 69 погибшим — между деревьями висит блестящий металлический круг. Имена и возраст убитых, выбитые в металле, — тех, кто должен был жить и теперь стать на пять лет старше.

Адриан рассматривает имена на круге, а мы кладем цветы на землю. Затем идем туда, где стреляли в Адриана. Лебедь забрался в небольшую бухточку и ловит солнечный свет, сменивший снегопад, встретивший нас в момент прибытия. Нежные цветы поймали белые хлопья, уже начинающие таять.

«Не думаю, что во мне произошли какие-либо серьезные перемены, пока я сам не признал, что моя жизнь никогда уже не станет прежней. Именно тогда я прекратил бороться и начал выстраивать после случившегося новую жизнь».

Воспоминания по-прежнему порой одерживают над ним верх, но он все лучше и лучше их контролирует. Поездки сюда — еще один способ получить в борьбе с ними преимущество.

«По опыту я знаю, что периоды стресса выпускают воспоминания на волю. Я завалю экзамен или собеседование, пропущу срок сдачи задания. Зимой я по глупости до последнего дня тянул с доделыванием домашней работы, необходимой для сдачи экзамена. Из-за стресса травматические воспоминания одержали верх, и я не сдал работу вовремя».

Адриан заранее спланировал свой график, чтобы ничего не делать после нашей поездки на Утёйю. Такая прогулка в выходные уже сама по себе требует немало сил.

«После случившегося много изменилось: раньше я был несобранным, а стал аккуратным, раньше я мечтал работать в госаппарате, а теперь — изучать терроризм, раньше я не читал в газетах полосы, посвященные зарубежным новостям, а теперь читаю. Я никогда и не думал, что буду жить в столице».

В 2012 г. Адриан переехал в Осло, и его учеба связана с вопросами мира и конфликтов. Он собирается изучать терроризм и надеется, что пережитое им поможет в научной карьере.

Мы стоим и смотрим на мыс, где Адриан находился во время теракта. Берег усыпан серыми камнями, а еще там растет несколько полуживых деревьев с торчащими во все стороны ветками, на которых даже летом совсем мало листвы.

«Я вижу призраков всех, кто был здесь, я вижу его: как будто в кино показывают прозрачные силуэты людей — они приходят и уходят».

«Ты когда-нибудь хотел забыть все, что с тобой случилось вплоть до 23 июля 2011 г., навсегда стереть это из памяти?»

«Я постоянно об этом мечтаю. Когда мне было очень плохо, я часто об этом думал. Но у меня осталось много хороших воспоминаний. Их я терять не хочу».

Глава 4. Кукушонок. Или когда в память прокрадываются ложные воспоминания

— Я этому поверить не могу!

— Не можешь? — повторила Королева с жалостью. — Попробуй еще раз: вздохни поглубже и закрой глаза.

Алиса рассмеялась.

— Это не поможет! — сказала она. — Нельзя поверить в невозможное!

— Просто у тебя мало опыта, — заметила Королева. — В твоем возрасте я уделяла этому полчаса каждый день! В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей до завтрака!

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье[47]

Можно ли помнить то, чего не было на самом деле? Вот такое «воспоминание» предоставил «Архиву ложных воспоминаний»[48] анонимный доброволец:

Когда мне было шесть лет, мы с семьей поехали в Австралию навестить родственников. Там мы ездили на экскурсию к «Большому ананасу». Помню, как залез на огромный пластиковый ананас и смотрел сверху на ананасовые плантации. Недавно мы снова были у родственников, и я вспомнил про ту поездку. Тетя сказала, что на самом деле я тогда до смерти испугался, отказался залезать наверх и проплакал весь день.

Ничего удивительного в этом воспоминании, пожалуй, нет — просто оно сменило эмоциональную окраску. И это еще не самое невероятное ложное воспоминание. Художника Аласдера Хопвуда заинтересовали исследования профессора Элизабет Лофтус из Калифорнийского университета в Ирвайне, одного из крупнейших в мире экспертов по ложным воспоминаниям.


Хопвуд придумал арт-проект «Архив ложных воспоминаний» — рассказы о том, как люди в той или иной степени искажают правду. Например, одни считают, что были в самолете во время экстренной посадки или выжили в автокатастрофе, бок о бок с этими историями идет рассказ человека, абсолютно уверенного в том, что помнит музыкальный фестиваль Live Aid, состоявшийся в 1985 г., хотя сам он родился позже. Во время турне зрители делились с Хопвудом собственными ложным воспоминаниями — проект сочетал в себе искусство и документалистику, а коллекция пополнялась.

Со временем их набралось внушительное количество. Можно предположить, что, раз люди считают собственные воспоминания правдивыми, они не признают, что помнят то, чего никогда не было. Многие ложные воспоминания родом из нашего раннего детства; воспоминания о полете по комнате легче объяснить искаженными представлениями о реальности у маленьких детей. И достоверность подобных воспоминаний снижается по мере взросления, когда человек начинает осознавать происходящее. Но ложные воспоминания бывают и у людей с нормальной памятью и представлениями о реальности.

Профессор психологии Свейн Магнуссен, посвятивший свою научную деятельность в основном ложным воспоминаниям, сам был их жертвой. Долгое время он был уверен, что в молодости нарушил закон.

«Мы поехали на маленькой машине из Осло в Копенгаген. Машина сломалась. Я совершенно четко помню, как мы столкнули ее с причала в воду. Я даже помню, что причал был деревянным, хоть и уверен, что в Копенгагене таких нет», — рассказывает Свейн Магнуссен, ныне почетный профессор Университета Осло.

Целых 30 лет он думал об истории с машиной как о пикантном случае из жизни. Ведь избавляться от автомобилей таким образом все-таки незаконно. И как-то он встретил на вечеринке одного своего приятеля — именно он тогда купил машину, а также позаботился о ее продаже старьевщику. Значит, она вовсе не утонула!

«В какой-то момент у меня появилось четкое воспоминание, как мы сталкиваем ее с причала. Вероятно, такую возможность мы обсуждали. И когда я себе это представил, картина запечатлелась в моей памяти как реальное событие», — говорит Магнуссен.

Его история подтверждает один бесспорный и малоприятный факт: далеко не всегда правдой является то, что мы, как нам кажется, пережили в реальности. Иногда в наших воспоминаниях нет ни грамма истины.


Ложные воспоминания образуются разными способами. Иногда мы просто «крадем» чужие. Например, известно, что после сеансов групповой терапии ветераны войн присваивают себе рассказы других участников. А кого-то так захватывает чужая интересная история, услышанная за обедом, что она занимает место в памяти как личная. Иногда мы точно не знаем, является ли некое повествование просто историей, рассказанной друзьями в детстве, или нашим собственным впечатлением — а может, мы просто видели на фотографии то, о чем говорим? Ложные воспоминания рождаются, когда мы смотрим телевизор, посещаем сеансы групповой терапии, обсуждаем с братьями и сестрами события детства. Значит, на собственную память полагаться нельзя?

«Почему одни люди более предрасположены к созданию ложных воспоминаний, а другие нет — то есть что именно отличает людей с ложными воспоминаниями — об этом сведений нет. Можно предположить, что те, кто очень четко представляет свою жизнь и все помнит, не имеют ложных воспоминаний, но это не так. У них ложные воспоминания тоже бывают», — говорит Свейн Магнуссен.

Невероятные истории «Архива ложных воспоминаний» обнажают истинную достоверность нашей памяти. Воспоминания реконструируются, они пластичны и вовсе не похожи на текстовый документ на компьютере или четкие снимки камеры мобильного телефона. Память логичнее сравнить с театром, где все время ставят новые версии одних и тех же пьес. В каких-то постановках у героини красное платье, а в новой версии — синее. Меняется актерский состав, а сюжет регулярно претерпевает изменения, порой весьма радикальные. Иногда мы видим то, что случилось на самом деле, но бывает и так, что всю картину мы придумываем и воображаем сами. В театре памяти случаются странные подмены.

Каждое наше воспоминание балансирует между правдой и вымыслом. У большинства воспоминаний основное содержание базируется на достоверных событиях, однако, обращаясь к ним, мы каждый раз их реконструируем. Во время реконструкции мы заполняем пробелы наиболее вероятными фактами. Деталями нам служит «склад с реквизитом», и это процесс бессознательный, мы о таких вещах даже не задумываемся. Мозг работает эффективнее, ведь у нас отпадает необходимость хранить пережитые события в оригинале на кинопленках. Мы храним отдельно информацию о людях, вещах, ощущениях, поступках — в единой сети воспоминаний их крепко фиксирует гиппокамп. Таким образом высвобождается место, а у наших мыслей расширяются границы свободы. Мы вовсе не рабы собственных воспоминаний и все время активно ими пользуемся[49]. Но у гибкости есть цена: простота подмены информации. Например, в 1995 г., когда в Оклахома-Сити прогремел взрыв, свидетель дал показания, что видел двух преступников. По его мнению, они состояли в сговоре и арендовали машину, с помощью которой Тимоти Маквей убил 168 человек. Так началась охота за несуществующим человеком. Свидетель — сотрудник фирмы, предоставляющей автомобили в аренду, — видел двоих. Но это было на следующий день после визита террориста, и один из них был слегка похож на Маквея. Таким образом, у свидетеля в голове смешались оба события. Он перепутал Маквея с одним из двух ни в чем не повинных клиентов, обратившихся в фирму днем позже[50]. Память того свидетеля не хуже, чем у большинства. Просто обычно на такие вещи, как время визита клиента, люди внимания не обращают.

В повседневной жизни подобная путаница не имеет значения. Если придирчиво рассмотреть каждое воспоминание, разобрать до мельчайших подробностей и сравнить, например, с видеозаписью, мы выявим массу недостатков. Представьте себе свой офис, классную комнату или магазинчик по соседству; вероятнее всего, вы не опишите их до мельчайших деталей — на каких местах стоят книги на полке, как обвивает кафедру провод от зарядки, где стоит чашка кофе и как играют на стенах падающие из окна лучи света. Тем не менее информация из воспоминаний кажется нам вполне заслуживающей доверия. На нашем «складе с реквизитом» достаточно воспоминаний о кофейной чашке и зарядке мобильного телефона — их нужно лишь достать и разместить на нужном месте. Если вы выступаете перед большой группой людей, вы не запомните лицо каждого зрителя. Однако, если попытаться воскресить событие в памяти, в зале окажется полно людей. Атмосфера не изменится, а зрителей сыграют статисты, набранные по закоулкам памяти.

На самом деле люди с очень хорошей автобиографической памятью при запоминании деталей показанной им картинки сделают больше ошибок, чем основная масса людей, — таков результат исследования, проведенного Элизабет Лофтус и ее коллегами[51]. Видимо, люди с хорошей памятью пользуются всеми возможностями своего личного театра. У них широкий репертуар воспоминаний, а также масса шансов слегка переборщить во время реконструкции. На создание ложных воспоминаний влияет множество факторов: чем больше прошло времени, тем больше вероятность, что в память прокрадется нечто ненастоящее, как машина, которую столкнули с причала 30 лет назад. Временной аспект очень важен: мы редко ошибаемся в том, что случилось вчера, а вот у прошлогодних событий контуры уже более размытые. При этом относительно обыденные события легче превратить в ложные воспоминания, чем волнующие и необычные.

Соломон Шерешевский, человек, неспособный вообще забыть что-либо, утверждал, что помнит, каково это — быть младенцем. Он подробно рассказывал, как свет падал на колыбель и маму с няней — там, высоко. Но из-за ярко выраженной синестезии его воображение обладало огромной силой, а потому, вероятнее всего, эти воспоминания были ложными. Трудно поверить, что на Соломона не действовали те законы, которые распространяются на всех людей: все, что происходит с нами в раннем детстве, падает в пропасть под названием «детская амнезия».

Воображение Соломона Шерешевского часто играло с ним злые шутки: семейные переезды были для него кошмаром. Когда они уезжали, он воображал, что снова стоит в детской, — с такой ясностью, что комната казалась настоящей. С помощью современных МРТ-аппаратов ученые выяснили, что активность мозга в то время, когда мы фантазируем, частично или даже полностью совпадает с его активностью в момент получения реального опыта. На самом деле фантазии, воспоминания и ложные воспоминания в мозге ведут себя очень похожим образом. Различает их лишь сортировка, когда мы вешаем ярлыки «правда» и «неправда». Реальное воспоминание — это форма фантазии, воображаемая реконструкция. Ложное воспоминание лишь пользуется законами, по которым работает память, какими бы иррациональными они нам ни казались. Ложное воспоминание неким образом перемещается из области фантазии к настоящим воспоминаниям и внезапно кажется нам реальностью. Оно крадется к вывеске с надписью «Правда» и выталкивает птенца из гнезда — так начинает расти большой, толстый кукушонок.


Раз память по ошибке называет правдой то, что правдой не является, значит, ей можно манипулировать извне? Возможно ли создать ложные воспоминания у других людей?

Ученым удалось поместить ложные воспоминания в мозг мыши. Чуть раньше мы говорили о нейронах места: они расположены в гиппокампе и кодируют определенные точки окружающей нас обстановки — помните их? Ученые поместили в гиппокамп мыши электрод — туда, где расположены нейроны места, — и считывали сигнал в тот момент, когда мышь пробегала определенную точку клетки. Затем они дождались, пока мышь уснет. Оказывается, когда люди и мыши спят, нейроны места активируются — они как бы заново просматривают все точки, в которых мы успели побывать в течение дня, и сохраняют их. Тот самый нейрон места у мыши, как и положено, активировался во время сна. В этот момент ученые приступили к манипуляции. В центр вознаграждения в мозге мыши они поместили электрод, пропускающий электрические сигналы. Даже совсем мелкий электрический сигнал приносил мыши чувство удовольствия, как, например, когда она грызет сахар, спаривается или с ней происходит еще что-то приятное. Центр вознаграждения в мозге с помощью нейромедиаторов дает сигнал об удовольствии — благодаря этому укрепляются новые связи между нейронами и идет процесс обучения. Ученые стимулировали центр вознаграждения именно в момент активности определенного нейрона места. Так образовалась прочная связь между чувством удовольствия и точкой пространства, за которую отвечал нейрон места и которую мышь сохранила в памяти. В момент бодрствования такие связи образуются, если угощать мышь кусочком сахара или другим лакомством в определенном месте. Но во время эксперимента связи создавались искусственным путем — в действительности в вышеупомянутой точке пространства мышь не приобрела положительный опыт. После того как во сне мыши вживили воспоминания о полученном удовольствии, она стала намного чаще бывать в той точке клетки: у нее появилось ложное воспоминание[52].

Во время не столь приятного эксперимента мышам вживляли ложные воспоминания об ударе током в определенном месте их клетки с помощью оптогенетического управления. Оптогенетика позволяет управлять активностью нейронов с помощью света, который воздействует на кодируемый определенным геном белок-переключатель. Такие переключатели встречаются у очень малого количества живых существ (в данном случае речь идет об одноклеточной водоросли), но благодаря генной инженерии их можно вставить в нейроны мозга мыши, где они будут включать и выключать нервные клетки таким образом, чтобы они активировались, только когда вы решите. Когда включается лазер, несущий свет, нейрон активируется и передает сигналы дальше. Используя эту технологию, ученые сначала пометили с помощью светочувствительного белка-переключателя небольшую нейронную сеть гиппокампа, активную при обследовании мышью пространства клетки. Затем мышей пересадили в другую клетку, в которой на их лапы подали слабый электрический ток, одновременно активируя память о первой безопасной клетке. Таким образом, искусственно вызванное воспоминание о первой клетке было ассоциировано с болью и неприятными ощущениями от электрического тока. Когда мышей снова посадили в первую, ранее безопасную клетку, они вели себя так, как будто ожидали тока и здесь. Таким образом ученые получили возможность управлять реакцией страха и заставить мышь замереть в ожидании удара током, даже если его на самом деле не было. Была создана ложная неприятная память.

Зачем нужно вживление воспоминаний и не бессердечно ли подобным образом играть с чувствами мелких грызунов? Представим себе сценарий какой-нибудь жуткой антиутопии: суперзлодеи завладели технологиями и подделывают воспоминания людей — врагов диктатуры и обычных граждан. В данный момент у ученых нет планов по установлению мирового господства над грызунами — они пытаются раскрыть базовый механизм работы памяти на уровне нейронов. А может быть, в будущем мы получим возможность физически влиять на плохие воспоминания, лишать их силы? Или, наоборот, укреплять воспоминания у людей с плохой памятью?

К счастью, никто не пытался изменить воспоминания в мозге человека, как во время экспериментов с мышами и крысами. Если мы хотим поселить ложные воспоминания в мозге человека, мы задействуем психологические методы. Как известно, память конструктивна, и если пойти дальше, то, несомненно, манипулировать человеческими воспоминаниями вполне реально.

Профессор Элизабет Лофтус и ее команда ученых провели бесчисленное количество совершенно поразительных экспериментов: они убеждали свои подопытных «кроликов» — как правило, студентов — в достоверности невероятных фактов. Сейчас Элизабет уже за 70, и благодаря ей ложные воспоминания стали важной областью психологии. В 1970-е гг. она узнала об эксперименте, проведенном на американском телевидении исключительно как шоу. Зрителям показали постановочное преступление, а они звонили и отвечали, кто же преступник. Сцену сняли очень реалистично: за 13 секунд преступник ограбил женщину, сбил с ног и скрылся с места преступления. Как часто бывает в жизни, было темно, все произошло очень быстро, поднялась суета, свою роль сыграли и отвлекающие факторы, такие как крики. Задача непростая — важно также упомянуть, что для зрителей все случившееся стало полной неожиданностью. Через две минуты зрителям вновь показали грабителя (без усов и в другой одежде) и пять невиновных добровольцев. В студию позвонили более 2000 человек и высказали свои догадки — результат обескураживал. Правильный ответ дали лишь 14 % дозвонившихся. А если принять во внимание тот факт, что существовал и альтернативный вариант ответа — виновного среди тех мужчин нет, верные догадки фактически окажутся случайными. Остальные варианты набрали примерно такой же процент голосов[53]. Значит, отличить показания свидетеля от обычного отгадывания оказалось невозможно. Но как же вышло, что воспоминания стольких людей содержат ошибки, хотя они все видели собственными глазами? Благодаря той телепередаче психолог Элизабет Лофтус заинтересовалась ложными воспоминаниями. Так родилась отдельная научная область.

Во время одного из экспериментов Лофтус пыталась убедить испытуемых, что они любят спаржу.

До и после эксперимента ученые анализировали пищевые привычки испытуемых и выяснили, что после вживления ложного воспоминания о том, что в детстве им спаржа очень нравилась, они стали чаще ее покупать, были готовы заплатить за нее больше и чаще заказывали блюда с ней в ресторанах[54]. Противоположный результат ученые получили, когда рассказали испытуемым, что однажды те съели протухшее яйцо. Даже те, кто отрицал отравление яйцом, после встречи с психологами стали с большим подозрением относиться к блюдам с яйцами и реже их покупать[55]. Лофтус также изучала, как на воспоминания влияют слова. Группе испытуемых показали видео, на котором сталкиваются две машины, а затем они должны были оценить их скорость. Те, кому задавали вопрос «С какой скоростью машины ехали в момент автокатастрофы?», указывали большую скорость по сравнению с теми, кого спрашивали «С какой скоростью машины ехали в момент столкновения?». Формулировка вопроса также влияла на то, как испытуемые представляли себе событие: тех, кого спрашивали об автокатастрофе, представляли себе осколки стекла, хотя на видео их не было[56].

Элизабет Лофтус удавалось убедить людей в том, что в детстве их однажды забыли в торговом центре. Значит, ее методики действуют столь убедительно, что меняют даже центральные детские воспоминания.

«Мысль родилась, когда я с друзьями ехала в аэропорт мимо торгового центра. Идеи для исследовательских проектов у меня часто рождаются спонтанно», — рассказывает она.

Сегодня ее считают одним из 100 самых влиятельных психологов XX в. наравне с Фрейдом, Павловым, Скиннером и Александром Лурией — он изучал память Соломона Шерешевского.

Рассказы бывают весьма убедительными. Зачастую они очень тесно связаны с воспоминаниями, как в нашей личной истории — ее мы пишем всю жизнь. Может быть, все дело в посыле рассказа — благодаря ему свидетель настойчиво выдает догадку за правду? Во время эксперимента 1974 г. преступника узнали 14 % позвонивших — теоретически возможно, что они обладают исключительными вниманием и памятью, однако есть вероятность, что догадка была случайной. Когда мы видим предполагаемого преступника в одном ряду с невиновными людьми, решающим фактором является именно наша память: будет ли виновный арестован и предстанет ли перед судом, а потому бессознательно возникает искушение дополнить рассказ собственной версией событий. А если мы предложили версию, она начинает очень сильно напоминать настоящее воспоминание — настолько, что ее уже невозможно отличить от первоначальной смазанной картины. Ведь, например, на телеэкране преступника видели всего три с половиной секунды.


Именно благодаря своему исключительному таланту рассказчика в 1844 г. Эдгар Аллан По убедил американцев в реальности первого трансатлантического перелета на воздушном шаре. В приложении к газете The New York Sun[57] он огромными буквами расписал главные подробности этого безумного поступка: «ПЕРЕЛЕТ ЧЕРЕЗ АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН ЗА ТРИ ДНЯ! НЕБЫВАЛЫЙ УСПЕХ ЛЕТАТЕЛЬНОГО АППАРАТА МИСТЕРА МОНКА МЕЙСОНА! ПОСЛЕ ПЕРЕЛЕТА, ДЛИВШЕГОСЯ 75 ЧАСОВ, ОТ КОНТИНЕНТА ДО КОНТИНЕНТА, МИСТЕР МЕЙСОН, МИСТЕР РОБЕРТ ХОЛЛЕНД, МИСТЕР XEHСOH, МИСТЕР ХАРРИСОН ЭЙНСВОРТ И ЧЕТВЕРО ДРУГИХ ЛИЦ НА УПРАВЛЯЕМОМ ВОЗДУШНОМ ШАРЕ „ВИКТОРИЯ“ ПРИБЫЛИ НА ОСТРОВ СЭЛЛИВАН ОКОЛО ЧАРЛСТОНА, ШТАТ ЮЖНАЯ КАРОЛИНА! ВСЕ ПОДРОБНОСТИ ПЕРЕЛЕТА!»{4}

Детали вполне могли оказаться правдой. Аллан По употребил — даже, скорее, злоупотребил — уже известные читателям имена и создал убедительную картину воздушного судна и маршрута путешествия. Самому писателю игры на грани вымысла и правды приносили большую радость; посмотрим шире — что такое правда, а что — выдумка? Наша память тоже смешивает правду с вымыслом. Если бы память была писателем, у нее было бы много общего с Эдгаром По. Но одно дело — обмануть жителей Восточного побережья США, заставив их поверить, что кто-то совершил перелет на воздушном шаре. А совсем другое — заставить человека поверить, что он сам был в корзине воздушного шара во время перелета, которого на самом деле не было.

Именно этого добивалась от своих испытуемых Мэриэнн Гарри, бывшая студентка Элизабет Лофтус. Гарри и возглавляемая ею команда ученых показывали испытуемым их же детские фотографии и просили рассказать о них. Одна из фотографий была подредактирована: на снимке испытуемые, еще дети, махали рукой из корзины воздушного шара. 50 % участвовавших в эксперименте добровольцев сказали, что помнят полет на воздушном шаре и подробно его описали, хотя на самом деле подобного опыта у них нет. Они сами создали вполне правдоподобное ложное воспоминание.

Так что же именно делает ученый, чтобы убедить своих испытуемых в реальности того, чего никогда не было? Он долго готовится, вступает в своего рода сговор с семьей и друзьями своих «жертв» — то есть испытуемых — и узнает как можно больше о тех, кого собирается обмануть. Если в истории есть важные достоверные детали, растет вероятность того, что в нее поверят, — такой прием применил Эдгар По, когда обманывал читателей газеты. Недостаточно лишь рассказать недостоверную историю. Необходимо сочетание авторитета, достоверности и специальных методов ведения интервью. Интервьюером выступает заслуживающий доверия ученый, весь кабинет которого завален книгами по психологии, а стены — увешаны дипломами. Не помешает и белый халат. Интервьюер производит впечатление, будто ему известны детали истории, но, разумеется, все подробности он не раскрывает, ведь проверке подвергается память испытуемого. Упоминается несколько деталей — так «сеются семена», затем их «поливают» наводящими вопросами с конструкциями вроде «Попытайтесь вспомнить. Чтобы вызвать в памяти воспоминания, большинству людей требуется время», «Совершенно нормально, что вы не все помните, вы ведь давно не обращались к этому событию», «Попробуйте вообразить». А затем, когда в голове у участника эксперимента всплывут новые подробности, спросить: «Что случилось потом?» И от интервьюера буквально веет дружелюбием, уверенностью и готовностью помочь. При подготовке он изучает методики ведения интервью. Вполне стандартная подготовка к нему занимает около 10 часов. Картинки и другие материалы прорабатываются до мельчайших деталей. Ничто не должно выделяться или вызывать подозрения.

Вооружившись рецептом ложных воспоминаний, поставим себе задачу: кого мы способны обмануть? Получится ли у нас посеять ложные воспоминания? Психолог и писатель с легкостью превратятся в первоклассных манипуляторов. Но ведь это так неправильно! Мы не можем взять первого попавшегося человека с улицы или кого-то из друзей! Это нечестно, к тому же мы рискуем и лицензией психолога, и дружбой. Но кандидат у нас все-таки есть. Он преследует тот же интерес, что и мы: продемонстрировать капризную природу нашей конструктивной памяти, и он сам немало выиграет, отправившись в выдуманное путешествие на воздушном шаре. Это Эрик — редактор издательства.

Нас радует уже сама мысль о предстоящем полете.

Но сначала спросим Элизабет Лофтус: как ей во время исследования удалось обмануть стольких людей? Ей нравится устраивать розыгрыши?

«Вовсе нет. Просто таков был эксперимент. Знания о ложных воспоминаниях имеют огромную практическую пользу — вот зачем я их провожу», — терпеливо объясняет она нам по телефону, находясь в США, между нами девять часовых поясов.

Мы решили убедиться, что такое возможно. Это наш маленький подарок Эрику: счастливое и абсолютно ложное воспоминание о том, как он в пятилетнем возрасте летал над Осло на воздушном шаре.

Мы решительно беремся за задачу, вооружившись знаниями об успехах самой Лофтус. Спаржа! Аварии! Яйца!

Необходимой информацией, а также детскими фотографиями Эрика с нами поделилась его жена. Затем настал черед фотошопа. Профессиональный дизайнер совместил фото воздушного шара 1970-х гг. и снимок пятилетнего Эрика и тщательно заретушировал склейки — в результате получилась очень реалистичная фотография. Лицо Эрика выглядывает из корзины — она еще стоит на земле, но совсем скоро наберет высоту. Эрик слегка растерян, что вполне объяснимо — наверно, перед полетом на огромном шаре ему слегка не по себе? В общем, фотография смотрится весьма убедительно. Затем мы договариваемся о встрече с редактором, «чтобы обсудить книгу и провести эксперимент с воспоминаниями о детстве».

В кабинете мы показываем Эрику снимки с его изображением: настоящие и одну подделку. Ее мы положили почти в самый конец стопки из пяти фотографий: дни рождения, общие фото класса, Эрик, изображающий Супермена, — начало многообещающее. Прогулка на воздушном шаре, несомненно, вызовет восторг у того, кто любит летать.

Мы расспрашиваем Эрика о первых трех снимках, о которых он нам подробно рассказывает, а сердце у нас обеих тем временем колотится все сильнее. Мы же собираемся обвести человека вокруг пальца! Однако его реакция на отредактированную фотографию нас удивила.

Наш редактор вздрогнул и громко спросил: «Вы что-то сделали с этой фотографией? Я такого не помню! Очень странно! Откуда она у вас? Да я здесь сам на себя не похож. Что это вообще такое?»

Теперь наша задача — успокоить его, заставить думать, что он просто все забыл, предложить объяснения, что произошло в момент снимка и почему он совсем ничего не помнит. Рядовой читатель, который, вероятно, как и мы, не привык намеренно лгать людям, поймет, что нестерпимое желание во всем сознаться одолело нас именно в тот момент, когда редактор взял фотографию и с недоверием ее рассмотрел. Но мы проявили стойкость. Мэриэнн Гарри ведь удалось создать ложные воспоминания о полете на воздушном шаре у половины ничего не подозревающих испытуемых. И наш воздушный шар, возможно, еще взлетит.

«Мы обращались к разным источникам: есть уже знакомые вам фотографии, а некоторые вы никогда не видели», — спокойно говорит психолог Ильва.

Пришел ее звездный час, ведь авторитет специалиста — одно из необходимых условий для успеха. Улыбаясь, она пытается ненавязчиво увлечь Эрика спокойной беседой.

«Вам нужно время. Не помнить — это абсолютно нормально. Невозможно запомнить все события детства».

Ее задача — заставить Эрика допустить реальность эпизода, даже если он его и не помнит. Большинство из нас пережили огромное количество событий, о которых впоследствии забыли.

«Может быть, для столь необычного впечатления просто не нашлось места в памяти?»

По нашим ощущениям, не стоит скармливать участнику эксперимента один миф за другим. Прогулку на воздушном шаре он бы, разумеется, запомнил. Если происходит необычное, выделяющееся на общем фоне событие, гиппокамп не упустит воспоминание о нем.

Лицо Эрика по-прежнему выражает скептицизм. Он отчаянно пытается докопаться до правды — это обман или настоящая фотография? Одновременно мы ищем в его взгляде хотя бы крошечный признак на то, что лед тронулся.

«Вы никогда не обсуждали это событие дома?»

Эрик качает головой и, кажется, успокаивается. К счастью, первый шок позади. Продолжаем переговоры.

«В детстве вас завораживала мысль о полете — мы ведь обсуждали фотографию, где вы в костюме Супермена. Представьте, что вы летите, — вдруг поможет? Может быть, у вас в памяти всплывет больше информации?»

«Думаю, у меня получится представить, что я стою в корзине воздушного шара, ведь вообразить такое ощущение я способен», — услужливо отвечает Эрик.

Он все-таки очень приятный и любезный человек.

«Если вы можете себе это вообразить, значит, вы хоть раз испытывали нечто подобное: все фантазии возникают не на пустом месте! Попробуйте представить, что летите на воздушном шаре, и воспоминание вернется к вам», — уверяет специалист, хотя, как известно, ее слова идут вразрез со всеми нашими знаниями о памяти.

Нет, на самом деле, если мы способны представить себе нечто, это вовсе не обязательно правда, иначе с уст авторов романов слетали бы самые невероятные «истины». Если мы вообразили какое-то событие, правдой оно становится лишь по ошибке. И вот мы уже на полпути к ложному воспоминанию. Эрик и сам писатель, у него живое воображение — но захочет ли он подняться с нами в воздух? В нашем воображении он уже парит над верхушками деревьев Экеберга. Видит Осло-фьорд и сестер, терпеливо ждущих своей очереди на земле. Отец тоже сел в корзину и обнял мальчика, со смесью адреналина и восторга наслаждающегося ощущением полета.

Мы попросили Эрика сохранить наш разговор в секрете — такой хитрости нас тоже научили ученые. Изолируйте испытуемого, дайте ему время пофантазировать о том, что могло случиться, и тогда, возможно, из яйца кукушки вылупится лохматый монстр и вырастет в его воображении в крупную и сильную кукушку. Без замечаний от тетушек вроде «Нет, ты никогда не летал на воздушном шаре» фантазия и мечта о полете, возможно, оторвут ложное воспоминание от земли.

После встречи у нас остаются смешанные чувства. Едва оказавшись на достаточном расстоянии от Эрика, мы рассмеялись: «Думаешь, он купился? Господи! Да я еле-еле сдержалась!»

В тот день на воздушном шаре мы не прокатились, но мы не сдались. Это лишь начало, мы и не ожидали, что у нас сразу все получится. Ученым требуется до трех встреч с испытуемым, аккуратное применение методики — испытуемый, в свою очередь, в одиночестве высиживает мысль о том, что с ним случилось. И вот ложное воспоминание, медленно просочившись в нейросеть воспоминаний, оказывается в рыболовной сети.


На вторую встречу с Эриком, посвященную ложному воспоминанию, мы прихватили с собой анкеты — они придадут доводам научный вес: мы планировали загипнотизировать редактора, чтобы он расслабился и, все же поддавшись на уговоры, сел в корзину воздушного шара.

Мы достаем папку с фотографиями, и вдруг он заявил:

«Я думал о нашей последней встрече. Вы пытаетесь меня обмануть, да? Та фотография — подделка».

У нас екнуло внутри, и на долю секунду мы задумались, стоит ли еще слегка поднажать. Нет, пора раскрывать карты. Может, сыграл свою роль тот факт, что встретиться мы договорились именно 1 апреля, или нас выдал собственный виноватый вид, но этот воздушный шар не взлетел. Возможно, во время первой встречи он слегка покачнулся, натянулись веревки, крохотное пламя взметнулось к красно-оранжевому куполу.

Но вот мы сидим в кабинете нашего редактора, и весь воздух из шара вышел. Он лежит на полу и больше не надуется, а мы вместе смеемся над неудачной попыткой по внедрению ложного воспоминания — шансы у нас и так были невысоки. Задним умом мы понимаем, как тяжело управлять чужой памятью: мы приложили недостаточно усилий.

Проблема в том, что для редактора мы, писатели, авторитетом не обладаем, хотя сами сделали ставку на звание психолога. Так что мы с ним в лучшем случае на равных. Наш редактор — если он хороший редактор, а так и есть — по идее, имел представление, о чем наша книга, и наверняка помнил, что мы пишем главу о ложных воспоминаниях. Более того, он в силу своей профессии весьма критично относится ко всему, что видит, в том числе и к фотографиям. Мы поставили перед собой очень непростую задачу. Не только потому, что гораздо сложнее обмануть редактора, чем студента, на которого давит авторитет профессора, но и потому, что после эксперимента ученых с воздушным шаром прошло 14 лет. Чего только не случилось за это время с человеческими представлениями о фотографиях и манипуляциях с ними! Все знают, что снимки можно подделать!

К счастью, провалился не только наш эксперимент с ложными воспоминаниями. Ученые Крис Брюин и Бернис Эндрюс скептически воспринимают мнение Элизабет Лофтус, что насадить ложные воспоминания довольно легко. Они внимательно изучили результаты огромного количества экспериментов, проведенных во всех уголках мира. Оказалось, что многие экспериментаторы вообще не оценивали ложные воспоминания. В основе некоторых опытов лежал опрос испытуемых: они оценивали вероятность того, что воспоминание достоверно, по шкале от 1 до 5. Ученые зафиксировали рост оценки после манипуляций с памятью, если сравнивать с данными до их проведения. Однако это не равноценно утверждению, что у испытуемых действительно сформировались новые воспоминания. Если можно так выразиться, для настоящего ложного воспоминания необходима кропотливая работа. В результате экспериментов, когда проводилось множество сеансов и применялись специальные методики ведения интервью и средства воздействия, ложные воспоминания действительно появлялись, однако более простые эксперименты, когда добровольцев лишь просили представить, как могло бы произойти то или иное событие, четкого эффекта не дали. Поэтому Брюин и Эндрюс считают, что необходимо пересмотреть наше мнение о важности и распространенности ложных воспоминаний. Эти слова внушают уверенность[58].

Поразительно: сложно вживить ложное воспоминание в память человека, а при этом самые невероятные события мы считаем правдой — и для этого совершенно не требуется воздействия со стороны. Вспомним «Архив ложных воспоминаний» и историю Свейна Магнуссена о машине. В естественной среде памяти создаются более подходящие условия для роста ложных воспоминаний — вероятно, потому, что у них появляется возможность встроиться в нашу личную жизненную историю. Едва переступив порог, они сразу же кажутся более убедительными.

Нам стоило бы попытаться обмануть наших детей. Они ведь верят всему, что мы говорим, — или нет?

«Если говорить о ложных воспоминаниях, то между взрослыми и детьми разницы нет. Мы знаем случаи, когда во время допроса в полиции дети просто-напросто отказывались соглашаться с недостоверными сведениями — а для этого требуется немалая сила духа. Так что вызвать ложные воспоминания у детей вовсе не проще. И в процентном соотношении детей с ложными воспоминаниями не больше, чем взрослых», — рассказывает Свейн Магнуссен.

Но почему так важно вызвать у людей ложные воспоминания чисто ради эксперимента? Почему Элизабет Лофтус так важно убедить людей в том, что они любят спаржу?

Дело ведь не в спарже и не в яйцах. Ее исследования спасали жизни и изменили отношение всей правовой системы к свидетельским показаниям. В 1970-е гг., когда профессор Лофтус начинала проводить эксперименты, все были уверены, что если независимый свидетель в чем-то клянется, то это истинная правда! С чего бы его словам не быть правдой? А подозреваемые, неделями испытывавшие психологическое давление, признавали вину потому, что виновны, так ведь? В те времена в основе судебной системы лежало представление о том, что воспоминание — своего рода документальный фильм, точно фиксирующий действительность: вызови его в памяти — найдешь преступника. Но как мы уже говорили, память устроена вовсе не так. Она реконструирует события.

«Наши воспоминания не предназначены для судебных процессов, — говорит Андерс Фьелль из Университета Осло. — Их смысл не в том, чтобы запоминать такие детали, как цвет одежды грабителя банка. Когда нашей жизни угрожает опасность, мы сосредоточиваем внимание совсем на других вещах. Память — важный инструмент для умения предвидеть будущие опасности, ему она и служит», — объясняет он.

Элизабет Лофтус изучала, что происходит, когда сначала испытуемый подробно рассказывает о произошедшем, а затем ему предъявляют его рассказ в письменном виде, но с ошибками в деталях — например, указывают, что куртка была коричневой, а не зеленой. Многие не замечают намеренно допущенных ошибок и начинают верить в достоверность этих сведений[59]. Значит, главное доказательство способна изменить обыкновенная небрежность полицейского, бравшего свидетельские показания и записавшего их в протокол для дальнейшего подтверждения свидетелем, — и даже сам свидетель, возможно, не заметит ошибки. Опечатка превратится в ложное воспоминание, а в результате накажут невиновного.

«Проблема в том, что ложные воспоминания очень похожи на настоящие, в том числе и по силе связанных с ними эмоций. Как правило, неважно, ела я вчера бургер или пиццу, но для уголовного дела этот факт, возможно, имеет огромное значение. Исход конкретного дела по-прежнему зависит от чьей-то памяти — мы никогда не отсечем этот фактор полностью. Но мы способны расширить человеческие знания о памяти и минимизировать количество ошибок», — говорит Лофтус.

При рассмотрении 300 уголовных дел, когда подсудимого позднее освобождали по результатам ДНК-теста (работа так называемого Innocence Project[60]), оказалось, что свидетель указывал на невиновного человека в трех случаях из четырех и тому выносили обвинительный приговор. Свидетель был абсолютно уверен в том, что видел, как тот самый человек убегал с места преступления, угрожал жертве пистолетом, или предоставлял иные показания, имевшие правовые последствия. Свидетели действовали из лучших побуждений и не преследовали личную выгоду, указывая на невиновного, — просто в их воспоминания закрались ошибки.

В качестве эксперта профессор Свейн Магнуссен принимал участие в нескольких судебных процессах и даже запустил в Норвегии образовательный проект для судей и адвокатов. Он написал хороший труд по психологии свидетелей: «Психология свидетеля. Надежность и достоверность в повседневной жизни и в зале суда» (норв. Vitnepsykologi. Pålitelighet og troverdighet i dagligliv og rettssal[61]). Свейн сталкивался с двумя рассмотренными в Норвегии делами об убийстве: трупа или пропавшего без вести человека не было — судя по всему, поводом послужили ложные воспоминания. Кроме того, есть множество случаев, когда люди утверждали, что подвергались различного рода сексуальному насилию, а позднее оказывалось, что подобные происшествия были в принципе невозможны.

Как же получается, что граница между фантазией и воспоминанием стирается и правдой становится то, что на самом деле ей не является?

«Это нам просто-напросто неизвестно, — говорит Магнуссен. — Предполагаю, ложные воспоминания есть у большинства из нас. Мы помним то, чего на самом деле с нами никогда не случалось. Как правило, это несущественные мелочи, на которые мы и не обращаем внимания. О ложных воспоминаниях говорил еще Фрейд, но, разумеется, в кресле психотерапевта они не имеют никакого значения. А вот в зале суда приводят к серьезным последствиям».

Написав книгу о психологии свидетелей и ложных воспоминаниях, Магнуссен получил множество обращений от людей, ходивших на сеансы терапии, которым помогли «вспомнить» нападение.

«Ложные воспоминания становятся причиной реальных травм. У некоторых людей они едва не разрушили всю личную историю и отношения с окружающими».

Воспоминания о серьезных травмах очень редко всплывают из ниоткуда после многолетнего забвения, и большинство действительно переживших насилие жертв не пребывают в счастливом неведении.

В одном исследовании приняли участие 175 человек обоих полов, насилие над которыми в детстве было доказанным фактом: зафиксировано, что все они всегда знали, что с ними случилось. Воспоминание о пережитом нападении не всплыло случайно во время сеанса терапии. 170 человек отрицательно ответили на вопрос, был ли в их жизни период, когда они совсем не помнили, что с ними произошло[62].

«Почти немыслим тот факт, что кто-то вдруг вспомнит нечто подобное, уже будучи взрослым человеком», — говорит он.

И наоборот, бывает, что психотерапевт непредумышленно берет на себя роль авторитета в белом халате и доводит фантазии до крайней точки — так они превращаются в воспоминания.

Если у вашего знакомого вдруг из ниоткуда появилась история о насилии в детстве, это необязательно ложное воспоминание. Вытеснение способно приобретать и другие формы. Бывает, что человек не признается самому себе и окружающим в том, что с ним случилось, однако знание остается глубоко внутри. Или же жертва столь радикально переписывает жизненный сценарий, что событие остается в редко открываемой главе, для того чтобы поддерживать отношения с насильником, с которым жертва каким-то образом связана.


У Адриана Пракона было очень четкое ложное воспоминание об Утёйе. Последнее, что он видел до того, как в него попала пуля: совсем рядом с ним застрелили его знакомую. Так он думал, пока не начал писать книгу, — как выяснилось, все было совсем по-другому. Его знакомая действительно погибла, но не рядом с ним. В нее стреляли, и она скончалась от ран на другом конце острова.

«Я четко осознал, что это она, но девушка, которую на самом деле убили рядом со мной, совсем не похожа на ту, про кого я думал. Даже цвет волос другой — общим для них был лишь женский пол. Когда я понял, как сильно ошибался, я пересмотрел все воспоминания о том событии, каждую минуту. А что, если мне нельзя было полагаться на то, что я увидел?» — говорит он.

Можно — и до мельчайших подробностей, как показал разбор всех доказательств в зале суда. Он неверно запомнил лишь эту критически важную деталь.

Но как Адриан вообще ошибся в столь важном вопросе?

«Вероятно, долю секунды он думал о ней, а затем девушку внезапно застрелили. Может быть, он боялся, что убили его подругу, — этого было достаточно. То, что он себе лишь вообразил, стало воспоминанием — столь ярким, что казалось настоящим», — объясняет специалист по травмам Инес Бликс.

Одно дело — как у жертв преступлений формируются совершенно неверные представления о случившемся. Преступники — другое дело. Возможно ли в принципе признать факт того, что человек не совершал?

«Меня уже ничем не удивить», — говорит Лофтус.

Она провела множество экспериментов с ложными воспоминаниями и годами следила за развитием этой научной области.

«Согласно результатам нашей последней работы, невиновные люди при длительной депривации сна признаются, что в молодости совершили преступление. Как оказалось, при нехватке сна на человека легче оказывать давление», — говорит Лофтус[63].

Невероятно, в чем люди в принципе готовы признаться — даже и при достаточном количестве сна. Это продемонстрировали в ходе весьма необычного эксперимента канадские ученые Джулиа Шоу и Стивен Портер. Они смогли убедить целых 70 % своих испытуемых, что те в молодости совершали такие уголовные преступления, как кражи и вооруженные нападения, хотя в действительности оснований для таких утверждений нет. Как такое возможно? Вы же не согласитесь без колебаний с тем, что совершили в молодости столь серьезный проступок? Участников эксперимента убедить удалось. Они весьма подробно описывали эти события, и их рассказы были столь же яркими, как настоящие воспоминания. Ученых результаты тоже поразили. Вначале они планировали провести эксперимент на 70 испытуемых, однако, побеседовав лишь с 60 студентами, завершили его, поскольку накопили достаточное для проведения статистического анализа количество ложных воспоминаний. Как им это удалось? Как и в случае с другими экспериментами, они начали подбирать истории из жизни испытуемых времен юности — настоящие и выдуманные. Они договорились с родителями участников эксперимента: те в деталях пересказали ученым реальные события и предоставили подробности, касающиеся периода взросления их детей. В каком городе они жили на момент мнимого преступления, как звали их лучших друзей. Эту информацию вплели в первое описание выдуманного происшествия, придавая ему налет достоверности, а дальше историю раскручивали участники эксперимента[64].


Эксперименты, проводимые Лофтус и вдохновленными ее примером коллегами, в ходе которых была зафиксирована способность людей создавать ложные воспоминания, имеют важнейшее значение для применения права. И то, что мы запомнили как свидетели, и то, что нам кажется подозрительным, больше не рассматривается как неоспоримая правда и достоверный факт. Без Лофтус обвинительный приговор получило бы множество невинных людей. В этом вопросе американская судебная система претерпела фундаментальные изменения, и сейчас в залы суда все чаще приходят психологи, чтобы разъяснить присяжным, что такое ложные воспоминания. Верховный суд США признает факт наличия ложных воспоминаний, но рядовые жители страны, становящиеся присяжными, по-прежнему не знают, насколько искаженными и ошибочными бывают воспоминания.

«Когда в 1970-е гг. я начинала работать с ложными воспоминаниями, я хотела делать что-то имеющее практическое значение. И разумеется, лично для меня огромное значение имеет тот факт, что моя работа помогла изменить судебную систему США», — говорит Элизабет Лофтус.

В США культура допроса фокусируется на признании. Полицейские довольно грубыми методами выбивают из людей признания в том, чего они и не могли совершить. Например, в Центральном парке Нью-Йорка изнасиловали женщину, и в содеянном признались пять мужчин, в деталях описав произошедшее. ДНК-тест выявил, что виновного среди них нет.

Норвежский центр по правам человека находится в Вике{5}, всего в паре шагов от Национального музея, — из центра открывается вид на Осло-фьорд. Там нет занимающихся вопросами памяти ученых. Там никто не тратит время на то, чтобы вызубрить бессмысленные слова, а затем посчитать, сколько удалось запомнить, — ни под водой, ни на суше. Там работают юристы, политологи — и один полицейский. Последний встретился с нами в маленьком конференц-зале на втором этаже. Как здесь оказался человек, расследовавший убийства?

Все началось с дела Бригитты Тенгс. Асбьёрн Раклев[65] прочел сотни докладов о своей работе, но каждый раз рассказывает об убийстве Бригитты Тенгс и судебной ошибке, коснувшейся ее двоюродного брата. Это одно из самых известных дел в истории Норвегии, но для Асбьёрна Раклева это часть личных воспоминаний и личного сценария; благодаря делу поменяла направление вся его жизнь. Поздним вечером в мае 1995 г. трагически прервалась жизнь 17-летней жизнерадостной девушки с острова Кармёйя. Через несколько лет применявшиеся во время расследования убийства методики допроса стали историей. Бригитта была образцом невинности, ее фотография — на девушке надет норвежский национальный костюм, красивые светлые волосы волнами струятся по плечам — долгие годы мелькала на страницах газет, на момент написания книги убийство остается нераскрытым[66]. Полиция столкнулась с убийством, совершенным неизвестным преступником на острове, где проживает довольно мало людей, — в весьма безопасном месте. Когда в поле зрения полиции попал двоюродный брат Бригитты, началось его преследование с целью как можно скорее раскрыть дело. Была лишь одна загвоздка: он отказывался признаться в совершении убийства. На допросах следователи пытались расколоть его.

По американским гангстерским фильмам всем нам знакома игра «хороший коп, плохой коп». Методы, применявшиеся в те времена, когда Асбьёрн Раклев только начинал свою карьеру следователя, очень напоминали те, что мы видим в кино: грубый тон, высказывания типа «Мы знаем, что это сделал ты, и сбор доказательств — это лишь вопрос времени». Проводились долгие допросы без перерывов, арестованного сажали на более низкий стул, поэтому на следователя ему приходилось смотреть снизу вверх. Стул, как правило, был хлипким и расшатанным — он понимал, что здесь люди сидят подолгу, а потому отпираться смысла нет. Подозреваемый сперва беседовал лишь с одним следователем, чтобы сформировалась своего рода зависимость, и тот имел право прервать допрос — принести воду, еду, кофе, салфетки. Постепенно подозреваемый смог ему довериться. Пытаясь вызвать доверие, следователь использовал физический контакт: например, клал руку на плечо.

«Методам ведения допроса мы учились у опытных следователей. Стандартизированного метода не было — у каждого был свой фирменный прием. Мы копировали методики допроса у американцев и черпали вдохновение из всех доступных источников, способных подсказать, что такое допрос, — в том числе из фильмов и сериалов».

Что же произошло, когда полиция начала подозревать в убийстве Бригитты ее же двоюродного брата? Следователи изолировали его. С ним попеременно беседовали только два человека, устраивая долгие допросы. Как они ему объяснили, он, вероятнее всего, вытеснил из памяти совершенное убийство — содеянное было слишком ужасным поступком. Они готовы были помочь вернуть воспоминания. Ему просто необходимо представить, что бы он сделал на месте убийцы — ну, чисто теоретически. Похоже на наш эксперимент, когда мы убеждали редактора в реальности полета на воздушном шаре? Это не совпадение. Методы, с помощью которых ученые пытаются внедрить в головы испытуемых ложные воспоминания, они позаимствовали из комнат для ведения допроса.

На двоюродного брата девушки давили изоляция и отчаянное положение. Ему пообещали вознаграждение в обмен на сотрудничество со следствием. Время, проведенное со следователями, постепенно стало источником желанного общения с людьми. Он оказался внутри пузыря, сжимаемого следователями. Со временем реальностью стало то, что происходило в комнате для допросов. Он пошел на сотрудничество. Проводил мысленные эксперименты, представил себе то жестокое преступление. Собственные представления о реальности начали вызывать у него сомнения. Неужели он и правда вытеснил воспоминание? То, что он помнил про тот вечер, — как ехал домой из города — на самом деле просто выдумал потом, чтобы скрыть реальный — совершенно невероятный — поступок? Перед ним ставили все более конкретные задачи. Так, его попросили написать рассказ об убийстве. Двоюродный брат Бригитты предоставил несколько возможных сценариев. Он вырос на Кармёйе. Хорошо знал местность и с легкостью представил себе дом, вереск, тропу. От напряжения его захлестнул адреналин — это чувство всем нам знакомо. Хорошо составленный рассказ поощрялся материальными благами и общением со следователями. Коробка салфеток, пододвинутая поближе. Поставленный почти рядом стул. Рука, незаметно оказавшаяся на его плече. Кто-то понимающий. Обнаружились поразительные совпадения между изложенной письменно теорией и ходом событий, реконструированным следователями с помощью других доказательств. Юношу убедили признаться в убийстве, хотя обнаруженные на месте преступления образцы ДНК принадлежали другому человеку.

Выделяют три различные формы ложных признаний. К первой относятся добровольные: люди признаются в том, чего не совершали, чтобы привлечь к себе внимание или чтобы взять вину на себя (кто знает, может быть, они чувствуют себя избранными богом). Затем идут вынужденные ложные признания. Их совершают после пыток или длительного давления. Подозреваемые признаются в преступлении, просто чтобы поскорее вырваться из-под прессинга, надеясь, что суд вернет им доброе имя. Зачастую они ошибаются. Сделанное ранее признание преследует их и становится доказательством вины. Третья форма: люди сами верят тому, в чем признаются, — таким образом, формируется их личное ложное воспоминание. К какому именно типу относился двоюродный брат Бригитты, никто точно не знает. Находясь в изоляции, он, вполне вероятно, ненадолго присвоил себе рассказ, в котором сам же сыграл роль насильника и убийцы. Ему во всяком случае он показался правдивым, хотя эпизодического воспоминания о поступке у него не было. Признание немедленно повлекло за собой вознаграждение — разумеется, не полную свободу, но возможность контактировать с внешним миром. И вскоре после этого он отказался от показаний и твердо стоял на своем: он невиновен.

Его оправдал апелляционный суд. По результатам гражданского иска, поданного семьей Бригитты Тенгс, двоюродному брату Бригитты выплатили компенсацию. При рассмотрении гражданских дел требования к балансу вероятностей намного ниже, чем у уголовных процессов. Двоюродный брат Бригитты подал на государство в Европейский суд по правам человека за несправедливое уголовное преследование и выиграл дело. А убийца Бригитты по-прежнему на свободе.

Впоследствии примененные норвежской полицией методы допроса жестко раскритиковал исландский эксперт по психологии свидетелей Гисли Гудьонссон, объяснивший, как у двоюродного брата жертвы под давлением сформировались ложные воспоминания. Он говорил также о передовой научной литературе по свидетельской психологии — она существует благодаря Элизабет Лофтус.

Асбьёрн Раклев работал в полиции Осло и расследовал убийства, когда дело Бригитты Тенгс вызвало столь широкий резонанс, в том числе и далеко за пределами крохотного острова. Как только стало понятно, что на ее двоюродного брата надавили, пресса тоже стала изучать материалы дела. Какие методы применила полиция? Что же пошло не так?

«Разумеется, мы все лишь пожали плечами, узнав, что пресса поговорила с Гисли Гудьонссоном и британскими экспертами по допросам — те рассказали совсем о других методах, а не тех, к которым мы привыкли. Мне стало любопытно, и я вдруг обнаружил целую неизвестную мне научную область. Почему я раньше ничего об этом не слышал?» — вспоминает Асбьёрн.

В то время он допрашивал убийц и членов банд, и целью допросов было выдавливание признания — как правило, это случалось после того, как следователь демонстративно доставал и ставил на стол упаковку бумажных салфеток, апеллируя к чувствам подозреваемого.

«Физический контакт, подталкивающий преступника сделать шаг и облегчить муки совести, мы использовали все более систематически», — рассказывает он.

Это была откровенная манипуляция — сегодня Раклев четко это осознает. Асбьёрн изобрел и собственный коронный прием, вкупе с личным обаянием превративший его в опытного следователя уже в начале карьеры.

«Гордиться мне нечем. Больше всего мне стыдно за то, как я кричал подозреваемым, что еще вернусь, но вот когда — этого они не знали».

Сегодня рядом с Асбьёрном Раклевом сидит его дочь — она пишет письмо, допуская все свойственные пятилетним детям ошибки. Трудно представить себе, что этот благоразумный человек кричит на подозреваемого в убийстве, когда видишь, как терпеливо и мягко он помогает дочке написать трудное слово.

Давление из-за дела Бригитты заставило Асбьёрна Раклева сделать выбор, позже навсегда изменивший норвежскую полицию и правовую систему. Он ушел с работы и поехал знакомиться с британскими методами ведения допроса в Университет Ливерпуля, учился по программе, дающей образование в сфере следственной и юридической психологии. Сегодня в Великобритании полиция пользуется методикой под названием «Интервью в рамках расследования» (investigative interview).

В противоположность старой форме допроса, нацеленной на то, чтобы выудить у подозреваемого признание любой ценой, задача интервью — добыть качественную информацию независимо от того, кто, по мнению следователя, виновен. Следователи фиксируют важные доказательства — и от подозреваемого, и от свидетеля.

«Наши методы не выдерживали никакой критики!» — осознал за время обучения в Англии шокированный Асбьёрн Раклев.

Во время работы над докторской диссертацией он углубился в материалы одного дела, и оно произвело на него глубокое впечатление. Это так называемое дело Грефсен об изнасиловании. Подвергнувшаяся насилию женщина оказалась также единственным свидетелем. Как подтвердить доказательства? Женщина описала насильника:

Мужчина, примерно 45 лет, рост около 180 см, высокий, плотное телосложение, заметен живот. Темно-коричневые короткие волосы с сединой, спереди редкие. Очень плохие зубы, вероятно, не хватает нескольких нижних зубов. Особые приметы: не совсем темная кожа, возможно, он родом с юга Европы, напоминает турка (?), говорит на ломаном норвежском, по его словам, прожил в Норвегии 10 лет[67].


Фоторобот показали в национальных СМИ, пообещав вознаграждение. На него оказался похож мужчина с боснийскими корнями, отец семейства, отрицавший любую связь с изнасилованием. Женщине показали фото нескольких подозреваемых, в том числе и его. Он был очень похож на фоторобот — значит, это точно он. Но все же она была не совсем уверена, поэтому провели опознание вживую. Подозреваемого поставили в ряд с еще шестью мужчинами: все они были полицейскими или переводчиками и обладали схожими чертами лица. Все они были уверены в том, им не грозит уголовное преследование, за исключением того самого боснийца, который, перенервничав, не выполнил инструкцию: держать руки по швам, встать чуть боком. Он был очень похож на мужчину на фотографии, показанной женщине. Фотография была похожа на фоторобот. Фоторобот был похож на воспоминание женщины о преступнике. А воспоминание?.. Скажем так, наша память играет в испорченный телефон. Воспоминание о преступнике постепенно превратилось в воспоминание о подозреваемом. Дело не в том, что она плохо его запомнила или пережитая травма каким-то образом ослабила ее память, — просто таков механизм ее работы. Этот оживляющий прошлое организм вшивает в изначальную картину возникающие новые элементы — столь аккуратно действует только сила нашего воображения. У всех разная память на лица, есть даже отдельный участок мозга, предназначенный для распознавания лиц — настолько велико их значение. Кому-то необходимо увидеть человека несколько раз, чтобы наконец узнать при встрече. Лицо насильника память жертвы фиксирует особенно четко. Многие детали травматического события жертва запомнит очень хорошо, но даже их не минует реконструкция — мы узнали это благодаря беседе с Аланом Праконом.

Дело отца семейства, боснийца, сначала рассматривал суд первой инстанции. И это несмотря на то, что образцы ДНК, взятые с мужских трусов, найденных на месте преступления, ему не принадлежали. Свидетельским показаниям придали огромнейшее значение, а по словам жертвы, преступником был именно этот человек. А вот суд второй инстанции его оправдал.

Именно раскрытие преступления придало делу широкую известность. ДНК настоящего преступника обнаружилось во время расследования другого серьезного дела. Преступник убил свою жену.

«Ребенок потерял родителей, когда отец стал убийцей, а ведь у нас был шанс это предотвратить», — говорит Асбьёрн Раклев.

После его возвращения в Норвегию всем пришлось непросто. Раклев привез из Англии новые методики, а часть коллег едва смотрели в его сторону. Кто-то несколько лет вообще с ним не разговаривал и избегал. Со многими из них Асбьёрну удалось наладить общение, и большинство понимает, почему от прежнего порядка пришлось отказаться. Благодаря поездке Раклева в Ливерпуль норвежская полиция буквально вступила в новую эру. На основе британских методов он создал рекомендации для нового типа допросов — их он назвал KREATIV{6}. Сегодня ими пользуются все норвежские следователи, и во время обучения они получают весьма глубокие знания о том, как работает наша кратковременная и долговременная память и как формируются ложные воспоминания.

«Из-за нехватки знаний в области психологии сотрудники работают со свидетельскими показаниями без должной дисциплины — ее правила кажутся естественными, когда речь идет о физических доказательствах», — говорит он.

Представьте себе обычный современный детективный сериал, в котором расследуют убийство. На месте преступления буквально роятся криминалисты в белых или синих защитных костюмах и масках. Они аккуратно ходят и собирают доказательства пинцетом, складывают их в подписанные пакеты, а затем отправляют на сложный анализ. Асбьёрн Раклев показывает фотографию: красивая лесная тропа, покрытая свежайшим, бархатисто-мягким снежным ковром. На переднем плане — полосатая оградительная лента.

«Под снегом лежат улики, главное — не затоптать их. Каждый шаг оставит искажающий правду след. То же утверждение справедливо для свидетельских показаний», — говорит он.

Большую часть информации о свидетелях, признаниях и работе следователя мы почерпнули из книг и телесериалов, где работа памяти показана неверно.

«Детективная литература определенно поспособствовала созданию ошибочных представлений о том, как работает человеческая память. Например, в книгах редко задается вопрос о том, рассказывает ли свидетель правду и все ли он правильно помнит», — говорит Йорн Лиер Хорст, бывший старший следователь полицейского округа Вестфолд и автор детективов-бестселлеров.

Его книги переведены на ряд языков, в том числе японский и английский{7}. В апреле 2016 г. он получил польскую почетную премию за реалистичное изображение полицейской работы в произведениях.

Психология свидетеля — важный сюжетный элемент романа «Завязанные глаза» (норв. Blindgang)[68], где (не раскрывая слишком много информации) постепенно выявляется ложное воспоминание. А если ознакомиться заранее с литературой по психологии свидетеля, в процессе чтения книги удастся отыскать ниточки, ведущие к ложному воспоминанию — для сюжета оно имеет решающее значение. В книгах Хорста, прошедшего курс обучения от Раклева, нашлось место и методу KREATIV.

«В детективных романах и фильмах методы допроса показаны абсолютно неверно. Столь грубо вести себя со свидетелем, перебивать его на середине предложения, угрожать — так полиция не работает, если пытается узнать правду. И зачастую авторы книг допускают еще одну грубейшую ошибку — в жизни такого попросту не бывает. Мы никогда не опрашиваем сразу двух свидетелей. По телевизору часто показывают, как следователь беседует, например, с супружеской парой. Мы бы такого не допустили. Разумеется, муж и жена дали бы показания независимо друг от друга», — говорит Хорст.

По его мнению, многие свидетели преступлений очень сильно удивятся, узнав, как мало они на самом деле помнят, если сравнивать с тем, как это преподносится в художественной литературе.

«Свидетельские показания ненадежны, потому что люди очень часто допускают ошибки[69]. Только начав работать в полиции, я занимался громким делом об убийстве: целых четыре очевидца видели человека на мопеде. Проблема была в том, что показания очень сильно отличались друг от друга. Некоторые даже запомнили номер мопеда. Оказалось, что самое корректное описание мопеда убийцы — ныне осужденного — дал свидетель, страдающий дальтонизмом», — говорит Хорст.

Как выглядел бы сериал CSI с экспертами по психологии свидетелей? Они наверняка не совершили бы ту же ошибку, что и стокгольмская полиция, когда министра иностранных дел Швеции Анну Линд убили ножом на эскалаторе торгового центра NK. Свидетелей немедленно отвели в служебное помещение, где они вместе ждали допроса полиции. Пятеро из них сказали, что на преступнике была куртка цвета хаки — эту информацию передали в СМИ, во все аэропорты и пограничные пункты. На записях с камер наблюдения никаких курток цвета хаки полиция не увидела. Вот что произошло: одна из свидетелей (разумеется, не нарочно) вмешалась в собственное воспоминание и представила себе куртку цвета хаки — вероятно, ассоциация показалась ей естественной. Затем она поговорила с остальными свидетелями — отсюда и пошла ошибка.


Приглашая свидетеля, полиция действует, исходя из механизмов работы памяти. Нельзя допустить, чтобы в его воспоминания вкрались ошибки. Сначала с ним устанавливают доверительный контакт. Под давлением память работает плохо.

«Подумайте, как трудно будет найти кошелек, когда вы бегаете по квартире и нервничаете, потому что у вас не получается его найти!»

Асбьёрн Раклев подчеркивает, что открытость и честность следователей — предпосылка для плодотворного сотрудничества, а кроме того, такой подход уменьшает чувство страха. Когда свидетелям становятся известны условия беседы, они расслабляются. Они больше доверяют следователю и с готовностью ему открываются. Потому самую важную часть работы свидетели делают сами — спокойно пересказывают события. Необходимо, чтобы свидетель рассказал как можно больше о произошедшем своими словами, поделился собственными впечатлениями, не чувствуя вмешательства. Без наводящих вопросов, без манипуляций с помощью салфеток. Делаются перерывы — рамки допроса предсказуемы. Если свидетель чего-то не помнит, иногда следователь пользуется особыми методиками, помогающими работе памяти. Самая важная из них основывается на факте, который мы выяснили во время эксперимента с аквалангистами: обстановка, в которой произошло событие, пробуждает больше воспоминаний. Свидетеля просят представить себе обстановку и саму ситуацию — иногда в его памяти всплывает больше деталей.

«Мы смотрим фотографии из новостей и изучаем прогноз погоды дня, когда было совершено преступление, — возможно, свидетель свяжет с ним какой-то факт. Например, Уле-Эйнар Бьёрндален выиграл гонку или погода была какой-то особенной».

Уточняющие вопросы необходимо составить так, чтобы в память свидетеля не проникла новая информация. Весь процесс снимают на камеру — его увидят другие сотрудники. Метод соответствует стандартам и абсолютно прозрачен.

Историю о своих грубых манипуляциях Асбьёрн Раклев рассказал нам в офисе Норвежского центра по правам человека, он не стал защищать старые методы полиции. Критику полиции, в том числе и в собственный адрес, он воспринял с любопытством. Прекрасно освоенные им методы в корне ошибочны, а потому им пришлось уступить место новым, прозрачным методам и науке. Исследований Элизабет Лофтус 1970-х гг. норвежская полиция не знала до конца 1990-х гг. Но сегодня мы находимся в авангарде в вопросах соблюдения прав человека во время следствия — во многом благодаря Асбьёрну Раклеву и психологу, профессору Свейну Магнуссену.

Реформу методов допроса диктовали права человека. Нельзя допустить, чтобы приговор получил невиновный. Или чтобы убийца остался на свободе из-за обычной утери важных свидетельских показаний.

Много лет Асбьёрн Раклев и Уле Якоб Эгленд, его друг и коллега, выступали с докладами. Вместе с оказавшимся невиновным подозреваемым Стайном Инге Йоханнессеном они рассказывали, какие ошибки допустили во время расследования убийства и какой порядок расследования был правильным. Главным подозреваемым был бывший наркоман, на него в соответствии со старыми методами сильно давили, и он провел в камере девять месяцев. Из-за ложного свидетельства полиция упорно держалась за первоначальную версию. Лишь за несколько дней до суда в полицию пришел настоящий убийца. В докладах все трое объясняли, как на самом деле нужно было вести следствие. Стайн Инге уже умер, но Асбьёрн Раклев по-прежнему приходит в школы и рассказывает о создании системы KREATIV, правах человека и методах ведения допроса. Он же был консультантом во время допросов Андерса Беринга Брейвика, совершившего массовое убийство 22 июля. Раклев регулярно выступает с докладами перед журналистами и следователями.

В Женеве Асбьёрн Раклев прочел, вероятно, важнейший доклад в своей карьере. В ООН он рассказывал о системе KREATIV, о внедрении новых методов работы и их значении. Все сказанное им переводили синхронисты — те, кто не знает английского, слушали доклад в наушниках на родном языке. Так по миру разлетелись знания о работе памяти, правах человека и психологии свидетелей. А еще — о правде.

Действительно — почему мы так уверены, что наши воспоминания — это истинная правда? Ведь наша память реконструирует события, а потому во всех воспоминаниях есть ошибки и белые пятна. Разница между обычным воспоминанием и ложным заключается не в том, что ложное воспоминание содержит ошибки — они есть во всех воспоминаниях, — а в степени серьезности этих ошибок. Представьте: вы поставили пластинку The Beatles и слышите, как «Yesterday» поют Rolling Stones — или же сами The Beatles исполняют «Satisfaction»! Ложное воспоминание — это дорожка из другой песни, прокравшаяся на пластинку.

«Мы никогда со стопроцентной уверенностью не скажем про воспоминание, настоящее оно или ложное, — по крайней мере, если нет достоверной информации. Приходится жить в вечной неуверенности и делать все возможное для того, чтобы наши воспоминания не подвергались внешнему воздействию. В суде мы всегда берем за основу свидетельские показания. Наша цель состоит в том, чтобы убедиться, что содержащаяся в памяти информация максимально близка к правде», — говорит Элизабет Лофтус.

Глава 5. Эксперимент с таксистами и необычная шахматная партия. Или насколько память поддается тренировке?

— Вы, кажется, удивлены, — улыбнулся он, глядя на мое растерянное лицо.

— Спасибо, что вы меня просветили, но теперь я постараюсь как можно скорее все это забыть.

— Забыть?!

— Видите ли, — сказал он, — мне представляется, что человеческий мозг похож на маленький пустой чердак, который вы можете обставить как хотите.

Сэр Артур Конан Дойл. Этюд в багровых тонах[70]

Представьте, что парите над Лондоном: словно ленточка от подарка, брошенная на землю нетерпеливым ребенком, под вами извивается Темза. Это город с 2000-летней историей. С 50 г. он рос при полном отсутствии какого-либо общего плана. В нем есть извилистые улочки с приметами ушедших веков, церкви, башни и тюрьмы, дворцы, больницы и музеи всего на свете, 500-летние пабы с неровными полами, покрытыми опилками, стоят бок о бок с модными магазинами из стекла и бетона. На самом деле Лондон — это множество мелких деревушек, и даже границы центра рядовому туристу покажутся нечеткими. Улицы города изгибаются, резко обрываются, а тихий переулок вдруг выходит на широкую трассу. Неслучайно во многих приключенческих фильмах, действие которых происходит в Лондоне, автомобильные погони завершаются пешим преследованием, а героям приходится перепрыгивать через заборы и заграждения. Сердце Великобритании — настоящий кладезь архитектурных шедевров среди хаоса боковых улочек и зданий с кошмарной городской застройкой. Как же выучить наизусть все улицы этого мегаполиса?

Элеонор Магуайр — профессор Университетского колледжа Лондона и Центра нейродиагностики фонда Wellcome Trust. Она прославилась исследованием[71], показавшим, что для мозга лондонских таксистов характерны явные, значительные изменения, если сравнивать с мозгом тех, кто не готовился к сдаче The Knowledge. Так называется тест, который, прежде чем сесть за руль, в Лондоне сдают все водители такси; согласно требованиям, им необходимо помнить наизусть 25 000 улиц и 320 маршрутов — и все это без помощи карт и GPS. Тот факт, что подобный тест способен оставить в мозге заметный след, пошатнул базовые представления о водителях такси.

«К нашему собственному удивлению, мы обнаружили, что у таксистов изменен сам гиппокамп: его задняя часть намного крупнее, чем у большинства среднестатистических людей», — рассказывает Магуайр.

Лондон — это не только лабиринт новых и старых улиц и переулков, это еще и среда, способная натренировать пространственную память до весьма высокого уровня. Пока Магуайр, сидя у себя в кабинете, раздумывала, кто поможет ей в исследовании, тысячи выдающихся мнемонистов ездили мимо на отполированных до блеска машинах. И вдруг она поняла, за кого возьмется. Не будь у Лондона столь хаотичного плана и жесткого тестирования, обязательного для всех водителей такси, она бы не приобрела мировую известность как исследователь памяти, причем среди не только собственных коллег-ученых, но и целого профессионального сообщества водителей.

Почему именно у таксистов нашелся ключ к ряду тайн памяти? Таксисты-англичане годами учатся и сдают тесты. Многие трудятся в совершенно другой профессиональной области, живут в Лондоне, а в свободное время верхом на мопеде внимательно изучают улицы и маршруты, закрепив на руле табличку с буквой L и карту.

«Семнадцать лет назад, когда я сдавала The Knowledge, маршрутов было 400», — рассказывает Джуди Эллиотт — с явной гордостью и долей презрения к тем, кто столь дешево отделывается во время экзамена в наши дни.

На подготовку к тесту ей самой понадобилось два года и десять месяцев, и ей пришлось очень нелегко.

«Я одна из немногих женщин-таксистов, и уже поэтому мне было важно его пройти», — говорит она.

Потому она не сдалась. Во время экзамена проверяющие сделали все, чтобы заставить испытуемых понервничать. Если те планируют работать таксистами в одном из крупнейших мегаполисов мира, им необходимо уметь справляться со стрессом.

Как таксисту, Джуди пришлось выучить все участки с круговым движением и немалую часть светофоров, а также научиться подъезжать к пункту назначения так, чтобы клиент спокойно выходил с левой стороны автомобиля. А еще она постоянно учит названия пабов, сменивших владельца, новых модных мест, регулярно открывающихся по всему мегаполису, и следит за объявлениями о перекрытии улиц и крупных пробках. Если таксист везет вас в объезд, значит, самый короткий путь именно сегодня необязательно самый быстрый.

Кажется, мы подкинули ей непростую задачу. Мы находимся в Блумсбери, а попасть нам надо на Шорт-стрит — до этой совсем маленькой улочки возле Темзы всего четыре километра. Мелкая, невзрачная улица — ее запомнить гораздо сложнее, чем крупное шоссе. Сначала она решила, что нам нужна Шортер-стрит, расположенная рядом с Тауэром.

«Подождите. Да, теперь я поняла, — говорит она и описывает театр, паб, магазин и их расположение вдоль Шорт-стрит. — Я совершенно четко представляю себе улицу».

Джуди везет нас по городу, а мы, улыбаясь и кивая, про себя допускаем вероятность того, что она ошибается. Но направление движения во всяком случае верное.

«Мы изучаем так называемые точки притяжения — благодаря им я мысленно представляю себе улицу, вижу ее перед собой и понимаю, куда ехать», — говорит она.

Сначала Джуди обшаривает все уголки памяти в поисках точек притяжения — когда она обнаруживает нужные, перед ее глазами разворачивается карта необходимой части города со всеми улицами. И вот мы оказываемся на месте, а за окном проплыли небольшое здание театра, магазин и паб — все как она и говорила.

«Люди считают, что интернет заменит им память, но точно так же говорили и про другое новомодное изобретение — книги, когда они только-только появились, — замечает Элеонор Магуайр. — В будущем всем нам понадобится наша собственная память. Хотя теперь у нас есть GPS, она нужна нам, чтобы сориентироваться, например, в крупной больнице, где все отделения похожи друг на друга. А водители такси принимают более правильные решения, чем GPS, и делают это быстрее».

Сама она признается, что у нее плохая пространственная память и в больших зданиях ей бывает сложно найти нужный зал, хотя путешествует она много — почти как премьер-министр — и, по идее, возможность потренироваться у нее была.

Ее исследовательская группа изучала мозг водителей такси по нескольким параметрам. В начале эксперимента ученые привлекли к себе внимание, впервые обнаружив зримые доказательства того, что мозг меняется, когда мы осваиваем новый навык. В итоге исследование получило Шнобелевскую премию — шуточного двойника Нобелевской — с формулировкой «за доказательство того, что лондонские таксисты имеют более развитый мозг по сравнению со своими соотечественниками». Профессор Магуайр отправилась за премией в Гарвард — за наночастицей золота в прозрачном футляре. Всю дорогу домой она сжимала крохотный трофей в руках — а затем он разбился об пол у нее в кабинете. Судя по всему, нанослиток золота проглотил пылесос. Но лондонские таксисты гордятся тем, что выдающиеся свойства их мозга теперь известны всем. Вероятно, открытие совсем незначительно повлияло на их профессиональную гордость — она и раньше была на весьма высоком уровне.

Исследование Магуайр поставило больше вопросов, чем дало ответов. Оказалось, что у таксистов, активно тренировавших пространственную память, увеличилась масса задней части гиппокампа. Но является ли это доказательством пластичности — то есть способности влиять на мозг?

А вдруг те, кому удалось сдать тест The Knowledge, изначально имели к этому способности, то есть их гиппокамп был больше? Чтобы получить окончательный ответ на этот вопрос, команда Элеонор Магуайр провела масштабное исследование[72]. Ученые наблюдали за желающими стать таксистами с первого дня и до сдачи экзамена. Они измеряли объем мозга испытуемых и тестировали их память и до начала обучения, и в самом конце. В этот раз исследование четко продемонстрировало, что процесс обучения влечет за собой изменения в гиппокампе. До начала учебы гиппокамп будущих таксистов по размерам не отличался от гиппокампа среднестатистического человека. Увеличение гиппокампа стало заметным спустя месяцы и годы упорного труда и долгих поездок на мопеде. Это вполне доказывает, что мозг поддается тренировке. Но ученые обнаружили еще одну особенность: изменения появились лишь у тех, кому удалось сдать тест The Knowledge. Очевидно, количество практики напрямую связано с тем, пройдет испытуемый тест или нет, — вот еще одно доказательство эффективности занятий. Если у испытуемого не получилось сдать The Knowledge, причин тому огромное количество: одни не выдерживают многолетней гонки — тяжелое финансовое положение в сочетании с постоянными поездками в свободное время; другим уделять учебе достаточно времени мешают семейные обязанности. Есть также качество, трудно поддающееся измерению: а может быть, у тех, кто сдал The Knowledge, мозг обладал большим потенциалом к изменениям, чем у тех, кому это не удалось? Что именно является решающим фактором — пол, какие-то особые вещества, способствующие росту мозга, питание или что-то еще, — науке неизвестно до сих пор.

«Сейчас мы точно знаем, что память меняется в зависимости от наших потребностей, в том числе и в старости», — говорит Магуайр.


Тем самым она дарит надежду не только всем тем, кто стремится как можно дольше поддерживать мозг в наилучшей форме, но и тем, на чью память повлияли травма, эпилепсия, болезнь Альцгеймера или даже ранние стадии деменции.

Столь специфичная тренировка одного отдела мозга — это лишь крошечная зацепка. Возможности для роста у органа в нашей голове небезграничны, а потому благодаря тренировке памяти ни у кого из нас мозг не раздуется до огромных размеров. На самом деле за тренировку памяти приходится платить — во всяком случае, лондонским таксистам.

«Задняя часть гиппокампа увеличивается, но в тоже время слегка уменьшается передняя», — говорит Магуайр. Из-за тренировки пространственной памяти у таксистов ухудшается другой ее вид — они хуже запоминают фигуры.

Магуйар с помощью простого теста выявила заметное отличие от обычных людей.

«Для мозга приоритет приобретает пространственная память, а потому другим формам визуальной информации приходится уступить ей место», — объясняет она.

Как же тренировать мозг?

Происходящее в мозге во время обучения — большая тайна. Когда мы качаем мышцы, мы знаем, что меняются мышечные клетки — они заметно увеличиваются в размерах у поднимающих тяжести спортсменов. Однако с мозгом все не так просто. Элеонор Магуайр выявила значительные изменения в мозге лондонских таксистов — со стороны они, разумеется, не видны. А если говорить о мозге целиком, они и вовсе крошечные. Еще менее понятно, в чем, собственно, эти изменения состоят. Каждое образующееся воспоминание создает тысячи изменений в связях между нейронами — Терье Лёмо продемонстрировал это на мозге кролика. Увеличивается ли гиппокамп именно благодаря им?

При долговременной потенциации изменения в клетках протекают в том числе на морфологическом и биохимическом уровнях. Появляются новые отростки, улучшающие передачу сигнала. В принимающих сигнал клетках образуются специальные молекулы, сильнее реагирующие на воздействие от отправителя сигнала. Ученые долго предполагали, что больше ничего в мозге не происходит. До недавнего времени считалось, что к 20 годам рост мозга человека в целом завершается. Если говорить о нейронах, они занимают свои места с самого нашего рождения. Все сто с лишним миллиардов нейронов! После рождения и вплоть до смерти человека они постепенно отмирают — один за другим. Уменьшение массы мозга, вероятно, ждет всех нас. Но взрослые особи певчих птиц способны вырастить новые клетки мозга во взрослом состоянии — новые нейроны есть и в мозге взрослого человека[73].

В мозге некоторых животных обнаружены отделы, где мозговые клетки производят на свет новые нейроны. В человеческом мозге таких отделов два: гиппокамп и обонятельные луковицы (в них мозг обрабатывает сигналы, поступающие от носа). Однако нас интересуют новые нейроны в гиппокампе. Почему они образуются именно там, если не для создания новых связей и фиксации большего количества воспоминаний? Воспоминания хранятся в коре головного мозга, но важную работу по координации различного рода впечатлений и их объединению в полноценное воспоминание выполняет именно гиппокамп.

Прежде чем стать носителями воспоминаний, появившиеся на свет новые нейроны в гиппокампе пройдут долгий путь. Им предстоит стать частью нейронных сетей, образуемых другими нейронами, — они, в свою очередь, тоже связаны друг с другом. Иначе они окажутся в изоляции, в полном одиночестве, как астронавт, оторвавшийся от корабля и плывущий по космическому пространству. Было сложно доказать, что новые нейроны не разделяют его судьбу. Невозможно отследить появившийся на свет нейрон в мозге человека — как он развивается и прикрепляется к другим нейронам, становясь частью нового воспоминания.

Мозг крысы тоже сложен, но в нем разобраться проще, чем в мозге человека. Ученым удалось измерить активность новых нейронов, когда крысы изучали лабиринты. Когда новым нейронам исполнилось четыре недели, они начали реагировать на сигналы так же, как остальные. Значит, они встроились в нейронную сеть. Возможно, новые нейроны играют особую роль — накладывают на воспоминание уникальный отпечаток, благодаря которому позже его станет проще отличить от других, схожих воспоминаний.

Профессиональная гордость лондонских таксистов столь высока и они получают от работы столько удовольствия, что редко выходят на пенсию — из машины их буквально приходится выносить. Но, если сказка заканчивается и начинается приятное времяпрепровождение на пенсии, нормализуется и размер гиппокампа[74]. Эффект, на появление и поддержание которого они тратят всю свою профессиональную жизнь, исчезает.

«Мы разыскали не так уж много таксистов-пенсионеров, чтобы с уверенностью делать выводы, они ведь не перестают работать, — с сожалением отмечает Магуайр. — Но согласно имеющимся результатам, изменения откатываются к норме и мозг таксистов снова становится таким же, как у большинства людей».

Как крысы в эксперименте, лондонские таксисты снуют туда-сюда по лабиринту городских улиц. Как и у крыс, у них есть нейроны решетки и нейроны места — они активируются, когда в памяти связываются друг с другом новые точки пространства. Пока что никто — ни Май-Бритт, ни Эдвард Мосер — не вживил таксистам в мозг крошечные электроды.

«Нет ничего невероятного в том, что существуют нейроны решетки, охватывающие столь значительные расстояния, как в Лондоне, но методов для их изучения у нас нет», — говорит Эдвард Мосер.


Если мы учимся в нестандартных условиях, то и память работает на предельном уровне — меняется даже сам мозг. Однако выдающимися знаниями обладают не только таксисты. Профессиональные шахматисты каждый день изучают шахматные позиции. Значит, у них тоже выдающаяся память?

Гроссмейстер Симен Агдестейн, когда-то обучавший лучшего шахматиста наших дней Магнуса Карлсена, большую часть жизни посвятил тому, чтобы стать игроком международного уровня.

Мы находимся в его кабинете в Высшей спортивной гимназии, и он рассказывает нам о подготовке к игре. Специальная программа собирает статистику и показывает типичные и нетипичные для других игроков ходы — информация позволяет придумать способы обыграть их. Значит, нужно запомнить слабые места противника до начала партии.

«Раньше мы просто садились и читали ежегодно издаваемые книги с описаниями шахматных партий», — рассказывает он, снимая их с полки. Да уж, не самое беззаботное времяпрепровождение — это не на пляже загорать.

Симен тем временем листает книги — непринужденно, словно фокусник, тасующий колоду карт. Перед нами бесконечный список сухих данных. «A57–1.d4 Nf6 2.c4 c5 3.d5 b5».

«Сейчас я уже ничего не помню. Но раньше я читал эти книги», — рассказывает Симен.

Сегодня он обучает будущих великих шахматистов.

Комната Магнуса Карлсена, где сейчас тренируются юные шахматисты, напоминает посвященный чемпиону мира храм: стены увешаны его портретами — от маленького мальчика до нынешнего обладателя титула гроссмейстера. За занавесом мы поставили семь досок. На четырех из них — позиции из более-менее известных шахматных партий, сыгранных на турнирах. Одна из них — из партии между Магнусом Карлсеном и Вишванатаном Анандом, решающего матча, после которого Карлсен стал чемпионом мира. На оставшихся трех досках мы разместили фигуры как попало. За основу мы взяли известные шахматные партии, но заменили все фигуры случайным образом. На одной доске совсем рядом оказались два короля — такого в шахматах просто не бывает; на другой пешка каким-то образом проскочила мимо слона противника и оказалась среди вражеских фигур.

Эксперимент мы проводим на четырех гроссмейстерах: на каждую доску они посмотрят в течение пяти секунд, а затем расскажут, что увидели. Одинаково ли сработает их память? Или бессмыслицу они запомнят с большим трудом, чем те позиции, где есть логика, пусть и едва знакомая игрокам? У испытуемых есть пять секунд. За это время мы успеваем запереть дверь или налить стакан воды.

На каждой из выставленных нами досок более 20 фигур. Как запомнить больше пары фигур? Впервые подобный эксперимент провели в 1940-х гг. с гроссмейстерами из Нидерландов[75] — он был призван доказать, что у шахматистов развивается почти интуитивная память на информацию, касающуюся игры. Сыграв бесчисленное множество шахматных партий, они выучили позиции, распространенные дебюты и характерные ходы. Они сразу увидят, на каких досках фигуры расположены абсолютно случайным образом, а вот известные партии у них полностью или частично отпечатались в коре головного мозга. Благодаря опыту они быстрее считывают и анализируют увиденное и им легче пересказать полученную информацию — даже если смотреть на доску всего пять секунд.

Первый участник эксперимента — молодой гроссмейстер Арьян Тари, талантливейший норвежский шахматист. Робкий 16-летний юноша занял четвертое место в списке самых молодых гроссмейстеров своего времени. Помучившись с первой доской — на верных позициях оказались лишь шесть фигур, — со следующими он справляется гораздо успешнее. Лучший результат: 16 фигур на доске с 21-м ходом партии Ананд — Карлсен. Ее он тщательно проанализировал — ему знаком каждый ход. Именно по ее итогам Магнус Карлсен был объявлен чемпионом мира, победив действующего обладателя титула, и талантливые норвежские шахматисты изучают ее в обязательном порядке. С тех досок, где фигуры были расположены случайным образом, он вспомнил максимум семь фигур.

Во время эксперимента 1940-х гг. лучшим игрокам удалось запомнить 24 фигуры. В 1973 г. его повторили в Англии[76] — в среднем гроссмейстер запомнил 16 фигур с досок, на которых были ходы реальных шахматных партий.

К тому же заданию приступили гроссмейстеры Ольга Должикова и Симен Агдестейн. Максимальный результат Ольги — 16 фигур, а кроме того, где-то она поставила черную ладью на место королевы или заменила коня пешкой. В ее памяти сохранились образы фигур — белые или черные. Зачастую Ольга точно помнила местоположение, но не помнила саму фигуру.

«Сначала я смотрю на вертикали D и E, в самый центр партии», — объяснила нам она.

Именно в этой зоне она расставила верно больше всего фигур. Ближе к краям точность снижается.

Когда приходит очередь Симена Агдестейна, он, приблизив к глазам доску, сосредоточенно рассматривает ее: все те пять секунд, что имеются в его распоряжении, взгляд не стоит на месте. Симен быстро хватает фигуры обеими руками и, словно колдующий над холстом художник, водит ими над доской. Оценивая результат со стороны, он замечает лишь пару ошибок. Агдестейн запомнил 20 фигур. Со второй доской Симен справился гораздо хуже. Его результат — всего шесть верно расставленных фигур. Это одна из досок с хаотично расставленными фигурами.

«Это же бессмыслица», — говорит он: на лбу проступила морщина, и Симен чешет в затылке, держа пешку в руке, — довольным его не назовешь.

В этой раз он, скорее, расставлял фигуры наугад — уверенность полностью испарилась. Но на досках с ходами реальных партий успех повторился. Разумеется, Симен узнал партию между Карлсеном и Анандом — он комментировал матч и беседовал со СМИ как бывший учитель Магнуса. Симен долго сомневается, ставить королеву на E1 или на D1 — в конце концов она оказывается на неверной клетке, E1. Больше ошибок нет. Правильно расставлены 22 фигуры из 23.

«Я думал поставить ее на D1, но это решение мне показалось нелогичным. Скорее всего, ситуация в этой зоне ранее сложилась так, — говорит он, водя рукой над правой частью доски, — что ее пришлось поместить именно туда».

Лучший результат Ольги на досках, где фигуры расположены хаотично, — 10.

«Я запомнила позиции фигур из-за отсутствия логики — каждое нелогичное положение намертво врезалось в память. Поэтому, я думаю, у шахматистов в таких задачах есть преимущество. Все позиции в моей голове распределены на две категории: теоретически возможные и невозможные — благодаря этому я их запоминаю. Я написала докторскую диссертацию по педагогике и обнаружила, что у тех, кто занимается шахматами, улучшается кратковременная зрительная память, — полагаю, все дело в том, что игрок постоянно анализирует отношения между фигурами, рассматривает их в контексте друг друга», — говорит она.

Рядовому, неискушенному игроку все доски покажутся примерно одинаковыми, но профессионалу сразу бросятся в глаза именно те, где фигуры расставлены в случайном порядке. Для Агдестейна они чистой воды хаос. Первую доску он постарался как бы мысленно сфотографировать, но метод не сработал, поэтому, выполняя задание на следующих, он старался запомнить хотя бы несколько фигур, уменьшая тем самым процент ошибок.

И Ольга, и Симен совершенно по-разному фиксировали в памяти доски с ходами из настоящих шахматных партий и те, где фигуры располагались в случайном порядке.

«Во время эксперимента с доской из настоящей партии две секунды мне казалось, что я вообще ничего не помню. Но затем, как из тумана, в голове всплывала вся доска. Если же фигуры располагались как попало, я не видела ничего. Приходилось просто запоминать что получится», — говорит Ольга Должикова, а Симен согласно кивает.

«Но во время экспериментов с ходами настоящих шахматных партий мы показали идеальные результаты! — считает Агдестейн. — Они все еще крутятся у меня в голове. Я теперь весь день буду их вспоминать».

Остался только Йон Людвиг Хаммер — один из лучших в мире игроков на текущий момент, в рейтинге норвежских шахматистов он занимает второе место. И тут ход игры круто переломился — как бы невероятно это ни звучало, поражение в шахматной партии ждет самих организаторов эксперимента.


Но сначала поговорим немного о том, сколько информации человек способен запомнить и как запоминают информацию те, кому удается запомнить много. Есть две профессии, которые абсолютно невозможно освоить без хорошей памяти.

Актриса Мари Блокхус играет главную роль в «Гамлете» на одной из крупнейших сцен Норвегии, в Норвежском театре, — эта версия переворачивает с ног на голову традиционные для пьесы гендерные роли. В самой известной трагедии Шекспира немало монологов. Текста много, и на исполнителе главной роли лежит огромная нагрузка.

Блокхус представляет роль в виде голубой спирали — по крайней мере, так она это объясняет. Как и Соломону Шерешевскому, ей свойственна синестезия: звуки рождают в голове цвета и фигуры. Мимо нас с грохотом катится тележка с реквизитом для пьесы — по словам Блокхус, это коричневый звук, по форме напоминающий свернувшуюся змею. Иногда звуки кажутся ей желтыми или зелеными: например, скрип ногтей по доске — «веселый, острый и желтый звук».

Музыка превращается в сложные геометрические фигуры, однако тексты для театральных постановок и стихи тоже порождают цвета и фигуры. А всего «Гамлета» актриса видит как голубую спираль. Благодаря ей она помнит свою роль.

«Не знаю, может быть, голубой — цвет моря и неба, одиночества в природе. Большая часть пьесы проникнута именно этим чувством, а к некоторым сценам добавляются другие цвета и образы. Но есть своего рода основной тон. Из него растет все остальное. Выучить роль не так сложно, сложнее помнить, что роль придется забыть», — говорит актриса.

Каждый вечер, стоя на сцене, она пытается вообразить, что ничего подобного с ней раньше никогда не было. Чтобы не воспроизводить текст механически, словно робот, Мари необходимо ощущение новизны, живущее в зрителе.

«Я открыта всему происходящему на сцене, иначе буду казаться искусственной. Я обнажаю всю себя и всеподавляющее чувство одиночества, Гамлет как персонаж их лишь прикрывает. Словам необходимо укорениться в теле — поэтому я много хожу из стороны в сторону, когда разучиваю текст. Стоя на сцене, я полагаюсь на то, что они где-то у меня внутри», — рассказывает Мари.

Учась на актрису, она узнала несколько методик погружения в произведение и анализа текста и персонажей, но методиками для улучшения памяти она не пользуется. Понять персонажа, постичь глубину текста, то, о чем он на самом деле говорит, — для этого есть множество методов. Она сажает своего персонажа на кушетку в кабинете психотерапевта, ищет его детские воспоминания, изучает имеющиеся в тексте метафоры и связи. Чисто теоретически для разучивания роли существуют различные техники. Одна из них — популярная среди голливудских актеров 12-ступенчатая модель, разработанная Иваной Чаббак, — Блокхус тоже ей пользуется. Основа метода — поиск мотива во всем произведении и в каждом конкретном событии. Такой принцип стимулирует работу памяти, ведь ей свойственно запоминать то, что мы хорошо понимаем, и связывать с нашими собственными целями и желаниями. Актер украшает собственного персонажа: ведет характерный для него внутренний монолог и пишет историю его жизни. Актерам важно вступить с ним в контакт, чтобы выражаемые эмоции стали реалистичнее. Нейропсихологи называют этот процесс глубинным кодированием, когда воспоминания, сцепляясь, образуют прочную нейросеть. А у Блокхус целостности способствуют цвета и геометрические фигуры: синестезия — крайне полезный инструмент для актера.

«Я помню текст, потому что побывала в эмоционально окрашенном месте, я подключаю логику эмоций, насущную проблему, когда на кону оказывается нечто важное для меня самой. Цвета и фигуры выражают эмоции и помогают мне запоминать», — говорит Блокхус.

Постороннему покажется невероятным тот факт, что человек вообще способен запомнить столько текста, на произнесение которого уйдут часы. А нет ли задачи посложнее? А если вам придется произносить текст под сложную музыку?

Йоханнес Вайссер — оперный певец, а его задача — помнить наизусть трехчасовые оперы, в том числе и не на родном языке. Певец, не умеющий учить наизусть, потеряет такую работу.

«У меня нет какого-то специального метода — я просто занимаюсь творчеством и вокалом. Мне необходимо знать, что именно я пою, понимать каждое слово. Я учу наизусть все музыкальные паузы. Разумеется, мне помогают музыка и режиссер. Как правило, задачи, связанные именно с творчеством и вокалом, гораздо обширнее, чем заучивание текста, но, решая их, я собираю множество крючков, за которые во время заучивания цепляется материал», — делиться он.

Не скрывая, певец рассказывает, что иногда ему приходится зубрить. Он читает или пропевает материал, все дальше и дальше отставляя от себя пюпитр.

«И когда его мне уже не видно, я все помню наизусть».

Теперь он в любой момент готов спеть «Дон Жуана» или «Так поступают все» — эти две оперы Моцарта крепко засели у него в голове, и, чтобы освежить в памяти роль, ему достаточно лишь полистать ноты. А ведь это множество часов музыки.

«Сложнее всего выучить произведение, когда нет какого-либо сопротивления или мне самому неинтересно. Встречаются препятствия, бывает, я чего-то не понимаю или мне просто очень сложно, — все это мне весьма кстати. Зацепки помогают выучить материал. Сейчас, например, я учу оперу „Евгений Онегин“. Довольно быстро я понял, что это очень непростая задача, а потому обрадовался. Мне приходится много и упорно трудиться, я часто останавливаюсь и разбираю материал — так у меня появляются зацепки».

Именно зубрить материал певцу практически не приходится. Как и Мари Блокхус, он изучает произведение целиком, пытается понять, о чем опера и как сюжет связан с музыкой. Для него все обретает смысл.

Опыт Вайссера вполне соотносится с нашими знаниями о памяти: ее свойства играют на руку и оперным певцам, и музыкантам. Если они хорошо понимают, что поют и говорят, им проще запоминать материал — создается нейросеть воспоминаний. Воспоминание также укрепляет связь роли и эмоциональной жизни артиста. А теперь представьте, что вам пришлось бы запоминать наперекор законам работы памяти, то есть совершенно не используя связи. А если ставка высока и вам придется запомнить огромное количество информации — без связной истории и без привязки к ярким эмоциям?

«Судя по моим впечатлениям, участники викторин редко или вообще никогда не пользуются какими-либо мнемоническими методами. Как однажды кто-то сказал в шутку, истинные участники викторин никогда не станут зубрить; сами они гордятся тем, что им для запоминания фактов не нужно ничего делать. Однако многие читают газеты с блокнотом в руках и делают заметки. Услышав о чем-то интересном, я открываю „Википедию“, чтобы запомнить информацию на будущее», — делится с нами Ингрид Санне Ларсен, трехкратная победительница командных чемпионатов Норвегии по викторинам и президент Норвежской ассоциации любителей викторин.

Для участников викторин знакомая всем нам зубрежка является отдельной проблемой: им нужно знать все обо всем — с чего же начать?

«Сложно запомнить то, что вам неинтересно. В целом о нашем сообществе я сказала бы следующее: это более чем любопытные люди с самыми разнообразными интересами, — говорит она. — Сама я обнаружила, что лучше всего помню то, что узнала в период с десятилетнего возраста и до конца старших классов школы. Если я слышу хит, я сразу скажу, в каком именно помещении досугового центра я была, когда впервые его услышала, в кого я была влюблена, какие ощущала запахи и вкусы. Нравится мне это или нет, но хиты 1980–1990-х гг. я знаю».

Другими словами, на помощь ей приходят воспоминания — элементы личной биографии.

Еще она хорошо помнит темы, встречавшиеся в других викторинах.

«В 2010 г. перед самым чемпионатом Европы в Дерби (Англия) я проверяла в „Википедии“, кто придумал регби, и не зря: мне задали вопрос на эту тему. Разумеется, теперь ответ прочно засел у меня в голове — это Уильям Уэбб Эллис. Я до сих пор помню комнату, где сидела во время чемпионата мира по викторинам, до мельчайших подробностей: грязные следы на искусственном мраморе и медные светильники на потолке».

Как и во время того самого эксперимента с аквалангистами, место, в котором родились воспоминания, стало частью контекста, что и помогло запомнить информацию.


Судя по всему, многим людям, которым необходимо запоминать большие объемы информации, не нужны ни мнемонические приемы, ни зубрежка. Они испытывают огромный интерес к тому, чем занимаются. Возникает вопрос: а нужны ли нам вообще мнемонические приемы?

«Очевидно, если вы хорошо запоминаете информацию, никакие методы улучшения памяти вам не нужны», — говорит Оддбьёрн Бю[77].

Он мнемонист и помогает людям тренировать память. Автор бестселлеров, Оддбьёрн ведет курсы, цель которых — улучшить способности людей к запоминанию. Он чемпион Норвегии по памяти, а в мировом рейтинге занимает 22-ю строчку; в чемпионатах мира он принимает участие уже больше десяти лет. Заранее вызубрить информацию до соревнования не получится: участникам предлагают такой материал, как, например, бесконечная последовательность чисел, которые необходимо воспроизвести в нужном порядке. Или же необходимо вызубрить как можно быстрее, в каком порядке лежат карты в колоде.

«Я завидую лыжнику Петтеру Нортугу: он тренируется с командой на свежем воздухе, а я сижу в четырех стенах и смотрю на листок бумаги с цифрами, — говорит он. — Во время соревнований нам приходится запоминать абсолютно бесполезные вещи — для таких занятий мотивацию найти сложно. Колоды карт, например, мне уже порядком надоели».

Чтобы Оддбьёрн запомнил последовательность из 52 карт, каждая становится человеком или характерным предметом, с которым ее свяжет ассоциация. Затем необходимо выстроить карты в систему. Возможны миллиарды комбинаций, и связывающая карты история постороннему покажется абсолютно невероятной и просто абсурдной. Пиковая восьмерка для Оддбьёрна Бю всегда Саддам Хусейн. Семерка пик — раб. Остается только объединить их, желательно выстроить связный рассказ.

«Никогда не знаешь, какая история придет тебе в голову. Например, недавно Саддам Хусейн родил ребенка», — делится Оддбьёрн Бю.

Его метод подходит не только для чемпионата мира. Больше, чем какой-либо другой, он поможет эффективнее запоминать информацию тем, у кого это плохо получается. Оддбьёрн зовет его искусственной памятью. Сам он не считает свою память выдающейся — просто он очень хорошо умеет пользоваться специальными методами.

«Люди с плохой памятью часто полагают, что запоминать информацию им мешает болезнь или возраст, и забывают, что трудности с запоминанием — это абсолютно нормально, — считает он. Даже человек со здоровым мозгом забывает некоторые вещи — это абсолютно нормально, но почему-то считается признаком проблем с памятью».

Потому многие не пользуются специальными приемами для запоминания, чтобы доказать себе, что у них и без методик получится запомнить некие данные.

Некоторые методы Оддбьёрна Бю на удивление просты: делать заметки, фотографировать или, например, просто не класть зонтик слишком далеко от куртки — в конце концов, нет смысла тратить силы на то, чтобы запоминать абсолютно все. Другие методы не предполагают внешних вспомогательных средств, и именно благодаря им действия мнемонистов на чемпионатах мира со стороны кажутся магией.

Самый известный — метод локусов, придуманный римскими ораторами еще 2000 лет назад. Оддбьёрн Бю зовет его методом прогулки: вы располагаете картины в определенных точках маршрута.

Прежде чем говорить о локусах подробнее, вновь перенесемся на мгновение в Лондон. Мы дали водителю такси Джуди Эллиотт новую задачу, настолько простую, что она с ней справится даже с завязанными глазами. От Шорт-стрит мы едем к «Глобусу», театру Шекспира, восстановленному на берегу Темзы, — Джуди открывает нам дверь с левой стороны. Но Джуди, как оказалось, не знает, что ее личная черная машина памяти привезла нас к самой крупной машине памяти своей эпохи — то есть к театру английского Возрождения. Там мы сейчас и находимся, посреди группы туристов из Нидерландов, Австрии, США и Дании, родины Гамлета. Открыт он был в 1997 г., через четыре года после того, как скончался финансировавший строительство благотворитель Сэм Уонамейкер из Чикаго.

Деревянный театр имеет форму почти идеального круга, в середине — открытое пространство: лондонский дождь мочил затылки тех бедняг, кто в XVI в. покупал стоячее место перед сценой — билет стоил один пенни. Заплатив целых два, зрители с комфортом располагались в сухой галерее.

Крыша покрыта мхом, через который прекрасно видна система пожаротушения. Гид рассказывает нам, что крыша легко воспламеняется, но ради нее в городских правилах пожарной безопасности сделали исключение. И причины для беспокойства есть: первое здание театра сгорело дотла еще в 1613 г.

Но почему театр называется «Глобус»? Как на потолке над сценой оказались символы всех знаков зодиака (Рак, Близнецы, Водолей и т. д.), ведь их не видит никто, кроме актеров? Эта часть театра называлась «небеса» — в противоположность тому, что находилось под сценой, откуда появлялся дьявол.

На сцене в тот холодный день Шекспира тоненькими голосами декламировали дети. Школьники репетировали одну из величайших пьес драматурга. Со словами у них с губ слетали облачка пара, растворяющегося в сером небе. Дети, смеясь, разбежались. Они почти не представляют себе, какой была картина мира человека эпохи Возрождения.

Только представьте: вы стоите на сцене шекспировского «Глобуса», того самого, первого, и играете Гамлета. Ваш взгляд падает на потолок над сценой. И вы уже понимаете, в какой точке текста находитесь. Над вами висит помощник для памяти, золотистые фигуры на синем фоне: маршрут из звезд. Есть мнение, что театр Шекспира — это просто-напросто огромная машина памяти.

Метод локусов придумали в Античности: риторы рисовали в воображении яркие картины того, что было необходимо запомнить. В их голове они располагались вдоль хорошо знакомого маршрута — например, по дороге к сенату. Произнося речь, в своем воображении они двигались вдоль маршрута и пользовались опорными точками. На основе метода мыслитель эпохи Возрождения Джулио Камилло создал «театр памяти» — его маршрутом была театральная сцена[78]. Его улучшил мистик эпохи Возрождения Роберт Фладд, считавший театр волшебным местом, предназначенным для оживления воспоминаний. Особенно его интересовал зодиак как вспомогательное средство для памяти — в его времена верили в связи между человеком и всеми звездами Вселенной. Тот, кому удалось овладеть искусством запоминания, — настоящий маг, имеющий власть над звездами. Согласно представлениям эпохи Возрождения, место человека было в центре мира, под звездами, и с помощью магии памяти он приводил мир в движение.

Дай мне его. Когда же он умрет,

— вздыхает Джульетта со сцены театра «Глобус» и бросает взгляд на усыпанный звездами потолок:

Изрежь его на маленькие звезды,

И все так влюбятся в ночную твердь,

Что бросят без вниманья день и солнце{8}.

Наша планета и звезды, театр «Глобус» и небеса над сценой: этот мир был призван помочь актерам запомнить исполняемую пьесу, одновременно устанавливая связи между ними и Вселенной, а также всеми наполняющими ее волшебными силами.


Сегодня метод локусов волшебством не считается. Но он по-прежнему весьма полезен. Метод основывается на двух важнейших принципах: во-первых, мы используем нечто уже известное нам заранее, то есть хорошо знакомый маршрут, а во-вторых, нам требуются выделяющиеся на общем фоне картины, возникающие в нашем воображении, — они и ассоциируются с необходимой информацией. Известный маршрут экономит место в памяти и формирует естественную последовательность фактов, которые нам необходимо усвоить. Представьте себе дорогу из школы домой (взрослые помнят ее даже через много лет после окончания школы). На пути вы выбираете контрольные точки: перекресток, автобусная остановка, электроподстанция, желтый дом в самом конце улицы и так далее. А затем в каждой точке вы размещаете ключевые слова — то, что вам необходимо запомнить. Ключевое слово становится живой картиной, создающей абсолютно уникальный след памяти. С помощью этого метода легко запомнить элементы периодической системы Менделеева — довольно типичный пример. Представьте себе водород (один из элементов в составе воды) в первой точке маршрута: остановку затопило! Пассажиры вцепились в дорожный знак или забрались в зонты, как в лодки (маловероятно, конечно, но что-то отдаленно похожее возможно). Не поддавайтесь искушению использовать лужу как путеводную нить к водороду. Объекты, которые лишь ассоциируются с тем, что необходимо запомнить, и уже являются частью точки маршрута, останутся на фоне и забудутся. Следующий пункт — желтый дом в конце улицы. Там у нас гелий: к дому привязали целую охапку наполненных гелием шариков — он вот-вот оторвется от земли. На перекрестке мы найдем литий: посреди дороги стоит мерный кувшин с литиевыми батарейками — такой огромный, что машинам приходится его объезжать. Маршрут поможет запомнить и другие полезные вещи: например, списки покупок и дел или ключевые слова из учебника по истории.

«У меня около 100 маршрутов: мне приходится запоминать гору различных фактов, поэтому маршруты очень разные — просто чтобы не запутаться. Мой любимый маршрут — до коровника моего брата. Мне хорошо знакомо это место, и оно предлагает разные варианты», — говорит Оддбьёрн Бю.

Будучи студентом, он проделал следующий трюк: выучил учебник по истории религии всего за два дня. Секрет — метод локусов.

«Мой друг сдавал экзамен по исчезнувшим религиям и одолжил мне свои структурированные записи. Я нанес их на свой маршрут и пересказал на устном экзамене», — объясняет Оддбьёрн.

На экзамене он получил «хорошо» — разумеется, это никого не оставило равнодушным. Зачем сидеть, мучиться и готовиться месяцами, если это так просто? Но сегодня, 12 лет спустя, Оддбьёрн Бю признается, что уже мало что помнит про месопотамских богов. Учебник по истории он, напротив, вдумчиво читал целый год, текст значил для него гораздо больше, хотя оценку он получил ниже.

«Не советую читать учебник поверхностно, но прием можно сочетать с другими образовательными методиками и глубоким пониманием предмета, — считает он. — Однако если у вас вдруг оказалось два свободных дня и нужно чем-то занять время, то почему бы не узнать что-то новое?»

На первый взгляд метод кажется сложным, но он годится для различных стрессовых ситуаций: экзамен, сцена, танцпол!

«Рекомендуется заниматься какой-то осмысленной деятельностью, а параллельно прокручивать в голове маршрут — всего доли секунды. Актерам и оперным певцам важно выявить важнейшие слова и сгруппировать вокруг них текст. Ключевые слова необходимо расположить вдоль маршрута. Чем выше ваш уровень, тем меньше контрольных точек вам потребуется для запоминания уже знакомого и понятного материала. Многие методики для запоминания работают эффективнее, если вы хоть немного знакомы с тем, что вам предстоит запомнить».

Мастера тоже пользуются мнемоническими методами. Даже Соломон Шерешевский — человек, неспособный что-либо забыть, — со временем перешел на метод локусов.

Поначалу он пользовался собственным методом — просто-напросто представлял себе то, что запоминал, мысленно гуляя по улицам Ленинграда. Очень яркие образы ему были не нужны — его память работала прекрасно. Но иногда он упускал какую-то подробность, потому что требуемый объект оказывался в тени между двух фонарей. Соломон спокойно шел мимо, не замечая скромное, маленькое куриное яйцо — оно растворялось на общем фоне, ведь у Шерешевского было слишком живое воображение. Так он понял необходимость систематизации воспоминаний с помощью четкого маршрута и символов.

Кроме метода локусов, Соломон пользовался правилами для запоминания, в том числе методом первой буквы соответствующего слова. Есть также метод апельсина: кладите апельсин на кровать каждый раз, когда вам встречается важная информация, — придя домой, вы увидите апельсин и обязательно вспомните все, что нужно. Есть ментальные карты или специальные карточки с простыми фактами: например, на одной стороне написана страна, а на другой — ее столица. Просмотрите стопку карточек и отложите в сторону то, что запомнили, а остальные повторяйте до тех пор, пока они не уложатся в голове.

В основе большинства методик лежит ясное понимание материала. У нас не получится придумать мнемонические правила и нарисовать ментальную карту, не погрузившись в материал и не освоив его на хорошем уровне. Если копнуть глубже, методики облегчают процесс обучения, а также мотивируют. Обычная зубрежка не потребуется, если достичь того же результата позволяет более щадящий метод. Этот факт игнорировать не стоит: чтобы что-то выучить, как правило, необходимо приложить усилия. Неважно, что мы учим: элементы периодической системы, анатомические термины, названия растений на латыни, математические формулы, грамматические правила. Прежде чем они укоренятся в сознании, их необходимо вбить или просто впустить внутрь.

«Контроль над памятью дарит очень приятные чувства — особенно тем, у кого с ней проблемы», — говорит Оддбьёрн Бю.


Прежде чем попрощаться, он демонстрирует нам один из своих трюков — запоминание последовательности чисел. Находясь в лучшей форме, по выполнению этой задачи он занимал девятое место в мировом рейтинге. Он попросил нас в случайном порядке назвать 35 чисел: одно число в секунду и с максимально ровным темпом. Мы не мнемонисты и, естественно, постарались бы сразу же повторить как можно больше чисел, пока их помним. Вероятно, мы запомнили бы лишь самые первые и несколько последних. Люди со стандартной памятью запомнят шесть-семь чисел — на них как раз хватает места в кратковременной памяти. Но вот мы замолчали, и наступила полная тишина.

Чемпион Норвегии по памяти сидит с отсутствующим взглядом, закрывая руками рот и нос. А вдруг он уже их забыл? Проходит минута. Две. И он начинает перечислять цифры. С первыми все идет гладко — Оддбьёрн лишь попросил перескочить несколько, оставив их напоследок, — он достает и достает из памяти числа, словно фокусник, невозмутимо вынимающий из цилиндра еще одного кролика. Говорит он так быстро, что за ним сложно уследить. Верно он назвал 34 числа из 35. Чистая магия — такого и быть не может! Но Оддбьёрн очень долго тренировался и научился превращать числа в фигуры, которые затем размещает вдоль своего маршрута. Пары чисел становятся зебрами и гномами, людьми и животными и встают по краям дороги. В принципе, это освоит любой. Но, чтобы стать одним из лучших в мире, придется упорно и настойчиво тренироваться, а возможно, понадобится доля таланта, как в любом виде спорта. Всем остальным достаточно остаться любителями.

«Работа с памятью изменила меня. Когда я читаю, у меня в голове возникает множество картин — я стал лучше усваивать визуальную информацию», — говорит Бю.


Психологи, профессора Андерс Фьелль и Кристина Вальховд руководят научным центром при Университете Осло, изучающим вопросы изменения мозга и когнитивных навыков. Цель их работы — понять, какие факторы влияют на память на протяжении жизни человека.

Один из проектов — масштабное исследование, отслеживающее изменения, появившиеся после тренировки памяти. В нем не участвуют водители такси с необычными способностями. Вместо них память тренируют более 200 добровольцев. Что мы увидим, обучив мнемоническим методам группу 70-летних людей?

«Тренировки длились 10 недель: в конце группа 70-летних испытуемых запоминала информацию с той же эффективностью, что и группа 20-летних, не осваивавшая никаких специализированных методов», — рассказывает Кристина Вальховд. Пожилые испытуемые проявили целеустремленность и вложили в занятия немало сил. Эффект значительно превзошел ожидания.

«Они знают, что им необходимо стараться, и к задаче относятся серьезно — гораздо серьезнее, чем молодежь», — полагает Кристина.

Мозг тоже меняется. Точно так же, как Элеонор Магуайр, Вальховд с коллегами просканировали мозг добровольцев-мнемонистов и увидели изменения. Хотя перемены положительные, что именно они значат для памяти, по-прежнему загадка. В целом, по всей вероятности, мнемонические методы на способность запоминать информацию никак не влияют[79].

«Если вы учитесь запоминать последовательность из 100 слов, то улучшите именно этот навык», — говорит Кристина Вальховд.

А что происходит с теми, чья память пострадала, например, вследствие черепно-мозговой травмы? Полностью вернуть память — слишком серьезная задача, особенно если задет гиппокамп или разным участкам мозга нанесен значительный и непоправимый ущерб. Цель реабилитации — улучшить качество повседневной жизни. Иногда применяются такие вспомогательные средства, как дневник, календарь с уведомлениями, жесткий график, письменная фиксация списков покупок и полученной информации. Смена привычек после черепно-мозговой травмы, как правило, долгий процесс, порой требующий немалых эмоциональных затрат. Если память ухудшается, необходимо потратить много времени и сил, чтобы получить образование и освоить профессию, а иногда реабилитация — это не только активная тренировка памяти, но и процесс определения собственных границ. Тем, чья память пострадала, мнемонические методы пригодятся — они отчасти возвращают чувство контроля над происходящим.

Согласно исследованиям и Элеонор Магуайр, и дуэта Вальховд — Фьелль, тренировка памяти не равнозначна ее непосредственному улучшению, а если пациенту легче запоминать информацию с помощью специализированных методов, это вовсе не шаг назад. У таксистов изменилась пространственная память и вследствие этого увеличился гиппокамп — по аналогии, если освоить мнемонические методы, мозг эффективнее их использует. А гроссмейстеры хорошо запоминают шахматные позиции, и только их.


Над доской склонился Йон Людвиг Хаммер. Затем выпрямился.

«Вы что, шутите? Вы меня РАЗЫГРЫВАЕТЕ? — гроссмейстер от изумления засмеялся. — В следующий раз предупреждайте!»

Мы как будто поставили прямо у него под носом чашку со скисшим молоком — среагировал он чисто инстинктивно. Перед ним одна из досок, на которой фигуры расположены в случайном порядке. Он изучал ее лишь секунду, а теперь с трудом выставил верно всего две фигуры — шокированный, ошеломленный открывшимся перед ним хаосом, который для нас, организаторов эксперимента, с виду ничем не отличается от самой обычной шахматной партии. Со следующей подобной доской он выработал стратегию и сосредоточил внимание на отдельных фигурах — на последнем задании он заработал девять очков.

На досках с ходами из настоящих партий Хаммер допускал четыре, максимум пять ошибок. А с партией Карлсен — Ананд справился безупречно: 23 верно расставленные фигуры, а на доску он смотрел всего пять секунд. За это время вы произнесете фразу «Вишванатан Ананд, Хикару Накамура и Гарри Каспаров», мельком увидите морского конька под водой, решитесь повернуть налево на плохо просматриваемом перекрестке в Лондоне, пройдете через коровник Оддбьёрна Бю, расположенный в его голове, — а Хаммер за это время успел разглядеть все фигуры на доске, запомнить их местоположение, а кроме того — понять, что это за шахматная партия. Непревзойденное мастерство!

Где-то он все же допустил ошибки. В любом случае у него ведь было всего пять секунд.

Хаммер не уходит. Очевидно, его мучает тот факт, что он не расставил все фигуры правильно с первого раза, и настойчиво просит еще об одной попытке.

«Я воспроизведу четыре доски с ходами реальных шахматных партий, и в этот раз ошибок не будет. Разумеется, снова смотреть на доски я не буду», — говорит он.

Мы понимаем, что остановить его не получится.

Действует гроссмейстер очень быстро. Разобравшись с первой доской, он даже не остановился и не стал снимать с нее фигуры — словно находящийся в состоянии транса шахматный медиум, он руководит королями и королевами. Все фигуры на месте, всего 96 штук. И все расставлены правильно, кроме одной пешки.

«Пешки — это скелет, все строится вокруг них; я воспроизвожу доску, исходя из того, где они находятся», — объясняет он нам.

Его стратегия не похожа на метод Ольги для которой важнее вертикаль E.

Хаммер занимается шахматами профессионально. Порой он 10–12 часов в день разбирает шахматные дебюты — это его работа. Он прочел все те книги, что нам показывал Симен Агдестейн, вызубрил ходы и контрходы — у него есть возможность обратиться к ним в любой момент, когда он делает ход во время соревнований. Но на долгих турнирах он устает, и память играет с ним злую шутку.

«Случается, я забываю, какую стратегию я разработал, потому что слишком углубился в мысли об альтернативной версии», — говорит он.

В рабочей памяти невозможно одновременно удержать слишком много объектов — всего лишь сходив в туалет, человек иногда теряет мысль. Йон Людвиг Хаммер разглядывает последнюю доску. Рука зависла над белой пешкой. Он берет ее в руки и снова ставит.

«Не хватает одной фигуры, — говорит он. — Но ее здесь не было, когда вы показали мне доску. Здесь нужна пешка, чтобы защитить коня. Иначе вся область остается открытой, а такого быть не должно».

Мы еще раз все проверяем. Мы просто-напросто забыли поставить белую пешку на C2. Ход игры переломился. Нам поставили шах и мат.

Глава 6. Кладбище слонов. Или искусство забывать

Я стою на берегу,

Бурю взором стерегу.

И держу в руках своих

Горсть песчинок золотых.

Как они ласкают взгляд!

Как их мало! Как скользят

Все — меж пальцев — вниз, к волне,

К глубине — на горе мне!

Как их бег мне задержать,

Как сильнее руки сжать?

Сохранится ль хоть одна,

Или все возьмет волна?

Или то, что зримо мне,

Все есть только сон во сне?{9}

Эдгар Аллан По[80]

Берлин, 1879 г. Вдоль реки Шпрее прогуливаются нарядные горожане. Любуются свежей листвой на липах из уличных кафе Унтер-ден-Линден. Поправляя платья и цилиндры, вдыхают запахи весны — лошадиного навоза на улице и горячих брецелей{10}. Нежная листва отбрасывает на землю тень. «Чудесный день, — вполне вероятно, думает один из гуляющих под берлинскими липами, — интересно, сохранится ли в моей памяти именно это мгновение? Вспомню ли я с той же ясностью колышущий верхушки лип ветерок, если подумаю об этом дне, скажем, через год, через пять, двадцать лет? Что я забуду?»

Одновременно в лаборатории Берлинского университета ученый в полном одиночестве готовится к грандиозному эксперименту. То, чему он себя подвергнет, не имеет аналогов в истории. Он не собирается покорять горные вершины, изобретать лампочку или лететь на Луну. О его поступке не расскажут на уроках в школе. Но он впишет себя в историю психологии и станет великим героем, человеком, побывавшим там, куда не заходил еще никто. Германа Эббингхауза[81] запомнят благодаря весьма обыденному процессу — забыванию. Пока берлинское высшее общество гуляет вдоль реки и греется на солнце, Эббингхауз пичкает свою память бессмысленными слогами. БОС — ДОТ — ЙАК — ДАТ. Он учит их наизусть, а затем проверяет себя — час за часом, день за днем, пока у него не получается повторить в правильной последовательности списки, содержащие 25 бессмысленных слов. У стен Берлинского университета кипит жизнь, а Эббингхауз запирается внутри и погружается в свои списки. Для изучения памяти он выбрал очень толковое средство: ему не досаждают и не мешают эмоции, идеи и собственная жизнь. Затем он проверяет, какая часть информации осела у него в голове: через 20 минут, через час, 9 часов, день, 2 дня, 6 дней и 31 день.

Он просто-напросто вычислял, насколько быстро информацию поглощает забывание. Вполне объяснимо, что подобный подвиг не вызвал интереса за пределами круга ученых-психологов. На Южном полюсе можно установить флаг, а вот с забыванием такой номер не пройдет: невозможно воткнуть в него флаг и объявить: «Вот оно!»

Соломон Шерешевский зарабатывал на жизнь и срывал аплодисменты, запоминая невероятно длинные списки слов и цифр, но никто не дал бы Эббингхаузу и жалких пяти шиллингов, если бы он стоял на сцене и забывал. Он, несомненно, взялся за очень неблагодарное дело. И на первый взгляд не совершил ничего выдающегося, однако результат его труда — настоящая сенсация. Психология была совершенно новой отраслью науки. Еще никто не исследовал память подобным образом. Измерить мысли — даже вообразить такое было невозможно. Но Герман Эббингхауз внес в науку столь значительный вклад, что научному сообществу пришлось принять ученого всерьез.

Фиксировать забывание — непростая задача. Эббингхауз опасался случайностей, а потому все эксперименты проводил на себе (а кто еще взялся бы за подобную работу?). Таким образом он брал под личный контроль все переменные. Кроме того, контролировать отчасти пришлось и личную жизнь, чтобы яркие воспоминания не смешивались с другими — неличными, научными кирпичиками информации. По прошествии нескольких лет интенсивной работы — и аскетичного образа жизни — запоминания и забывания он издал книгу «О памяти» (нем. Über das Gedächtnis). До 1885 г. память была темой философских и литературных рассуждений, ее восхваляли алхимики, но темой научных исследований она никогда прежде не становилась. Как же измерить забывание?

Когда Эббингхауз учил наизусть список слогов, через какое-то время, скажем через день, он едва помнил половину — значит, остальные он забывал? На тот момент — да, и, если высчитать разницу, получим забывание. Но Эббингхаузу и этого было мало. А вдруг слоги по-прежнему хранятся в мозге — просто доступ к ним теперь затруднен, поскольку ученый не обращался к ним сознательно. Возможно, где-то глубоко сохранились остатки следа памяти, которые получится отжать, как воду из мокрой тряпки.

«Разумеется, напрямую измерить воспоминания, находящиеся за пределами нашего сознания, невозможно, однако об их наличии говорит влияние на нас — оно столь же несомненно, как существование звезд, лежащих ниже линии горизонта», — утверждал ученый[82].

И он решил атаковать забывание с другого угла. Если забыт список ничего не значащих слогов, за какое время можно выучить его заново уже по прошествии некоторого времени? При каждом подходе ученый измерял количество повторений или секунд, затраченных на достижение идеального результата. Если бы он напрочь все забыл и не осталось бы ни единой связи между нейронами, ему пришлось бы потратить на заучивание столько же времени, сколько в первый раз. Но, если со времен первой попытки в голове хоть что-то осталось, во второй раз вы выучите список быстрее. Если рассчитать естественный ход процесса забывания, окажется, что большая часть информации теряется в первый час. Через день мы забываем еще больше, но забывание резко сбрасывает скорость: через месяц мы помним лишь чуть меньше, чем через неделю. Результатом работы Эббингхауза стало то, что сегодня мы зовем кривой забывания — сначала идет резкий спад, затем скорость забывания постепенно снижается.

До Эббингхауза никто из ученых не признавался в собственной слабости — то есть в забывчивости — во благо человечества, да еще с такой самоотдачей. В течение нескольких лет он фиксировал, что забыл, анализировал таблицы с числами — все ради того, чтобы психология стала полноценной наукой. Разве он не хотел сам пройтись по улицам Берлина и погреться на солнышке, выпить кофе с друзьями и прогуляться вдоль реки? Какие личные воспоминания от проведения эксперимента остались у него самого, мы не знаем — известно лишь, что в этот период он — ради науки — стремился свести любой личный интерес к минимуму.


Воспоминания, никак нас не касающиеся и не имеющие значения для конкретного человека, постепенно выветриваются — вот что сумел доказать Эббингхауз. Тогда у ученых не было возможности выяснить, что именно исчезает у нас в мозге. Как известно, след памяти Терье Лёмо открыл только в 1960-х гг. XX в. Судя по всему, со временем следы памяти слабеют. Нейроны, удерживавшие воспоминания с помощью связей, возвращаются в первоначальное состояние, если мы не выучим и не закрепим знания настолько, что они останутся в голове как приклеенные. Это, в общем-то, разумно. Таким образом мозг расчищает место для новых воспоминаний. Второй открытый Эббингхаузом факт: уборка начинается почти сразу после того, как воспоминание оказывается в нашей памяти, — вот еще одно из ее характерных свойств. Лучше устроить уборку сразу же, не откладывая на потом. Стоит ли вообще сохранять полученный опыт на будущее — это становится понятно очень быстро. Измеряя забывание через количество выученного материала, Эббингхауз указал на то, что память и забывание всегда идут рука об руку. Это две стороны одной медали. Без забывания память переполнилась бы. Поэтому каким-то воспоминаниям приходится уходить, чтобы освободить место для новых — более важных.

«Если бы мы старались запомнить все, что с нами произошло, до мельчайших подробностей, процесс запоминания занимал бы столько же времени, сколько само событие», — указал в 1890 г. Уильям Джеймс[83].

А мы боимся забывания, ведь забывание — это старение, гниение, тление. «Memento mori»{11} — забывание напоминает нам о смерти. Если дни, сменяясь, не оставляют после себя ни единого воспоминания, значит, мы становимся на шаг ближе к концу жизни, не приобретая ничего взамен.

Именно поэтому писательница Ида Джексон с 12 лет каждый день оставляла в дневнике запись.

«По моим ощущениям, это полезно. Так я меньше упускаю. Я открываю дневник, читаю, что мы ужинали с друзьями, и в голове всплывают воспоминания о самом ужине, хотя я их не фиксировала».

Ида — собиратель воспоминаний, она очень боится, что мгновения ее жизни исчезнут навсегда.

В повседневной жизни мы, разумеется, не контролируем забывание целиком и полностью. Мы забываем назначенную встречу, день рождения друга, номер телефона и важное для целой группы людей событие, и нам это мешает. Нам неловко, если мы забыли имя человека. Но в целом процесс забывания гораздо естественнее, чем кажется самым неспокойным ипохондрикам, и он редко является признаком таких заболеваний, как деменция или болезнь Альцгеймера.


Важная информация пропадает из нашей головы из-за нехватки сна и общего переутомления. Но даже без естественных причин подобного рода большинство из нас замечают, что забывают намного больше, чем хотелось бы. Мы забываем имена, потому что они никак логически не связаны с их носителем. В прежние времена имена зачастую описывали характерные внешние черты человека. Например, имя Шальг значило «косоглазый», а фамилии говорили о роли человека в обществе: Смит — это кузнец. Но сегодня имена — ничего не значащие ярлыки, которые нам приходится связывать с внешностью, характером и ролью человека посредством ассоциаций и повторения.

Мы забываем лица: они имеют много деталей, и их непросто описать. В коре головного мозга есть даже крохотный участок, отвечающий за восприятие и запоминание лиц, — благодаря ему мы с легкостью помещаем лицо в важный для нас социальный контекст. Как и все выполняемые мозгом функции, эта тоже далеко не идеальна. Вот мы впервые увидели лицо — нет никаких гарантий, что мы запомним, кому оно принадлежит. Мы забываем, в какой обстановке произошло знакомство, просто потому, что у нас не было нейросети воспоминаний для размещения этой информации.

Лица и имена, встречи и номера телефонов, день рождения сестры или счет с истекающим сроком оплаты — откуда берется наша повседневная забывчивость? Дело не только в том, что в мозге слабеет и исчезает след памяти. Этот процесс идет на всех этапах — во время кодирования, сохранения и повторного обращения к воспоминанию. Чаще всего воспоминания до памяти вообще не добираются. Перед стадией, на которой они сохраняются и вызревают, им необходимо пройти процедуру отсеивания.

Первое препятствие — внимание. Внимание — лучший друг фокусников и карманников, поскольку оно не способно уследить за всем сразу. Пока вы смотрите на карту, которой машет перед вами вор — якобы для того, чтобы спросить дорогу, — не замечаете, что одновременно он лезет в вашу сумку.

В 1970 г. репортеры NRK задавали людям на улицах абсолютно бессмысленные вопросы. Посреди интервью между прохожим и журналистом проносили щит — за это время интервьюера меняли на комика Тронна Кирквога — с искусственными клыками или короной на голове. Никто из опрашиваемых не обращал особого внимания на подмену, а один из них очень старался указать на ошибку в вопросе и поправлял в итоге совсем не того, кто задал ему вопрос. Разумеется, это всего лишь телерозыгрыш, но в шутке всегда есть доля правды. Если вы даете интервью на телевидении, все ваше внимание сосредоточивается на микрофоне. Кровь насыщается адреналином, и вы не сразу заметите, что задававшего вам вопросы ведущего вдруг подменили.

20 лет спустя профессор Дэниел Симонс провел очень похожий эксперимент — благодаря ему Дэниел приобрел известность в сообществе психологов и получил Шнобелевскую премию. Он снял фильм — вероятно, с точки зрения Голливуда, наискучнейший: шесть человек перебрасывают друг другу баскетбольный мяч. Зрителей просили подсчитать количество пасов. Половина посмотревших фильм испытуемых отвечала, что 15{12}, а когда их спрашивали, видели ли они гориллу, они были твердо уверены, что ее не было. Однако в фильме четко видно, что между игроками медленно ходит человек в костюме гориллы, останавливается, бьет себя в грудь, демонстративно отворачивается и исчезает за левой границей экрана[84]. Внимание напоминает фокус объектива: за его пределами все становится нечетким фоном. Этот процесс и не назовешь забыванием: в данном случае мозга коснулся лишь проблеск сенсорной стимуляции, на который большая его часть даже не обратила внимания.

Следующее после внимания препятствие на пути к долговременной памяти — рабочая память, которую еще называют кратковременной. Вероятно, это самый слабый и наиболее важный участок. Ее объем сильно ограничен. Воспоминания хранятся в ней очень недолго, всего около 20 секунд. У Генри Молейсона рабочая память была: он поддерживал ход беседы, пока информация подавалась в виде осмысленного ряда фактов, связанных с тем, что хранилось в его рабочей памяти. Но, как только мысли переключались на другую тему, разговор, в котором он участвовал, исчезал из его головы. Так работала здоровая часть памяти Генри. Однако из кратковременной памяти в долговременную ничего не перемещалось. Гораздо больше воспоминаний, чем мы надеемся, разделяют судьбу оказавшихся в кратковременной памяти Генри и не отправляются на длительное хранение.


Когда психолог, профессор Алан Бэддели проводил ныне известный эксперимент с водолазами на побережье Шотландии, он уже обдумывал новый научный проект. На самом деле именно благодаря ему Алан станет светилом психологии — и именно эта работа оказывает влияние на науку до сих пор. Ее темой были недолговечные воспоминания о том, что происходит здесь и сейчас. Алан и его коллега Грэм Хитч получили грант на исследование кратковременной памяти. Ранее Алан Бэддели участвовал в разработке новой системы индексов для британской почтовой службы, чтобы их было проще запоминать.

К сожалению, систему так не внедрили на практике, но информация о том, как память выхватывает случайные числа, которые нужно помнить недолгий период времени, до нанесения на конверт, вызвала у Алана Бэддели массу вопросов.

На первый взгляд кажется, что кратковременная память устроена просто. Мы помним либо совсем недолго, либо долго. В 1950-х гг. ученые выяснили, что кратковременная память одновременно вмещает семь единиц информации. Они придумали термин «магическое число семь» (позже он превратился в «магическое число семь плюс-минус два»: учли тот факт, что количество единиц, которые вмещает кратковременная память конкретного человека, непостоянно). Но Бэддели и его коллеги вскоре выяснили, что кратковременная память устроена сложнее. Важнейший факт: кратковременная память — это активный процесс, это рабочая память, а не волшебное хранилище. Затем оказалось, что кратковременная память состоит из нескольких отделов, каждый из которых имеет собственную специализацию. Языковая информация, изображения, эпизоды из жизни и, вероятно, еще немало отделов, каждый из которых связан с определенной сенсорной системой: обонянием, вкусом, осязанием.

«Я хорошо помню один из наших первых экспериментов — он указал нам на модель рабочей памяти, над которой я проработал последние 40 лет, — рассказывает Алан Бэддели. — Мы попросили добровольцев запоминать цепочки очень похожих по звучанию слов — man, mad, mat, map, can, cat, cap, cad, и сравнили результат с тем, насколько успешно испытуемые запоминали очень непохожие на слух слова, такие как pen, day, few, cow, pit, bar, hot, sup. Разница была колоссальной. Испытуемые запомнили лишь 10 % похожих слов, а среди непохожих результат достигал 90 %!»

Они обнаружили, что в рабочей памяти есть специальный отдел для звуковой информации — он называется фонологическая петля (постарайтесь не забыть этот термин до конца главы!), — чья единственная задача — хранить единицы языка.

«Именно им мы пользуемся, когда учим иностранный язык», — рассказывает Бэддели.

Наши уши улавливают новые непонятные звуки, затем интерпретирует их как языковые звуки и направляют в фонологическую петлю. Там они повторяются непрерывно, образуя петлю — отсюда и название. Если долго повторять звуки, возможно, у них появится опора в памяти, а мы выучим что-то новое. Информация от учителей, супругов, звонящих по телефону клиентов, телереклама — все это попадает в фонологическую петлю и сражается за место в ней. Хорошо известно, что слова влетают нам в одно ухо, а вылетают из другого — это очень точное описание рабочей памяти. Рабочая память — место, где мы ловим поток нашего сознания и на краткий миг удерживаем перед внутренним глазом и ухом.

Еще одна подсистема кратковременной памяти работает с визуальной информацией, и обе функционируют вполне независимо друг от друга.

«Визуальную подсистему рабочей памяти мы рассматривали наименее подробно, — признается Бэддели, — но внимания ученых дождалась и эта область».

Многие эксперименты показали, что одновременная подача визуальной информации и слов не влияет на зарезервированный для слов объем в той же степени, в какой влияет одновременная подача сразу нескольких слов. Другими словами, мы способны жонглировать данными сразу нескольких типов — жертвовать каким-то из них не придется. Всей системой руководит центральный управляющий элемент (термин Бэддели — central executive) — он направляет внимание в нужное русло, мешает сознанию переключаться на другую тему и удерживает ненужную информацию за пределами рабочей памяти[85].


Алан Бэддели изучал рабочую память 40 лет — совершенные за это время открытия позволили отредактировать модель работы воспоминаний о том, что происходит здесь и сейчас. Один из последних добавленных к ней элементов — эпизодический буфер. Свое название он получил потому, что обрабатывает наши воспоминания и мысли, вызывает их из долговременной памяти и помещает в сознание.

«Представьте себе телеэкран, на котором мелькают мысли, воспоминания, изображения, — говорит Алан Бэддели. — Это пассивный монитор, демонстрирующий многомерную картину, созданную другими отделами мозга».

За кулисами кипит работа мозга по обработке содержания того, что показывает монитор. Именно в рабочей памяти мы думаем, решаем задачи, вычисляем — и там же перед нашим внутренним взором проигрываются воспоминания о нашей жизни.

Модель рабочей памяти помогает понять, как и почему некоторые вещи вообще никогда не попадают в память. Забывание в рабочей памяти — это не то же самое, что забывание в памяти долговременной. Рабочая память предназначена для того, чтобы хранить информацию в течение очень короткого промежутка времени, — это склад временного хранения. Она напоминает офисные ячейки для почты — сотрудники компании каждый день забирают из них письма, освобождая место для новых. Только из этих ячеек почта очень быстро отправится в мусорное ведро, если ее вовремя не забрать. Забывание — нормальный процесс, естественный для человеческого мозга.

«Забывание — один из центральных инструментов памяти, и оно помогает нам выделять главное», — напоминает Бэддели.

Забывание играет столь важную роль, что мы воспринимаем его как должное. Тем не менее многие люди жалуются на плохую память, хотя их способности, касающиеся восприятия и хранения информации, абсолютно нормальны. Они жертвы отбора, проводимого рабочей памятью. Из-за проблем с вниманием и памятью людям с синдромом дефицита внимания и гиперактивности кажется, что у них плохая память.

Весьма распространенная форма забывания: мысли занимают место в рабочей памяти и устраивают в ней беспорядок. Классический пример — переживания. Эти мысли имеют огромнейшее значение, ведь они являются причиной нашего беспокойства. Переживания буквально напичканы мыслями, требующими к себе внимания. А потому они направляются прямиком в рабочую память.

Банальный пример: вы готовитесь к экзамену и боитесь получить плохую оценку. Причем очень сильно боитесь — с легким переживанием рабочая память отлично справится. Вы стараетесь внимательно читать про морские экосистемы, но вам очень трудно. Жизненный цикл планктона сражается с мыслями о том, что «если я завалю экзамен, мне придется еще раз брать курс по предмету, я пропущу полгода учебы, не поеду в Грецию летом, потому что мне придется учиться, придется найти работу на лето, я останусь на мели. Я никогда не найду работу, родители начнут нервничать и пилить меня, а друзья сочтут неудачником и поедут в Грецию без меня!» Сколько планктона уступит место этим переживаниям? Планктон проиграет. Вначале вы горели желанием узнать о значении планктона для экосистем и разрешения климатических проблем — и вот особи, абсолютно безжизненные, плещутся в океане, а вас рядом нет.

Именно рабочая память во многом виновата в том, что вы не усваиваете информацию о том, как зовут человека, когда он представляется в первый (а возможно, во второй и третий) раз. Когда вы протягиваете руку во время приветствия, имя, которое вам нужно запомнить, сражается с огромным потоком мыслей в вашей голове (как вы выглядите, о чем стоит поговорить после знакомства), волнением — а вдруг вы пожали руку слишком сильно или слишком слабо — и так далее. Многие боятся показаться невежливыми, потому что не запомнили имя с первого раза. Но ведь это, скорее, признак интереса к человеку. В первые минуты после рукопожатия рабочую память заполняет именно сам собеседник, а не его имя.

Перечисленные недостатки доставляют проблемы и людям с очень хорошей памятью. Чемпион Норвегии по памяти Оддбьёрн Бю совсем по-другому относится к забыванию, не как большинство людей. Что произойдет, если он забудет хоть одно число из последовательности, которую ему нужно запомнить? Катастрофа! Во время чемпионата мира 2009 г. он был в прекрасной форме. Но рядом с ним сидел участник из Китая — у того сильно болело горло. Китаец громко кашлял. Когда Оддбьёрн Бю готовится к чемпионату мира, он специально ходит тренироваться в шумные кафе. А может, он просто перенервничал, а потому сбился уже на 38-м числе. Оддбьёрн набрал 37 очков из 100 возможных, и итоговое место в турнирной таблице принесло ему огромнейшее разочарование.


Еще одну форму забывания мы наблюдаем в тот момент, когда пытаемся достать хранящуюся в памяти информацию. Обращаясь к воспоминанию, мы пользуемся ведущими к нему ниточками. Благодаря им мы держимся за нейросеть воспоминаний — рыболовную сеть — и вытягиваем добычу. Иногда путеводные нити перепутываются. Новая информация цепляется за нейросеть с похожими сведениями и крадет себе статус путеводной нити. Сравним это с поиском информации в Google: чтобы получить релевантные результаты, нужны правильные ключевые слова. А среди множества результатов выбрать придется только один.

Мнемонист Соломон Шерешевский запоминал бессмысленные — фактически бесконечные — ряды чисел и слов. Но даже у него была одна связанная с памятью проблема: он боялся, что то, что он не забудет, помешает ему во время выступления на сцене. То есть он просто-напросто боялся вспомнить не тот список слов! Доску для записи слов от зрителей каждый раз после выступления начисто вытирали, но в доску находящуюся в голове у Соломона слова въедались намертво. Чтобы забыть их, он испробовал множество способов, но чем сильнее он старался их забыть, тем крепче они держались за его память. В итоге он нашел решение — представлял себе, как сворачивает листок бумаги с выученными словами и бросает в мусорное ведро. Точно неизвестно, вело ли это действие к забыванию, но у списка во всяком случае появлялась особая черта, помогавшая отличить его от нового, когда Соломон стоял на сцене и на него смотрел весь зрительный зал. По иронии судьбы ему удалось создать путеводную нить для забывания!


Забывать множество имен и телефонных номеров — это лишь одна сторона забывания. Вторая — все наши впечатления утекают, как песок сквозь пальцы. Запомнить собственную жизнь — вот что на самом деле имеет значение, разве нет? Какой смысл тратить кучу денег на отпуск, если потом вы ничего не вспомните? Но забывание — наш друг, помогающий отбирать главные события — настоящие жемчужины для ожерелья воспоминаний. Ведь большая часть полученных нами впечатлений испаряется. Вот мы стоим и ждем автобуса, едем в магазин, лежим на диване после обеда — нет смысла хранить в памяти все эти мгновения. Но забывание затрагивает даже самые яркие жемчужины. В памяти остаются лишь главные элементы и основа — все остальное мы реконструируем. Ведь наша память гибкая и умеет реконструировать события.

Самый масштабный процесс забывания, охватывающий наибольшее количество наших личных воспоминаний, протекает в детстве. Ученые зовут его детской амнезией.

У большинства из нас в возрасте от трех до пяти лет проходит граница, маркирующая начало жизни, — ее мы и помним. Некоторые фиксируют более ранний период, вплоть до двух лет, другие хранят в памяти очень мало воспоминаний вплоть до семилетнего возраста. А до этой черты остается пустота. О первых годах своей жизни мы знаем благодаря рассказам близких. Но откуда берется это забывание? Как в памяти — причем в определенном возрасте — появляется черта? Это тайна — загадка, над которой ученые бьются более 100 лет, вероятно с тех самых пор, как человечество начало рассуждать о собственном сознании. Это явление — еще одно поразительное свойство нашей памяти.

Теорий существовало много. Может быть, есть связь с языковым развитием? В 1980-е и 1990-е гг. многие объясняли это тем, что маленькие дети еще не говорят, а значит, не способны рассказать о своих впечатлениях родителям или самим себе, поэтому воспоминания и не закрепляются в памяти. Считалось, что для этого необходимо освоить язык на достаточно высоком уровне. Но оказывается, только начавшие говорить предложениями дети рассказывают о событиях, произошедших до того, как они заговорили, — следовательно, предположение неверно. А может быть, когда языковая функция достигает определенного уровня зрелости, воспоминания организуются по-другому? Их как бы перемешивают и раскладывают по-новому, по логично расположенным с точки зрения языка полкам и ящикам? Память — это рассказы, а хорошие рассказы правильно хранят воспоминания? Но и этот вариант не подходит, ведь тогда между воспоминаниями периодов до и после языковой реорганизации существовала бы огромная разница[86]. Вплоть до 2000-х гг. в общей картине не хватало одной важной детали. Когда именно ранние детские воспоминания поглощает забывание, детская амнезия? Ранее кипели дискуссии вокруг того, как взрослые люди оглядываются на воспоминания о детстве. Но разгадка кроется не в этом. С воспоминаниями слишком много всего происходит до того момента, как мы вырастаем, чтобы взрослые могли понять память маленьких детей.


В исследовательской лаборатории Университета Эмори в Атланте, гордо именующей себя Memory at Emory, психолог, профессор Патрисия Бауэр создала специальный центр для детей — там формируются воспоминания. Задача Бауэр — проследить естественное развитие воспоминаний. Для этого требуется терпение и упорный труд. Чтобы добиться этого, ей приходится брать детские воспоминания под контроль, чтобы сравнить их, не обращая внимания на возраст. Дети приходят в лабораторию, видят специальные игрушки (дома у них таких нет), им показывают, как с ними играть. Через несколько месяцев дети возвращаются в лабораторию и снова играют в те же самые игрушки, если помнят, что было в прошлый раз. Таким образом, ученые не зависят от рассказов ребенка, доказывающих, что он действительно что-то помнит. Дети взрослеют, и их воспоминания ученые оценивают в беседе.

Патрисия Бауэр провела целый ряд исследований, в течение длительного периода времени наблюдая за детскими воспоминаниями. Она видела, как они формируются, и следила за их судьбой, находясь по ту сторону от детской амнезии. И они не пропали резко, когда детям было четыре. Если задуматься, мы и сами это поймем. Трехлетний ребенок через полгода рассказывает о летних каникулах. Двухлетний малыш скажет пару слов о том, что было несколько месяцев назад. Детская амнезия не возникает резко у четырехлетнего ребенка — он расскажет о событиях двухлетней давности. Вот что обнаружила Патрисия Бауэр: воспоминания четырехлетнего ребенка, исчезающие вследствие детской амнезии, в течение нескольких лет хранятся в детской памяти, а затем постепенно растворяются. Чтобы понять, что происходит, рассмотрим продолжительность жизни воспоминаний двух-, трех-, четырехлетнего ребенка — и так далее. Опыт двухлетнего ребенка, ставший воспоминанием, живет меньше, чем воспоминания трехлетнего малыша. Судя по всему, у ранних воспоминаний наименьший срок годности. Они быстро портятся и погибают. Ребенок взрослеет, и постепенно срок годности воспоминаний увеличивается, пока наконец не достигает почти неограниченного времени хранения зрелых воспоминаний. Когда ребенок достигает своей границы детской амнезии, его воспоминания приобретают прочность, свойственную памяти взрослого человека. Появившиеся до этого возраста воспоминания постепенно слабеют — у большинства они окончательно испаряются примерно в девятилетнем возрасте. Таким образом, языковая реорганизация памяти не объясняет тот факт, что воспоминания, описываемые шестилетним ребенком, пропадают после его девятилетия. Но язык тоже влияет на этот процесс. Патрисия Бауэр выявила четкую связь между тем, как родители говорят с детьми о приобретенном ими опыте, и тем, насколько прочно он закрепляется. Воспоминания, которые родители проговаривают вместе с детьми раз за разом, становятся частью истории ребенка о себе самом и оживают благодаря конструктивной памяти[87].

«Если вы хотите, чтобы ваш ребенок что-то запомнил, говорите с ним об этом, — рекомендует нейробиолог Кристина Вальховд. — Зачастую родители придают особое значение именно положительному опыту ребенка».

Благодаря этому у вашего ребенка будет счастливая жизненная история.

«Говорят, никогда не поздно сделать свое детство счастливым. Многое зависит от того, каким эпизодам жизни ребенка придается значение», — произносит профессор Кристина Вальховд.

Ранние детские воспоминания у людей очень разные. Некоторые из самых ранних — обрывки реально пережитых событий. Мелкие, живые мгновения — со светом, звуком, а главное, с туманной атмосферой. Некоторые люди утверждают, что у них есть четкие воспоминания о том времени, когда им еще не исполнилось двух лет. Воспоминания многих людей отслеживаются по фотографиям или рассказам родителей. Протекающий в памяти процесс реконструкции вовлекает воспоминания и оживляет впечатления, даже когда от первоначального воспоминания не остается и следа. Так из реального опыта рождается ложное воспоминание. Подобные конструкции порой появляются очень рано и кажутся настоящими воспоминаниями. Человек уже не помнит, что про это событие ему только рассказывали, но это не так уж и странно. Подобного рода дополнительная информация не то же самое, что и живой элемент впечатления. Если мама рассказала пятилетнему ребенку о летнем путешествии, во время которого ему было два года, он, вполне возможно, живо его себе представил и запомнил именно свои фантазии, забыв, что обо всем ему рассказала мама. И мама тоже забыла, что рассказывала ребенку. Так реконструкция незаметно становится детским воспоминанием. Когда мы беседуем с людьми об их воспоминаниях, некоторые абсолютно не верят, что помнят некоторые события только благодаря чужим рассказам и фотографиям. Насколько ранним бывает возраст фиксации первого воспоминания — по-прежнему тайна.

Снова отправимся в путешествие сквозь кору головного мозга — к гиппокампу, в височную долю. Вдруг это ключ к тайне детской амнезии? По одной из теорий, у совсем маленьких детей гиппокамп недостаточно зрелый, чтобы надежно фиксировать воспоминания. Ему необходимо не только вырасти и созреть, но и образовывать эффективно работающие нейросети вместе с корой головного мозга. Параллельно кора головного мозга сильно увеличивается в размерах. Вероятнее всего, из-за хаоса у связей просто нет возможности закрепиться как следует, как у появляющихся позже воспоминаний, когда все встает на свои места.

Новые — сенсационные и более спорные — теории принимают во внимание другие стороны развития гиппокампа. Одни утверждают, что нейроны места и нейроны решетки, помещающие воспоминания в пространственный контекст, не готовы фиксировать обстановку до того, как ребенок начнет передвигаться самостоятельно, а кроме того, необходимо время для калибровки механизма по размещению воспоминаний — это происходит по мере взросления[88]. Другие предполагают, что все дело в тонком белковом слое, которым постепенно обрастает пространство между нейронами и синапсами, — перинейрональной сети. Функция этих мелких структур — защита связей между нейронами, что необходимо для фиксации следов памяти. За жизнь в мозге их образуется множество. Если можно так выразиться, ход мыслей у человека замедляется по мере того, как перинейрональные сети все плотнее окутывают нейроны. Первые воспоминания не имеют возможности закрепиться, потому что вокруг них перинейрональных сетей еще нет[89]. Это область науки будущего — пока что исследуют мозг крыс и мышей.


В детстве большинство из нас приобретают неустанно трудящуюся личную память, мгновенно фиксирующую воспоминания — важные, новые, интересные, грустные и значительные мгновения, которые останутся с нами навсегда и станут частью личной биографии. Память обладает невероятными способностями, идя рука об руку с забыванием. Иногда нам кажется, что будни исчезают в черной дыре. Разве нельзя это остановить? Нельзя ли помешать забыванию пожирать мелкие впечатления? Вспомните последние полгода: скорее всего, вначале вы расскажите о Пасхе, 17 мая{13}, днях рождения. Затем — мелкий поток особенных событий. И все это — в сокращенном, сжатом виде. Воздуха нет — вы как будто складываете в чемодан одежду, которую собираетесь взять с собой, так, чтобы она занимала как можно меньше места. Что произойдет, если вы попытаетесь побороться с естественным процессом забывания, сразиться за то, чтобы помнить уникальные моменты жизни? Увеличится ли их поток? Съежится ли черная дыра забвения, если применить мнемонические методы для запоминания важных жизненных событий?

Абсурдная идея, но уже поэтому мы просто обязаны попробовать. Одна из нас попытается сразиться с забыванием. В течение нескольких месяцев мы брали интервью у ученых, занимающихся вопросами памяти, актеров, шахматистов, но у каждой из нас свой подход к хранению воспоминаний о них. Одна дала волю естественному процессу забывания, вторая попыталась накрепко зафиксировать в памяти 100 дней подряд. Авторы этой книги приглашают вас в свой театр памяти — на настоящее ток-шоу!

Хильда — ведущая передачи, немного напоминающая журналиста Скавлана: небрежно откинулась на спинку кресла, волосы слегка растрепаны. Ильва — звезда, рассказывающая о том, как 100 дней играла в Эббингхауза и ставила на себе эксперименты.

Свет. Аплодисменты.


Хильда: Итак, Ильва, я слышала, ты провела на себе эксперимент! Какую цель ты ставила, пытаясь запомнить все, что с тобой произошло за 100 дней?

Ильва: Я хотела получить архив событий 100 дней моей жизни. Но больше всего мне хотелось сохранить волшебные моменты, случающиеся каждый день, — как своего рода бонус.

Хильда: Целых 100 дней? Это же целое море событий! Что ты делала?

Ильва: Сначала я вела дневник, но этот метод мне ничего не дал. Я знаю про Иду Джексон — возможно, у нее просто очень хорошая память. У меня — нет. Я редко запоминаю, что делала в выходные, даже если записала. Поэтому я решила действовать как Оддбьёрн Бю — визуализировала каждую дату. Оддбьёрн рассказывал нам, что, когда мнемонисты заучивают порядок карт в колоде, каждая карта для них — это отдельная картинка, всего их 52. А мне нужна была 31 — по одной на каждый день месяца. Я не сразу к этому пришла — такого исследователи памяти раньше не делали. Люди учат наизусть колоды карт, периодическую систему Менделеева, а вот 100 дней своей жизни они запомнить еще не пытались.

Хильда: Но ведь, согласно мнению некоторых ученых, людям с депрессией полезно запоминать счастливые мгновения? Раз им сложно запоминать приятные события и у них очень обобщенные представления о собственной жизни, им необходимы мнемонические методы — они помогут запоминать радостные минуты. Ты так рассуждала?

Ильва: Да, в этом случае речь идет о том, чтобы найти в прошлом радостные события и воспользоваться методом локусов — то есть разместить их вдоль маршрута. Но я им не пользовалась, ведь последовательность образуют сами даты. Для каждой даты я рисовала четкую картинку и делала ее частью воспоминаний. То есть просто-напросто жульничала — получалось почти что ложное воспоминание! Например, первое число каждого месяца — это фонарный столб. Он похож на единицу, и это отдельный предмет. Я пустила его в свою память, хотя на самом деле в моей жизни не было связанных с ним событий.

Хильда: И твой фонарный столб окружили люди и события? Если это первый день каждого месяца, то за 100 дней их ведь накопилось несколько штук. Как ты их различала?

Ильва: Естественная память мне тоже пригодилась, да и ход событий помог. Мы обе помним мартовское интервью с Асбьёрном Раклевом — оно связано со всеми событиями месяца. С нами в конференц-зале был слон — символ 11-го числа месяца. Я помню все, что произошло в марте, и ориентируюсь в этих событиях, хоть у меня еще целых два слона. А ведь есть и четвертый: он прокрался в мою память, потому что я не должна была думать о слоне. Эксперимент завершился 11 мая. Я отправилась на пробежку в Экеберге, а закат в тот день был невероятно красивым. Даже толком не осознав этого, я посадила слона на верхушку дерева. Попробуйте не думать о слоне! Не получится!

Хильда: Наверно, мгновения повседневной жизни оказались не столь поэтично-прекрасными… Итак, ты помещаешь в воспоминание очень яркий образ. Например, лебедей, принцессу Лею, тигров. Эти объекты не всегда несут в себе какой-то смысл?

Ильва: Я вижу связь между датой и образом. Четвертое мая — это принцесса Лея из «Звездных войн». Я очень люблю этот фильм и придумала каламбур: четвертое мая — «Да пребудет с тобой сила»{14}, известная фраза из «Звездных войн». Из всех персонажей фильма я выбрала Лею — она мне очень нравится.

Хильда: Этот образ не искажает воспоминания?

Ильва: Все дело в реконструктивной природе самой памяти. Оглядываясь назад, я вижу многослойное событие. Первый слой — само воспоминание. Второй — параллельная вселенная, где есть лебедь и слон. У воспоминания есть и семантический компонент — рассказ о том, что произошло. А еще, например, я вижу Асбьёрна и его дочь: она во время интервью сидела на краешке стола. Этот эпизод цепляется за другие — например, я встретила свою подругу Гру. Но почему мы беседуем о том, что я запомнила? Наша тема — забывание!

Хильда: Мне кажется, процесс запоминания расскажет больше о забывании, а не о памяти.

Ильва: Почему?

Хильда: А разве тебе не надоело все это запоминать? У тебя не возникло желание просто забыть большую часть этой информации, как обычно?

Ильва: Хм, мысль «О нет! Я не помню 3 марта, день пропал!» не назовешь здравой — подобные эмоции вызовет, скорее, потеря кошелька, когда мы роемся по карманам и его нигде нет. Я полагала, что помнить много — значит управлять воспоминаниями, но вышло наоборот: они захватили надо мной власть. И забывание проступает отчетливее, когда поставлена задача запомнить каждый день. В обычной жизни мне все равно, запомнила я день или нет — а во время эксперимента это вдруг стало очень важно.

Хильда: Ты запомнила множество событий — изменилось ли твое восприятие времени?

Ильва: У прошедшего периода есть структура. За 100 дней в моей жизни появился порядок и, можно сказать, спас ее от исчезновения. А баланс рассчитывается так: воспоминания — это прибыль, забывание — убыток.

Хильда: Но ведь, если в лесу упадет дерево, этого никто не услышит! Если день прошел и его никто не запомнил, он все равно был.

Ильва: Иногда мне неуютно от мысли, что я не помню, например, что делала прошлой осенью. И я начинаю сосредоточенно вспоминать: «Что было на осенних каникулах?» Остается пустота — мне даже немного страшно. Хотя на самом деле с памятью у меня все в порядке.

Хильда: А возможно, по большей части это иллюзия забывания. Наша беседа подошла к важной для тебя теме — бегу. Ты ведь помнишь, что прошлой осенью пробежала полумарафон?

Ильва: Такое не забывается! Как правило, у нас в голове оседает множество событий — просто они не всплывают в памяти по щелчку. Память их тщательно пережевывает и помещает в жизненный сценарий, в определенный контекст.

Хильда: А если ты целый год не будешь вспоминать про свои 100 дней?

Ильва: Это же самое интересное! Вспомним Эббингхауза. Что остается в памяти через год? Получится ли у меня победить кривую забывания? Вот я и узнаю. А много ли запомнила ты за последние 100 дней?

Хильда: Ну… Мне кажется, немало. В первую очередь я запомню те события, что имеют эмоциональную ценность. Я не помню последовательность событий — ты, в отличие от меня, себя заставила. Но осталось лишь самое важное. Многое стоит просто забыть. Тоскливый февральский день, ты мажешь маслом хлеб — тебе действительно нужно это помнить?

Ильва: Бессмысленные дни и правда лучше забыть. Многие наши впечатления становятся частью общего ощущения. Если поставить цель запомнить 100 дней подряд, мы увидим, сколько всего забываем, даже несмотря на мнемонические методы.

Хильда: А если бы ты решила запомнить этот период до мельчайших подробностей, на запоминание у тебя ушло бы как раз 100 дней! И в чем смысл?

Ильва: Я же не собиралась заново окунаться в каждый из 100 дней и целиком переживать его заново. Очень сложно было запомнить тот день, когда я заболела и весь день просидела дома. Или воскресенье, когда я никуда не выходила и ничем особо не занималась. Или те дни, когда мы сидели в кафе и работали над книгой — такое случалось много раз. По законам памяти эти мгновения сливаются в общее воспоминание: как мы с тобой сидим и пишем, как я болею, как я бездельничаю. Но мне кажется, мой мнемонический метод совершил настоящее чудо. Седьмой день каждого месяца — день золота. Седьмого апреля шел дождь, и, хотя день был серым и тоскливым, дождь из моего воспоминания окрасился в золотистые тона!

Хильда: Ты, словно алхимик, превратила день в золото!

Ильва: Да, это действительно какое-то волшебство. День стал ярче. Но я ценю и ту составляющую, где не встречаются самородки золота. Вот та самая магия будней — чтобы почувствовать жизнь, нужен обыкновенный дождь. Ясное дело, плести такие нити к воспоминаниям — неестественно. Обычно воспоминания всплывают в памяти благодаря естественным ассоциациям, когда мы беседуем или слушаем музыку.

Хильда: Эксперимент уже завершен. И как ощущения?

Ильва: Приятно больше не вешать на события ярлыки и жить в настоящем. Хотя остановиться мне трудно. Сегодня 15 мая, а 15 — это всегда морской конек. На вишне у крыльца, зацепившись хвостиками за ветки, вдруг повисла целая стайка морских коньков — вот что я увидела, когда пришла.

Хильда: О! Как символично!

Ильва: Да, но теперь я свободна — начинаю забывать.


Зрители аплодируют. Титры. Хильда бросает блокнот с вопросами через плечо и многозначительно смотрит в камеру.


Небольшой эксперимент — попытка запомнить 100 дней — это лишь веселая игра с забыванием. Но для большинства забывчивость — это не игра. Проблемы с памятью возникают у многих людей, на разных этапах жизни и по разным причинам.

Одна из серьезнейших болезней — депрессия. Она также влияет и на память. Вообще, на плохую память жалуются многие пациенты с этим диагнозом. Беспокойство — естественный элемент депрессии, а с депрессией поводов для беспокойства найдется немало. Человек сомневается даже в собственных способностях. Как известно, процесс запоминания сопровождает огромное количество забытых фактов и ошибок — это происходит ежедневно, и это норма. Но человек с депрессией слишком сильно концентрируется на негативе. Стакан кажется наполовину пустым, и пациент совсем по-другому воспринимает забытую информацию, не так, как счастливые, оптимистично настроенные люди, слепо гордящиеся своей непогрешимой — по крайней мере в их глазах — памятью. Если заполнить рабочую память переживаниями, в ней останется очень мало места для других данных. «Я ничего не помню» крадет место у «Не забудь позвонить Герде».

Психологу, профессору Университета Бергена Осе Хаммар хорошо известно, как депрессия играет с памятью. Она проводила эксперименты с участием людей с депрессией — им необходимо было за несколько попыток выучить наизусть список слов — и выяснила, что их способность к обучению остается в пределах нормы. Запомнить список с первого раза было сложно, но процесс шел абсолютно нормально после нескольких повторений. Первая попытка сбивала их с толку. У людей с депрессией возникают проблемы с вниманием и рабочей памятью, а не с самим процессом сохранения воспоминаний.

«Так происходит с любыми сведениями, которые требуется запомнить, — говорит Оса Хаммар. — Как правило, чтобы усвоить информацию, у нас есть всего одна попытка». Друзья один раз рассказывают, что они делали в отпуске. И у нас всего один шанс поместить эти факты в долговременную память. Нет ничего странного в том, что людям с депрессией кажется, что они все забывают, раз им нужно повторение.

«Общая картина такова: даже после того, как диагноз снят, этим людям сложно запоминать информацию. Они не помнят, что им говорили, что нужно купить в магазине, о чем они беседовали. Многих одолевает страх, что как-то пострадал их мозг. Но, согласно данным моих исследований, они запоминают информацию так же, как и все, — просто им нужно больше времени и попыток».

Исследовательская группа Осы Хаммар во время совместного эксперимента с Йельским университетом обнаружила еще один эффект, оказываемый депрессией на память. Пациентам с депрессией сначала показали несколько портретов, а чуть позже — один из них. Испытуемые определяли, какое место эта фотография занимала в общей последовательности. На портретах были и веселые, и грустные лица. Задача была довольно проста. Но людям с депрессией было гораздо сложнее выполнить ее на улыбающихся лицах. Они как будто не видели улыбающихся лиц. Оса Хаммар объясняет это тем, что у людей с депрессией есть своего рода установка на печаль, а все положительное проходит мимо. А затем задачу усложнили: испытуемые снова определяли место фотографии в общем ряду снимков, но последовательность меняли на прямо противоположную. В итоге с грустными лицами испытуемые справились хуже.

«Из-за установки на печаль место в рабочей памяти заняли грустные лица, и перевернуть последовательность испытуемые уже не могли», — объясняет Оса Хаммар[90].

Эффект срабатывает и когда требуется умственное усилие. Внимание привлекает следующий факт: открытие позволяет предсказать риск повторного развития депрессии. Чем ярче наблюдаемый у испытуемого эффект, тем больше вероятность, что заболевание появится вновь. Значит, слабость рабочей памяти — уязвимость, которую, к сожалению, приобретают люди с депрессией, а из-за нее сдерживать заболевание сложнее.


От депрессии страдает очень много людей — примерно 12 % населения, и болезнь ограничивает возможности их памяти. Один процент населения — люди с эпилепсией, одним из самых распространенных неврологических заболеваний. Эпилепсия была у Генри Молейсона, но проблемы с памятью появились после операции — именно она стала причиной амнезии. Однако вызванные эпилепсией проблемы с памятью менее серьезные и проявляются как у взрослых, так и у детей. Эпилепсия мешает нормальной работе мозга. Причиной приступов становится неконтролируемая электрическая активность в мозге — в голове разворачивается своего рода буря. Человек теряет сознание, руки и ноги сводят судороги. Чаще всего приступ длится несколько минут. Но есть и другие виды приступов — все зависит от формы эпилепсии. Бывают короткие приступы — они почти незаметны, со стороны кажется, что человек несколько секунд смотрит на вас с отсутствующим взглядом. Это абсансная эпилепсия — человек как бы покидает вас на некоторое время. Вероятнее всего, такая была у Генри Молейсона. Хотя приступ порой длится меньше 20 секунд, этого вполне достаточно, чтобы ослабить внимание и человек потерял представление о происходящем — тем самым ухудшается способность запоминать информацию. Многие пациенты с абсансной эпилепсией страдают от недостатка внимания и не во время приступов, что затрудняет обучение в школе. И крупные тонико-клонические, и абсансные приступы сопровождаются эпиактивностью на больших участках мозга.

Но иногда от эпилепсии страдает лишь небольшая часть мозга. Одна из форм — височная эпилепсия — затрагивает височную долю. Там, как известно, расположен гиппокамп. Иногда здесь дают сбой связи или же случается травма, что вызывает фокальный эпиприступ. Во время приступов у пациента посасывает в животе, его накрывает яркое чувство дежавю; оно бывает у нас всех — это ощущение, что перед нами четкое повторение уже пережитого события. У пациентов с эпилепсией оно более яркое и случается чаще. Иногда пациент сидит с отсутствующим взглядом несколько минут, чавкает или теребит руками. Эпилепсия часто возникает как результат травмы или сбоя в работе гиппокампа, что сопровождается проблемами с памятью в повседневной жизни. Сам приступ тоже забывается — а вместе с ним и периоды до и после. Сегодня некоторым пациентам предлагают операцию по удалению гиппокампа — но только в одном полушарии. Пока есть хотя бы одна половинка, возможна нормальная деятельность[91].

Через такую операцию прошла Тереза Туэ Лунд. Она годами жила с эпилепсией, лекарства не помогали — решением стала операция на мозге. В декабре 2015 г. хирурги убрали три сантиметра передней части височной доли, в том числе большую часть гиппокампа, в надежде что эпилептические приступы прекратятся.

Если ничего не знать, то со стороны девушка ничем не отличается от всех остальных. Мы побеседовали с ней в ее квартире на востоке Осло. Она дружелюбна, гостеприимна, весела. В ее гостиной царит образцовый порядок, на столе — домашние маффины. Сейчас она готовится к свадьбе и рассказывает, как и что планирует организовать. Нужно держать в голове массу информации, она не хочет устраивать жестко распланированный праздник.

«Я четко осознаю, что забываю. Например, мне приходится записывать, с кем и когда я договорилась встретиться», — начинает беседу она.

«Но ведь у всех так?»

«Я заглядываю в ежедневник минимум три раза в день и все равно не помню, с кем и когда у меня встреча. Когда сажусь в автобус, я не помню, на какой остановке мне выходить. Я никогда не запоминаю людей, с которыми встречалась, — только если на них надета бросающаяся в глаза одежда или волосы у них странного цвета. Вот бы люди всегда носили одни и те же вещи!»

«Вы нас не запомните?»

«Вполне вероятно, спокойно пройду мимо вас на улице. Сначала я вас не узнала, Ильва, а теперь вспомнила: мы с вами очень мило побеседовали перед операцией. Это ведь было в том белом здании больницы?»

«Мой кабинет не в белом здании. Там приемные эрготерапевта и соцработника. Может, вы с соцработником беседовали?»

«Ах вот как! Тогда извините — значит, мы не с вами разговаривали, но так уж я ту беседу запомнила!»

Хоть Тереза много шутит и посмеивается над недостатками своей памяти, разумеется, жизнь у нее непростая.

«Хуже всего, когда люди говорят о наших общих воспоминаниях. Большинство из них знают, какая я, но я не помню, что мы делали вместе, и людей это очень ранит. Мой жених помнит подробности всех вечеринок, на которые мы ходили вместе. А я не помню ничего, хотя знаю, что было весело!»

Тереза не помнит первого свидания с любимым человеком. Она не помнит, ездили ли они в отпуск вместе в прошлом году или в позапрошлом. Она не знает, что говорить в свадебной речи, волнуется, ведь она не расскажет милую романтическую историю о мгновениях, проведенных вместе с женихом. Операцию провели в декабре 2015 г., на Рождество пришелся период восстановления. Это она помнит.

«После операции все вокруг словно окутал легкий туман. Четко помню, что на Рождество была у родителей мужа — они заглядывали в комнату и рассказывали, какая ужасная за окном погода. И я так радовалась! Потом меня повезли к морю — я стояла на берегу и промокла насквозь. Вдыхала его запах. Я ощущала себя живой: капли дождя на коже, как у меня мерзнет и леденеет лицо — удивительное ощущение!»

По словам Терезы, погода доставляет ей удовольствие — она подразумевает плохую погоду: порывы штормового ветра, волны, перекатывающиеся через мол в Будё — оттуда она родом. Она не помнит, что они с любимым человеком делали на юге во время отпуска, но отлично помнит, как они, отправившись зимой в поход, чуть не замерзли насмерть.

«Наверно, если вы чувствуете дискомфорт, то лучше запоминаете события? Судя по всему, чем неуютнее обстановка, тем лучше работает память!»

Тереза громко рассмеялась. Нас всех развеселила идея терапии, основанной исключительно на боли и дискомфорте.

Но ее память получила серьезные повреждения — это знают все собравшиеся у кофейного столика, где под стеклом хранятся фотографии самых важных составляющих ее жизни. Она и ее молодой человек, Северная Норвегия, комиксы, фотографии собаки. Нелегко было пережить операцию на мозге, во время которой она теоретически могла лишиться памяти — того крохотного кусочка, что у нее остался. Затем были долгие годы обследований, электроды и внутри, и с внешней стороны головы фиксировали эпилептические приступы, врачи делали МРТ-снимки и тестировали память. Лишь убедившись, что операция не приведет к излишне серьезной потере памяти, хирург проник в ее височную долю и убрал гиппокамп, а также окружающую его мозговую ткань.

Учиться Тереза не может — она забывает прочитанное; она на больничном, и ей приходится организовывать свой день так, чтобы наполнить его содержанием. Тренировка, прогулка с собакой, подготовка к свадьбе, встречи с друзьями. Диагноз «эпилепсия» ей поставили в 2008 г. По мнению врачей, эпилепсия была у нее с раннего детства, она не давала себя обнаружить, поскольку приступы случались ночью.

«У меня все будет хорошо, хоть на многое я не способна. Впереди у меня будущее: муж и дети, друзья и семья», — говорит Тереза и ласково гладит собаку Пруденцию.

Придется подождать несколько лет, пока можно будет с уверенностью говорить о том, что операция прошла успешно. Если приступов не будет, постепенно лекарства отменят. Работе памяти противоэпилептические препараты также мешают — вероятно, потому, что притормаживают мозговую деятельность. Многие пациенты принимают несколько препаратов, чтобы сдерживать приступы, а параллельно им приходится мириться с побочными эффектами. Но альтернативный вариант — не принимать лекарства вообще — также губителен для памяти, особенно если приступы тяжелые и случаются часто.


Эпилепсия, СДВГ и депрессия — самые типичные заболевания, представляющие собой внутреннюю угрозу для памяти молодого человека. Но память атакуют и снаружи. Черепно-мозговая травма серьезно влияет на мозг, и чаще от нее страдают молодые люди. Падения и несчастные случаи происходят с людьми всех возрастов, но у пожилых людей мозг становится более уязвимым, и инсульты и деменция — естественные последствия проходящих в нем изменений. Если сравнивать со старшим поколением, молодым людям угрожают только черепно-мозговые травмы. Из-за черепно-мозговых травм часто возникают проблемы с памятью. СДВГ влияет на нее через ухудшение внимания, а при височной эпилепсии память ослабевает из-за повреждений в гиппокампе. Черепно-мозговая травма атакует память со всех сторон. В той или иной степени страдают и внимание, и рабочая память, и процессы сохранения и извлечения информации. Кроме того, пациенты с черепно-мозговыми травмами жалуются на переутомление. Они быстро устают, а потому им сложно долго сохранять концентрацию. Хотя черепно-мозговая травма — это единичное событие и улучшение обычно наступает в первую пару лет, у многих пациентов память не восстанавливается полностью до конца жизни. Черепно-мозговая травма ведет к хроническим нарушениям, хоть в их основе лежит кратковременное событие.

Когда страдает память молодого человека, зачастую проблема оказывается неожиданной, ведь память мы принимаем как должное. Затем начинается процесс старения, и забывание настигает нас все чаще и чаще. У взрослого человека кора головного мозга со временем сжимается, и в старости процесс ускоряется. Увеличиваются желудочки головного мозга, белое вещество тоже со временем теряется. У большинства изменения на этом заканчиваются. Учиться становится сложнее, и человек чаще, чем раньше, испытывает трудности с запоминанием, например, имен. Одного старение у нас не заберет: накопленную за всю жизнь информацию. Знания и жизненный опыт, хоть со временем им все сложнее закрепиться у нас в голове, хранятся в огромной базе данных. У молодых людей быстрее протекает умственная деятельность и процесс обучения, их память работает эффективнее, преимущество пожилых людей — в их опыте. Старение — это не распад, а изменение.

С возрастом растет риск развития влияющих на мозг болезней. Главный страх нашего времени — болезнь Альцгеймера. Несколько раз за год передовицы газет заполняют статьи о крохотных прорывах в ее исследовании. Это одна из важнейших задач, стоящих в наши дни перед учеными, — ее вполне уместно сравнить с поиском лекарства от рака. Актриса Джулианна Мур получила «Оскар» в номинации «Лучшая женская роль» за работу в фильме 2014 г. «Все еще Элис», где сыграла женщину с ранней стадией болезни Альцгеймера. Зритель и сам чувствует отчаяние главной героини, знаменитого ученого-лингвиста, с самого начала осознавшей, что забудет даже собственных детей. По этой теме можно написать целую книгу: что происходит в мозге, что чувствует пациент и его близкие; как в больницах используют музыкальные композиции времен юности пациентов, пробуждающие к жизни события времен пика воспоминаний. У нас не получится долго говорить о болезни Альцгеймера в книге, освещающей столько разных тем. Обойдемся парой абзацев.

Продолжительность человеческой жизни постепенно увеличивается, и поддержание организма в форме становится все более серьезной проблемой — в нашем случае речь в первую очередь идет о мозге. Морщины и пигментные пятна на коже, ходунки, сгорбленная спина, тающая мышечная масса — со всем этим нам предстоит жить. Но пугает потеря памяти, а значит, и контроля над жизнью. Начинается этот процесс незаметно. Сначала сложно вспомнить чье-то имя, что нам говорили, что мы делали вчера. Все стареющие люди испытывают весьма схожие трудности. Ухудшение памяти — это следствие старения. Мы посмеиваемся над стариками, которые «уже немного не в себе». Но иногда их состояние внушает серьезные опасения. Болезнь охватывает весь мозг, пациенту требуется помощь буквально во всем, а сам он становится все более рассеянным. В такое состояние люди впадают не сразу — память ухудшается постепенно. Первым страдает гиппокамп, а потому затрудняется формирование новых воспоминаний. Пациенты с болезнью Альцгеймера подробно расскажут о детстве и юности, но не вспомнят, что вы были у них в гостях неделю назад. Напоминает случай Генри Молейсона, только поначалу состояние гораздо менее тяжелое. Постепенно пациенты все больше становятся похожи на Генри: поражаются обширные участки мозга, больные испытывают трудности с речью и самоорганизацией, появляются эмоциональные расстройства, меняется личность.

Причины болезни нам неизвестны. Одни верят, что нашли лекарство, другие подвергают открытие сомнению. На сегодняшний день самое распространенное объяснение следующее: вне нервных клеток накапливается «мусор», так называемые амилоидные бляшки — проведем параллель с зубным камнем, — они мешают работе нейронов и даже склоняют их к суициду (да-да, нейроны совершают самоубийство). Разумеется, ничего хорошего в этом нет. Мы и так ежедневно теряем огромное количество нейронов, а при болезни Альцгеймера процесс идет намного быстрее. Слабеет способность сохранять новые воспоминания, а постепенно исчезают и старые, рассредоточенные по коре головного мозга. Известно, что при болезни Альцгеймера меняется содержащийся в нейронах тау-белок, из-за чего его сгустки накапливаются в клетках, что приводит к токсическим эффектам. У ученых нет единого мнения, что именно становится причиной болезни — тау-белок, амилоидные бляшки или некий, еще не выявленный третий фактор? Но откуда берутся амилоидные бляшки и тау-белок и возможно ли помешать их накоплению? Пока на этот вопрос ответа нет[92]. Известно только, что процессы, приводящие к болезни Альцгеймера, запускаются за несколько десятилетий до того, как болезнь заявит о себе. Если мы планируем затормозить развитие болезни, вмешиваться необходимо как можно раньше, задолго до того, как пациент вообще поймет, что у него развивается болезнь Альцгеймера. Чтобы найти лечение, останавливающее течение заболевания до того, как станет слишком поздно, важно выяснить, что же происходит в мозге. Для поиска разгадки потребуется титанический труд сотен ученых многих стран.


Как понять, что мы чего-то не помним? Какого это — мучиться из-за того, что вас серьезно подводит память? Амнезия — это потеря способности помнить. Такой диагноз ставят очень редко.

Наиболее серьезная ее форма была у нашего знакомого из первой главы Генри Молейсона. Поскольку новых воспоминаний у него не формировалось, события жизни после операции представляли собой никак не связанные мгновения, застывшие в настоящем. У него была жизненная история, но все случившееся после 25-летия (из памяти пропали в том числе два года до операции) Генри потерял навсегда. Его состояние называется антероградная амнезия. Она развивается как результат серьезных повреждений в обеих половинках гиппокампа. Иногда причиной становятся нарушения в других отделах мозга, тесно связанных с гиппокампом. Ослабить функции гиппокампа способны такие заболевания, как инсульт, воспаление головного мозга, а иногда и тяжелый инфаркт.

Лишь очень немногие люди с самого рождения страдают от проблем с памятью. Такое бывает при редком врожденном нарушении работы гиппокампа — оно скажется и на процессе взросления ребенка, и на всей его дальнейшей жизни. Заболевание носит название амнезия развития, поскольку сопровождает человека на протяжении всей жизни. Причины не всегда ясны: иногда — сложные роды и трудности с дыханием в связи со слишком ранним появлением на свет. Гиппокамп — очень хрупкий и нежный орган, и нехватка кислорода значительно на нем сказывается. Особенностью этой формы амнезии не является полное отсутствие воспоминаний, как у Генри, — дети способны учиться в школе, но им требуется немалая помощь. Их уникальная черта — отсутствие личных воспоминаний[93]. Англичанин Джон (аноним в научной литературе) — один из них. Его IQ равен 114 — показатель выше среднего. Он умен, но ничего не помнит! Однако он женат и живет вполне обычной жизнью. Вероятнее всего, он медленно освоил фактическую информацию благодаря повторению и установлению связей, но у него нет ни одного воспоминания о том, как именно он выучил все это в школе. Он знает, что женат — для него это столь же рядовой факт, как любой другой, — но не помнит ни свадьбу, ни знакомство с будущей женой, ни их первый поцелуй. Он просто не понимает, что значит помнить, — как рожденные слепыми не знают, что такое видеть.

У большинства пациентов с той или иной формой амнезии есть воспоминания о прошлом, однако новые воспоминания у них формируются с огромным трудом. Совсем небольшой процент случаев — пациенты с ретроградной амнезией. Их воспоминания о прошлом, хранящиеся в мозге, внезапно пропадают — происходит, если можно так выразиться, очистка «жесткого диска». Это одна из главных тайн забывания. Если воспоминания хранятся в коре головного мозга, как же они пропадают? Это же немыслимо — стереть все воспоминания о жизни. Никому пока не удалось четко доказать, что это одно из возможных последствий черепно-мозговой травмы. Одних людей находят далеко от дома — и они не знают, кто они. В Норвегии такие случаи тоже были. В декабре 2013 г. недалеко от площади Карла Бернера в Осло нашли мужчину. Он не помнил, кто он и откуда, но знал несколько восточноевропейских языков и хорошо говорил по-английски, хоть и с акцентом. Его избили, на теле были порезы, но полиция так и не выяснила, что с ним произошло. По всей вероятности, он стал жертвой преступников. В итоге его отправили к семье в Чехию — родственные связи подтвердил анализ ДНК.

Личность обнаруженного в Англии мужчины выясняли по всему миру. Поскольку опознать его помогала лишь прекрасная игра на фортепиано (как и навык езды на велосипеде, при ретроградной амнезии это умение не теряется), существовала версия, что он пропавший пианист. В СМИ множились мифы. Кто же он — лишившийся рассудка гениальный музыкант? Шумиха постепенно затихла, нашлись родственники, и выяснилось, что он вовсе не музыкант — просто талантливый любитель. Во многих случаях причиной становится реакция психики[94]. В какой-то момент вся личность как бы смещается, и пострадавшему приходится все начинать заново. Зачастую растерянный человек уезжает путешествовать, по всей вероятности, без цели и устанавливающих личность документов. Некоторым вернуть память помогает терапия. У других ярлычок с пометкой «Я», обозначающий личные воспоминания, теряется навсегда. У кого-то очевидной причиной является черепно-мозговая травма, но занимающиеся памятью ученые по-прежнему не разгадали тайну, как именно это происходит, как в мгновение ока стираются воспоминания о целой жизни. Может быть, разгадку скрывает гиппокамп. Именно он связывает в одно целое полученный опыт, точку пространства и чувство, что все это принадлежит именно нам.


28 ноября 2000 г. Эйвинд Омот отправил маме электронное письмо из Китая. Это последнее полученное от него известие — через три недели его нашли в деревне с документами и билетами на самолет. Он ничего не помнил о прожитых 27 годах, обо всей своей жизни. Он не помнил, кто он и откуда родом, ни одного из прошедших с ним событий. Целая жизнь. У большинства из нас нить воспоминаний тянется с самого раннего детства, а каково же первое воспоминание Эйвинда?

«Все случается совсем не так, как люди думают. Многие ждут историй, как я очнулся в китайском поезде, ничего не помня, — такое они способны понять. Ничего подобного со мной не было, не думаю, что о случившемся возможно выстроить линейное повествование», — говорит Эйвинд Омот; сам он предпочитает имя Винд.

Вот что нам известно. Винду было 27 лет, он тогда находился в Китае. Журналист-любитель, он начал заниматься социальной антропологией. Вместе с друзьями отправился в кругосветное путешествие — тогда же он ушел в горы, к малочисленному кочевому народу. Целый месяц новостей от него не было.

Он помнит, как сел на поезд. Знает, что его нашли без сознания и на машине отвезли к врачу. Но ему сложно оценить, когда именно он ехал на поезде и оказался у врача. Сельские жители провинции Хунань два раза находили Эйвинда без сознания и оказывали ему помощь. Может, что-то произошло во время этих эпизодов, или же причиной послужило неудачное погружение под воду во время путешествия. А возможно, все перечисленное в сочетании с тем фактом, что в детстве Эйвинд переболел менингитом. Некоторые врачи предполагают, что амнезию спровоцировало отравление. Вариантов масса. Впоследствии Эйвинда обследовали десять психологов — ответа не дал никто.

Прошло немало времени, прежде чем к нему вернулось сознание и он оценил ситуацию, в которой оказался. Раньше Эйвинд лишь пассивно плыл по течению. Не отвечал на вопросы, не шел на контакт, не знал, куда отправится дальше. Увидев выстроившихся друг за другом людей, он пристраивался к ним. Когда они вынимали что-то из кармана и отдавали, он делал то же самое у того же прилавка. Принимая еду, он и понятия не имел, что такое очередь, магазин, деньги. Полностью исчезли 27 лет жизни, а также все знания о мире. Так из-за ретроградной амнезии Эйвинд стал человеком без памяти.

Это очень редкое заболевание. По всей вероятности, во всем мире от нее страдает лишь несколько сотен человек (точное число нам неизвестно): пропадают все воспоминания о жизни, однако сохраняются речь, моторные навыки, такие как умение кататься на велосипеде и играть на пианино. В отличие от Генри Молейсона, у пациентов с ретроградной амнезией формируются новые воспоминания. По иронии судьбы Генри утратил эту способность в 27 лет, а Винд в этом же возрасте начал жизнь с нуля. Сложим вместе оставшиеся позади события жизни 27-летнего Генри и все то, что у Эйвинда впереди: получится целая человеческая жизнь.

«Поначалу мне очень много помогали, но я не понимал, что такое „помогать“. Я очень нескоро это понял и ощутил огромную благодарность. В то время я много плакал. Точно так же я не знал, что значит „друг“, но слышал это слово столь часто, что обратил на него внимание и выучил. Оно ведь всегда употреблялось в контексте добрых намерений или мыслей… Всех, кто протягивал мне руку или по-доброму на меня смотрел, я считал друзьями», — рассказывает Эйвинд.

Он смирился с тем, что 27 лет его жизни пропали. Ему пришлось заново познакомиться с родственниками и друзьями. Сейчас Эйвинду уже за 40: морщинки вокруг глаз свидетельствуют о том, что он часто смеялся, но в памяти остались лишь поводы для смеха последних 15 лет.

«Скучаю ли я по тому, чего не помню? — Эйвинд смеется. — Но как? Как и у всех, у меня в памяти тоже есть пробелы, и я их заполняю, правда, в моем случае они намного больше. Когда мне рассказывают, что со мной было раньше, я рисую картину события, и у меня появляется ощущение, что это было. Для меня это эмоциональные воспоминания. Сразу после потери памяти их у меня не было».

Винд собрал рассказы о себе и связал их с бессознательной частью памяти, напоминающей ему о том, кто он, и собственными чувствами. Приятель рассказывал, что в начальной школе Винд как-то бросил ему в лицо кусок сыра. Винд представил себе эту картину, почувствовал эмоциональную реакцию, оценил юмор. Так он реконструировал немалую часть собственного прошлого. Огромной черной пропасти забвения больше нет — он стал преемником самого себя до потери памяти, человека с огоньком в глазах[95].

Что же является правдой, когда забвение поглощает воспоминания о прошлом? Винд Омот заполнил прошлое с помощью реконструкции событий. Это своего рода ложные воспоминания о том, что когда-то было настоящим. Но Винд не мучается. У него есть ощущение преемственности, идентичности и правды, хотя для него жизнь до 27-летия — это смесь чужих пересказов и крупных пробелов в памяти. Все вместе имеет связь с эмоциональным стержнем, составляющим личность Эйвинда.

Возможно, мы так никогда и не узнаем, что из наших воспоминаний правда, а что нет. Но себя мы не изменим. Правда состоит в том, что нам придется уживаться с забыванием, погружаться в него и не мешать делать свою работу — высекать статуи самых важных событий, которые запечатлеются в наших воспоминаниях в виде четких фигур, хоть при этом мы и забудем то, что нам хотелось бы запомнить.

Глава 7. Семена на Шпицбергене. Или путешествие в будущее

Актерами, сказал я, были духи.

И в воздухе, и в воздухе прозрачном,

Свершив свой труд, растаяли они. —

Вот так, подобно призракам без плоти,

Когда-нибудь растают, словно дым,

И тучами увенчанные горы,

И горделивые дворцы и храмы,

И даже весь — о да, весь шар земной.

И как от этих бестелесных масок,

От них не сохранится и следа.

Мы созданы из вещества того же,

Что наши сны. И сном окружена

Вся наша маленькая жизнь.

Уильям Шекспир. Буря[96]

Словно декорация к научно-фантастического фильму, посреди заснеженной равнины на Шпицбергене возвышается здание. Тонкая, высокая бетонная конструкция украшена стеклянными вставками: днем они напоминают искрящиеся снежинки, а ночью — северное сияние. Здание скрыто от чужих глаз: большую часть года оно стоит в полном одиночестве посреди величественного пейзажа. За дверью скрывается коридор, а за ним — три бетонные камеры. Внутри хранятся запасы продовольствия. Бок о бок друг с другом в маленьких пластиковых контейнерах лежат зерна: черные, желтые, продолговатые, идеально круглые, покрытые волосками.

Всемирное семенохранилище появилось на Шпицбергене в 2008 г. Благодаря вечной мерзлоте температура внутри здания круглый год держится на отметке –18 °C. Семена из стран всего мира поместили в международный банк — его работу контролирует норвежское правительство в сотрудничестве с Глобальным целевым фондом сохранения разнообразия сельскохозяйственных культур. Все помещенные в банк семена принадлежат конкретной стране, и забрать их можно в любой момент. Здесь хранится сельскохозяйственное наследие стран — сотни сортов риса и пшеницы. Меняются времена года, бушуют метели, на другом конце земного шара разгораются войны, растет температура, а семена дожидаются будущего в холодных и невозмутимых бетонных стенах.

Этот банк еще называют хранилищем Судного дня. Если когда-нибудь планету уничтожат ядерные бомбы, растают полярные льды, а поверхность континентов станет напоминать Марс, семена дадут нам надежду на спасение. Кто-то нарисовал мрачное будущее: климатические проблемы, ядерные войны — а семена спокойно ждут своего часа. Представил себе засуху, поля без единого стебля и нашествия вредителей. Кстати, семена из банка уже забирали, когда во время войны в Сирии было уничтожено международное хранилище семян. Никто не планирует хранить запасы до самого Судного дня — это текущий резерв для всех сделавших запасы стран, для всей планеты. Судный день ведь не ждет нас где-то вдали. Он всегда рядом — это погодные аномалии и войны. Надвигается он постепенно — мы этого даже не замечаем. Изменения климата и потоки беженцев — все эти факторы постепенно меняют планету.


Но где же начало этих перемен? Где появятся ростки новых идей? В нашем маленьком личном хранилище — памяти.

Чем старше мы становимся, тем чаще предаемся воспоминаниям. В 20 лет мы рассматриваем сочинение времен начальной школы, а пожилые люди, устроившись в шезлонге, разглядывают альбом со старыми фотографиями. Мы предаемся воспоминаниям, но для эволюции в этом нет никакого смысла. Пластичные, податливые, ненадежные воспоминания податливы по одной простой причине: ими активно пользуются — это вовсе не музейные экспонаты. В них заложены предпосылки для визуализации будущего, планов, мечтаний, фантазий. Зачем природе тратить силы на огромную и вместе с тем капризную память, не получая взамен возможности пользоваться ей в жизненно важных ситуациях? Так встречаются память и будущее. Одно не живет без другого. В нашей личной машине времени они располагаются на разных концах шкалы. Сдвиньте переключатель влево — отправитесь в прошлое, сдвиньте вправо — окажетесь в будущем. Люди часто мечтают о вечной или по крайне мере долгой жизни не из-за постоянно растущей стопки воспоминаний — нас привлекает возможность смотреть вперед. Фантазии о будущем — естественная составляющая памяти, и не только потому, что в прошлом мы черпаем знания, необходимые для предсказывания грядущих событий. За живые воспоминания и фантазии о будущем отвечает один и тот же процесс.

В том, что планирование будущего — составляющая памяти, нет ничего само собой разумеющегося. Во всяком случае ученых этот вопрос до 2000-х гг. особо не интересовал.

Одним из тех, кто посвятил себя этой области, был Томас Саддендорф из Университета Квинсленда (Австралия). Он связался с нами с другого конца земного шара, совершив своего рода путешествие во времени: в Осло 8 утра, в Австралии — 4 часа пополудни. Можно сказать, Томас беседует с нами из будущего, хоть разница всего 8 часов.

«Все эти годы ученые интересовались тем, как людям удается правильно запоминать информацию, однако так и не был задан главный вопрос: зачем нам вообще память?» — говорит он.

В 1994 г. Томас и профессор Майкл Корбаллис отправили статью[97] о человеческой способности планировать будущее в несколько научных журналов, однако интереса никто не проявил.

«В итоге нас напечатали в маленьком журнале — его почти никто не читал», — продолжает рассказ Томас. Журнал с тех времен успел закрыться. «Традиционно наука о памяти уделяла внимание корректному измерению выученной информации. Будущее же измерить невозможно», — так Томас объясняет поначалу вялый интерес к его работе.

Но за десять лет наука изменилась. По версии журнала Science, изучение воображаемых путешествий во времени и планирования будущего стало одним из важнейших научных прорывов 2007 г.[98] Опубликованная в 1997 г. статья «Ментальное путешествие во времени и эволюция человеческого разума» (Mental Time Travel and the Evolution of the Human Mind) стала одним из краеугольных камней для изучения способности планировать будущее.

«Это плохая память, которая работает только назад»{15}, — говорит Королева из книжки Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье». Оказывается, деспотичная правительница была права: хорошая память работает в обе стороны.

По мнению Томаса Саддендорфа, в эволюции кроется разгадка, почему наша память устроена именно так. За 6 млн лет истории человека как вида среда обитания изменилась, что повлекло за собой генетические изменения. Естественный отбор учитывает не только внешние черты, такие как противопоставленный большой палец и прямохождение, благодаря которым древним людям удалось выжить и продолжить род. Эволюция сформировала и человеческий мозг. С точки зрения эволюционной психологии всегда актуален вопрос, чем та или иная функция мозга полезна для выживания и производства потомства, поскольку она универсальна и широко распространена, а не является уникальной чертой для жителей определенной местности. Память же, без сомнения, универсальна.

«Если бы для выживания было необходимо сохранить точную копию произошедшего события, наша память работала бы именно таким образом. Но зачем она нам? Значение имеет будущее. В будущем нас ждут потенциальные опасности и партнеры противоположного пола. Большинство людей, согласно общей тенденции, лучше помнят свои успехи, а не поражения. Неравнозначность заложена уже в самой памяти, из-за чего в нашем самовосприятии создается перекос. Но возможно, при встрече с потенциальными партнерами преимущество нам даст именно он, а не способность досконально точно воспроизвести свой опыт или рассказать о провалах».

По мнению Томаса Саддендорфа, значимость для эволюции — важнейший аргумент в пользу способности спланировать будущее. Вероятно, память у нас появилась потому, что мы вообще начали представлять себе будущее. Если говорить о выживании, прошлое полезно лишь потому, что помогает предвидеть будущее. Ошибающаяся, пластичная, но вместе с тем живая память у нас не появилась бы, если бы не выполняла функцию по созданию живых и гибких представлений о будущем.

«Это относится ко всем функциям памяти. Возьмем, например, собак Павлова. В ожидании приема пищи у них вырабатывался желудочный сок и текла слюна. Павлов перед кормлением звонил в колокольчик, и постепенно у собак начал вырабатываться желудочный сок и течь слюна от одного звона колокольчика. Перед нами считающийся хрестоматийным пример работы памяти, но разве у собак не течет слюна просто от ожидания приема пищи?»

Если разбирать этот пример, собакам не нужно думать о собственном будущем — они лишь пассивные жертвы образовавшейся в мозге связи между ощущением и событием. Работа сознания для подобного рода обучения даже не нужна, и так учатся множество представителей животного царства — от амеб до людей. Значит, даже примитивная форма памяти — результат потребности спланировать будущее и выжить, и она есть у всех живых существ.

«В процессе эволюции способность писать сценарии будущего и вызывать в памяти живые воспоминания подарила человеку огромное преимущество. Память — открытая, гибкая система, дающая возможность создавать в сознании практически неограниченное количество сценариев и оценивать их».

В книге «Пропасть: Наука о том, что отличает нас от других животных» (The Gap: The Science of What Separates Us from Other Animals[99]) Томас Саддендорф приглашает нас отправиться в прошлое, в ту эпоху, когда Землю населяли представители других видов: австралопитеки, Homo erectus, неандертальцы, а затем и Homo sapiens. По сохранившимся следам их жизнедеятельности мы получаем возможность представить себе, как они думали. Ученые обнаружили сложные каменные орудия труда — они указывают на наличие не только способности добывать пищу и защищаться, но и на улучшающийся навык подготовки к будущему.

«Homo erectus, жившие 1,8 млн — 27 000 лет назад, изготавливали ручные топоры, применявшиеся в том числе для разделки мяса. Они довольно сложные, ими явно пользовались долго. Их использовали и как оружие», — говорит Саддендорф.

Homo erectus предвидели необходимость добывать пищу и защищаться от хищников. На заре истории люди были падальщиками, и оружие им было нужно не для охоты, а на случай опасности — значит, Homo erectus был способен ее представить. Постепенно люди становились плотоядными и научились запасать еду.

«Потенциальная добыча, гуляющая по саванне, не боится льва с сытым круглым животом, а вот сытый человек представляет собой столь же серьезную угрозу, что и голодный».

Еще более убедительный аргумент в пользу того, что Homo erectus, наш ближайший родственник, ориентировался на будущее, — сохранившиеся остатки своего рода мастерских. Их обнаружение — важнейший ключ к планированию будущего у древних людей, считает Томас Саддендорф.

«Где-то находят остатки множества каменных топоров, как будто они учились их изготавливать и обучали друг друга. Именно благодаря осознанному овладению навыками мы столь гибко размышляем о будущем. Научившись изготавливать топор, Homo erectus чувствовали себя в безопасности, даже если топор потеряется!»

Поэтому они были подготовлены к различным случайностям, ожидающим их в будущем. Способность вообразить себе опасность и сделать топор, чтобы защититься, стала первым этапом формирования навыка визуализации. Телефоны и поезда, подводные лодки и самолеты — всего этого просто не существовало бы, если бы люди не умели мечтать.

Мечты вели человечество к новым континентам, масштабным промышленным революциям и подготовке экспедиции на Марс. Художники, философы и ученые представляли себе вертолеты (гениальный Леонардо да Винчи), роботов (писатель Карел Чапек), фантастические города будущего (кинорежиссер Фриц Ланг) и то, как люди когда-нибудь научатся сканировать собственный мозг и увидят, что происходит внутри (кинорежиссер Вим Вендерс в фильме «Когда наступит конец света»), — такую возможность исследователям памяти подарила современная технология фМРТ. Мечты рождались за сотни, а иногда тысячи лет до появления самих технологий. Побывать на Луне мечтали еще древние египтяне.

Умение предугадывать события — базовый навык человека, а его основы заложены в памяти. Воспоминания — сырье для фантазий. В свою очередь, фантазии — это оживляющая их энергия. Помнить — значит представлять себе случившееся в прошлом. Судя по всему, многие детали вполне соответствуют реальности. Но, когда воспоминание — поток впечатлений — переносится в сознание, начинается процесс реконструкции, из обрывков восстанавливаются связные картины и рассказы. С этой точки зрения от реконструкции реально произошедших событий недалеко до создания того, чего еще не случалось. По аналогии с воспоминаниями детали, скармливаемые машине времени и превращаемые в планы на будущее, подбираются не вслепую. Чем больше мы знаем о мире, чем больше знакомых сценариев у нас в запасе, тем легче нам сделать их элементами будущего. Сценарии будущих событий менее подробные и яркие, если отстоят от нас на большой промежуток времени. Современные ученые из NASA, планирующие экспедицию на Марс в 2030-х гг., пишут более реалистичный сценарий экспедиции, исходя из фотографий поверхности планеты. Их представление строится на снимках, сделанных во время экспедиции на Луну, а также походов в горы. В XVIII и XIX вв. Марс люди себе представляли совсем по-другому. Но в фантазиях об обитателях Марса и его поверхности недостатка не было. Представления о них основывались на скудных, а иногда абсолютно неверных изображениях, полученных на основе наблюдений в телескоп. Неизвестно, какие хранившиеся в людской памяти детали подарили нам идею о зеленых человечках.


Что самое приятное, внутренняя машина времени есть не только у пары счастливчиков, а у всех. Возможно, раньше вы не обращали на нее внимания. Подумайте, сколько раз за день вы переноситесь в будущее. Задумываетесь, что съедите на ужин? Ждете с нетерпением отпуска через два месяца? Самолет, жара, Аликанте, пляж, волны — вы вообразите себе все это за пару секунд.

Иногда фантазии ярче. Например, первое свидание. Вряд ли вас еще когда-нибудь так же поглотят мысли о будущем, как в дни перед ним. Вы представляете себе одежду, место встречи, как вы поздороваетесь (с поцелуем в щеку или без), о чем будете говорить, что будете делать. Внутри идет диалог между будущим вами и тем, кто, возможно, станет вашей второй половинкой. Иногда фантазия бывает столь яркой, что пробуждает реальные эмоции. У синестетика Соломона Шерешевского, не умеющего забывать, картины будущего порой бывали столь живыми, что он не различал фантазии и реальность. Однажды, будучи ребенком, он с такой ясностью представил себе, что идет в школу, что пролежал в постели и никуда не пошел! В конце дня он был уверен, что ходил на занятия. Для большинства это лишь естественный элемент ежедневных мысленных странствий — потока сознания, переносящего нас то в прошлое, то в будущее. Все мы непрерывно путешествуем во времени.

Мозг в обоих случаях преследует лишь одну цель. Лишь изучив повнимательнее путешествия в будущее, устраиваемые нашей внутренней машиной времени, мы по-настоящему глубоко познаем природу памяти со всеми ее ошибками и подделками.


Как именно ученые изучают связь между памятью и планированием будущего? Обычные тесты, проверяющие память, бесполезны, такие инструменты, как списки слов, мысли о будущем тоже не измерят. Связь долгое время казалась неуловимой, слишком субъективной. Она, скорее, служила темой для поэтов и писателей, а также материалом для научно-фантастических произведений. Мысленные путешествия во времени заинтересовали ученых благодаря высокотехнологичной революции в психологии и появлению технологий нейровизуализации (с помощью фМРТ). Благодаря им видимыми стали личные воспоминания — точно так же у нас появилась возможность увидеть, что происходит в мозге, когда испытуемый думает о будущем.

Благодаря возможностям фМРТ в тренде оказались работы гарвардских ученых — Дэниела Шактера и Донны Роуз Аддис. В 2007 г. в журнале Nature они опубликовали эссе «Конструктивная память: Призраки прошлого и будущего» (Constructive Memory: The Ghosts of Past and Future[100]) — теперь это классический труд. Во время исследования они выявили удивительные сходства в мозговой деятельности, когда люди, помещенные в МРТ-аппарат, вспоминали прошлое и писали сценарии будущих событий. Их добровольцы получали следующую задачу: вызвать в памяти воспоминание, а также представить вероятное событие в будущем. Ученые обнаружили особую активность целого ряда отделов мозга при работе и с воспоминаниями, и с мыслями о будущем. Вот как проходили эксперименты: испытуемого помещали в МРТ-аппарат, там он лежал на спине, а в каждой руке у него была кнопка. Над головой висело зеркало, позволявшее видеть экран, на котором появлялось задание. Под грохот МРТ-сканнера (кстати, он очень шумный и издает много странных щелчков и постукиваний) испытуемый видит на экране ключевые слова, например «песчаный пляж», и ищет в памяти воспоминание о нем. Затем появляется новое ключевое слово, и испытуемый снова представляет себе некое событие, но в этот раз еще не произошедшее. Может, поездка, запланированная на ближайший летний отпуск? За несколько минут огромный МРТ-аппарат превратится в машину времени и отправит вас в будущее. И вот вы уже стоите посреди гостиной на даче: ставите на пол рюкзак, стаскиваете пропотевшие кроссовки и грязные носки, раздвигаете шторы, открываете дверь на террасу и ощущаете поток хлынувшего в комнату чистого воздуха.

Испытуемый совершит целую серию таких путешествий — и в прошлое, и в будущее, а по окончании эксперимента ученые проследят их маршрут в мозге. По какому механизму работает машина времени? В процессе участвует не только гиппокамп. Необходима работа передней части мозга, расположенной ближе к центру, на срединной линии. Также активна задняя область, тоже на срединной линии, — вероятно, своего рода узловая часть для нейросети. Подключаются и другие области мозга. Путешествие во времени оставляет в мозге четкий след, указывающий на нейросеть с весьма специфичной функцией. Вероятно, больше всего ученых поразил тот факт, что эта нейросеть подозрительно похожа на ту, что называют базовой сетью покоя мозга — она активна в тот момент, когда человека просят «не думать ни о чем конкретном». Помните, что мы говорили о сети покоя в главе о личных воспоминаниях? Скорее всего, нет, поэтому повторим. Во время большинства фМРТ-исследований, изучавших различные функции — от понимания речи до рабочей памяти, паузу использовали как контрольную точку, с этим состоянием сравнивали активность при выполнении задачи. Оказалось, что по сравнению с тем состоянием, когда испытуемый не думает ни о чем конкретном, во время выполнения сложных задач в рабочей памяти повышается активность внешних отделов в передней и задней части мозга. Опять же, относительно. Ведь мозг активен все время — именно разница в активности говорит о степени вовлеченности того или иного отдела мозга.

Но не любое состояние активирует базовую сеть покоя головного мозга. Что происходит с человеком, когда он не думает ни о чем конкретном, то есть не сосредоточивается на задаче? Начинается брожение мыслей. В наших головах — да-да, у вас тоже — играет симфония прошлого и будущего, пока мы ждем следующей задачи. Вы думаете, что будете делать после эксперимента, куда пойдете вечером, что было в прошлые выходные, вспомните смешной случай, произошедший по дороге на эксперимент. Многое указывает на то, что состояние спокойного бодрствования — это свободный поток воспоминаний и мыслей о будущем. Согласно подсчетам, примерно половину времени бодрствования мысли человека перемещаются от воспоминаний о прошлом до мыслей о будущем — что произошло и что, возможно, еще произойдет.

«Подумайте об этом, — говорит Томас Саддендорф. — Воспоминания и мысли о будущем мы воспринимаем похожим образом. Феноменология — то есть сознательный опыт — у них очень похожа».

Благодаря отпечатку, оставляемому мыслями о будущем, они, несомненно, поддаются измерению. Но измерять их можно по-разному. Ученые изучают и анализируют их до мельчайших подробностей. Одни составляют анкеты, в которых испытуемые оценивают свои мысли о будущем — их подробность, собственные ощущения, насколько мысли яркие (они бывают плоскими, как газетная заметка, а иногда кажутся совсем настоящими), насколько они связные и соблюдается ли в них хронология.

И воспоминаниям, и мыслям о будущем присуща одна любопытная черта: они меняются в зависимости от того, какую роль играем мы сами. Ведется ли рассказ от первого лица или вы наблюдаете за собой со стороны? Иногда картина у вас в голове совпадает с тем, как вы сами видели события — или увидите в будущем, — то есть собственными глазами. Вы видите столик в кафе во время свидания и человека, в которого, возможно, влюбитесь. А иногда, просматривая сценарий будущего события, вы видите себя со стороны, как бы в отдалении: например, на свидании вы сидите за столом напротив другого человека.

Еще один способ измерить человеческие представления о будущем — попросить испытуемых в деталях описать, что они перед собой видят, а затем проанализировать, какого рода детали всплыли в рассказе и в каком количестве. Одни касаются самого действа, другие отражают личные впечатления — например, когда мы говорим о личных ощущениях и эмоциях. Как и воспоминания, мысли о будущем делятся на семантические и эпизодические, рассказы и впечатления. Иногда мы знаем, что, вероятнее всего, произойдет в будущем, но при этом яркого и живого представления у нас нет.

«Если говорить об эволюции, то семантическая память намного древнее», — подчеркивает Томас Саддендорф.

По его мнению, запасающие пищу животные обладают семантической памятью и не хранят в памяти эпизоды. Поразительно: птица через какое-то время возвращается к тому месту, где спрятала личинку, хотя вполне может отправиться туда, где припасла орех, даже спустя долгое время. Такое поведение, по мнению ряда ученых, доказывает, что у птицы есть эпизодическое воспоминание о том, как она в определенное время спрятала личинку, и она знает, что за это время личинка, возможно, успела сгнить. По мнению Томаса Саддендорфа, есть вероятность, что птица чувствует, блекнет воспоминание или нет, и, исходя из этого, пользуясь также знанием о том, личинка это была или орех, принимает решение побывать на одном из «складов».

Если брать рамки человеческой жизни, семантическая память рождается раньше, чем эпизодическая.

«Во время исследования я обнаружил убедительное соответствие между развитием эпизодической памяти и планированием будущего у детей»[101].

С четырехлетнего возраста дети четко и связно рассказывают о прошлом, у них также есть представления о будущем. Они делятся планами и осознают, какие сценарии актуальны для будущего, берут вещи, которые им понадобятся позже, а в данный конкретный момент не нужны: например, пластырь на прогулку или плюшевого мишку на тот случай, «если я испугаюсь и кому-то придется меня утешить».

«Аргументы в пользу того, что будущее и прошлое образуют единую систему, основываются не только на исследовании мозга с помощью технологий визуализации и рассмотрении качественных характеристик воспоминаний и планов на будущее, а также на том, что у детей обе способности развиваются параллельно».

Еще более убедительный аргумент — пациенты с амнезией. Пациенты с антероградной амнезией (такие как Генри Молейсон, неспособный сохранить новые воспоминания) имеют очень слабые представления о собственном будущем, хотя воспоминания о жизни до травмы у них есть. У них есть прошлое, но они не способны с его помощью заглянуть в будущее. Совершенно очевидно, что будущее — это не просто знания, полученные в прошлом и встроенные в новую ситуацию. У пациентов с амнезией двигатель машины времени не запускается, хотя топливо из прошлого в имеется в наличии.


Канадский психолог, профессор Эндель Тульвинг еще в 1895 г. исследовал пациента Н. Н., у которого в голове не оживали ни воспоминания, ни планы. Он спрашивал своего пациента о завтрашнем дне:

«Давайте еще раз попробуем поговорить о будущем. Что вы будете делать завтра?»

«Я не знаю».

15-секундная пауза. Н. Н. слабо улыбается.

«Я не знаю».

«Вы помните вопрос?»

«Что я буду делать завтра?»

«Да. Опишите, что вы чувствуете, когда думаете о следующем дне?»

Снова пауза, 5 секунд.

«Полагаю, пустоту. Я словно оказываюсь в абсолютно пустой комнате, где совсем ничего нет — а меня просят найти стул»[102].

Но бывают и исключения. Мысли о будущем не всегда зависят от гиппокампа и не всегда являются элементом того же механизма, что и эпизодические воспоминания. Пациенты с амнезией развития — то есть те, у кого не формируются эпизодические воспоминания, — способны представить себе будущее[103]. Помните нашего друга Арне, писателя и музыканта? В его голове не оживает ни одно детское воспоминание. И тем не менее порой у него бывают страшные фантазии о том, что может случиться с ним или с детьми, — будущее он представляет себе четко.

Ученые Элеонор Магуайр и Фаране Варга-Кадем ставят вопрос о том, приспосабливается ли мозг к отсутствию воспоминаний в процессе развития, меняя нейросеть, в чью задачу и входит планирование будущего. Ведь есть дети с врожденным повреждением мозга, из-за которого страдает центр речи, однако они выучиваются говорить: мозг переносит центр речи в здоровые отделы. Те, кому диагноз «амнезия» ставят во взрослом возрасте, уже не способны провести в мозге столь радикальные преобразования — подобная пластичность по своей природе свойственна лишь детям в период развития. У людей с врожденным повреждением гиппокампа в мозге формируются нейросети, выполняющие за него жизненно важную функцию по планированию будущего. Почему же тогда у пациентов с амнезией развития другие отделы мозга не берут на себя функции формирования эпизодических воспоминаний? Ответ кроется в том, что гиппокамп играет решающую роль в процессе, когда в момент получения опыта он получает привязку ко времени и пространству. Будущее еще не наступило, а значит, информацию о нем кодирует не гиппокамп.

Людям с депрессией тоже сложно вообразить себе будущее, и не только потому, что для них оно выглядит мрачно — оно еще и нечеткое. В 1996 г. ученый Марк Уильямс изучал группу пациентов с депрессией — как оказалось, и воспоминания, и мысли о будущем у них были очень слабыми и обобщенными. В них не было столько деталей, как в мыслях здорового человека[104]. При депрессии это влечет за собой серьезные последствия. Представить себе будущее — значит приоткрыть путь к решению проблем. Если пациент представляет себе, как он веселится с друзьями, он на самом деле встретится с ними и тем самым покончит с ведущей к депрессии изоляцией.

Крупных исследований на тему того, как депрессия влияет на нашу внутреннюю машину времени, не проводилось. Со времен работы Уильямса 1996 г. проходил лишь ряд похожих исследований в 2000-е гг. В свою очередь, Уильямс чуть позже изучал опасные фантазии пациентов с депрессией: мысли о самоубийстве. И у них они вовсе не тусклые. Даже наоборот: иногда они словно двойники флешбэков у пациентов с ПТСР. Уильямс называет их забеганием вперед. Он и его команда ученых спрашивали людей, ранее имевших диагноз «депрессия», как те представляли себе собственную смерть. Люди были в полном отчаянии, однако представления о смерти были яркими и живыми. Анкета демонстрировала степень серьезности мыслей о самоубийстве, то есть насколько неминуемым был этот поступок, — была выявлена четкая связь с яркостью фантазий о самоубийстве. Чем живее испытуемый представлял себе смерть, тем выше был риск. Исследовательская группа Уильямса призывает уделять повышенное внимание фантазиям о смерти при оценке риска совершения самоубийства у пациентов[105]. В клинической психологии и психиатрии, как и в сфере изучения памяти, аспект впечатления игнорируется.

Возможно, мы недооцениваем влияние фантазий на человеческие поступки. Живо представить себе будущее — разве это не напрасный труд, разве нам недостаточно просто знать варианты развития событий? Будущее тоже семантично, оно строится на фактах разной степени очевидности, на предсказаниях: какие у нас планы на выходные, на кого мы хотим учиться (во всяком случае в начале учебы), что, вероятнее всего, произойдет с климатом? Знать будущее полезно, а если мы его просто чувствуем? Есть ли у этого состояния функция или это побочный эффект работы памяти? По мнению Томаса Саддендорфа, у ярких сценариев будущего есть совершенно четкая функция.

«Фантазии и визуализации позволяют нам почувствовать, как эти события на нас повлияют, и оценить вероятный исход. Например, если я решу отобрать у собаки кость, я могу исходить из уже имеющихся у меня знаний о реакции собаки. Я постараюсь избежать укуса и предусмотрю несколько вариантов: принести кошку, чтобы отвлечь внимание, застрелить собаку или попытаться ее успокоить. Все решения повлекут за собой определенные последствия. Стрелять в бедного пса абсолютно нецелесообразно, не говоря уже о том, что это аморально. Проигрывая различные варианты, я оцениваю сценарии, благодаря чему четче видны различные детали — они также подвергаются оценке».

Мысли о будущем Саддендорф предпочитает называть «эпизодическими предсказаниями», тем самым проводя параллель с эпизодическими воспоминаниями.

Насколько эпизодические предсказания важны для формирования нашего поведения в будущем — этот вопрос почти не изучался; вспомните, ведь интерес к ним разгорелся лишь около 2007 г., — но имеющиеся немногочисленные исследования показали, что система эпизодов напрямую влияет на поиск решения проблемы и на творчество. Вышеупомянутый гарвардский профессор Дэниел Шактер выяснил, что, если дать испытуемым установку в сторону спецификации эпизодов, их мысли о будущем не только станут более подробными, но также в их голове появятся идеи о множестве областей применения для обычных предметов[106].

Испытуемых разделили на две группы, обеим показали фильм. Первую расспрашивали о нем с помощью метода ведения допроса KREATIV, внедренного в Норвегии Асбьёрном Раклевом. Вторая группа решала задачку по математике, пока ждала следующего задания, уже творческого. Его суть состояла в том, чтобы найти как можно больше различных сфер применения для совершенно обычных предметов, например для карандаша (попробуйте сами: для каких еще целей сгодится карандаш). Те, кого подробно расспрашивали о фильме, придумали больше сфер применения для карандаша, чем те, кто нейтрализовал воспоминания о нем математической задачей. Эксперимент показал связь памяти, планирования будущего и творческого подхода к решению задач через влияние на один элемент системы — память (в данном случае о фильме).

Результат приобретает смысл, если думать о памяти и планах на будущее как двух сторонах одной медали. Участники эксперимента подробно проговорили воспоминания о фильме — запустилась машина по воспроизводству эпизодов, и благодаря этому испытуемые лучше справились с поставленной задачей.

Еще одна полезная функция способности заглядывать в будущее — вознаграждение за то, что происходит здесь и сейчас. Представьте себя после тренировки: вы вспотели, запыхались, по телу разливается приятная тяжесть, а вы с чистой совестью ложитесь на диван. Это чувство, берущее за основу ранее полученный опыт, — вознаграждение себе самому. Представив его себе, мы как бы получаем его заранее, чувствуем слабое предвкушение. Оно и мотивирует нас на тренировки. Такие награды гораздо сильнее влияют на наше поведение, чем нам кажется. Во время одного эксперимента испытуемые оценивали ценность вознаграждения, полученного в данный момент времени, сравнительно с наградой более крупного размера в будущем. Оказалось, что лишь продумывание в подробностях отдаленной перспективы получения награды повышает ее ценность в глазах того, кому приходится делать выбор, и разница между непосредственной наградой и отдаленной нивелируется. Благодаря этому нам проще игнорировать текущие потребности. Ряд исследователей называют такого рода предварительные вознаграждения краеугольным камнем всего цивилизованного общества. С точки зрения эволюции это означает, что мораль родилась параллельно нашей способности игнорировать собственные эгоистичные потребности ради социального поощрения, то есть возможности ощутить себя частью группы. Награду мы получаем до совершения социально одобряемого поступка, что дает огромное преимущество[107].

Польза для выживания и продолжения рода сама по себе ничего не доказывает. Такова эволюция: она дает нам поводы для рассуждений и предположений, благодаря которым никак не связанные нити становятся одним целым. Каменные топоры и наскальные рисунки, следы от зубов и инструментов на скелетах животных, объем мозга, вычисленный исходя из размеров черепа, — все вместе образует длинную последовательность, тянущуюся к психике современного человека. Ее мы и пытаемся познать с помощью современных сканеров и экспериментов. Томас Саддендорф даже считает, что планирование будущего закладывает основы для развития языка, одной из самых характерных для человека функций.

Визуализация будущего бессмысленна, если нет возможности поделиться информацией о нем с остальными членами группы или же индивид вынужден предаваться этому занятию в одиночестве. Гибкость наших мыслей привела к развитию столь же гибкой системы коммуникации, позволяющей доносить свои мысли. Во время эволюции обе функции потихоньку подталкивали друг друга, но в их танец вплелся еще один элемент — стремление находиться в обществе, почти инстинктивная потребность делиться. Наши ближайшие родственники, обезьяны, ищут друг у друга в шерсти паразитов — у людей аналогичным процессом является речь. Мы сплетничаем, рассказываем истории, беседуем. С этой точки зрения общение превращает нас в группу, а это имеет важнейшее значение для выживания — и помогает делиться знаниями и опытом, воспоминаниями и историями.

«С незапамятных времен нами движет тяга рассказывать друг другу истории. Древнейшая из известных — наскальный рисунок во французской пещере Ласко, ему около 17 000 лет. На нем изображен мужчина, лежащий на спине перед бизоном. У бизона выпадают внутренности — судя по всему, в него попало копье. Или же он пострадал при встрече с волосатым носорогом, изображенным рядом. Мы не знаем точно, что же там произошло — определенно нечто необычное, — но людям было важно поделиться информацией об этом событии», продолжает Томас Саддендорф.

По его мнению, подобные события оказали огромное влияние на способность людей говорить о будущем. Рассказывая истории, мы совершенствовали способность предугадывать и визуализировать события будущего.

«В большинстве историй — неважно, романы это или народные сказки, — речь идет о том, как люди решают сложные проблемы. Во всех есть своего рода мораль: если мы поступим так же, как главный герой, случится следующее. Так увеличивается наш собственный запас решений будущих проблем. Мы обладаем врожденной способностью учиться друг у друга, а значит, не нужно вновь и вновь изобретать колесо. А главное, мы обмениваемся мечтами о будущем».


Психолог и писатель Педер Кьёс считает, что рассказы сильно влияют на нашу жизнедеятельность, а также на то, как мы представим себе альтернативный сценарий жизни. Если собственная жизнь становится для нас ловушкой, именно в библиотеке отыщутся чужие мысли, чувства и поступки — для нашего мира они станут возможностями из параллельной вселенной. А еще можно включить телевизор, пойти в кино, почитать новости. Рассказы — очень яркий элемент нашей цивилизации, почему они так нас привлекают?

«Читая романы, мы представляем себе другую жизнь. В нашей культуре чужая жизнь и судьба вызывает огромный интерес», — говорит он.

По его мнению, этот интерес усилился в западной культуре, где люди более отстраненно относятся к Богу, а отношение индивида к самому себе ставится выше отношений с божеством. Рассказы о судьбах становятся путеводной нитью нашей собственной жизни. Телесериалы, фильмы, блоги, новости, посты в соцсетях и романы — истории о мире и целый мир историй, какофония возможных жизненных сценариев, к которой мы обращаемся каждый день, грезим, пролистываем, выбираем или откладываем в сторону.

Одно известно точно: если мы не представляем некое событие, мы ничего не сделаем для того, чтобы оно стало реальностью. Без импульса создать нечто новое оно не появится. Томас Саддендорф вдобавок полагает, что креативность, необходимая для создания художественных литературных произведений, берет начало в планировании будущего.

«Если говорить о художественных произведениях, это тот же механизм, что и во время визуализации будущего. Наши мысли — это симулятор, позволяющий нам оценить последствия уже описанных событий, их отношения к другим событиям, их реалистичность и так далее. Зачастую сценарии будущего оказываются лишь выдумкой, ведь далеко не все, что мы способны себе вообразить, станет реальностью. Та же система активна в тот момент, когда мы представляем себе, каково это — быть другим человеком. Театр памяти на самом деле — театр разума, где мы сами ставим спектакли и пересматриваем события прошлого, или представляем себе будущее, или придумываем пьесу, где главным героем вместо нас самих становится другой человек. И в этом процессе участвуют одни и те же отделы мозга».

В греческой мифологии есть богиня памяти Мнемозина — мать девяти муз, покровительниц искусств и наук, в том числе поэзии. Значит, идея, что способность представить себе нечто несуществующее связана с памятью, на самом деле не так уж нова.

«Думаю, память — основа всего, что я пишу, — говорит Линн Ульман. — Разумеется, сами по себе воспоминания ничего не превращают в искусство. Форма — вот что отличает рассказ о ночном сне и роман. Если вы пересказываете сон, интерес он представляет лишь для рассказчика. Если вы пишете для других людей, необходимо выйти за эти пределы. Я беру на себя обязательства только перед литературой, больше ни перед чем, даже если как основу использую личные воспоминания».

Поэтому воспоминания писательницы кажутся нам ненадежными, совсем как реальные воспоминания, но на эмоциональную силу произведения это не влияет. Таким образом, появляется окошко в чужую жизнь и судьбу, к чужим эмоциям и мыслям.

«Во время работы я обнаружила, что воспоминание граничит с фантазией», — говорит она.

Писательнице по собственному опыту известно, как фрагменты воспоминания строят фантазии. Когда вы читаете роман, работает ваша внутренняя машина времени. Однако в этом случае она переносит вас в головы персонажей книги, туда, где разворачивается действие.


В силу повествования также верит футуролог Анна-Лиза Кьер. Она руководит успешной компанией Kjær Global, имеющей представительства по всему миру. Компания предлагает предприятиям, организациям, странам инструментарий, позволяющий составить сценарии будущего — они нужны для создания долгосрочных стратегий и маркетинга. Среди ее клиентов — Sony, IKEA, Disney и несколько университетов.

«В первую очередь я хороший рассказчик. Я оживляю картину будущего для тех, с кем работаю, чтобы люди сумели его представить», — говорит Кьер.

Кьер родом из Дании, по образованию дизайнер. Сейчас она живет в Лондоне — там находится главный офис ее компании. Слушая рассказ о ее работе, мы четко понимаем, что в первую очередь для написания сценариев будущего необходим язык. Свои истории она строит из кирпичиков — знаний о прошлом и событиях, которые, вероятно, произойдут в будущем. Чтобы помочь людям четче представить будущее, она строит атлас трендов, куда помещает также ценности, которые приобретут особое значение в будущем. Семантика будущего приобретает форму. Это своего рода ментальный конструктор лего. Он анализирует тренды и тенденции: например, в будущем нас будет скорее интересовать свободное время, а не зарабатывание денег, а нашим выбором начнет руководить климат и осознанность.

«Чтобы появилась цельная картина будущего, кирпичики необходимо связать. Для этого есть разные способы, и параллельно мы работаем с несколькими образами».

Кьер пытается связать опорные точки, увидеть систему в том, что уже есть.

«Иногда, чтобы картинка сложилась, нужен элемент неожиданности, непредсказуемый фактор. Есть не слишком вероятные сценарии — например, зеленый снег! Но иногда именно такие детали способствуют визуализации. Сценарии будущего — это не видение в хрустальном шаре. Я готова помочь, нарисовав карту», — говорит она.

Благодаря таланту рассказывать истории о будущем Кьер стала успешным предпринимателем.

Как и Томасу Саддендорфу, для нее очевидно, что мы создаем собственное будущее, видя перед собой возможности и выбирая пути, ведущие к определенным результатам. Футуролог не гадалка, а знание о будущем — это инструмент, создаваемый Кьер для клиентов, — он пригодится, если они захотят самостоятельно изменить будущее.


Kjaer Global зарабатывает деньги, рисуя для клиентов будущее яркими красками, а есть те, кто создает образы для всего земного шара — многие не хотят о них слышать, а кто-то даже отрицает их правдивость.

Межправительственная группа экспертов по изменению климата ООН каждый день имеет дело с будущим нашей планеты. Кэтрин Мах — одна их ученых, составивших в 2014 г. пятый доклад[108] этой организации. Речь в докладе идет о том, как человечество повлияло на климат и какие риски поджидают нас в будущем.

«Представьте себе плавающий в воде лед — тающий лед с полюсов. И он вполне реальный и осязаемый», — рассказывает Кэтрин.

В этом и кроется проблема. Картина того, как где-то далеко, в Арктике, борясь за жизнь, плавают белые медведи, не поможет нам найти выход из кризиса. Будущее принесет изменения, которые коснутся нас там, где мы живем, и фантазии о них померкнут на фоне душераздирающих фотографий с Северного полюса. Как же на самом деле выглядит будущее и как с ним работать? Каким оно будет для каждого из нас?

«Работа Межправительственной группы экспертов по изменению климата строится исходя из двух сценариев», — говорит профессор Крис Филд, до 2015 г. руководитель Рабочей группы II, один из соавторов двух докладов ООН по вопросам климата.

Основатель факультета глобальной экологии Института Карнеги, руководитель заповедника Джаспер Ридж — без сомнения, один из ведущих исследователей климата в мире.

«Согласно первому сценарию, мы примем множество беспрецедентных мер. Согласно второму, количество вредных выбросов сохранится на столь же высоком уровне».

Он признает, что занимающиеся вопросами климата ученые весьма аккуратно высказываются насчет вероятных сценариев будущего.

«Мы не знаем точно, как сложится будущее, и мы не принимали в расчет психологические аспекты, когда создавали сценарии развития событий».

Легко вообразить себе Судный день, но предстающая перед глазами картина буквально парализует. Если у планеты действительно все так плохо и климатическая угроза окрашивает будущее в темные тона, какой смысл вообще что-то делать?

«В отчаянии мы осознаем, что, если бы мировое сообщество откликнулось раньше, мы бы уже сделали гораздо больше для предотвращения климатических проблем», — говорит Крис Филд.

Их отчаяние невозможно проигнорировать. По нашим ощущениям, на плечах самого ученого и сотрудников Межправительственной группы экспертов по изменению климата ООН лежит будущее. Разве пропасть, которой и являются климатические проблемы, не нагоняет тоску? Кэтрин Мах, молодой ученый, старший научный сотрудник из Стэнфордского университета, уже к ним привыкла. Впервые она услышала о климатических проблемах, когда была ребенком.

«Тогда осталось еще более яркое впечатление, и все из-за наводящего ужас мрака. Все равно что мигом набрать с нуля 100 баллов — пройти путь от полного незнания к знанию. Теперь у меня за плечами огромный исследовательский опыт, и во мне все сильнее разгораются страсть и интерес, мне есть куда направить научное любопытство».

В будущем, которое рисуют Крис Филд и Кэтрин Мах, нет места голливудским антиутопиям. Не звучит пафосный саундтрек, а главные роли играют не Джордж Клуни и Том Круз.

«У будущего разные рамки: есть ближайшее будущее, то есть следующее десятилетие, и далекое будущее — оно всегда зависит от наших действий здесь и сейчас. Наша задача — очертить эти стадии», — говорит Кэтрин Мах.

Изменения климата уже сказываются на нас: в одних регионах мира становится жарче, у нас чаще случаются природные катастрофы. Крис Филд напоминает, что необходимо рассматривать отдаленную перспективу, хотя изменения ждут нас уже в ближайшем будущем. Мрачные представления о будущем исходят из того, что повышение средней температуры приведет к неурожаю, рост международной напряженности станет следствием борьбы за ресурсы, вырастет количество беженцев. Однако ученые настаивают, что повод для оптимизма все же есть.

«Климатические изменения уже идут, что подталкивает нас к переменам. Новые проекты в сфере зеленой энергетики приведут к серьезным положительным изменениям, особенно это коснется бедных слоев населения. Кризис подарит нам шанс сделать мир лучше, а обществу — стать крепче и жизнеспособнее. Это возможность изменить часть мировых структур», — говорит Крис Филд.

«Вы только представьте, как изменится береговая линия, если мы построим здания, которым не страшен рост уровня мирового океана», — говорит Кэтрин Мах.

В качестве примера она приводит созданные человеческими руками укрепления, сдерживающие океан и превращающиеся в элемент городской среды. В них можно обустроить жилье и общественные здания. Мы пытаемся представить себе своего рода Нидерланды «на стероидах». Это и есть будущее?

«Мы вынуждены смотреть на будущее в специфическом контексте, создавать сценарии, с которыми позже начнут работать компании», — говорит Кэтрин.

Видеть не глыбы льда, плывущие по течению и тающие в океане, чей уровень неуклонно растет, а новый облик городов.

Межправительственной группе экспертов по изменению климата ООН нелегко далась мысль об оптимизме и новых возможностях. У сотрудников организации имидж вечно мучающей нас совести: герои голливудской антиутопии, одетые в черное, сидящие на пресс-конференции в ратуше Осло с нобелевской медалью в руках. Их мечта — распространить знание обо всех имеющихся возможностях и вдохновить на перемены. Они делят будущее на множество мелких кусочков — их вполне можно проглотить, что и вдохновит на новые изменения в далеком будущем. Такова правда: будущее не по другую сторону темной бездны времени — оно все время перед нами, как камни в реке, по которым мы прыгаем, перебираясь на другой берег (ну или как льдины, если вам проще их себе вообразить). Планировать на две недели вперед — это лишь первый шаг, мы постоянно протягиваем нить от одного камня в речке к другому. Сотрудники компаний ищут финансово выгодные решения, они представляют себе заработок, гордость новым продуктом, и им приятно рассказывать о своей работе на семейном обеде. Вряд ли они представляют себе золотистые поля, колышущиеся на ветру, и спасенную планету. Предвкушаемой наградой зачастую становятся деньги и личное удовлетворение. Но крошечный опыт — это следующий камень (ну или льдина) на нашем пути.

«Мы стараемся привлечь больше внимания к психологии восприятия будущего», — говорят Филд и Мах.

Их не восхитила идея снимать более оптимистичные фильмы, чьей темой станут меры по предотвращению климатических изменений, но они, помимо всего прочего, работают над видеоигрой, будущее в которой предстанет более реалистично.

Для Томаса Саддендорфа климатические изменения — это почти что продолжение эволюции человека. Мы одержали верх над Homo erectus, неандертальцами и огромным количеством других видов благодаря способности создавать полезные инструменты, а значит, и цивилизацию. Умение предвидеть вывело нас на вершину пищевой цепочки столь быстро, что прочие виды оказались застигнутыми врасплох. Сейчас благодаря этому преимуществу мы уже почти что победили самих себя.

«На эту тропу нас завела именно способность планировать будущее — она же станет нашим спасением. Мы вынуждены искать альтернативные версии будущего. Вообразив последствия, мы возьмем на себя и моральную ответственность».

Но прежде, чем изменения станут реальностью, нам необходимо их себе представить, наделить смыслом будущее. Томас Саддендорф разделяет позицию, что сценарий будущего актуален, только если связан с личными предпочтениями и ценностями человека. Сам он яро выступает за охрану дождевых лесов, защиту индонезийских орангутанов, западноафриканских горилл и шимпанзе. Преследуя научные цели, он провел вместе с обезьянами немало времени — и в дикой природе, и в зоопарках.

«Всеми нами движут разные потребности. Кого-то беспокоит уничтожение видов. Мы пользуемся пальмовым маслом с плантаций, ради которых уничтожили дождевые леса в Индонезии, и таким образом способствуем вымиранию орангутанов, наших ближайших родственников. Пример очень конкретный и выразительный. А некоторых орангутаны даже не волнуют, кто-то не верит, что причиной климатических изменений является деятельность человека. Большинство людей все же считают, что глупо загрязнять воздух и оставлять мусор на природе. Если грязь повсюду, становится трудно воспринимать ее всерьез. Возможно, если апеллировать именно к этому аспекту проблем окружающей среды, результат окажется более эффективным. Однако кто-то все же придаст наибольшее значение экономическим последствиям. Необходимо строить будущее, исходя из тех сценариев, что имеют значение лично для каждого. Благодаря гибкости планы на будущее обретут реальность и осмысленность для людей».

Знания — это семена, несущие в себе и опыт прошлого, и потенциал будущего. Когда-то таким вот «семенохранилищем» была Александрийская библиотека, одна из крупнейших в Античности, очаг академической мысли и культуры. 2000 лет назад случился другой кризис, не имеющий ничего общего с климатом. Он занял место в абсолютно иной временной шкале и был очевидно более тяжелым. Когда Александрийская библиотека сгорела, пропало не поддающееся подсчету количество накопленных знаний. Оказалась стертой огромная часть общей памяти Античности и Древнего мира. Сегодня в Александрии есть новая библиотека — мостик между Античностью и нашим временем. Колонны в огромном читальном зале словно опираются на далекое будущее, а наклоненная крыша, одновременно являющаяся частью фасада, напоминает пчелиные соты. Почетную миссию по разработке дизайна выполнило норвежское архитектурное бюро Snøhetta.

«Я сценограф будущего. Неважно, где я, — я всегда вижу новые возможности и пространство», — говорит Хьетиль Тредаль Торсен, один из основателей Snøhetta.

Быть архитектором — значит видеть города будущего или хотя бы их районы, особенно если строишь крупное общественное здание, такое как библиотека, театр, ратуша или опера. Как оно изменит ландшафт и какие возможности подарит — от этого зависит, каким станет и сам город. В архитектуре будущего заложены и решения некоторых экологических проблем: здания производят больше энергии, чем потребляют, расположены они так, что с максимальной эффективностью используют солнечный свет, — такая картина заставит по-новому взглянуть на цивилизацию. Хьетиль Тредаль Торсен один из тех, кто воплощает мечты Криса Филда и Кэтрин Мах в жизнь, те самые представления о светлом будущем.

Помимо дизайна библиотеки в Александрии, бюро Snøhetta работало над мемориалом жертвам трагедии во Всемирном торговом центре в Нью-Йорке на том же месте, где когда-то располагались башни-близнецы. Это же бюро разработало проект музея в Ласко, где в пещере скрываются красивейшие и древнейшие наскальные рисунки в мире. Архитекторы заботятся о нашей общей памяти, создавая проекты для будущего.

Здание оперы в Осло-фьорде — единственное в мире приглашает весь город подняться на крышу. В ее проектировании также принимало участие бюро Snøhetta.

«Архитекторы не решают, что произойдет в будущем. Но мы проецируем мечты о нем в работу над зданием», — говорит Хьетиль.

А может быть, вопреки нашим ожиданиям, работа над новым сооружением начинается не с карандаша и блокнота. Она начинается с бесед на темы, имеющие отношение к будущему зданию. Если вспомнить здание оперы в Осло, архитекторы беседовали о душе народа, отношении к собственности, доступности моря и пляжей, законе о свободном доступе к природе, социал-демократии, общих пастбищах и доступе к чистой воде. Они беседовали о зданиях c неавторитарным и авторитарным характером, о низком пороге культуры и высокой культуре, о том, как сделать авторитарное здание высокой культуры — оперы — народным. В результате здание, впитав в себя ряд упомянутых ценностей, открыло для жителей города фьорд и создало собственный ландшафт — свободный, открытый, без рекламы, доступный и бесплатный для всех желающих. В городе как будто выросла новая гора.

«Чтобы визуализация будущего оказалась успешной, необходимо попасть в тенденцию, уже стоящую на повестке дня. Если общество еще не созрело для наших идей, ничего не получится. Время все расставит по своим местам, но принимающим решение людям и застройщикам необходимо поверить, что мы все делаем правильно. Прежде чем появится подобное здание, происходит целая цепь событий».

Запускает эту цепь не чертеж, а рассказ или идея. Как и для футуролога Анны-Лизы, предпосылкой успешного строительного проекта является искусство вызывать свободные ассоциации посредством языка.

«Архитектура очень тесно связана с рассказыванием историй. Мы напоминаем писателей. Вначале мы ничего не чертим, мы иначе выставляем границы креативности наших коллег — создаем изображения и идеи, пользуясь лишь словами. Зачастую результатом мозгового штурма становится короткое предложение — именно оно и приводит к новому решению».

В бюро Snøhetta на свет рождаются коллективные представления. Хьетиль Тредаль Торсен не говорит о том, что он создал, — а пользуется словом «мы».

«У нас важнее играть в группе The Beatles, чем стать Фрэнком Синатрой. Наш труд всегда общий».

Архитекторы сообща работают над созданием будущего, что вполне созвучно идее Томаса Саддендорфа, согласно которой язык, будущее и социальные отношения были движущими силами эволюции человека и тем самым заложили основу цивилизации.

Сегодня офисы Snøhetta расположены в Осло, Нью-Йорке, Сан-Франциско, Инсбруке и Аделаиде. На норвежское бюро трудятся 180 сотрудников из 30 стран мира. Когда бюро выиграло конкурс на строительство здания оперы в Осло, их офис располагался недалеко от приемной службы медицинской помощи, а работало там 30 сотрудников.

«Для нас важно каждое здание. Но на самом деле проект, который я ни на секунду не упускаю из виду, — это сама компания Snøhetta, ее офис, то, какой она станет», — говорит Тредаль Торсен.

Недавно сотрудники Snøhetta своими глазами увидели, как их представления о созданном ими здании переросли в нечто большее, как реальность перекрыла собой любые фантазии. Во время «арабской весны» протестующие выступали против цензуры, а поскольку Новая Александрийская библиотека является библиотекой всемирного наследия, на нее не распространялись законы о цензуре. В Египте полыхала революция, а протестующие выстроились в кольцо вокруг здания и, держась за руки, защищали его.

«Это одна из ярчайших эмоций для архитектора: не военные, а гражданское население защищает созданное нами здание. Работая, мы держимся скромно, и это правильно. Мы меняем физические условия, в которых живут люди. И нам необходимо это учитывать. Сейчас мы строим в Саудовской Аравии кинотеатр с верой в то, что архитектура способна послужить инструментом к преобразованиям и вывести страну на более демократичный курс, чем тот, которого она придерживается сегодня».

Может ли здание настолько пропитаться демократическими идеями, что изменит даже тоталитарное общество? Без всякого сомнения, Оперный театр в Осло изменил отношение людей к виду искусства, которое раньше считалось сферой интересов представителей высшего экономического и культурного класса.

Сегодня главный офис Snøhetta находится в старом портовом складе Осло, на полуострове Виппетанген. Старые стены скрывают огромное открытое пространство, под потолком которого висят сотни мелких полиэтиленовых пакетов, наполненных водой. Они ловят свет, отражающийся от поверхности фьорда, и медленно вращаются вокруг своей оси. На мгновение нам обеим показалось, что в каждом плавает морской конек.

«Мы устраивали праздник — так здесь появился экономичный вариант люстры в здании Оперного театра Осло. У нас была идея поместить в каждый пакетик живую золотую рыбку, но поняли, что пользы животному миру это не принесет», — рассказывает пресс-секретарь компании.

Как и все сотрудники Snøhetta, Торсен держится расслабленно, и видно, что она энтузиаст. Больше всего нам хочется задержаться здесь подольше. Окружающие нас архитекторы — открытые и любопытные люди.

Мы идем вдоль причала — до здания оперы всего несколько сотен метров. Вода отражает солнечные лучи, обещающие теплое лето. Всего несколько месяцев назад мы стояли под дождем на холодном ветру на берегу того же фьорда и махали аквалангистам, отправлявшимся на подводный эксперимент. Июнь окрасил все в яркие цвета, и теперь тот опыт кажется ужасно далеким: темная вода и одетые в черное люди, с оптимизмом машущие нам, — а мы, ежась от холода, стоим на берегу. Как быстро яркие впечатления стали смутными воспоминаниями!

Огромные окна Оперного театра ловят солнечный свет. Внутри — теплый, пропитанный маслом дуб и разноцветные световые панели исландского художника Олафура Элиассона — он же построил разноцветный тоннель на крыше музея АРоС в том же городе, где находится Центр исследований автобиографической памяти Дорте Бернтсен.

На крыше Оперного театра роятся туристы и местные жители, одетые в джинсы и индийские сари, молодежь слушает музыку в наушниках, отец с дочерью решили запечатлеть себя с помощью селфи-палки, дети носятся и визжат от радости. Фьорд окутывает всех мерцающим светом.


Ильва: Итак, Хильда, что ты узнала о памяти? Я имею в виду, пока мы писали книгу?

Хильда: Многое меня поразило. Я узнала, что память почти не имеет отношения к идентичности: личностные тесты не измерят, сколько человек помнит. И одновременно я нахожусь в плену у собственных воспоминаний. Я становлюсь старше, но они не слабеют — я словно держу в руках хрустальный шар и получаю возможность взглянуть на них под другим углом. Иногда в них нет красок, однако они не исчезают. Со временем вещи приобретают большую глубину.

Ильва: Но идентичность — более широкое понятие, чем личность. Если ты так рассуждаешь о воспоминаниях, то почему же они не имеют отношения к тому, кем мы являемся?

Хильда: Да, действительно. Воспоминания тоже часть нас самих. И еще мне кажется, моя жизнь состоит из огромного количества мгновений. Из множества уникальных мгновений — все это произошло именно со мной конкретно в этот исторический период. Ни одно из них не получится пережить заново, и впечатления остались только у меня. У меня внутри есть целая галактика воспоминаний!

Ильва: Да! Во Вселенной множество галактик — то же утверждение справедливо для воспоминаний, множества сохраненных нами мгновений. Именно поэтому я решила стать психологом — мне хотелось разобраться, как устроены наши внутренние вселенные.

Хильда: А я по этой же причине стала писателем! Я думаю, все мы живем с виду нормальной, упорядоченной, рациональной жизнью, а на самом деле нами управляют фантазии, мечты и желания, которых мы и сами не понимаем. Я часто задумывалась о том, что память — ядро рассказанных нами историй, повествовательные приемы мы черпаем из самой памяти. Когда я пишу, есть две модальности: «обычно все было устроено вот таким образом» или «а затем случилось нечто выдающееся». Голливудские фильмы сначала всегда показывают то самое нормальное состояние, благодаря которому возникает чувство повторения — в книге мы зовем его общими воспоминаниями, — а затем происходит невероятное событие, как правило, через 20 минут после начала фильма или даже раньше. Такая структура вполне соответствует уникальным, переворачивающим все с ног на голову моментам, выделяющимся среди прочих в памяти. А еще мы постоянно заглядываем вперед и оглядываемся назад — путешествуем в прошлое и будущее. Бывают и клиффхэнгеры — напряженные мгновения литературного произведения, когда герой оказывается в смертельной опасности и нам долго не рассказывают, что же случилось. Такова жизнь. Чтобы узнать тайну, нам нередко приходится подождать. Жизнь каждого из нас наполнена клиффхэнгерами.

Ильва: Да, рассказ о жизни — это экзистенциальная часть памяти. Мы живем в повествовании о нас самих и о мире, хранящемся в памяти. В произведениях художественной литературы есть метафоры и намеки — их мы ищем и в реальности. Мы пытаемся выстроить связи. Впоследствии мы встраиваем себя в некую картину, имеющую символическое значение для ситуации или истории.

Хильда: А что ты узнала? Ты ведь специалист по памяти — вряд ли ты почерпнула что-то новое.

Ильва: Проводя свой 100-дневный эксперимент, я наконец поняла, каково быть моим пациентом. Запомнить 100 дней — это нелегкий труд. Но многие люди трудятся так каждый день, даже когда дело касается простых вещей.

Хильда: Многое я бы с удовольствием забыла. Я имею в виду негативный жизненный опыт. Я бы хотела, чтобы воспоминания о нем исчезли навсегда. Многое мне очень хотелось бы отпустить. Мы недооцениваем забывание.

Ильва: Грустные воспоминания тоже бывают жемчужинами в ожерелье выдающихся воспоминаний. Нам не станет лучше, если мы забудем какое-то событие. Я выступаю в защиту забывания рутины. Ведь так приятно просто жить, не запоминая все происходящие с тобой события. Я запомню сегодняшний день. Не уверена, что через неделю вспомню точную дату, но это не так уж страшно.

Люди уделяют памяти очень много внимания, стараясь улучшить ее и запоминать больше. Я понимаю, почему возникает такой интерес. Сама я ратую за то, чтобы люди обращали на свою память внимание и находили ей оптимальное применение. Но есть и обратная сторона. Общество ставит нам определенные требования — их же мы предъявляем к разуму, нами постоянно движет нелепая тяга к совершенству. Нам необходимо не только идеально выглядеть, но и думать. Не помнить всего абсолютно нормально. Не бывает идеальной памяти!

Хильда: Представь, что живешь вечно. Важность событий испарится. Ни одно мгновение больше не покажется исключительным и уникальным.

Ильва: Да, действительно. Будущее приобретет особую важность, ведь оно становится бесконечным. Но все-таки: не уверена, считаю ли я по-прежнему, что лишь те воспоминания, о которых мы говорим с теплотой, скрывают в себе магию. Я не помню первый шаг моего сына и жалею, думая об этом. Разве мне не следовало его запомнить? И одновременно одно из лучших воспоминаний о его детстве — общее воспоминание. Воспоминание о том, как я лежала рядом с ним на кровати, вдыхала запах его волос и поглаживала крохотное тельце. Почему же это воспоминание менее ценно, чем мгновение, когда он впервые пошел сам?

Хильда: Разве оно как минимум не столь же прекрасно?

Ильва: Это в любом случае реконструкция — одно мгновение создается точно так же, как совокупность нескольких. Мы стремимся сохранить прекрасные уникальные мгновения, чтобы они остались с нами навсегда! Но так не бывает, наверно, поэтому ты пишешь?

Хильда: Писать — значит фиксировать радостные мгновения, и это здорово.

Ильва: Ну или не очень радостные?

Хильда: И их тоже, да. Когда я пишу, воспоминания приобретают гиперреальность. Я думаю, память — предмет потребления. Она и есть та самая таблетка счастья: мы обращаемся к счастливым мгновениям жизни и удерживаем их в сознании.

Ильва: В последнее время я немало об этом думаю. На волне интереса к осознанности планирование будущего приобрело дурную славу, как будто думать о будущем — это признак болезни и эти мысли необходимо контролировать! Но наши мысли постоянно бродят — это вполне естественно. Нужно время и чтобы думать о прошлом, и чтобы заглядывать в будущее, и нет необходимости делать это через силу. Именно в состоянии покоя мы путешествуем во времени — туда и обратно.


Пока мы стоим и беседуем, подходит огромный парусник. Он появился совершенно внезапно, будто из ниоткуда. На судне целая толпа празднично одетых людей. Очевидно, кто-то устроил вечеринку на фьорде: танцы, напитки. Из колонок грохочет «Все хотят на небо, но никто не хочет умирать» (шв. «Alla vill till himmelen men ingen vill dö») шведского исполнителя Timbuktu. Корабль огибает здание оперы — даже странно, что это не кадр из фильма. Нетрудно представить на нем всех, о ком мы писали в этой книге: Эдварда Мосера и Терье Лёмо, Элеонор Магуайр, планирующую 127 дней в году провести в командировках, лондонских таксистов, страдающую эпилепсией Терезу Туэ Лунд и дворнягу, послушно сидящую у ее ног, выжившего на Утёйе Адриана Пракона, мечтающего изучать терроризм, и Инес Бликс, занимающуюся вопросами травмы, психолога Педера Кьёса, писательницу Линн Ульман, обдумывающую сюжет нового романа, климатолога Криса Филда — он работает над тем, чтобы температура в мире не повысилась на 2 °C. Мы видим нашу сестру Тонье — она больше не прыгает с парашютом, и Винда, переехавшего в Австрию, и Генри Молейсона, и оперного певца Йоханнеса Вайссера, репетирующего оперу «Евгений Онегин», и следователя Асбьёрна Раклева с дочкой — они стоят у самых поручней. Все эти люди помогли нам разобраться в работе памяти, поделились результатами своих научных исследований, мнениями и историями жизни.

Доносятся слова песни: «Все хотят на небо, но мало кто хочет умереть, мечтают о прибыли, но не сеют семян. Все хотят взять кусок пирога и съесть его. Люди хотят брать, но отказываются давать».

Мы мечтали о другой финальной песне — не о включенном на полную громкость хите Timbuktu. А может, все было не так и на самом деле над Осло-фьордом июньским вечером звучала песня The Beatles «In My Life»[109]:

Есть места, что я буду помнить всю свою жизнь,

Хоть какие-то и изменились,

Какие-то навсегда, и не в лучшую сторону,

Одни исчезли, а другие остались.

Со всеми связаны какие-то мгновения,

Возлюбленные и друзья, которых я все еще помню,

Кто-то умер, кто-то еще жив,

В своей жизни я любил всех.

Парусник ускользает от нас по фьорду, направляясь к закату. А вы, дорогой читатель, поставьте другую финальную композицию — ту, что созвучна именно вашим воспоминаниям. Что напомнит вам об океане? Какая песня способна вас растрогать? Поройтесь в памяти! Музыка затихает, а парусник исчезает за линией горизонта, нечеткой в этот летний вечер. Мы отпускаем всех, кого поймали на этих страницах. Они плывут в открытое море, навстречу будущему. Все их знания и навыки, воспоминания и опыт необходимы миру — он станет лучше, просто другим, новым. А теперь ваша очередь.

Рецепт хороших воспоминаний. Или спасибо всем, кто нам помогал

В процессе работы над книгой у нас появилось множество новых воспоминаний. Можно сказать, что теперь есть еще один пик воспоминаний. Нашей благодарности заслуживает огромное количество людей, ведь подобные воспоминания рождаются не в вакууме.

Если вы погружаетесь в память, вам непременно понадобится помощь хороших аквалангистов. «Сколько нужно аквалангистов?» — спросила Катерина Каттанео, когда мы обратились к ней за помощью в подготовке повторного эксперимента. Катерина — блестящий писатель, наш добрый друг и помощник — помогала не только с погружением, но, если говорить о нем, мы благодарим также Тине Хинн Квамме, Руне Паульсена из дайвинг-центра «Гюльте» и десять замечательных человек, вызвавшихся помочь нам в тот холодный февральский день.

Четыре гроссмейстера — Симен Агдестейн, Ольга Должикова, Арьян Тари и Йон Людвиг Хамммер — заслуживают всяческих почестей, похвал и благодарностей, хотя поставленная нами задача для их личного банка воспоминаний значит меньше, чем реальные достижения в мире шахмат.

С экспериментом по запуску воздушного шара нам помогла жена редактора Анита Рейнтон Утгорд: она с готовностью вступила с нами в сговор и пересказала детские воспоминания нашего талантливого редактора Эрика — его мы, разумеется, тоже благодарим! Эрик мгновенно понял, к какому результату мы стремимся, и благодаря ему книга стала намного лучше.

За свое самое ценное воспоминание этого периода мы благодарим Адриана Пракона. Он поехал с нами на Утёйю, показал столь много значащие для него места — и ассоциирующиеся с приятными воспоминаниями, и те, где он напрямую столкнулся с терроризмом.

Спасибо всем, кто дал нам интервью для книги! Спасибо каждому, но отдельную благодарность мы выражаем Линн Ульман и Педеру Кьёсу, Терезе Туэ Лунд и Арне Шрёдеру Квалвику — они действительно слегка изменили наши жизни и придали нам мудрости для работы над книгой.

За обложкой книги осталась огромная команда поддержки, в том числе Симон Граль, Миа Туфт, коллеги и друзья из сообщества психологов, книжный клуб Хильды и ее друзья-писатели: Эйвор Винденес, Тоне Хольмен, Хедда Клемецен и Вера Микельсен, а также спутник во время прогулок Марит Эусланн.

Самая важная составляющая команды поддержки — наши семьи: Матт и Никлас, Лив, Хейдар и Эйвор. И напоследок мы благодарим нашу сестру Тонье — не только за то, что она щедро поделилась своим опытом пребывания на грани смерти, но и за общие воспоминания. Как-то раз мы еще детьми увязли в болоте недалеко от нашей дачи в Будё. Первой застряла Ильва, Тонье поспешила на помочь и тоже напрочь увязла — ее пошла спасать Хильда, и у нее тоже ничего не получилось. Мы стояли и громко звали папу — он-то нас всех и вытащил. Значит, мы не всегда учимся непосредственно у прошлого. По крайней мере опыт мы проносим до конца жизни.

Поддержка

Это мой конёк. Наука запоминания и забывания

Книга, которую вы держите в руках, увидела свет благодаря поддержке Фонда некоммерческих инициатив «Траектория».

С целью популяризации науки в обществе, вовлечения молодежи в процесс познания фонд организует и поддерживает образовательные и научно-популярные мероприятия по всей России, способствует изданию на русском языке качественных научно-популярных книг, реализует программы поддержки учительского сообщества, а также проекты в области культуры и сохранения культурного наследия.

Поддержать «Траекторию» очень просто.

Страничка фонда «Траектория» появилась на платформе «Нужна помощь», а это значит, что организация успешно прошла экспертную проверку благотворительного сообщества и вы теперь сможете сделать разовое пожертвование или помогать фонду ежемесячно — без лишних затрат времени, без комиссий и безопасно.

Помочь фонду можно, сделав перевод через интернет с банковской карты или электронного кошелька, отправив SMS или распечатав квитанцию с реквизитами для оплаты в банке.

https://nuzhnapomosh.ru/funds/traektoriya/

Подробнее о деятельности фонда «Траектория» читайте на сайте:

www.traektoriafdn.ru

Это мой конёк. Наука запоминания и забывания


Примечания редакции

1

Сушеная, сильно соленая треска. Традиционный продукт португальской кухни. — Прим. ред.

2

Главный герой норвежских народных сказок. — Прим. пер.

3

Боевая психическая травма (англ.). — Прим. пер.

4

Пер. З. Александровой.

5

Район Осло. — Прим. пер.

6

KREATIV — сокращение от Kommunikasjon — коммуникация, Rettssikkerhet — верховенство права, Etikk og empati — этика и эмпатия, Aktiv bevisstgjøring — активное пробуждение сознания, Tillit gjennom åpenhet — доверие как следствие открытости, Informasjon — информация, Vitenskapelig forankring — научное обоснование. — Прим. пер.

7

В том числе и на русский. — Прим. ред.

8

Пер. Б. Пастернака.

9

Отрывок из стихотворения «Сон во сне». Пер. К. Бальмонта.

10

Крендель, сладкий или соленый, широко распространенный в южных областях Германии. — Прим. ред.

11

«Помни о смерти» (лат.). — Прим. пер.

12

Пасов действительно было 15. — Прим. ред.

13

День конституции Норвегии. — Прим. пер.

14

May the fourth be with you. Имеются в виду английские слова may (май) и may, первое слово знаменитой цитаты из «Звездных войн». — Прим. пер.

15

Пер. В. Азова.

Примечания

1

Ирвинг Д. Молитва об Оуэне Мини. — М.: Иностранка, 2006.

2

Открытие гиппокампа: Bir, S.C., Ambekar, S., Kukreja, S., & Nanda, A. (2015). Julius Caesar Arantius (Giulio Cesare Aranzi, 1530–1589) and the hippocampus of the human brain: history behind the discovery. Journal of Neurosurgery, 122(4), 971–975.

3

Операция: Scoville, W.B., & Milner, B. (1957). Loss of recent memory after bilateral hippocampal lesions. Journal of neurology, neurosurgery, and psychiatry, 20(1), 11–21.

4

Жизнь Генри и научные открытия: Corkin, S. (2013). Permanent present tense. The man with no memory, and what he taught the world. London: Allen Lane / Penguin Books.

5

«Я думал, будет сложнее» — слова Генри, которые Бренда Миллер повторяла несколько раз, в том числе в интервью Марии Шамис Тёрнер, 18.03.2010, опубликовано на веб-сайте The Dana Foundation: http://www.dana.org/News/Details.aspx?id=43060.

6

Цитата Генри: «Забавно: мы живем и учимся. Я живу, а учитесь вы». Взято со с. 113 книги Сьюзан Коркин.

7

Соломон Шерешевский: Luria, A. (1968/1975). The mind of a mnemonist: a little book about a vast memory. London: Peunguin.

8

Коллекционер мозга Якопо Аннесе: http://brainandsociety.org/.

9

Гиппокамп лишь временно удерживает воспоминания: Squire, L. (2004). Memory systems of the brain: a brief history and current perspective. Neurobiology of Learning and Memory, 82(3), 171–177.

10

Гиппокамп активен каждый раз, когда мы обращаемся к воспоминанию: Moscovitch, M., Rosenbaum, R.S., Gilboa, A., Addis, D.R., Westmacott, R., Grady, C., McAndrews, M.P., Levine, B., Black, S., Wincour, G. & Nadel, L. (2005). Functional neuroanatomy of remote episodic, semantic and spatial memory: a unified account based on multiple trace theory. Journal of Anatomy, 207, 35–66.

11

James, William (1890). The principles of psychology. Henry Holt and Company/Dover, 1950. Цитата со с. 651.

12

Новаторский труд в сфере изучения мозга, выполненный задолго до начала полярных исследований: Nansen, Fridtjof (1887). The structure and combination of the histological elements of the central nervous system. Bergen: J. Grieg.

13

Ballard, J. G. Looking back at Empire. Статья в The Guardian, 4 марта 2006 г.

14

Эксперимент с водолазами: Godden, D.R. & Baddeley, A.D. (1975). Context-dependent memory in two natural environments: on land and underwater. British Journal of Psychology, 66(3), 325–331.

15

Психологические эксперименты необходимо повторять через равные промежутки времени: Open Science Collaboration. (2015). Estimating the reproducibility of psychological science. Science, 349, aac4716.

16

Память как магия в представлениях людей XVI–XVII вв.: Yates, F.A. (1969). The art of memory. Harmondsworth: Peregrine Books.

17

Terje Lomo og Tim Bliss’ forste beskrivelse av minnespor i hjernen: Bliss, T. & Lomo, T. (1973). Long-lasting potentiation of synaptic transmission in the dentate area of the anaesthetized rabbit following stimulation of the perforant path. Journal of Physiology, 232, 331–356

18

Открытие нейронов места в гиппокампе: O’Keefe, J., & Dostrovsky, J. (1971). The hippocampus as a spatial map. Preliminary evidence from unit activity in the freely-moving rat. Brain research, 34, 171–175.

19

Открытие нейронов решетки в энторинальной коре, совсем рядом с гиппокампом, описано здесь: Hafting, T., Fyhn, M., Molden, S., Moser, M.B., a& Moser, E.I. (2005). Microstructure of a spatial map in the entorhinal cortex. Nature, 436, 801–806.

20

В гиппокампе мыши воспоминания образуют единую нейросеть воспоминаний: Cai, D.J., Aharoni, D., Shuman, T., Shobe, J., Biane, J., Song, W., Wei, B., Veshkini, M., La-Vu, M., Lou, J., Flores, S.E., Kim, I., Sano, Y., Zhou, M., Baumgaertel, K., Lavi, A., Kamata, M., Tuszynski, M., Mayford, M., Golshani, P. & Silva, A.J. (2016). A shared neural ensemble links distinct contextual memories encoded close in time. Nature, 534, 115–118.

21

«Машина для чтения мыслей» Элеонор Магуайр: Chadwick, M.J., Hassabis, D., Weiskopf, N. & Maguire, E.A. (2010). Decoding individual episodic memory traces in the human hippocampus. Current Biology, 20(6), 544–547.

22

В мозге воспоминания со временем меняются: Bonnici, H.M., Chadwick, M.J. & Maguire, E.A. (2013). Representations of recent and remote autobiographical memories in hippocampal subfields. Hippocampus, 23(10), 849–854.

23

История о слонихах Ширли и Дженни, встретившихся через 20 лет, широко освещалась различными СМИ, в том числе Daily Mail, Mail Online, 12.03.2014. http://www.dailymail.co.uk/news/article-2579045/Elephants-REALLY-never-forget-How-freed-circus-animals-Shirley-Jenny-locked-trunks-huggedplayed-met-time-20-years.html.

24

Обладающие памятью слизевики: Saigusa, T., Tero, A., Nakagaki, T. & Kramoto, Y. (2008). Amoebae anticipate periodic events. Physical Review Letters, 100(1), 018101.

А также: Reid, C.R., Latty, T., Dussutour, A. & Beekman, M. (2012). Slime mold uses an externalized spatial «memory» to navigate in complex environments. Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A, 109(43), 17490–17494.

25

У Генри Молейсона были только семантические воспоминания о собственном прошлом: Steinworth, S., Levine, B., Corkin, S. (2005). Medial temporal lobe structures are needed to re-experience remote autobiographical memories: evidence from H.M. & W. R. Neuropsychologia, 43(4), 479–496.

26

Пруст М. В сторону Свана. — СПб.: Сов. писатель, 1992.

27

Дорте Бернтсен обобщает исследования, касающиеся личных воспоминаний, в книге Erindring (2014), изданной Университетом Орхуса.

28

Базз Олдрин вспоминает экспедицию на Луну: Aldrin, B. & Abraham, K. (2009). Magnificent Desolation. The long journey home from the Moon. London: Bloomsbury. Цитата взята из его книги, с. 33–38.

29

Как отлавливать спонтанные человеческие воспоминания: Rasmussen, A.S., Johannessen, K.B. & Berntsen, D. (2014). Ways of sampling voluntary and involuntary autobiographical memories in daily life. Consciousness and Cognition, 30, 156–168.

30

Рассказ Мураками о том, как музыка пробуждает воспоминания. Мураками Х. Норвежский лес.

31

Ода памяти: Ullmann, L. (2015). De urolige. Oslo: Forlaget Oktober.

32

Два брата, рассматривают память с разных точек зрения: James, W. (1890). The principles of psychology. Henry Holt and Company/Dover, 1950. James, H. (1913). A small by and others. New York: Charles Scribner’s Sons.

33

Обзор фМРТ-исследований, посвященных личным воспоминаниям: Fassati, P. (2013). Imaging autobiographical memory. Dialogues in Clinical Neuroscience, 15(4), 487–490.

34

Ловушки, подстерегающие нас при проведении экспериментов с помощью фМРТ, элегантный пример с приготовленным к ужину лососем: Bennett, C., Baird, A.A., Miller, M.B. & Wolford, G.L. (2009). Neural correlates of interspecies perspective taking in the post-mortem Atlantic salmon: An argument for multiple comparisons correction. Poster-presentasjon på den 15. årlige konferansen for Organization for Human Brain Mapping, San Francisco, California. Исследование обобщил автор прекрасного поста в блоге: http://blogs.scientificamerican.com/scicuriousbrain/ignobel-prize-in-neuroscience-the-dead-salmon-study/.

35

Прямая польза положительных мыслей, или, выражаясь точнее, активация приятных воспоминания как способ лечения депрессии у мышей: Ramirez, S., Liu, X., MacDonald, C.J., Moffa, A., Zhou, J., Redondo, R.L. & Tonegawa, S. (2015). Activating positive memory engrams suppresses depression-like behaviour. Nature, 522 (7556), 335–339.

36

Эмоциональные изображения, используемые во время учебных опытов/экспериментов, посвященных грустным (и просто эмоциональным) воспоминаниям: Dan-Glauser, E.S., & Scherer, K.R. (2011). The Geneva affective picture database (GAPED): a new 730-picture database focusing on valence and normative significance. Behavior Research Methods, 43(2), 468–477. Изображения можно посмотреть на сайте http://www.affective-sciences.org/en/home/research/materials-and-onlineresearch/research-material/.

37

Сьюзи Маккиннон рассказывает, как поняла, что ее память устроена по-другому: http://www.huffingtonpost.ca/2015/04/28/living-with-sdam-woman-has-no-episodicmemory-can-t-relive-events-of-past_n_7161776.html.

38

Научное описание ее состояния: Palombo, D.J., Alain, C., Söderlund, H., Khuu, W. & Levine, B. (2015). Severely deficient autobiographical memory (SDAM) in healthy adults: A new mnemonic syndrome. Neuropsychologia, 72, 105–118.

39

Противоположный случай, то есть очень хорошая автобиографическая память, описан здесь: LePort, A.K.R., Mattfeld, A.T., Dickinson-Anson, H., Fallon., J.H., Stark, C.E.L., Kruggel., F., Cahill, L. & McGaugh, J.L. (2012). Behavioral and neuroanatomical investigation of Highly Superior Autobiographical Memory (HSAM). Neurobiology of Learning and Memory, 98, 78–92.

40

Адриан пересказал нам свою историю, она же есть в его книге: Pracon, A. (2012). Hjertet mot steinen. En overlevendes beretning fra Utøya. Oslo: Cappelen Damm.

41

Травматические воспоминания похожи на обычные, просто их громкость установлена на максимум: Rubin, D.C., Berntsen, D., & Johansen, M.K. (2008). A memorybased model of posttraumatic stress disorder: evaluating basic assumptions underlying the PTSD diagnosis. Psychological Review, 115, 985.

42

Результаты исследования, посвященного пострадавшим в результате взрыва в правительственном квартале: Solberg, Ø., Blix, I. & Heir, T. (2015). The aftermath of terrorism: posttraumatic stress and functional impairment after the 2011 Oslo bombing. Frontiers in Psychology, 6, 1156.

А также: Blix, I., Birkeland, M.S., Hansen, M.B. & Heir, T. (2015). Posttraumatic growth and centrality of event: A longitudinal study in the aftermath of the 2011 Oslo bombing. Psychological Trauma, 7(1), 18–23.

43

Размер гиппокампа влияет на выраженность симптомов после травмы: Gilbertson, M.W., Shenton, M.E., Ciszewski, A., Kasai, K., Lasko, N.B., Orr, S.P. & Pitman, R. K. Smaller hippocampal volume predicts pathological vulnerability to psychological trauma. Nature Neuroscience, 5(11), 1242–1247.

44

Методы лечения ПТСР: Bisson, J.I., Roberts, N.P., Andrew, M., Cooper, R. & Lewis, C. Psychological therapies for chronic post-traumatic stress disorder (PTSD) in adults. The Cochrane Database of Systematic Reviews, 12, CD003388.

45

Тетрис как вакцина от травматических воспоминаний: James, E.L., Bonsall, M.B., Hoppitt, L., Tunbridge, E.M., Geddes, J.R., Milton, A.L. & Holmes, E.A. (2015). Computer game play reduces intrusive memories of experimental trauma via reconsolidation-update mechanisms. Psychological Science, 26(8), 1201–1215.

46

Симптомы ПТСР у переживших теракт на Утёйе: Filkuková, P., Jensen, T.K., Hafstad, G.S., Minde, H.T. & Dyb, G. The relationship between posttraumatic stress symptoms and narrative structure among adolescent terrorist-attack survivors. European Journal of Psycho-Traumatology, 7, 29551.

47

Кэрролл Л. Алиса в Зазеркалье. — М.: Лабиринт, 2017.

48

The False Memory Archive: www.falsememoryarchive.com.

49

В память закрадываются ошибки, и она может быть реконструктивна, Дэниел Шактер демонстрирует это здесь: Schacter, D.L. (1999). The seven sins of memory. Insights from psychology and cognitive neuroscience. The American Psychologist, 54(3), 182–203.

50

Свидетель, видевший двух причастных к взрыву в Оклахоме людей, упоминается в этой статье: Schacter, D.L. & Addis, D.R. (2007). Constructive memory: the ghosts of past and future. Nature, 445, 27.

51

Даже у человека с хорошей памятью бывают ложные воспоминания: Patihis, L., Frenda, S.J., LePort, A.K., Petersen, N., Nichols, R.M., Stark, C.E., McGaugh, J.L. & Loftus, E.F. (2013). False memories in highly superior autobiographical memory individuals. Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A 110(52), 20947–20952.

52

Внедрение воспоминаний мышам: de Lavilléon, G., Lacroix, M.M., Rondi-Reig, L. & Benchenane, K. (2015). Explicit memory creation during sleep demonstrates a causal role of place cells in navigation. Nature Neuroscience, 18, 493–495.

А также: Ramirez, S., Liu, X., Lin, P.A., Suh, J., Pignatelli, M., Redondo, R.L., Ryan, T.J. & Tonegawa, S. (2013). Creating a false memory in the hippocampus. Science, 341, 387–391.

53

Инсценирование ограбления на телевидении: Buckhout, R. (1980) Nearly 2000 witnesses can be wrong. Bulletin of the Psychonomic Society, 16(4), 307–310. Сама передача была в эфире 19 декабря 1974 г.

54

Пресловутая спаржа и ее путь в головы ничего не подозревающих добровольцев: Laney, C., Morris, E.K., Bernstein, D.M., Wakefield, B.M. & Loftus, E. F. Asparagus, a love story: healthier eating could be just a false memory away. Experimental Psychology, 55(5), 291–300.

55

Ложные воспоминания о пищевом отравлении, причиной которого послужил салат с яйцом, привели к смене пищевых привычек, касающихся употребления яиц: Geraerts, E., Bernstein, D.M., Merckelbach, H., Linders, C., Raymaekers, L. & Loftus, E.F. (2008). Lasting false beliefs and their behavioral consequences. Psychological Science, 19(8), 749–753.

56

Классический эксперимент Лофтус с автоаварией: Loftus, E.F. & Palmer, J.C. (1974). Reconstruction of auto-mobile destruction: An example of the interaction between language and memory. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior, 13, 585–589.

57

Выдумка Эдгара Аллана По о полете на воздушном шаре опубликована в выпуске The New York Sun от 13 апреля 1844 г.

58

Критический разбор частоты возникновения ложных воспоминаний после манипуляций: Brewin, C. & Andrews, B. (2016). Creating memories for false autobiographical memories in childhood: A systematic review. Applied Cognitive Psychology, online publisering april 2016. См. также пост в блоге, посвященный критическому разбору самого критического разбора: https://fpblog.nl/2016/06/01/why-brewin-and-andrews-are-just-completely-wrong/.

59

Как небрежность полицейского создает ложные воспоминания: Cochran, K.J., Greenspan, R.L., Bogart, D.F & Loftus, E.F. (2016). Memory blindness: altered memory reports lead to distortions in eyewitness memory. Memory & Cognition, 44(5), 717–726.

60

The Innocence project: http://www.innocenceproject.org. Упоминается в: Loftus, E.F. (2013). 25 years of eyewitness science… finally pays off. Perspectives on Psychological Science, 8(5), 556–557.

61

Хорошо написанное исследование, посвященное психологии свидетеля, с примерами из норвежской правовой практики: Magnussen, S. (2004). Vitnepsykologi. Pålitelighet og troverdighet i dagligliv og rettssal. Oslo: Abstrakt Forlag.

62

Как правило, жертвы сексуального насилия помнят произошедшее с ними: Goodman, G.S., Ghetti, S., Quas, J.A., Edelstein, R.S., Alexander, K.W., Redlich, A.D., Cordon, I.M. & Jones, D.P. (2003). A prospective study of memory for child sexual abuse: new findings relevant to the repressed-memory controversy. Psychological Science, 14(2), 113–118.

63

Элизабет Лофтус долгое время не позволяет испытуемым уснуть и вынуждает их сделать признание: Frenda, S.J., Berkowitz, S.R., Loftus, E.F. & Fenn, K.M. (2016). Sleep deprivation and false confessions. Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 113(8), 2047–2050.

64

Ложные воспоминания о вооруженном нападении, совершенном в юности: Shaw, J. & Porter, S. (2015). Constructing rich false memories of committing crime. Psychological Science, 26(3), 291–301.

65

Докторская диссертация Асбьёрна Раклева: Rachlew, A. (2009). Justisfeil ved politiets etterforskning — noen eksempler og forskningsbaserte mottiltak. Ph.d. — avhandling levert Det juridiske fakultet, UiO. Oslo: Unipub.

66

Здесь и далее — обзор новостных заметок о деле Бригитты Тенгс с сайта NRK: https://www.nrk.no/emne/drapet-pa-birgittetengs-1.461564.

67

Описание преступника из докторской диссертации Асбьёрна Раклева.

68

Horst, J.L. (2015). Blindgang. Oslo: Gyldendal.

69

Элизабет Лофтус выступила на конференции TED и рассказала о надежности воспоминаний. https://www.ted.com/talks/elizabeth_loftus_the_fiction_of_memory.

70

Дойл А. К. Этюд в багровых тонах. Полное собрание повестей и рассказов о Шерлоке Холмсе в одном томе. — М.: Издательство «Э», 2016.

71

Эксперимент с таксистами: Maguire, E.A., Gadian, D.G., Johnsrude, I.S., Good, C.D., Ashburder, J., Frackowiak, R.S. & Frith, C.D. (2000). Navigation-related structural change in the hippocampi of taxi drivers. Proceedings of the National Academy of Sciences of the U.S.A. 97(8), 4398–4403.

72

Эксперимент с таксистами, часть 2: Woolett, K. & Maguire, E.A. (2011). Acquiring «the Knowledge» of London’s layout drives structural brain changes. Current Biology, 21(24), 2109–2114.

73

В гиппокампе образуются новые нейроны и встраиваются в существующие нейросети: Restivo, L., Niibori, Y., Mercaldo, V., Josselyn, S.A. & Frankland, P.W. (2015). Development of adultgenerated cell connectivity with excitatory and inhibitory cell populations in the hippocampus. Journal of Neuroscience, 35(29), 10600–10612.

74

У вышедших на пенсию таксистов мозг возвращается к норме: Woollett, K., Spiers, H.J. & Maguire, E.A. (2009). Talent in the taxi: a model system for exploring expertise. Philosophical Transactions of the Royal Society of London. Series B, Biological Sciences, 364(1522), 1407–1416.

75

Впервые эксперимент с шахматистами провели в 1940-х гг., но его научное описание издали по-английски позже: De Groot, A.D. (1965). Thought and choice in chess. The Hague: Mouton.

76

Позднее эксперимент провели в схожих условиях, но на большем количестве гроссмейстеров: Chase, W.G. & Simon, H.A. (1973). Perception in chess. Cognitive Psychology, 4, 55–81.

77

Здесь и далее Оддбьёрн Бю подробно рассказывает, как освоить мнемонические методы: By, O. (2013). Bedre hukommelse: best of Memo. Olden forlag.

78

Джулио Камилло и идея театра памяти описана в: Yates, F.A. (1969). The art of memory. Harmondsworth: Peregrine Books.

79

Эффект от тренировки памяти у пожилых людей: Engvig, A., Fjell, A.M., Westlye, L.T., Moberget, T., Sundseth, Ø., Larsen, V.A. & Walhovd, K.B. (2010). Effects of memory training on cortical thickness in the elderly. NeuroImage, 52(4), 1667–1676.

80

По Э. А. Сон во сне. Отрывок из стихотворения // Эдгар По: Лирика. Письма. Бальмонт К. Д. Гений открытия. Прощальный взгляд. — М.: Директ-Медиа, 2010.

81

Здесь и далее: путешествие Эббингхауза в царство забвения: Ebbinghaus, H. (1885). Über das Gedächtnis. Oversatt av Henry Ruger og Clara Bussenius i 1913: Memory. A contribution to experimental psychology. New York: Teachers College, University of Columbia.

82

Цитата «Разумеется, напрямую измерить воспоминания невозможно». С. 1.

83

Предположение Уильяма Джеймса о несовершенстве памяти взято со с. 680 книги The principles of Psychology.

84

От внимания способна ускользнуть даже горилла — и не превратиться тем самым в длительное воспоминание: Simons, D.J. & Chabris, C.F. (1999). Gorillas in our midst: sustained inattentional blindness for dynamic events. Perception, 28(9), 1059–1074.

85

Модель рабочей памяти Алана Бэддели, разработанная совместно с Грэмом Хитчем, представлена здесь: Baddeley, A.D. & Hitch, G. (1974). Working memory. Psychology of Learning and Motivation, 8, 47–89. Правки указаны здесь: Baddeley, A. (2012). Working memory: theories, models, and controversies. Annual Review of Psychology, 63, 1–29.

86

Обзор теорий касательно детской амнезии: Madsen, H.B. & Kim, J.H. (2015). Ontogeny of memory: An update on 40 years of work on infantile amnesia. Behavioural Brain Research, 298, 4–14.

87

Теория Патрисии Бауэр о постепенном исчезновении воспоминаний о раннем детстве: Bayer, P.J. (2015). A complementary processes account of the development of childhood amnesia and a personal past. Psychological Review, 122(2), 204–231.

88

К вопросу о том, является ли развитие системы нейронов решетки, связанное с освоением детьми навыка ходьбы, причиной детской амнезии: Glenberg, A.M. & Hayes, J. (2016). Contribution of embodiment to solving the riddle of infantile amnesia. Frontiers in Psychology, 7:10.

89

Перинейрональные сети и их значение для пластичности в процессе развития: Frischknecht, R. & Gundelfinger, E. D. (2012). The brain’s extracellular matrix and its role in synaptic plasticity. Advances in Experimental Medicine and Biology, 970, 153–171. В интервью журналу Science News (ноябрь 2015 г.) Сакида Палида высказывает мнение, что перинейрональная сеть — ключ к объяснению детской амнезии: https://www.sciencenews.org/article/nets-full-holes-catch-long-term-memories.

90

Работы Осы Хаммар, посвященные депрессии и памяти: Hammar, Å. & Årdal, G. (2009). Cognitive functioning in major depression — a summary. Frontiers in Human Neuroscience, 3, 26.

Hammar, Å. & Årdal, G. (2013). Verbal memory functioning in recurrent depression during partial remission and remission — Brief report. Frontiers in Psychology, 4:652.

91

Эпилепсия как одно из типичных неврологических заболеваний: Aaberg, K.M. (2015). Epilepsi — Faktaark. Folkehelseinstituttet på nett.

92

Критика теории об образования амилоидных бляшек, одной из главных теорий о причинах возникновения болезни Альцгеймера: Fjell, A.M. & Walhovd, K. B. Neuroimaging results impose new views on Alzheimer’s disease — the role of amyloid revised. Molecular Neurobiology, 45(1), 153–172.

93

Амнезия развития — люди, рождающиеся без способности сохранять воспоминания вследствие врожденного дефекта гиппокампа: Vargha-Khadem, F., Gadian, D.G. & Mishkin, M. (2001). Dissociations in cognitive memory: the syndrome of developmental amnesia. Philosophical Transactions of the Royal Society of London. Series B, Biological Sciences,356(1413), 1435–1440.

94

Серьезные потери памяти под названием ретроградная амнезия, иногда являются «психическим» состоянием: Staniloiu, A. & Markowitsch, H.J. (2014). Dissociative amnesia. Lancet Psychiatry, 1(3), 226–241. Но иногда причиной становятся повреждения мозга, как в этом случае в результате остановки сердца: Kopelman, M.D. & Morton, J. (2015). Amnesia in an actor: Learning and re-learning of play passages despite severe autobiographical amnesia. Cortex, 67, 1–14.

95

Винд Омот участвовал в создании документального фильма о собственной амнезии «Jakten på hukommelsen» («В погоне за памятью»), сценарист и режиссер — Томас Лиен. Merkur Filmproduksjon AS, 2009.

96

Шекспир У. Буря. — М.: Азбука, 2011.

97

Статья, положившая начало изучению нашей способности планировать будущее 1997 г.: Suddendorf, T. & Corballis, M.C. (1997). Mental time travel and the evolution of the human mind. Genetic, Social and General Psychology Monographs, 123(2), 133–167.

98

Исследования, посвященные планированию будущего, признаны одним из научных прорывов года: Science magazine news staff. (2007). The Runners-up. Science, 318 (5858), 1844a-1849a.

99

Suddendorf, T. (2013). The gap: the science of what separates us from other animals. New York: Basic Books.

100

Короткое, но просто написанное эссе о связи памяти и планирования будущего: Schacter, D.L. & Addis, D.R. (2007). Constructive memory: The ghosts of past and future. Nature, 445, 27.

101

У детей параллельно развиваются память и способность предугадать будущее: Suddendorf, T. & Redshaw, J. (2013). The development of mental scenario building and episodic foresight. Annals of the New York Academy of Sciences, 1296, 135–153.

102

О пациенте с амнезией, неспособном вообразить будущее: Tulving, E. (1985). Memory and consciousness. Canadian Psychology, 26, 1–12.

103

Люди с амнезией развития (врожденной амнезией) способны планировать будущее: Hurley, N.C., Maguire, E.A. & Vargha-Khadem, F. (2011). Patient HC with developmental amnesia can construct future scenarios. Neuropsychologia, 49(13), 3620–3628.

104

Людям с депрессией трудно представить собственное будущее: Williams, J.M.G., Ellis, N.C., Tyers, C., Healy, H., Rose, G. & MacLeod, A.K. (1996). The specificity of autobiographical memory and imageability of the future. Memory & Cognition, 24(1), 116–125.

105

Самоубийство в мыслях о будущем: Holmes, E.A., Crane, C., Fennell, M.J.V. & Williams, J.M.G. (2007). Journal of Behavioral Therapy and Experimental Psychiatry, 38(4), 423–434.

106

Внутренняя машина времени запускает креативное мышление: Madore, K.P., Addis, D.R. & Schacter, D.L. (2015). Creativity and memory: effects of an episodic-specificity induction on divergent thinking. Psychological Science, 26(9), 1461–1468.

107

Мысль о будущем облегчает выбор в пользу награды, чье получение возможно чуть позже: Peters, J. & Büchel, C. (2010). Episodic future thinking reduces reward delay discounting through and enhancement of prefrontal-mediotemporal interactions. Neuron, 66(1), 138–148.

108

Межправительственная группа экспертов по изменению климата, 5-й доклад, Рабочая группа II: Field, C., Barros, V.R., Dokken, D.J., Mach, K., Mastrandrea, M.D., med flere. (2014). Climate change 2014. Impacts, adaptations and vulnerability. Part A: Global and sectoral aspects. New York: Cambridge University Press.

109

Песня The Beatles «In My Life» с альбома Rubber Soul, выпущенного лейблом Parlophone в 1965 г.


home | my bookshelf | | Это мой конёк. Наука запоминания и забывания |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу