Book: О влиянии Дэвида Боуи на судьбы юных созданий



О влиянии Дэвида Боуи на судьбы юных созданий

Жан-Мишель Генассия

О влиянии Дэвида Боуи на судьбы юных созданий

© Р. К. Генкина, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство Иностранка®

* * *

Потому что – по крайней мере, пока ты молод – в этом долгом обмане, называемом жизнью, ничто не кажется таким отчаянно желанным, как опрометчивый шаг.

Франсуаза Саган. Смутная улыбка

«Con te partirò»[1]

Я лесбиян, существо неоднозначное, трудноопределимое, не подлежащее истолкованию и редко упоминаемое. И не внушающее доверия. Те, кто пытается меня охарактеризовать, лейтмотивом повторяют прилагательное «двусмысленный». Некоторые дамы заменяют его на «сомнительный».

Тем хуже для них.

А мне нравится пребывать в полутьме. Или ощущать себя подвешенным в вышине, словно канатоходец над пустотой. Я не желаю прибиваться ни к какому лагерю, предпочитая опасность пограничной зоны. Вроде бы и не одно, и не другое. Если однажды вечером вы столкнетесь со мной в метро или в баре, то обязательно начнете меня разглядывать, впадая в недоумение, а то и в расстройство, и вас начнет мучить вопрос вопросов: это мужчина или женщина?

А ответить на него вы не сможете.

Вы будете всматриваться в меня, подмечая каждую деталь, но мое тело, упрятанное в синий бесформенный дафлкот[2], не даст вам никаких подсказок. И вы так и останетесь в неведении. И смущении. В любом случае, решение за мной. Захочу ли я уйти с ничейной земли или так на ней и останусь. И если я не захочу, вы никогда не узнаете, кто я.

Если вы решили, что речь идет о фривольном расположении духа, за которым мерещится обещание сексуальных услад и притягательных мерзостей, если такова была ваша реакция, то вы непроходимо глупы, и по этой части – мой скромный опыт тому порукой – мужчины и женщины стоят друг друга. Секс меня особо не интересует, если только он не явился завершением давнего страстного желания. А что меня привлекает, так это игра с предначертанностью, тайна неизвестного, таящего в себе открытие. Хочу сразу прояснить как минимум один момент: пусть я могу иногда выглядеть как женщина, но я не гомосексуалист и никогда не испытывал ни влечения к другому мужчине, ни соблазна обзавестись такого рода опытом; кстати, геи не обращают на меня внимания, потому что принимают за женщину. Зато я счет потерял придуркам, которые липли ко мне, нашептывая на ушко: «Знаешь, у тебя такие красивые глаза». Ничего нет отраднее, чем наблюдать, как они растворяются в собственных слюнях, когда я отвечаю им низким голосом: «А у тебя не очень». Забавно (или грустно) видеть, до какой степени мы ничего не знаем о других, довольствуясь тем, что проецируем на них собственные фантазмы в надежде, что они найдут отклик.

Я стараюсь противостоять этой неизбежности.

У меня обманчивая внешность, я кажусь выше, чем в действительности, благодаря худощавому, почти угловатому телосложению; блондинистый арлекин с вьющимися волосами до плеч – достаточно пары пустяков, чтобы придать мне женственный вид, но я держу все под контролем и пользуюсь этим только тогда, когда сам того хочу; я не подкрашиваю лицо, не накладываю ни тон, ни помаду, не ношу платьев и украшений, я ношу нейтральную одежду: черные брюки и рубашки, мокасины. Я по собственному желанию лавирую, меняя приметы пола: жест, улыбка, манера взглянуть на вас. Мужчина или женщина – обычно это идентифицируют с первого взгляда. Наша половая принадлежность написана у нас на лице.

Это ужасно.

А я в долю секунды решаю, быть мне мужчиной или женщиной, но отказываюсь выбирать между двумя частями самого себя – я по собственной прихоти становлюсь то одним, то другим, и столько времени, сколько мне угодно. Мне повезло: я могу избавиться от шаблонов, которые давят на нас, от нестираемого клейма, могу воспользоваться прелестью сомнения. И очень дорожу этой роскошью.

Помимо внешности и повадок, все решает голос. Возможно, благодаря абсолютному слуху я могу играть голосом, как мне заблагорассудится, добавлять в него немного огня, издавать звуки глоткой, как мужчина, или животом, как большинство женщин. До сегодняшнего дня голос ни разу меня не подводил.

Я мужчина с переменчивой внешностью, и я люблю женщин. Только их. Вопреки тому, что бросила мне Мелани (номер третий или четвертый, зависит от того, как считать), я вовсе не скрытый гомосексуал, она просто ничего не поняла, я счастливый гетеросексуал. (Интересно, почему всегда легче дать себе определение, отталкиваясь от того, чем вы не являетесь?)

Одна история поможет вам лучше понять, что мне пришлось пережить. Это мое самое давнее воспоминание. Было мне четыре-пять лет. Когда мы гуляли с Леной в парке Бют-Шомон, что случалось не часто, мы держались за руки, потому что она питала необъяснимое отвращение к детским коляскам, и время от времени присаживались на скамейку передохнуть; часто рядом оказывались другие женщины, тоже выгуливающие детей, и им хотелось поболтать. Задача оказывалась не из простых, потому что мать всегда терпеть не могла пустой треп и отвечала на все вопросы односложно, стараясь отвести меня подальше. Женщины смотрели на меня, широко улыбаясь, некоторым даже удавалось погладить меня по щеке, и в конце концов неизменно спрашивали: «Это девочка или мальчик?» Мать оглядывала меня и отвечала: «Пока не знаю».

* * *

Я родился под знаком сложностей, от родительницы, которая перекрывала мне кислород. Ну, не всегда. У нее так получалось не нарочно, она тоже очень своеобразная, скажем, жить ей не очень просто. А может, это у меня редкий дар во все вносить неразбериху. Такое вполне возможно, я сам иногда запутываюсь, и, кроме Алекса, все люди, которые со мной сталкиваются, говорят, что им сложно ко мне приноровиться. С Алексом дело другое. У него тоже свои странности, я вам расскажу позже.

Или не стану.

А еще я вам расскажу, какие причудливые обстоятельства привели к тому, что я взялся записывать эту историю, хотя сама по себе она для меня крайне тяжела. Вот увидите, скучно не покажется. Или ничего я вам не скажу, потому что не уверен, что у меня получится, и кое-что я не готов обнародовать. Еще нет.

* * *

Я стоял на улице, прислонившись к стене «Макдоналдса». Внутри в зале жара была убийственная (отметим как минус). Я уже готовился сделать заказ, когда почувствовал головокружение, непривычное стеснение в груди и уверился, что сейчас умру на месте. Причиной был не царящий шум, не вскипание крови от солнечного удара в душный полдень, просто, пока я дожидался своей очереди, у меня возникло ощущение, что я старый и изношенный, что мне как минимум девяносто лет и старый козел, в которого я превратился, наблюдает за молодым козлом, который я и есть, с ужасающим осознанием, что моя жизнь от меня ускользает, я просто барахтаюсь на волне событий, увлекающих меня куда-то по своей воле, а сам больше не властен над своей судьбой, и так оно и будет до моего последнего вздоха; я пропустил свою очередь и вышел подышать на свежий воздух.

Прикурил сигарету. Я никогда не был склонен к душевным терзаниям и не размышлял над великими экзистенциальными вопросами; напротив, я терпеть не могу психоанализ и психологию, все это полный вздор. Мне приходилось посещать психиатров, и штатных в коллеже, и других – по их словам, я был сложным ребенком, не подпадающим под обычные категории, – и все они оказывались занудами и извращенками, которые со своими слащавыми улыбочками только и пытались залезть вам в душу, заверяя, что им можно доверять.

Когда я был маленьким, Стелла видела, что со мной что-то не так и в школе проблемы, я все время получал плохие отметки и кучу замечаний – из-за драк на переменах и дисциплины, – и она так донимала Лену, что та сдалась и согласилась, чтобы я сходил к психологу, хотя мать знала, что это пустые хлопоты. И была права, проку от этого не было никакого. Я продолжал гнуть свою линию. Часто дрался, потому что маленькие недоумки дразнили меня педиком, я реагировал, как мог – бодался, бил кулаками, царапался, кусался, но особо крепким я не был, а потому всякий раз получал взбучку. В школьном дворе я всегда оказывался один против кучи, что сильно осложняло жизнь, а сказать, почему дерусь, я не желал, тогда мне еще было немного стыдно, я же видел, что отличаюсь от других мальчиков: когда я оказывался среди них, мне казалось, что я марсианин, я думал, что я ненормальный и это моя вина, но не понимал, в чем причина столь явного несходства. Только Алекс вставал на мою защиту, дрался на моей стороне, так он и стал моим приятелем. Единственным, который у меня когда-либо был. Я продолжал ходить на сеансы к психотерапевтам, эти бабы хотели меня разговорить, но я помалкивал. Я уже понял, что лучше мне не распускать язык, и мог промолчать все сорок пять минут сеанса. Их это бесило. Но если разговаривать с ними, получится, что тебе не удается общаться с другими, с теми, с кем действительно надо разговаривать. Так ведь? А тогда какой смысл? Мне нечего было им сказать. Я бы хотел поговорить с матерью. Но о ней можно писать целый трактат по психологии.

Вот так. Главное сказано.

* * *

Я Поль, со всеми своими набитыми шишками и провалами, мне семнадцать с хвостиком, и у меня нет никакого прозвища, я этого терпеть не могу. У меня две матери, и я заткну пасть любому, кто скажет, что это счастье или блаженство. Возможно, сироты сочтут это везением, но плевать мне на сирот, они не понимают, как повезло им самим: они могут жить одни.

Мою мать зовут Лена. Настоящее ее имя Элен, но она его ненавидит, и только я, когда хочу ей досадить, так ее называю. Однажды воскресным утром за завтраком она была в хорошем настроении или, вернее, в материнском (такое с ней случается приблизительно раз в год), и я сказал, что мне, например, нравится ее имя, и спросил, почему оно ей так претит; она уставилась на свой тост с маслом и апельсиновым джемом, надолго погрузилась в раздумье, уносясь мыслями куда-то далеко, а потом пожала плечами и пробормотала:

– Потому что мне его дали родители.

Я подумал, что вот и пришел наконец момент поговорить, что она сейчас расскажет мне историю своей семьи, о которой я ровно ничего не знал.

– Но почему? Что они такого сделали?

Она долго рассматривала тост, слизнула джем, который едва не потек.

– Да пошел ты!

Я и до сих пор не знаю, что же произошло, есть ли у меня дедушки-бабушки, дяди, тети, кузены, – полная тьма. Ее фамилия Мартино. Как и моя. Но всяких Мартино в телефонном справочнике пруд пруди. Однажды вечером, когда ресторан уже закрывался, я спросил у Стеллы, рассказывала ли ей что-нибудь мать. И по ее лицу сразу увидел, что вопрос был затруднительный. Она долго колебалась.

– Нет, абсолютно ничего. Лучше эту тему не трогать.

Стеллу зовут не Стелла. Ее зовут Эстель. Но ей кажется, что это имя какое-то трусливое, а Стелла куда лучше. Стелла – подруга моей матери. Она на восемь лет ее старше. Они вместе уже двенадцать лет. Стелла – лучшее, что с матерью случилось в жизни, и она сама так говорит. В кои-то веки я с ней согласен. Она повторила это снова, произнося тост, когда мы праздновали сорокапятилетие Стеллы, на той неделе, перед толпой собравшихся приятельниц.

В очередной раз я был единственным мужчиной среди присутствующих.

Она напустила на себя преувеличенно серьезный вид, почти мрачный, когда взяла слово. Как если бы хотела сообщить печальную весть. Встревоженная Стелла нахмурилась. Мать залпом выпила свой бокал шампанского и потребовала, чтобы никто, она настойчиво повторила: никто! – никогда больше не поздравлял ее с днем рождения. Ей скоро должно исполниться тридцать семь лет, и она не желала ни отмечать это, ни от кого-либо получать подарки. На ее взгляд, нечему было радоваться. Торты, как всегда, нарезал я и, тоже как всегда, старался делить на неравные куски – самый маленький я преподнес матери.

– А я, разве я не лучшее, что случилось в твоей жизни?

Для Лены такие заявления – обычное дело. Однажды, покупая электрические лампочки в супермаркете, она объявила нам, что отныне будет вегетарианкой. В другой раз, глядя на экран телевизора, где шел репортаж о таянии пакового льда, она возвестила, что завещает свое тело науке.

Секундой раньше она об этом и не помышляла.

Но потом она вцепляется в свое решение, как если бы от этого зависела ее жизнь, и никто не может заставить ее передумать. Это одна из редких черт характера, общих для нас обоих. Я так же упрям, как она, и скорее дам себя расстрелять, чем признаю, что сказал или сделал глупость. Особенно когда сам это осознаю. То есть довольно часто. Зато моя мать действует всегда импульсивно и необдуманно. В этом заключается ее очарование, утверждает Стелла, когда ей удается сдержать себя и не взорваться в ответ на очередную выходку. Например, когда мать вваливается на кухню, где Стелла печет блины, как она всегда делала на Сретение, впадает в ярость из-за этой дерьмовой жратвы, которая лезет у нее из ушей, отправляет всю готовку в ведро и предупреждает, что больше не желает слышать слово «блины» в этом доме. Или когда она находит себе в «Студии» новую приятельницу, неразлейвода до самой смерти, приводит ее на рассвете, пьяную в хлам, и, не спросив мнения Стеллы, устраивает ее у нас, потому что той якобы некуда деваться. Или когда она одалживает деньги старой подруге, которая тут же испаряется. Или ее мерзкая привычка то и дело приглашать в дом девиц, стремление за все платить, хотя ей не удается оплачивать счета «Студии». С ее известностью она должна бы в золоте купаться, но она тратит деньги не считая и открывает свой кошелек всем, кто ни попросит; она клянется, что ей на это плевать, она, мол, артист, а не коммерсант. Все это выводит Стеллу из себя, потому что именно ей в конце месяца приходится подбивать итоги, задаваясь вопросом, куда делись деньги, и затыкать дыры. Или когда она под настроение купила этот чудовищный ярко-красный кожаный диван, который ей приглянулся, и пришлось вытаскивать всю мебель из гостиной, чтобы впихнуть его в угол. Зато когда Лена заявила, что решилась и сделает себе татуировку на висках и на лбу в виде племенных знаков маори, Стелла спокойно ответила: «Предупреждаю, если ты это сделаешь, я немедленно от тебя уйду». Лена дала задний ход и спустила дело на тормозах. Хотя бы временно. Но я уверен, что это ее гложет. И однажды она еще преподнесет нам сюрприз.

Моя мать сама по себе произведение искусства, аттракцион в одном лице.

Она худая, может есть что захочет, весит столько же, сколько в шестнадцать лет, тело ее покрыто татуировками от пяток до основания шеи, их как минимум десятка три, в разных стилях. Поскольку она постоянно ходит в косухах, это не всегда заметно; только лицо и кисти рук остались нетронутыми. Именно по этой причине она старается носить одежду с короткими рукавами даже в разгар зимы – обе ее руки до запястий покрыты рисунками. Творения самых известных мастеров в этой профессии: Джека Руди, Эда Харди или Пола Тиммана, она работала с ними в Лондоне и в Штатах. И мечтает только об одном: вернуться туда.

Когда мы вместе отправились на пляж или в бассейн (такое произошло всего два раза), она устроила целый спектакль, и в обоих случаях дело обернулось плохо. На пляжах вообще полно придурков, и пляж Перрос-Гирека[3] не исключение, судя по неприятным комментариям, вроде того, что сегодня, оказывается, Хеллоуин, и прочим сальным замечаниям, на которые она реагировала в довольно резкой форме, то есть чередой грубых оскорблений и мстительной демонстрацией среднего пальца. Стелле пришлось вмешаться, чтобы все не закончилось совсем скверно, мы быстренько смылись под градом шуточек, забились в снятый нами домик и не вылезали из него всю оставшуюся неделю, играя то в клуэдо[4], то в лудо[5], разумеется, за исключением матери, которая терпеть не может любые игры; эта неудачная поездка в Бретань только укрепила ее ненависть и необъяснимое отвращение к блинам и тем, кто их изготавливает, – ведь именно там они являются национальным блюдом. Что до нашего посещения бассейна Пармантье в Париже, то оно завершилось в рекордно короткие сроки, превратившись из купания, которого мы так ждали, в кулачную потасовку. Досталось и местному спасателю, который встрял в конфликт, в результате придурок оказался в воде, а мы вне ее, навеки завязав с парижскими бассейнами, где стали персонами нон грата.

Вот по какой причине мы проводим отпуск в Лимузене, в глухом углу, который не засечь GPS, между Гере и Обюссоном, в доме родителей Стеллы, и катаемся на велосипедах, катаемся, катаемся, катаемся, но только не она, потому что она терпеть не может спорт в любых его формах и проявлениях, а еще она не выносит деревенскую жизнь больше двух дней, она от нее задыхается и впадает в депрессию, а потому мать решила безвыездно сидеть в Париже, особенно в августе, когда оттуда убрались все придурки.

* * *

Не существует двух более разных женщин, чем эта парочка. Невозможно понять, что они делают вместе и что нашли друг в друге. Мать упорно придерживается образа мальчишки-сорванца, одевается и ведет себя соответственно, не знает, что такое расческа, причесывается пальцами и неспособна произнести двух фраз, не перебрав «черт, член, козел, достал, дерьмо», не упускает случая с удовольствием шокировать так называемых буржуа, хотя все это ей уже не совсем по возрасту, не отказывается ни от чего, что манило ее в молодости, смолит попеременно сигариллы, сигареты с ментолом и любимые самокрутки, которые умудряется скрутить меньше чем за десять секунд, хотя и клянется, что стала меньше курить, высасывает не меньше дюжины банок темного бельгийского пива в день, знает лучшие точки, где можно добыть ливанский план, который мигом отправляет вас за облака, может занюхать дозу, как в двадцать лет, чтобы встряхнуться, и по-прежнему в силах протусить всю ночь в клубе и отправиться потом работать. Стелла отказалась от мысли ее урезонить, осознав, что чем больше она старается, тем больше Лена курит и пьет. Вот поэтому у нее хриплый голос исполнительницы блюзов и пожелтевшие кончики пальцев. Когда на дне рождения Стеллы она с двумя приятельницами устроила конкурс на самую большую мастырку, на нее напал приступ дикого кашля, глаза покраснели, на лбу проступил пот и дрожала она как осиновый лист. Я ей сказал, что не мешало бы подумать о себе, а она ответила, что плевать, доживет ли она до старости, ей важно жить. Просто жить.



И что пора бы мне расправить крылышки.

Я не знаю, как Стелла умудряется ее выносить. Я бы уже давно послал ее куда подальше. Наверно, это и называется любовью. Когда двоих соединяет намертво какая-то субстанция. Но не очень-то приятно до бесконечности глотать пилюлю за пилюлей, понимая, что ничего не можешь с этим поделать. Я бы не потянул и десятой доли того, что ей приходится терпеть. Конечно, я преувеличиваю и даю несколько искаженное о ней представление в этом рассказе, слишком коротком, – когда я его перечитал, то понял, что мать получилась каким-то исчадием ада. Это не совсем так. Большую часть времени жить с ней здорово. Только временами на нее накатывает. Внезапно. Без предупреждения. Как лавина обрушивается. И тогда ее несет, а сопротивляться она не может, словно что-то толкает ее изнутри. И никто не способен ее удержать. Стелла умеет тормозить ее, чтобы все не пошло совсем уж вразнос, только ей удается заставить мать держать себя хоть в каких-то рамках. И та ей за это признательна. Стелла наш ангел-хранитель. Я ей так и сказал, и не знаю, что с нами было бы без нее. Напрасно я ищу в ней недостатки, их у нее нет.

Кроме одного, маленького, я о нем потом расскажу.

У Стеллы невероятный запас терпения, она никогда не нервничает и может повторять одну и ту же мысль десятью разными способами, чтобы мягко вас убедить, от нее исходит ощущение силы и зрелости, как если бы она прожила несколько жизней. К тому же она просто великолепна. Ей сорок пять, но выглядит она лет на десять моложе, пьет мало, не курит, не красится и каждый день по часу занимается йогой. Похоже, что у Стеллы тоже есть одна татуировка, хотя никаких подтверждений у меня не имеется, наверно, она расположена в таком месте, которое я никогда не увижу; зато Лена, которой тридцать шесть, выглядит на десять лет старше. Даниэль, отец Стеллы, рассказывал, что, когда она еще училась в лицее, ей много раз предлагали сняться в рекламе, но она всегда со смехом отказывалась; все друзья были уверены, что она станет знаменитой манекенщицей. Но она знала, чего хочет. Она стала стюардессой в «Эр Франс» и около пятнадцати лет летала по всему миру. Это ей нравилось. Так она и встретила мою мать – на рейсе из Лос-Анджелеса. Они сошлись очень быстро и так давно, что никто и не вспомнит, Стелла неотделима от нас. Семь лет назад она воспользовалась социальной образовательной программой, чтобы получить профессию повара, потому что решила изменить жизнь, и, сложив вместе выходное пособие и все свои сбережения, открыла ресторан на канале Сен-Мартен – «Беретик», в здании бывшей шляпной фабрики, вывеску которой она сохранила, создав декор в стиле дикси.

Но прежде чем приступить к отделке, пришлось пройти через строительные работы, причем масштабные, что требовало и компетентности, и сноровки. У Стеллы возникла не лучшая мысль обратиться к Кристиане, одной из ее давних приятельниц-стюардесс, которая только что открыла свое дело. Подруга была вполне добросовестна и составила совершенно разумную смету (вот только одна из них забыла включить кучу необходимых работ, а другая вносила бесконечные изменения в первоначальный план). Однако Кристиана получила образование по специальности генподрядчика и обладала необходимой квалификацией, чтобы осуществить строительство. Правда, до этого она ничего подобного не делала. И все ее рабочие были исключительно женского пола – она познакомилась с ними на стажировке во время обучения, и опыта у них было не больше, чем у нее, так что в результате получилась этакая Шмен-де-Дам[6] на берегу канала Сен-Мартен. Для начала архитекторша, подруга Кристианы, не имевшая навыка такого рода работ, ошиблась я уж не знаю в чем, разрешение на строительство перестало соответствовать, стройка была остановлена на четыре месяца, а потом никто не был в состоянии восстановить в точности ход событий, приведший к катастрофе. Я опускаю технические детали, дальше были крики, вопли, рыдания и нервные срывы, угрозы придушить, подать в суд и ненавидеть до гроба. В конце концов Лена перетрясла всех своих приятельниц, которые все время что-то перестраивали в своих домах и разбирались в этом лучше, чем кто-либо, и благодаря Жюдит, ее помощнице в «Студии», неуклюжей поклоннице постпанка, которая когда-то, на заре своей карьеры, работала в этом здании, они закончили стройку, вкалывая как сумасшедшие весь июль и август. Я помню их бледные лица, ночные переживания, панику в ожидании появления комиссии по разрешению на допуск посетителей, и крики радости со слезами, когда это разрешение было выдано. Открытие состоялось под фанфары на год позже предполагаемой даты.

От своих воздухоплавательных лет Стелла сохранила манеры гранд-дамы – всегда идеально причесана и одета со вкусом, но не стоит этим обманываться, вообще-то, она из левых. В первый год ресторан отнимал много времени и сил, потом она придумала хороший ход с антильскими и американскими рецептами в ее авторском исполнении. Клиентура поголовно женская, особенно по вечерам, и довольно постоянная, а благодаря сарафанному радио зал часто полон. Лена всегда отказывалась ей помогать, сначала потому, что никогда в жизни ничего не готовила и у нее в голове не укладывалось, что однажды ей придется встать к плите, а потом она была слишком занята в «Студии».

В результате в ресторане пашу я.

Эта идея пришла в голову Стелле.

* * *

Когда я бросил коллеж, единственным, кто мне помогал, была Стелла. Она настаивала, чтобы я туда вернулся, воюя с Леной, которой было плевать: та считала, что я прав, выламываясь из системы, и должен разобраться сам, как сделала она, и вообще, школа жизни – лучшая, чтобы научиться выпутываться из любых ситуаций, а учеба и дипломы никому не нужны. Напротив, утверждала она, все обладатели дипломов – полные придурки, зашоренные и нудные, только самоучки представляют интерес. «Ищи, что у тебя внутри, кто ты на самом деле, разберись, какой жизнью ты хочешь жить, такая у тебя и будет». Я-то хотел играть на рояле, но она запретила. Причем категорически. Мать, которая всегда предоставляла мне полную свободу делать, что я ни пожелаю, которая вообще мной не занималась, ни разу не проверила выученный урок и не помогла cделать домашнее задание, за все мои ученические годы ни разу не появилась в школе (наверняка она даже не знала, в каком я классе), вдруг встала на дыбы. Когда я поступил в коллеж, учительница музыки обнаружила, что у меня абсолютный слух, и предложила готовиться к поступлению в консерваторию. Она хотела поговорить с матерью, но Лена так и не пожелала с ней встретиться.

– Скажи своей училке, что я ее в гробу видала! Чего она суется, идиотка несчастная?

Разумеется, послание я передавать не стал. Пришлось выворачиваться: мать слишком много работает, у нее очень напряженное расписание, что было истинной правдой, но учительница настаивала. В конце концов Стелла принесла себя в жертву. У нее не было никакого законного права вмешиваться, и она решила, что проще всего выдать себя за мою мать. Она выслушала преподавательницу и сказала, что подумает. Но Лена не собиралась уступать. У меня до сих пор в ушах звенит эхо их споров.

– Никогда мой сын не будет заниматься музыкой, никогда! – орала она.

Понять было невозможно, с чего она так взъелась, эту ее агрессивность – наверняка один из ее всегдашних заскоков; Стелла решила не ставить под удар свою семейную жизнь из-за истории, которая напрямую ее не касалась, и отступилась; я, покоя ради, последовал ее примеру. Больше мы об этом не говорили. А позже, когда я перешел на третий курс, мать Алекса получила в наследство от дяди, которого давно потеряла из виду, кабинетный рояль, и я все свое время стал проводить у них, перебирая клавиши, мать Алекса мне немного помогала, так я и выучился. На слух. Я запомнил, где какой звук, и с легкостью овладел клавиатурой. Как ни парадоксально, это напоминало арифметику и не представляло особой трудности. Хотя у меня никогда и не было математических талантов, я умел быстро считать в уме, легко умножая и деля двузначные цифры. Ну, сравнительно легко. Я не сдавался, и у меня получилось, хотя мимо сольфеджио я проскочил. Я слушал компакт-диски матери Алекса и открыл для себя музыку, которой не знал: попсу. Дома мать признавала только тяжелый металл: AC/DC[7], «Аэросмит» или «Crucified Barbara»[8], ее любимую группу. А здесь я раз за разом прокручивал Азнавура, Джо Дассена и Франсуазу Арди – музыку слащавую и бесхитростную, которую я обожал и воспроизводил без проблем. Родители Алекса уходили на работу рано, Алекс отправлялся в коллеж, и квартира оказывалась в моем распоряжении. Я мог играть весь день напролет, и никто мне не мешал. Я прогуливал занятия, перехватывал письма из коллежа и отправлял их прямиком в мусорное ведро, а когда Лена узнала, что я весь триместр и носа в коллеж не казал, она расхохоталась:

– И хорошо, парень. Ты прав. Они все козлы. Живи своей жизнью. А что ты делаешь целыми днями?

– Пытаюсь понять, чем хочу заниматься. Размышляю.

– Ты с этим поаккуратней, не стоит слишком парить мозги, чем больше ты размышляешь, тем вернее додумаешься до какой-нибудь хрени.

Стелла возводила глаза к небу, пыталась вмешаться и вернуть меня на путь истинный, но ничего не могла поделать против нас двоих. Я втихаря играл на рояле у родителей Алекса, говоря себе, что это не может длиться вечно и нужно пользоваться моментом. В коллеже мне предложили остаться на второй год, Стелла пристала ко мне, как клещ, чтобы я не упустил этот шанс. Я понимал, что слишком поздно начал и недостаточно работал, чтобы стать профессионалом; не так уж много пианистов требуется на этой земле, особенно если у них нет особых способностей и они не умеют играть вместе с другими музыкантами, но мне было плевать. Когда я решил уйти из коллежа, Стелла пошла на отчаянный шаг: она отправилась к родителям Алекса, чтобы попросить закрыть для меня двери их дома и убедить продолжить учебу; они словно с луны свалились, узнав, что я практически все время проводил у них. Я и сейчас помню их разговор на кухне. Стелла объясняла им, что они должны сделать, а я не желал участвовать в этой экзекуции, ушел в гостиную и стал играть. Для себя. Помню, я наигрывал «Yesterday», когда увидел, как зашла Стелла. Она впервые услышала, как я играю. Прислонилась к роялю и прикрыла глаза. Я отлично видел, что она внимательно слушает и ей нравится, поэтому пустился в вариации, фиоритуры и повторы. Длилось это довольно долго, минут десять – самая длинная известная интерпретация этого отрывка.

Наконец я остановился.

– Где ты научился?

– Да так, сам.

– И много вещей ты знаешь?

– Я не считал. Несколько десятков. Сейчас работаю над Синатрой. Знаешь такого?

Она ушла, не ответив.

В сентябре, когда стало окончательно ясно, что я ухожу из коллежа и не пойду в лицей, Стелла предложила мне играть в ее ресторане. Я был уверен, что у меня ничего не получится, это будет ужасно, посетители станут жаловаться, но она сумела найти слова, которые меня убедили:

– Будешь играть что хочешь. Классику, эстраду или джаз. Поддерживать этакую британскую атмосферу. Никто по-настоящему не слушает. Если будешь плох, никто на самом деле не врубится, если хорош, то, по правде говоря, тоже. Погоди, я должна все-таки спросить у твоей матери.

Лена пришла в полное изумление:

– А ты что, умеешь играть на рояле?

Мы отправились в «Беретик», она послушала меня и скривилась:

– Паршивый музон. Каша какая-то! Как ты можешь играть такую хрень?

Казалось, она успокоилась; для нее было совершенно очевидно, что звуки, которые я производил, нельзя назвать музыкой. Но я взялся за дело. Хотя пианино у Стеллы было не ахти. «Чеппел» с тремя педалями, корпус на колесиках, регулируемый по высоте табурет, обитый мольтоном, – никто не мог объяснить, каким образом этот лондонский инструмент приземлился на берегах канала Сен-Мартен. Стелла нашла его в подвале, забытым под брезентовым чехлом, и велела настроить. В своем черном лаковом корпусе оно неплохо смотрится, но низы у него смазанные, и поэтому звуку не хватает четкости и теплоты. К счастью, всем на это плевать. Я играю у Стеллы шесть вечеров в неделю. Кроме воскресенья, когда ресторан закрыт. И я в полном кайфе. Это именно то, чем я хотел заниматься. В другие времена я стал бы пианистом в борделе, к сожалению, их закрыли, или же в кабаре, но их больше не существует, еще я хотел бы быть тапером в немом кинематографе, аккомпанируя фильмам, в Америке я работал бы пианистом в салуне, прекрасная была бы жизнь, но я живу здесь и сейчас, мог бы подвизаться в чайном салоне или в гостиничном баре, но тружусь в ресторане, и меня это вполне устраивает. Я здесь, чтобы создавать атмосферу, а не демонстрировать свои таланты. Если посетители думают, что музыку передают по радио, тем лучше. Я играю что хочу, могу целый час импровизировать на тему «Comme d’habitude»[9], и никто этого не заметит. Я открыл забытых певцов с потрясающим репертуаром и знаю наизусть все песни «Platters»[10] и Адамо. Я играю и по заказу: японки обожают «Tombe la neige»[11], американки – «La vie en rose»[12], итальянки – «Only You»[13], англичанки тают от «Les Feuilles mortes»[14]. А когда им нравится, они обступают пианино, некоторые подпевают, и чаевые сыплются. Оно и к лучшему, потому что, при всех Стеллиных достоинствах, она немного прижимиста, руководит своим рестораном железной рукой и, хотя сама из левых, с деньгами расстается неохотно. Вначале я играл бесплатно. Она утверждала, что оказывает мне услугу, раз уж я могу упражняться, и мне это поможет в будущем, добавив строчку к трудовой биографии, которая довольно скудна. И потом, у меня же остаются чаевые. От Стеллы ничего не укроется, и она прекрасно видела, что ее клиентки щедры со мной. Но я настаивал, и через три месяца она стала платить мне по двадцать евро за вечер.

Платить «по-белому».

Она утверждает, что ей это стоит вдвое дороже. Я навел кое-какие справки и возмутился, что она перегибает палку, так что через полгода она подняла выплату до тридцатки. Это было два года назад, и хотя днем у меня другая работа, несколько недель назад я потребовал прибавки до пятидесяти евро.

– Ты совсем сдурел! При нынешнем кризисе, ты что, смерти моей хочешь?

– У нас битком каждый вечер, ты нанимаешь две смены. И мы часто пашем до полуночи.

– Не сейчас, потом посмотрим.

Я не буду особо гоношиться, пианино – не настоящая работа, только дополнительный приработок. Здесь я ужинаю. И у меня право на две порции спиртного (причем я пью что хочу). Мне плевать на зарплату, я протестую из принципа.

Я играю.

Я счастлив каждый вечер, с половины восьмого до половины одиннадцатого в будни, до половины двенадцатого по пятницам и субботам.

А часто до полуночи.

Кое-кто может подумать, что я лишен честолюбия и довольствуюсь малым. Это не так. Я не витаю в облаках и осознаю свой уровень. Когда с трудом читаешь ноты, когда интуитивно выбираешь более легкие и приятные на слух мелодии, когда любишь только попсу и к тому же считаешь Нино Рота, Эннио Морриконе и Элтона Джона величайшими композиторами нашего времени, другими словами, более интересными, чем Шопен или Лист, а их музыку куда более волнующей и берущей за душу, то надеяться особо не на что. Классическая музыка мне глубоко претит. Нет ничего скучнее, чем концерт в Плейель[15]. Если только вы не настроились подремать, разумеется. А я играю каждый вечер. Мне еще и платят за работу. Я устроился куда лучше, чем большинство пианистов, которые вкалывали по шесть часов в день на протяжении двадцати лет, чтобы потом прозябать на пособие по безработице или, озлобившись на весь свет, закончить карьеру преподавателем музыки в каком-нибудь заштатном коллеже. Конечно, никто не приходит специально из-за меня, для них музыка – фон, они начинают слушать, между десертом и сыром, но какая разница, если в этот момент они ненадолго прикрывают глаза, отдаваясь мелодии, и на краткое мгновение счастливы. Ко мне каждый вечер подходят посетительницы – поблагодарить, и делают со мной селфи, просят сыграть любимый отрывок, который навевает на них воспоминания, многие аплодируют, другие целуют, а некоторые подсовывают номера своих телефонов, заговорщицки подмигивая.

Но я стараюсь не смешивать работу и чувства, иначе рискую все испортить. Обслуживающий персонал должен уметь держать дистанцию, верно? Очень скоро я с удивлением заметил, что посетительницы принимают меня за женщину. В этом специфическом месте – отныне это установленный факт, сама очевидность – они смотрят на меня, улыбаются, разговаривают при мне, как если бы я был одной из них, потому что, когда я сижу за своим пианино, с моей мягкой повадкой, манерой заправлять довольно длинные волосы за ухо, в черной шелковой рубашке и смокинговом пиджаке, ничто в моем облике не может вызвать сомнений. Я обожаю эту двусмысленность и всячески ее поддерживаю, ничего специально не делая, просто оставаясь самим собой, вот за что я люблю это место. Я эквилибрист на канате, натянутом над пропастью, некий играющий пианист… или пианистка.



Поди знай.

А в те вечера, когда никто меня не замечает или не аплодирует, я все равно счастлив. И в те вечера, когда никто не подумал оставить чаевые, тоже. Наверно, жаль, что такое случается все чаще. Видимо, дело в кризисе. Невелика важность, я играю не ради бабок, а для себя, и поэтому мне хорошо. Других амбиций у меня нет. Ни в смысле престижности работы, ни в смысле хорошей ее оплаты. Я только надеюсь сохранить это место подольше.

Последние два года, что я работаю здесь, я вижу Стеллу чаще, чем Лену, и так даже лучше. Рядом со Стеллой жить легко, она не старается вас изменить, никогда не нападает и принимает таким, какой вы есть. У многих детей проблемы с родителями, похоже, это в порядке вещей. Только не в моем случае. У меня нет проблем с матерью.

Проблема – сама мать.

Такое ощущение, что она постоянно воюет со всем миром. Была надежда, что с возрастом это пройдет. Оказалось, мы тешились иллюзией; если и возникает впечатление, что она образумилась, то на самом деле только потому, что мы мало видимся, а значит, меньше времени и поводов для трений. В воскресенье, когда мы собираемся вместе и она заводит свои обличительные речи, я поступаю, как Стелла: стараюсь не реагировать и дать ей побушевать вволю, чтобы не лить воду на ее мельницу. В общих чертах, она ненавидит обывателей, богачей, бедняков, верующих, чиновников, тусовщиков, спортсменов, тех, кто получает социальную помощь, а также индюков и гусынь. В последние две категории она помещает гетеросексуалов – в сумме наберется немало народа, которые в ее глазах воплощают все самое гнусное и тошнотворное на этой земле. Стоит ей о них заговорить, как она не может скрыть ни своего отвращения к этому мерзкому действу, ни вечного презрения к обитателям птичьего двора. Только гомосексуалы обоих полов достойны ее расположения, даже если они богачи, тусовщики или спортсмены. В Стелле нет этой агрессивности, она вполне терпима, ей просто плевать. Следует признать, проблема возникает редко, потому что их парочка встречается практически только с гомосексуалами. Даже по работе.

* * *

Иногда их разделяет еще одно. Стелла из левых, а мать вовсе нет. Той крупицей политического сознания, которая у меня имеется, я обязан Стелле. На нее сильно повлияли годы работы в «Эр Франс» и ее бывшая должность профсоюзного представителя, а уход с компенсацией по договоренности сторон ничего не изменил в ее убеждениях. Стелла обожает ходить на демонстрации вместе со своими старыми профсоюзными друзьями. Они встречаются в бистро где-нибудь на площади Данфер или Репюблик, жарко обнимаются, делятся последними новостями и присоединяются к процессии. С тех пор как она живет с Леной, мы не пропустили ни одного шествия на Первомай, даже когда лило как из ведра и ряды заметно редели. Совсем маленьким я принимал участие в демонстрациях, сидя на плечах у нее или у Барбары, ее бывшей подружки, или же у Ива или Жерома, ее приятелей-стюардов, недавно поженившихся в «Беретике»; я размахивал красным флагом, который был больше меня, со знаками Всеобщей конфедерации труда[16] или надписью «Борьба продолжается», выкрикивал вместе со всеми профсоюзные лозунги и распевал во все горло первый куплет «Интернационала». Каждый год 8 марта – это дело принципа – мы также митингуем в честь Дня борьбы за права женщин; в свое время Стелла билась за то, чтобы и Лена присоединилась к этому феминистскому движению, но та заявила, что ее амбиции куда круче, чем требование равенства с мужчинами. Кроме этих двух ударных мероприятий, если где-нибудь организуется крупный митинг, желательно в воскресенье после полудня, например за социальное страхование, в поддержку пенсионеров или против правительства, мы отправляемся и туда тоже.

Если не считать этих национальных мероприятий, в обычной жизни и не скажешь, что Стелла такая уж левачка: из нее гроша лишнего не вытянешь, ведь у нее ресторан на руках и она не соцработник, а тем, кто наберется духу намекнуть ей, что существует такая вещь, как трудовое соглашение, она живо напомнит, что, во-первых, сейчас кризис, во-вторых, про трудовые соглашения она все знает наизусть, а в-третьих, если ты недовольна, то и вали отсюда, у меня еще десяток желающих, которые будут счастливы получить твою работу. И ей грустно видеть, что девушки не испытывают никакой благодарности.

Стелла, как и многие люди, со временем изменилась. Прекраснодушные идеи ее юных лет столкнулись с повседневной реальностью, но она отказывается признать, что в ней произошли перемены; думаю, она продолжает митинговать, потрясать кулаком и выкрикивать лозунги против власть имущих именно потому, что не хочет стареть, и для нее это предлог повидаться с давними приятелями и отлично провести с ними время на свежем воздухе. Если только, как заметила Лена, это не прекрасный повод привлечь новых клиентов, тряхнуть общими воспоминаниями и раздать визитки ресторана. И хотя я знаю, сколько вечеринок она для них организует, мне не хочется в это верить.

* * *

Моя мать – художник, настоящий, признанный, знаменитый. Выдающаяся личность в своей области. Она сама нашла свою дорогу, и вот уже многие годы к ее заведению на бульваре Фий-дю-Кальвер[17] (она это не нарочно) с вывеской «Студия», где она занимается нанесением татуировок, стоит длинная очередь. Она стала первой признанной татуировщицей в этом сугубо мужском и закрытом кругу. Возможно, потому, что совсем юной она уехала в Лондон, потом в Соединенные Штаты, училась профессии у лучших, и у худших тоже, и вернулась с точным представлением о том, чего она хочет, а чего нет. С этой точки зрения в своей работе она проявила тот же характер, что и в своих убеждениях, и это обернулось ее крупным везением, обеспечившим и славу, и успех.

Короче говоря, мать делает татуировки только женщинам.

Исключительно.

Известно только одно отступление от правила (возможно, я расскажу о нем позже). Мужчины в ее заведении объявлены вне закона. В витрине выставлен большой красный щит с надписью на белой ленте «Women only»[18]. Дверь закрыта, как в банке, открывается только изнутри, камера позволяет увидеть визитера, и если войти желает самец, перед ним загорится и замигает «Women only», и он останется снаружи. Она не отвечает ни на какие просьбы, исходящие от мужчин. Даже самых знаменитых. То, что поначалу было безрассудным капризом, обернулось невероятно мощным маркетинговым ходом. К тому же Лена действительно талантлива, она потрясающе рисует, и хотя ей вполне по силам сделать любое цветное тату, она славится искусным графическим стилем с использованием только черной туши и минималистской манерой; с недавнего времени она работает также над тонкими растительными композициями.

Счастливое стечение обстоятельств позволило ей повидать весь мир: благодаря ее страсти к року у нее завязались приятельские отношения с членами группы из Сиэтла «Highway to Heaven», когда те еще были непризнанными гениями и играли в крошечных парижских залах, а их солистка Мимси Карлсон стала ее подругой, и мать нарисовала на ней изумительную абстрактную картину из чистых графических линий, складывающихся в перспективы и оптические иллюзии – это было ее первое произведение такого масштаба. Когда группа получила две премии «Грэмми» за свой всемирно известный хит «Grace and Dust», миллионы телезрителей могли с восхищением полюбоваться на спину Мимси с тату, что стало для нее сногсшибательной рекламой и позволило заявить, что она имела дело с лучшей татуировщицей в этом мире и намерена попросить Лену сделать тату на оставшихся частях тела.

Лена принимает только по записи, и те, кто собирается пройти через ее руки, должны озаботиться этим за три месяца, преодолеть препятствие по имени Жюдит (ее помощница, любезная, как тюремная дверь) и не выказывать излишней требовательности ни по поводу предварительной сметы – мать не способна сказать, сколько времени займет у нее работа, и прикинуть с точностью хотя бы до сотен евро, во сколько она обойдется, – ни по поводу самого творения: она сама решает, что будет рисовать, а если ее предложение не нравится, клиентка вольна отправиться делать тату в другое место.

Именно эта сегрегация и драконовские правила принесли ей успех. О ней писала вся феминистская пресса, и во Франции, и за рубежом, вышла куча репортажей по телевидению, что послужило великолепной и бесплатной рекламой, а также вызвало неприязнь коллег – на что ей было глубоко плевать, – зато оттянуло тех клиенток, которые только открывали для себя тату и решили, что, когда всем верховодит женщина, – это замечательно и куда практичней, потому что с ней проще найти общий язык и договориться. Мать появилась в нужный момент, когда у женщин появилось желание нанести тату и самоутвердиться таким способом.

Лена хотела сделать тату и мне, но я всегда отказывался. Она считает, что у меня банальная внешность, критикует мой конформизм в одежде, твердит, что у меня унылая прическа, заверяет, что, если бы я покрасился в пепельный цвет, мне бы это ужасно пошло, регулярно осведомляется, не решил ли я наконец сделать пирсинг под языком или вставить бриллиант в ухо, упрекает, что я не отращиваю бороду, хотя я безбород от природы. Я отказываюсь вступать в разговор и не испытываю желания носить отличительные знаки. Я выделяюсь на свой лад, оставаясь тем, какой я есть.

* * *

Чтобы покончить (временно) с карикатурой на мать, следует добавить, что она передвигается только на своем «харлее». Темно-синий 1500-кубовый «Twin-Cam» с очень высоким рогатым рулем, который медленно заводится и начинает стучать с полоборота, – она пользуется им, чтобы доехать от нашего дома на улице Женераль Блез до «Студии», слова «метро», «автобус» и «такси» ей незнакомы. Она быстрее дошла бы пешком, но пользуется случаем сделать несколько кругов по Парижу перед тем, как явиться на работу. Когда она сидела без денег, то раздобыла где-то черный старенький, раздолбанный «Shovelhead»[19], с которым долго, терпеливо возилась. Кое-что она способна сделать собственными руками, но из него постоянно откуда-то вытекало масло, и починки вставали в целое состояние, он вечно ломался, и дым от него валил, как от локомотива. Он исчез при загадочных обстоятельствах, о чем мать вспоминает и десять лет спустя. Едва я научился ходить, как оказался затянутым в кожу, пристегнутым на заднем сиденье с детским шлемом на голове, и знакомился с Парижем в окружении банды ее приятельниц на мотоциклах, чего-то вроде клуба безбашенных амазонок – их всего восемь, но шума от них, как от пятидесяти, – которые играли в «Дикую поездку»[20] в Париже и на окружной. В то время они катались вместе с группой пузатых байкеров, с которыми встречались на площади Бастилии. Эти совместные выезды внезапно закончились по неизвестной мне причине, но всякий раз, когда одни пересекаются с другими, они либо подчеркнуто игнорируют друг друга, либо обмениваются однозначными жестами – кто выставляет средний палец, кто показывает то же самое мускулистой рукой.

Лена хотела увлечь и Стеллу своей страстью, долго уговаривала ее получить права на вождение мотоцикла и купить себе «эволюшен», но, по всей видимости, издающие оглушительный треск механизмы не очень ту привлекают. Чтобы не оставаться по воскресеньям в одиночестве, Стелла в конце концов обзавелась полной амуницией и довольствуется тем, что позволяет себя возить; к счастью для нее, мать не превышает скорости, но не потому, что ее обязывают правила дорожного движения, а потому, что на «харлее» надо ездить по высшему классу, то есть по середине проезжей части, как если бы ты был один на Земле, положив затянутую в перчатку правую руку на высокие, как и положено чопперу[21], рога руля, и тем хуже для машин позади, которые гудят, требуя пропустить их.

Лена до сих пор с волнением рассказывает о пробеге через все Соединенные Штаты, Чикаго – Лос-Анджелес, на спортивном байке во время своей второй поездки в Америку – три недели путешествия, которое она еще тогда, лет двенадцать назад, обещала себе повторить в самом скором времени. Стелла не пожелала туда ехать, мать спросила, не захочу ли я, но меня тоже не тянуло, и тогда она заявила, что на будущий год отправится в Штаты подышать вольным воздухом, пусть даже в одиночестве.

Когда мы в первый раз поехали в отпуск к родителям Стеллы, в самую глубинку Лимузена, мать согласилась присоединиться, но только при условии, что покатит отдельно, на байке. И она решила, что будет здорово, если мы совершим это путешествие вместе. Мне было тогда лет десять, и я не горел желанием отбивать себе зад на ее драндулете все четыреста километров, но Стелла меня попросила пойти на эту жертву, потому что так ей будет спокойней. Стелла уехала пораньше на машине вместе с чемоданами. Лена совершила ошибку: не желая оказаться там слишком рано, мы покинули Париж сразу после полудня, настроившись на приятную прогулку. Но едва мы добрались до Лонжюмо, как разверзлись хляби небесные, и она решила свернуть с шоссе на национальную автостраду. Это была худшая поездка в моей жизни, и в ее тоже. Дождь лил не прекращаясь. К концу дня, проехав Гере, она ошиблась поворотом, и мы оказались на проселочной дороге. В какой-то момент перед нами, кажется, пробежала косуля, я ничего не видел, вот уже четыре часа я ехал с закрытыми глазами, смирившийся и промокший. Мать хотела ее объехать, на вираже мотоцикл занесло, мы проделали потрясающую глиссаду на спине, пронеслись по склону и оказались двумя метрами ниже, на затопленном поле, совершенно неспособные поставить на колеса этот чертов мотоцикл, валявшийся под полуметровым слоем грязи. Ее мобильник утонул. Остаток пути мы проделали пешком, на протяжении долгих часов ковыляя, а то и бродя кругами в темноте под струями ливня и не зная, где именно мы находимся. Каменщик, направлявшийся на стройку в Лимож, подобрал нас около четырех утра. Стелла связалась со спасательной службой, но это ничего не дало. Мы промерзли до полного окоченения.

Назавтра Лена захотела забрать свой мотоцикл. Она так и не смогла найти поле, в которое мы приземлились. В последующие две недели она отмахала десятки, а то и сотни километров в окрестностях, не узнавая ни места, ни деревья, ни топографию полей, и нигде в траве не было и следа заноса. Поскольку погода в том году была мерзкая, нам нечем было заняться, кроме как поисками. Мы разделились на две группы, родители Стеллы и я взяли на себя восток, Стелла и Лена запад, мы с двух сторон обследовали все дороги, включая проселочные, заасфальтированные или нет, к югу от Гере, осматривая окрестности крайне внимательно и отмечая наши перемещения на картах. Иногда ей казалось, что она узнала злополучное поле, но это была лишь иллюзия. Мы не нашли ни места, ни мотоцикла. Подключились друзья родителей и соседи. Поиски потерянного байка стали своеобразной игрой в «охоту за сокровищами» того лета. Все были уверены, что рано или поздно за очередным поворотом мы обнаружим его. Но никакого байка не было.

Исчез!

Испарился!

Наверняка какой-нибудь оборзевший навозник (цитата из Лены), увидев, как он валяется, решил, что это выброшенная рухлядь, и забрал себе. Как будто хозяин «харлея» мог бросить свой мотик! Это стало тяжелым испытанием для матери, словно она потеряла дорогое существо. Его исчезновение оставило зияющую и тягостную пустоту в ее душе. Она была потрясена и глубоко задета. Именно в тот момент я понял, что она не притворялась, не разыгрывала из себя bad girl[22] или подобие рокерши, а была совершенно искренна, и ее поведение было чем-то большим, нежели образом жизни. Она не вставала в позу, не выпендривалась, не следовала моде, просто сама ее жизнь выражалась таким способом. Наверно, произошло недоразумение, ей следовало жить не в этой стране, где она не соответствовала общепринятым нормам и где на нее косо смотрели, а в Америке. Может, там она стала бы незаметной, никто не обращал бы на нее внимания, она растворилась бы в окружающем пейзаже. Но она жила здесь и здесь чувствовала себя абсолютно нормальной, а ее считали экстравагантной оригиналкой.

* * *

Как я уже говорил, Алекс – мой единственный приятель, мы познакомились в коллеже на улице Сент-Амбруаз в шестом классе. Нас было двое в школьном дворе, кто ни с кем не разговаривал, с кем никто не разговаривал, мы обменивались взглядами, но не осмеливались подойти друг к другу; мы должны были встретиться и стать друзьями с первого дня, но оказались в разных классах.

В тот день я обнаружил, что у меня проблема. Раньше я с ней никогда не сталкивался, учительницы были предупреждены или передавали информацию друг другу, но в коллеже было полдюжины преподавателей, и в начале каждого учебного года следовало заполнить исповедальный листок со всеми данными. Сейчас я говорю себе, что Лене или Стелле не мешало бы об этом подумать и меня проинструктировать, но в результате я оказался один на один с графой, которую должен был заполнить: профессия отца. В тот конкретный момент я не запаниковал, а задумался, чем должен был заниматься мужчина, которого я не знал и о ком никогда не слышал ни слова, а раз уж я ничего не знал, то и написал: неизвестна. До этого мгновения я никогда не задавался вопросом о своем отце.

У меня его не было.

И точка.

Я не понимал, что отец требуется.

Его отсутствие никогда меня не смущало. А значит, наличие отцов не является необходимостью. Первым уроком была история с географией, преподаватель, собирая листочки, быстро их просматривал, на меня он бросил добродушный взгляд:

– Мартино, если ваш отец безработный, то следует указать его прежнюю профессию.

– Но я о ней ничего не знаю, месье, у меня нет отца.

Учитель послал мне улыбку, полную сочувствия, как если бы мальчик моего возраста не мог быть сиротой. Я добавил, чтобы его успокоить:

– Зато у меня две матери. Я могу вписать обеих, если хотите.

Он покраснел, я почувствовал неловкость. Его неловкость. Он три раза проговорил «Гм…», потом:

– Ну да… можно и так… давайте.

Он вернул мой листок, я вписал: Мать 1 – татуировщица, мать 2 – рестораторша. Учитель посмотрел на меня с выражением, которое мне не удалось понять, на какое-то мгновение он явно спросил себя, не смеюсь ли я над ним, но удержался от любых замечаний и перешел к следующему ученику. Профессия матери всегда привлекала внимание преподавателей и вызывала улыбки: «Татуировщица? Надо же, как забавно».

Лично я ничего забавного не видел. Но профессия матери и ее семейное положение превращали меня в оригинала. Независимо от меня. Внезапно мужчина, который не существовал, начал влиять на мою жизнь, не впрямую, ведь я по-прежнему о нем не думал, но потому, что мне о нем постоянно напоминали соученики, особенно на переменках или после занятий. Как раз из-за этого фантома и начались мои неприятности. Я не ищу себе оправданий, но его тень омрачила мои школьные годы. Особенно мне отравлял жизнь мой сосед по парте, мерзкий Джейсон Руссо, с его стрижкой ежиком. Я сел рядом с ним, потому что только его я немного знал в этом классе: он был сыном булочника, и я часто сталкивался с ним, когда ходил за хлебом. Стоило учителю отойти, он пихнул меня локтем, наклонился поближе и прошипел прямо в ухо:

– Ну, у тебя дома не соскучишься.

Я не очень понял, что он имел в виду, но кивнул.

– А ты их видел?

– Кого?

– Как кого, the two[23] кобелих.

– Кто это?

Тут я должен сделать отступление. Мне было одиннадцать, и я был не самым продвинутым, Руссо немного больше. Я существовал в защищенном мирке. В доме многие слова никогда не произносились. Он от души веселился, а до меня не доходило, что он хотел сказать.

– О чем ты говоришь?

– Ну, они дрочат друг друга? Ты их видел или нет?

Он вкратце мне объяснил, и я с ужасом осознал, что он имел в виду. Я бросился на него. Это была первая из непрекращающейся череды драк; как меня это ни злит, но должен признать, что всегда оказывался битым. Драки прекратились только в начале третьего года, когда меня на неделю отчислили и я решил, что ноги моей больше не будет в коллеже. Руссо был из футболистов-баскетболистов, а я нет, я терпеть не мог спорт, он был раза в два плотнее меня и на двадцать сантиметров выше. Я проигрывал все бои, но со временем понял, как нужно действовать. Чтобы он не мог воспользоваться преимуществом в весе и росте, я приклеивался к нему вплотную и бил по ребрам, так что, пока он успевал среагировать и отцепить меня, мне тоже удавалось причинить ему боль, и я испытывал удовлетворение, видя, что он меня боится. Все четыре года он провоцировал меня, и всякий раз я без колебаний лез в драку. Меня не смущало, что я получал взбучку, если взамен заставлял его пожалеть о тех помоях, что он на меня вылил. Но часто он ходил в компании приятелей – четверых малолетних придурков, которые насмехались надо мной, над матерью и над Стеллой. И это все усложняло. Меня так задевало то, что они выкрикивали, что я недолго сдерживался и бросался на них, но раз их было много, мне здорово доставалось. Когда я встречал кого-то из них поодиночке, тот проходил мимо, будто меня не замечая, но стоило им собраться вместе, и я получал свою порцию насмешек, непристойных жестов, а если вступал в драку, то жаловаться бежали они, клянясь всеми святыми, что это я мстительный задира и напал на них без всякого повода, и всегда получалось, что я и виноват, потому что никогда не говорил о том, чем именно они меня спровоцировали. Я не хотел, чтобы Лена и Стелла узнали, что про них несут, я не хотел, чтобы они упрекали себя в чем-то или чувствовали себя виноватыми, мне казалось, что я их запачкаю. По сути, это была моя проблема, а не их, они тут ни при чем, мой груз – мне и тащить, и я должен научиться сам разбираться со своими делами, а не бегать хныкать к мамочке, тем более что в любом случае это ничего бы не изменило. Может, я и должен был обо всем рассказать, открыться Стелле, она смогла бы помочь, подсказать, но я был слишком молод, боялся ее ранить и так никогда ничего и не сказал.

Апофеоз нашего противостояния наступил в первый же день последнего года в коллеже. Мы с Алексом стояли на школьном дворе и болтали, когда мимо прошел Руссо с приятелями и толкнул меня, сделав вид, что удивлен встречей.

– О, it is a pleasure[24] снова увидеть вас, педиков.

Во время каникул Алекс настойчиво советовал мне не отвечать, вообще не реагировать на их провокации, и должен признать, что он был прав. Я позволил Руссо плести свой вздор, так что он упражнялся в одиночестве.

– Хорошо развлеклись на каникулах? Что, язык потеряли? Может, слишком много друг у друга сосали, а? Наши голубки стали ломаками, девочки теперь разговаривают только между собой.

Он ржал над своими дебильными шуточками, призывал приятелей в свидетели, его нервировало, что мы будто не замечаем его словесных нападок.

– Да он вырос! Не такой уж он теперь маменькин бэби, как считаете, парни? Кстати, Поль, а где твой отец? Ты к нему не ходил на свидание? Он уже вышел из каталажки?

Я отвернулся, чтобы поговорить с Алексом, и тут Руссо со всей силы толкнул меня в плечо.

– Эй, это невежливо, поворачиваться ко мне спиной, что-то в этом году гомики совсем разучились себя вести. Я волнуюсь за твоего отца, Поль. Где он, этот мудила? Что сейчас делает?

Я скорчил гримасу и долго разглядывал циферблат своих часов.

– Как раз в это время он трахает твою мать. Сказать по правде, от твоего дохляка-папаши ей мало радости.

Я не должен был отвечать, это была ошибка, Руссо в конце концов выдохся бы и отправился искать другого козла отпущения. Его задели не те непристойности, что я ему бросил, мы друг другу и не такое говаривали, а то, что он потерял лицо перед своими приятелями, которые хором заржали, и этого он вынести не мог. Я снова повернулся к нему спиной, но он развернул меня, готовясь ударить, и тут я не смог сдержаться. Мой локоть вылетел в направлении его лица со всей силы, на которую я только был способен, и мы все услышали сухой деревянный треск ломающегося носа. По правде, нос перекосило на сторону. Несколько секунд он стоял, оглушенный, еще не придя в себя от удара, потом завопил, держась за свою сопатку, из которой хлестало, как из бочки с красным вином. Мой последний год коллежа кончился, так и не начавшись. Я оказался перед директрисой и дисциплинарным советом и был исключен на неделю с занесением соответствующей записи в мое школьное досье.

Дома я сказал, что Руссо постоянно надо мной насмехался, мать решила, что я был прав, защищая себя и не дав ему спуску. Она отказалась идти в коллеж по вызову директрисы, и Стелла опять принесла себя в жертву. Не знаю, что она им там рассказала, но они согласились, чтобы она представляла мои интересы. Стелла настаивала, что нам нужно поговорить, она не понимала, чем вызваны беспрестанные драки и почему я возвращаюсь весь исцарапанный и в синяках, в порванных брюках.

– Что происходит, Поль? Почему ты ничего не говоришь? Обычно ты не такой. Ты можешь мне довериться, ты же знаешь, все останется между нами.

Она была убеждена, что я стал жертвой рэкета и боюсь в этом сознаться. Я клялся, что нет, но она не верила. Я не хотел говорить ей правду, а она меня упрекала в том, что я такой же упрямый, как мать. В какой-то момент она отступилась. Зато она попросила Алекса приносить мне конспекты и стала заставлять меня заниматься, но я так отбрыкивался, а матери было настолько плевать, что Стелла довольно быстро отказалась от этой затеи.

Но все вдруг устроилось. Совершенно непонятным образом. По собственной инициативе Руссо заявился к директрисе, замученный угрызениями совести, чтобы обелить меня, обвинить самого себя в том, что он меня спровоцировал, и подтвердить, что я действовал в рамках законной самозащиты. Поскольку я наотрез отказался просить прощения, утверждая, что только защищался, то свои извинения принес он, с самым умоляющим видом, и протянул руку, которую мне пришлось пожать. В дальнейшем всякий раз, когда мы сталкивались, он кивал мне и улыбался, но я проходил мимо, словно не замечая его.

Я узнал о причине такой крутой перемены несколько месяцев спустя. Однажды воскресным вечером за ужином Лена, которая никогда не задавала вопросов, спросила меня:

– Кстати, как дела в школе?

– В коллеже[25], мама, я в коллеже.

– Один черт. Тот мелкий сучонок, который тебя доставал, как у тебя с ним?

– Вот уже три месяца он ведет себя нормально, не пристает ко мне. Мы друг друга не замечаем. И больше не деремся. Даже Алекс в себя не может прийти: с чего бы тот стал таким паинькой.

– А меня это не удивляет. Я его отыскала, твоего поганца. Отвела его в сторонку с очень недобрым видом и сказала, что, если он не уймется, если я еще хоть раз о нем услышу, он будет иметь дело со мной, я вырву ему глаза и пока что он не имеет представления, что такое настоящая боль. Он пришел в ужас. Пацан действительно полный кретин, он купился!

Она расхохоталась. Стелла поверить не могла, что Лена посмела вытворить такое. Она только повторяла: «В голове не укладывается!» – а мать смеялась во все горло, словно ей удалось здорово нас провести. Я смотрел на нее и думал, догадалась ли она об истинной причине моих неприятностей. Но так никогда и не осмелился заговорить с ней об этом. Когда она не желает объяснений, то всегда находит предлог увильнуть. Но эта история что-то сломала во мне, я больше не хотел быть ребенком, не хотел учиться, я лишился иллюзии, будто образование, которое я получал, может сделать из меня не только человека, но и человека счастливого, – все, что я слышал, казалось мне пустым и бесполезным, а то и ничтожным, преподаватели вечно выступали не по делу, коллеж наскучил до смерти, как и мои одноклассники. Я прогуливал занятия, бездельничал весь день, только слушал с закрытыми глазами музыку и играл на пианино, изредка появляясь в коллеже по утрам или чтобы пообедать в столовой.

Как говорится, я сорвался с крючка.

* * *

Мне придется вернуться назад, к самому первому дню в коллеже, когда преподаватель истории и географии рассадил нас, так и не поняв причины ссоры. Я оказался во втором ряду, а Руссо в глубине. Но на следующий день все началось снова.

И все следующие дни.

Бешеные звери.

Разумеется, ни один из нас не называл причины жестоких схваток, и ни один преподаватель так и не понял, почему мы постоянно деремся; тогда было решено установить трусливый мир, разделив воюющие стороны, и меня перевели в другой класс. Там для меня нашлось единственное место: Алекс подвинул свои вещи, и я оказался рядом с ним. Жизнь изменилась, мы смогли стать друзьями. Он единственный, кто знал подоплеку нашей грызни, и он же поддерживал меня в моем решении молчать. Мы были вместе в годы нашей учебы. Алекс из тех, кто всегда первый в классе. Редко второй. Он серьезный и старательный, слушает учителей с таким вниманием, впитывая каждое слово, кивая в знак одобрения, систематически поднимая руку, чтобы ответить, и всегда правильно, на любой вопрос, что неизбежно становится любимчиком, тем, кто успешно сдает экзамены и кого приводят в пример. Полная моя противоположность. Школа всегда навевала на меня неимоверную скуку, я не припомню ни одного предмета, который бы меня заинтересовал, и ни одного преподавателя, которого я бы любил. Кроме потрясающей учительницы английского, невероятно красивой, с черными волосами и робкой улыбкой, которая приводила меня в смятение. Ее прислали на замену, и она исчезла без следа прямо посредине учебного года. Когда она обращалась ко мне, единственное, что я мог из себя выдавить, было: «Sorry, I speak bad english»[26]. Я всегда из принципа довольствовался жизненно необходимым минимумом, и тем немногим, что я все-таки выучил, я обязан Алексу. Только ему удавалось заставить меня заниматься. Поскольку дома это было непросто, я привык уходить к нему. Мы все время были вместе. Даже на каникулах его родители приглашали меня в свой дом в Нормандии. Когда у меня были проблемы с Руссо и его дружками, когда они меня толкали, обзывали педиком и девчонкой, когда я дрался с ними, он всегда приходил мне на помощь и получал трепку за то, что защищал меня. Это нас еще немного сблизило.

С Алексом у нас есть общее увлечение – кино, мы ходим в кинотеатр раз в неделю на сеанс, только нам нравятся разные фильмы: я больше люблю американскую фантастику, а он – интеллектуальные французские. Поэтому, чтобы избежать споров, одну неделю фильм выбирает он, а следующую – я. В начале третьего года в коллеже ему захотелось посмотреть «Мальчики и Гийом, к столу!»[27]. Хоть в этот раз он попал в точку. Фильм очень понравился нам обоим.

Когда мы выходили из кинозала, вид у него был странный. Обычно мы обсуждали фильм. Не то чтобы мы говорили часами, но вспоминали главные сцены, разбирали в подробностях, как они были сыграны и поставлены; тут он молчал и как-то чудно на меня поглядывал. Он настоял, чтобы мы пошли выпить шоколада в кафешку на площади Бастилии. Я говорил о фильме, а он молчал, только улыбался мне, кивая. Я тоже замолчал, он мешал ложкой свой шоколад, покусывая губу и избегая моего взгляда.

– Что случилось? – спросил я.

Он продолжал крутить ложкой в чашке, словно это было самое важное занятие в мире. Наконец он поднял голову; он был мертвенно-бледен.

– Ты заболел? – предположил я.

Он покачал головой.

– Ну так, Алекс, в чем проблема?

– В тебе, – пробормотал он.

– А что я такого сделал?

– Я влюблен в тебя.

– Что?

– Я влюблен в тебя, Поль.

Я представления не имел, что ответить. Алекс – парень легковозбудимый, чувствительный, к тому же интроверт, я подумал, что он просто ошибся в выборе слов и только хотел проявить свою привязанность, сказать, что хорошо ко мне относится.

Ничего больше.

– Нет, я люблю тебя. Настоящей любовью.

Он взял мою руку и сжал ее. Он улыбался мне так, как никогда не улыбался до этого. Я растерялся:

– И давно это?

– Думаю, с первой секунды, но понял я только на каникулах. Когда мы вместе переодевались в кабинке на пляже и я увидел тебя голым.

– Но ты же не в первый раз видел меня без одежды.

– Да, но тогда у меня встал, ты не заметил?

– Я не обратил внимания. Ты гомосексуал?

– Да.

– Быть не может! И у тебя уже были отношения с мужиками?!

– О нет, никогда.

– Откуда ты тогда знаешь, что ты гомосексуал?

– Потому что я все время о тебе думаю, днем и ночью. Знаешь, это просто ужасно. Я не знал, как ты отреагируешь.

– Но я-то не гомосексуал, Алекс. И ты это знаешь.

– Не важно. Это ничего не меняет.

Я отдернул руку, словно обжегшись.

– Может, будет лучше, если ты заведешь роман с каким-нибудь другим мужчиной. Посмотришь, каково это.

– О нет, ни в коем случае. Я хочу, чтобы мой первый раз был с тобой. Если мы вместе, это совсем другое. Дело же не только в сексе, понимаешь, дело в любви.

– Откровенно говоря, меня что-то не тянет. На самом деле меня привлекают только женщины.

– Просто ты так думаешь, но ведь у тебя никогда не было связи с женщиной, откуда тебе знать, что это хорошо? И с мужчиной тоже. Если не попробовать, как ты можешь знать, что тебе это не нравится? Можно попробовать один раз. Только один раз. Тогда и будет видно. Вполне возможно, что тебе очень понравится.

– И речи быть не может!

– Наверно, ты еще не готов. Поговорим об этом позже.

– Ни сейчас, ни позже, никогда.

– Ладно, я подожду. Я никуда не спешу. Ты будешь первым мужчиной в моей жизни. И единственным. И однажды мы испытаем нечто огромное и сильное. Неповторимое. И мы будем любить друг друга. Вот увидишь, у нас будет великая любовь.

* * *

Или это фильм так подействовал на Алекса и придал ему смелости решиться, или ему стало нестерпимо жить, скрывая свои чувства за завесой дружбы? Наверняка ему было непросто открыть душу и признаться в своей склонности. Я завидовал его решительности и мужеству, я, в ком и того и другого было так мало. Он не рассердился на меня за отказ, и в наших отношениях ничего не изменилось. За исключением одного примечательного случая, о котором я, может быть, расскажу позже, на протяжении нескольких лет не было ни одного намека на его чувства. Иногда, ощущая чуть ли не его безразличие, я спрашивал себя, остались ли в силе его намерения, не изменился ли он, не завел ли другой роман, но у меня никогда не возникало желания задавать подобные вопросы. Когда мы ездили на каникулы в Нормандию, я всячески избегал совместного переодевания в кабинке на пляже. Однако были признаки, которые могли бы меня насторожить: он постоянно был рядом, делал мне кучу подарков; однажды я сказал, просто так, в воздух: «Знаешь, я тут слышал суперскую песню Даниэля Гишара, не встречал? Надо будет купить ноты». На следующий день он преподнес мне всего Даниэля Гишара. Та же история с Хулио Иглесиасом, Далидой и Джо Дассеном. Меня смущали его подарки, особенно потому, что я не мог ответить тем же, но как отказаться? Он подарил мне кучу комиксов, красивый синий кашемировый свитер, шарф, ремень из крокодиловой кожи и пару перчаток. Когда я искал, где бы хоть немного подработать, потому что из Стеллы денег было не вытянуть, Алекс оказал мне огромную услугу, уговорив отца взять меня к себе. Он приходил в ресторан всякий раз, когда у него выдавалось время, садился в уголке или прислонялся к роялю и мог часами слушать, как я играю, так что Стелла в конце концов спросила, нет ли у него другого занятия, кроме как действовать на нервы официанткам. Он приходил к нам домой, рассказывал, как у него дела в лицее, как продвигаются дела у тех или у других, последние сплетни. По воскресеньям мы ходили в кино. Стелла звала нас «неразлучниками», а Лена приняла его, как второго сына в семье, общалась с ним запросто, шутила, и меня это удивляло. А потом случилась история с Хильдой.

* * *

Ах, Хильда, стоит заговорить о ней, у меня и сейчас встает.

Стелла взяла ее на стажировку по кулинарии. Она была старше меня на несколько лет и приехала во Францию по программе международного обмена. Когда я впервые ее заметил, то так и застыл: я никогда не видел девушки столь сияющей, с такой лучезарной улыбкой и такими золотыми волосами. Она была кондитершей и месила песочное тесто с невероятной энергией. Поначалу она испортила немало сладких блюд и пирогов – кажется, из-за того, что у нас другая мука, а еще из-за электрической печи. Получалось нечто неудобоваримое, то слишком влажное, то пересушенное, но потом она приноровилась. Я приходил после полудня и служил ей дегустатором. Мы были вдвоем, разговаривали в основном о еде, кулинарии и кулинарах, я смотрел, как она готовит, я не осмеливался признаться в своих чувствах, мне бы хотелось, чтобы она проявила ко мне интерес, чтобы мы поговорили о чем-то более личном, а у нее в голове было только одно: удалась ли ее выпечка и что об этом скажет Стелла. Она только на этом и зациклилась. А потом у нее стало получаться. Когда она дала мне попробовать свой апельсиновый торт с толченым миндалем, я чуть не умер от наслаждения.

– Никогда не ел ничего вкуснее.

– Правда? Ты не просто так говоришь, чтобы сделать мне приятное?

Мы стали друзьями, но я не знал, нравлюсь ли ей, она смотрела на меня своими синими серьезными глазами и скармливала еще одну порцию крамбла с фруктами, или покрытый глазурью саварен, или тирамису с арманьяком. Когда кухня уже закрывалась, она просила меня сыграть несколько мелодий, она обожала «Con te partirò», и я постоянно играл ее с умопомрачительными вариациями. В конце концов она расслаблялась, снимала свой колпак, расплетала косички, встряхивала своими золотыми волосами, и они начинали излучать свет. «О, это так прекрасно, Поль, сыграй еще разок». Эта музыка потрясала ее, она брала мои руки, прижимала к себе, иногда целовала их. «Еще разок, прошу тебя». Мы могли так оставаться часами. Стелле приходилось гасить свет, чтобы заставить нас уйти.

В ресторане все было чудесно, а вот снаружи начинались проблемы. Оказавшись на тротуаре, она чмокала меня и исчезала вместе с Карин, помощницей шеф-повара. Она не принимала ни моих приглашений, ни предложений выпить стаканчик, поговорить, познакомиться поближе, она не реагировала на мои постоянные просьбы рассказать о себе, своей стране, своем прекрасном городе Граце, о своей жизни, о своей семье, о своих вкусах. Я пригласил ее в кино в воскресенье после полудня, она сказала: «Да, посмотрим, позже». Она не очень хорошо говорила по-французски, путала спряжения, я ее с улыбкой поправлял, но это ничего не меняло. Она произвела впечатление на всех в ресторане, все ее любили; однако я был единственным мужчиной в этом заведении, но не сумел этим воспользоваться. Остальные девочки на кухне крутились вокруг нее, и официантки, и посетительницы; даже Стелла была с ней непривычно приветлива. Я не мог не заметить, что Хильда уходила и приходила вместе с Карин, с которой мы никогда не испытывали чувства взаимной симпатии. Однажды вечером, собрав все свое мужество в кулак, я спросил, есть ли что-то между ними, мне пришлось объяснить в деталях, что я имею в виду, потому что она не понимала. Она рассмеялась и заверила, что они просто подруги, живут рядом в пригороде и пользуются ее скутером, но я сомневался, зная сексуальные предпочтения Карин. Могу с уверенностью сказать: Хильда была первой женщиной, в которую я влюбился. Я совершил ошибку, открывшись Алексу. На его взгляд, дело было изначально гиблое.

Особенно в том, что касалось девушек.

Он был единственным, у кого я мог спросить совета. Мне следовало бы подумать, прежде чем это делать, потому что отреагировал он нервно, словно его грызла досада.

– Ты ведь не ревнуешь, Алекс?

– Чтобы я ревновал к этой пергидрольной толстухе? Ты шутишь.

– Она вовсе не толстуха и не пергидрольная, у нее натуральные волосы.

– Откуда тебе знать? Мне она кажется вульгарной.

– Ты преувеличиваешь. Она великолепна. Думаешь, она лесбиянка?

– Это ж в глаза бросается, разве нет? А по-твоему, почему она здесь работает?

Мне в глаза ничего не бросалось.

Сама мысль приводила меня в ужас и смятение, я просто лишался сил. Должен ли я все-таки попытать удачи? Неужели мне не повезет, хоть чуть-чуть? Это был тяжелый период, я плохо спал, думал о Хильде, о ее магнетических волосах, о грудях, которые представлял во всем их великолепии. Я пахал как сумасшедший, играл «Con te partirò», пока меня не начинало мутить, но без всякого толку, разве что Хильда выказывала мне свое расположение, предлагая все более внушительные куски своей божественной шарлотки с вишнями в роме, фондан из трех шоколадов с вкраплениями кусочков нуги и наполеон с карамелизованными фисташками и грушей, и все это вкупе только усугубляло мои горькие сожаления при мысли, что она меня не хочет.

В одно прекрасное воскресенье я смотрел «Джорджию» вместе со Стеллой, мать такая мура никогда не интересовала.

А вот меня фильм потряс.

Это история одного парня, который все никак не мог признаться в своих чувствах любимой девушке, и в результате она уехала с его лучшим другом.

На следующий день я набрался духу и решился. В конце вечерней смены я отправился к Хильде на кухню. Она заканчивала убирать свой рабочий стол, хотела дать мне еще порцию «zuppa inglese»[28], который теперь получался у нее совершенно убойным, но я отказался. Я ждал, пока мы окажемся одни.

– Хильда, я должен тебе кое-что сказать.

Она прекратила надраивать дуршлаг и устремила на меня вопросительный взгляд.

– Я влюблен в тебя, вот.

– Я знаю.

– Ну да!

– Да. С самого начала.

– И что?

– Я уезжаю в Барселону на той неделе.

– Почему?

– Моя стажировка здесь закончилась, там у меня начнется другая, на полгода.

– А потом ты вернешься?

– Потом, если все будет хорошо, я уеду в Лондон, в большой отель. Или в Венецию. Посмотрим.

Увидев, как я расстроен, она снова предложила свой «zuppa inglese», я не стал отказываться. Карин велела ей поторапливаться, а то они и так припозднились. Хильда убрала дуршлаг, сняла свой белый передник, положила его в шкаф, оделась и попросила меня подвинуться, а то я загораживаю проход. Я посторонился. Она задержалась прямо передо мной, несколько мгновений мы стояли лицом к лицу. Она сделала шаг вперед, я закрыл глаза, от нее пахло ванилью, она прикоснулась к моим губам легким поцелуем. Легкий, ничего не значащий поцелуй. Как это было прекрасно. Когда я снова открыл глаза, на кухне ее уже не было и я услышал с улицы звуки скутера, который трогался с места.

* * *

Хильда стала моей первой любовной драмой. Я не мог смириться с ее отъездом, а главное – не знал, испытывала ли она ко мне хоть какое-то чувство, был ли у нас хоть малюсенький шанс, пусть на потом, в будущем, или все изначально было безнадежно, потому что она не любила мужчин. Эта неуверенность точила меня изнутри. Я лелеял план поехать к ней в Барселону, хотя не знал ни в каком ресторане она работает, ни где живет. Я насел на Стеллу, но мне не хватило женского умения тонко задавать наводящие вопросы. Она сразу спросила, есть ли у меня к Хильде особый интерес. Я запротестовал: конечно нет, просто она одолжила мне книгу и мне хотелось бы вернуть.

– Какую книгу она тебе одолжила?

Я замялся, не в силах придумать ответ.

– Может, по кондитерскому делу?

На следующий день за завтраком я с удивлением увидел Лену, которая никогда так рано не вставала. Лицо у нее было как в самые дурные дни.

– Привет. Кофе хочешь?

Она уселась напротив, я подал ей кружку с кофе, она к ней не прикоснулась.

– Что это еще за история?

– Какая история?

– Что у тебя с той девицей?

– Ничего, она просто подруга.

– Похоже, ты на нее запал. Что там между вами?

– Ничего, говорю же.

Она посмотрела на меня исподлобья и скривилась:

– Ты бы мне сказал, если бы что-то было?

– Конечно.

– Надеюсь. Нам надо будет поговорить.

– О чем?

– О том, кто ты на самом деле и с кем я имею дело. Я воспитала тебя, чтобы ты был свободным, Поль. В жизни нужно знать, кто ты такой, и выбрать, на чьей ты стороне. Понимаешь?

Я не очень понимал, что она имеет в виду. Как я уже упоминал, мать терпимостью не страдает. Для нее не существует недостатков, только пороки. И худший из них – гетеросексуальность. Она от всего сердца ненавидит кучу людей, которых совершенно не знает, и не прилагает ни малейшего усилия, чтобы сделать шаг им навстречу, она без проблем существует в бинарном и разделенном мире: ты с ней или против нее, эта система идеально ее устраивает, и она совершенно не собирается хоть в чем-то ей изменять. Сейчас все такие свободомыслящие. И понимающие. Это стало главной добродетелью. Как часто повторяет мать, если уж принимаете и уважаете все без разбору, то не удивляйтесь воцарившемуся бардаку. Наше общество, за исключением ближайшего круга, для нее не существует. Если ее спросить, как зовут президента Республики или премьер-министра, я уверен, она не сумеет ответить.

* * *

Я подождал несколько дней, снедаемый сомнением, уверенный, что Хильда напишет мне, и отказываясь признать, что она меня уже забыла. Я спрашивал себя, знает ли она мой адрес, а может, стесняется написать на адрес ресторана? А потом, однажды вечером, я играл «Con te partirò», как если бы она была еще на кухне и могла меня слышать. И, как дурак, я вдруг заплакал. Я не хотел плакать, но слезы текли сами, я только шмыгал носом. Я играл для нее, которая была в тысяче километров, и я решил поехать к ней. Я говорил себе, что пусть мне неизвестно ни где она живет, ни где работает, рано или поздно я найду ее. Даже в таком огромном городе, как Барселона, где сотни ресторанов. Потому что любовь двигает горы и, конечно же, для тех, кто любит, свершаются чудеса. Никто не заметил моих слез, я вытер лицо и поклялся себе никогда больше не играть эту проклятую песню.

Поскольку по натуре я немного транжира, сбережения у меня были скудные, их хватило бы разве что на автобус и на несколько дней в молодежном хостеле, и то если экономить на еде. Я спросил у Алекса, может ли он дать мне в долг, такое уже дважды случалось, правда, речь шла о менее значительных суммах, и оба раза я все до копейки отдавал. Я прикинул, что мне нужно достаточно денег, чтобы продержаться по крайней мере пару недель. Для него такая сумма не проблема. Ему повезло иметь предусмотрительных родителей, и на его сберегательном счету лежала кругленькая сумма, на которую я мог бы оставаться там хоть два года.

– Это чтоб уехать в Барселону? Ты хочешь ее отыскать?

– Я даже не знаю, где она живет.

– Задумайся хоть на минуту: Барселона больше Парижа, и народу там тоже больше. У тебя нет ни малейшего шанса найти ее. Тебе потребуются месяцы, а то и годы. И потом, кто тебе сказал, что она хочет тебя видеть?

Мне пришлось пуститься в объяснения, рассказав, что Лена стала непреодолимой проблемой: вот уже несколько дней она ходит надутая, злится на меня, а у меня нет ни желания оправдываться, ни сил спорить с ней, особенно на такую тему, так что лучше избежать прямого столкновения.

– Дай мне немного времени, я что-нибудь придумаю.

* * *

В «Беретике» жизнь шла своим чередом, Стелла решила, что мне следует улучшить манеру одеваться.

Вопрос репутации заведения.

Она нашла два смокинговых пиджака, один ярко-синий, другой сливово-сизый, отделанные серебряной нитью, они мне немного великоваты, но если перешить пуговицу на талии, да еще за инструментом… будет незаметно. Я их чередую. Выбор Стелла оставляет за мной. Мне плевать, выгляжу ли я тем, кем являюсь, потому что никто не обращает внимания на пианиста где-то в глубине зала. Может, если бы у меня был рояль, достойный этого названия, а не тот простенький инструмент, за которым я сижу, я бы играл лучше. Его единственное достоинство в том, что он не занимает много места; мне бы концертный рояль, тогда посетительницы почувствовали бы разницу, это была бы наконец настоящая музыка, я нашел один подержанный и по приемлемой цене, заговорил о нем со Стеллой, та непонимающе на меня посмотрела:

– А что с ним такое, с твоим пианино? Сломалось? Все очень довольны.

Новая кондитерша приветлива, как скинхед, ее наполеон клеклый, а в крамбле одно масло, но Стелла, кажется, довольна своим новым приобретением. Я играю без энтузиазма, по привычке, выдаю профсоюзный минимум, но никто этого не замечает. Хуже того: чем меньше я вкладываю души, тем больше получаю чаевых. Надо полагать, пошлость и банальность вознаграждаются лучше, чем талант и страсть. Я стал таким же прозрачным, как музыка, которую играю. Я здороваюсь с окружающими, улыбаюсь им, и они даже не подозревают, какая тоска меня гложет. Все хором заявляют, что я прекрасно выгляжу. Особенно в смокинге для круизного лайнера. Мне достаточно ловко удается скрывать свое душевное состояние, чтобы о нем нельзя было догадаться по моему поведению. Дома я ловлю мрачный взгляд матери, которую не убедили мои отнекивания, но я лавирую, как могу, уклоняясь от прямого контакта. Ухожу до того, как она проснется, возвращаюсь вместе со Стеллой и сразу отправляюсь спать. Алекс исчез, я не знаю, чем он так занят. И не хочу звонить, чтобы спросить.

В среду, вернувшись ближе к полуночи, мы застали Лену в гостиной, она слушала «Crucified Barbara», включив звук на полную мощь, как будто наши соседи глухие или покойники, – наушники надевать она отказывалась, утверждая, что ей необходимо слышать, как вибрируют басы. Я смылся в свою комнату, лег, но уснуть под такой грохот непросто. Потом он стих, я выключил свет и поудобнее устроился в постели, надеясь заснуть. Две минуты спустя мать влетела в комнату и врубила свет. Она уставила на меня указательный палец:

– Ты ведь не надеешься увиливать всю оставшуюся жизнь? Нам с тобой нужно поговорить. И серьезно. Ничего не назначай на вторую половину дня в воскресенье. Понял?

Она вышла, хлопнув дверью и не погасив свет. Моя песенка спета. Я глаз не сомкнул всю ночь. Не знаю, уехать ли мне немедля в Барселону или дождаться окончательного объяснения. У меня еще три дня. Это напоминает мне анекдот про типа, который прыгнул с крыши дома и, пролетая очередной этаж, думает: пока все идет хорошо.

* * *

Обратный отсчет пошел. На этот раз мне не отвертеться. Меня пугает не схватка и не удары, я же никогда не боялся сцепиться с Руссо и его приятелями, даже зная заранее, что мне здорово достанется, но сама мысль о противостоянии с Леной вгоняет меня в ступор. Я уговариваю себя, убеждая, что мы можем поговорить спокойно и рассудительно, но знаю, что суюсь на минное поле. Для нее гетеросексуальность – просто мерзость, вызывающая в ней неодолимое отвращение, это чувствуется в том, как она о ней говорит, контролировать себя она не может, ею движет нечто инстинктивное, чувство брезгливости, исходящее из глубин ее существа и затопляющее ее без остатка. Тот факт, что я не разделяю ее отторжения, будет воспринят как предательство, на эту тему поговорить спокойно никогда не удастся, все будет искрить и взрываться. Я говорю себе, что должен набраться мужества и вскрыть нарыв, но мгновение спустя мудрые решения испаряются и возвращается паника. Когда вокруг вас бушует пламя и вы уже чувствуете его жар на своем лице, в какой-то момент вы не можете дальше отступать и должны броситься в воду, даже если не умеете плавать. Я предпочитаю сбежать. На автобус до Барселоны денег мне хватает, в четверг я покупаю билет в один конец, отправление в воскресенье в девять, я собираю сумку с вещами. Там разберусь. Нужны ли испанцам пианисты? Я немного знаю Хулио Иглесиаса. В пятницу я вкладываюсь в самоучитель «Испанский с нуля», на первый взгляд он не очень трудный, «Ole hombre, vamos a la playa»[29], я поднатаскаюсь в пути. В субботу я пишу записку Стелле, извиняясь за то, что так неожиданно ее бросаю, не дав времени опомниться. Я прошу ее не беспокоиться, не пытаться меня отыскать и обещаю сообщить о себе, как только сумею.

Этот вечер – мое последнее выступление в «Беретике», а я ничего не могу никому сказать. Веду себя как всегда: «Привет, как дела, а ты?» Сажусь за пианино и играю. Тихонько. Для себя самого. Свой плей-лист. Не обязательно те музыкальные темы, что играю обычно. Ресторан быстро заполняется. К восьми часам он полон. Устраиваю себе концерт «Platters», может, мне еще долго не придется играть.

Смелее!

Это новый этап, новая жизнь, которая ждет меня. И не важно, найду я Хильду или нет. Конечно, было бы лучше, если бы у меня получилось и между нами что-то произошло. Но для меня важнее всего суметь перерезать эту чертову пуповину.

А потом, в девять тридцать семь для точности, – катастрофа, появляется Лена в своей неизменной косухе! Она почти никогда не бывает в «Беретике». Приветственно машет Стелле, которая выписывает кому-то счет и кажется удивленной ее приходу. Мать проходит через зал и направляется прямиком ко мне. Я исчезаю за инструментом и делаю вид, что ее не вижу. Говорю себе, что она не посмеет устроить скандал здесь, в окружении посетительниц, но особой уверенности у меня нет. Замечаю ее ноги в черных кожаных штанах. Она кладет руки на корпус пианино. Я никак не закончу «The Great Pretender»[30], чередуя вариации и фиоритуры, но в конце концов приходится остановиться. Получилось жестко. Затаив дыхание, поднимаю голову. Мать стоит прямо передо мной.

И она мне улыбается!

Я не понимаю ее улыбки.

Эта улыбка вгоняет меня в больший ужас, чем если бы она была в ярости. На несколько секунд мы застываем, глядя друг на друга. Я никогда еще не видел ее такой сияющей.

– Это просто замечательно, дорогой. Я уже давно тебя не слушала. Ты здорово продвинулся. У тебя отлично получается. Тут ты меня поразил.

– Тебе кажется? Правда?

– Это лучше, чем хорошо. Не тот музон, от которого я тащусь, но я заценила. Гениально играешь. Нечего сказать. Браво, парень.

У меня отвисает челюсть, но я по-прежнему настороже и жду подвоха – обычно она не балует меня такими милостями, – однако, без сомнения, передо мной стоит именно она, расточая медовые улыбки. К нам подходит Стелла, тоже слегка встревоженная.

– Какие-нибудь проблемы?

– Я говорила Полю, что он просто класс. Тебе не кажется?

– Посетительницы его обожают.

– И меня это не удивляет. Давай продолжай. Я не хочу тебя отвлекать. Сыграй что-нибудь, Поль, специально для меня.

– Что ты хочешь, чтобы я сыграл?

– Что тебе больше нравится, уверена, это будет прекрасно. У меня в горле пересохло, Стелла, шампанское еще осталось?

– Конечно.

– Так чего же ты ждешь? Я угощаю.

Стелла смотрит на меня. Она не больше моего понимает причины подобной метаморфозы. Открывает бутылку «Кристалла». Со своей стороны, я пускаюсь в импровизацию на тему «Love Me Tender»[31], от которой мать возносится на седьмое небо. Мы выпиваем, потом еще и еще. Мать требует еще одну бутылку, приглашает многих посетительниц присоединиться к нам, сообщив, что она мать пианиста. Стелла возвращается к работе, Лена усаживается на табурет за барной стойкой, предлагает официанткам по бокалу шампанского и с энтузиазмом показывает мне большой палец после каждой импровизации. В перерыве я тихо спрашиваю Стеллу:

– Что с ней такое? Снежка перебрала? Я никогда ее такой не видел…

– Я тоже.

Никогда еще мать не была так обворожительна, она скинула лет десять, смеется над любой шуткой, и она, которая всегда так скупо проявляла родственную связь со мной, не только обнимает меня, но и целует в щеку. Я пытаюсь вспомнить, когда такое случалось в последний раз, и не могу. После закрытия мы дружной компанией возвращаемся домой. Она не может устоять перед соблазном скрутить косячок, предлагает мне затяжку, шутит, хочет пойти выпить по последней в какой-нибудь бар, Стелла ворчит, что устала, но Лена настаивает, и мы заканчиваем ночь в буйном австралийском баре на площади Бастилии. Не выдержав, я спрашиваю у матери, что происходит. Она пристально на меня смотрит с серьезным видом:

– Просто я счастлива, вот и все. И горжусь тобой.

* * *

Воскресенье прошло под знаком воскресного благолепия, словно мать переменилась по мановению волшебной палочки. Мы пошли в кино. Это кажется невероятным, но раньше такого не бывало: я часто ходил в кино со Стеллой, когда был помладше, но с Леной – никогда. Застигнутые врасплох ее просьбой, мы нашли только один сеанс неподалеку от нас и пошли смотреть «Гравитацию». Я побаивался ее реакции на эту голливудскую махину, но она была искренне увлечена картиной и расточала похвалы искусной игре актеров, напряженности действия, реализму и гуманизму самой истории, мы были потрясены, когда она упрекнула себя за то, что пренебрегала этим воскресным удовольствием, и приняла решение каждую неделю ходить в кино с нами, со мной и Алексом. В тот день мы сделали массу банальных вещей из тех, которые миллионы людей делают каждое воскресенье: погуляли по бульварам, поглазели на витрины, съели мороженое, не обменивались глубокими философскими замечаниями, мы просто были счастливы быть вместе.

Ложась спать, я вспомнил, что взял билет в Барселону, и почувствовал облегчение при мысли, что могу отказаться от этой поездки. Надеюсь, деньги мне вернут. Наверняка есть другие способы отыскать Хильду – через Интернет или социальные сети. Прежде чем погрузиться в блаженный сон, я долго задавался вопросом, что же вызвало небывалую перемену, какое чудо свершилось с матерью, я обдумывал этот вопрос со всех сторон, но ответа так и не нашел.

* * *

Мы называем чудесами то, чего не можем объяснить, но это не означает, что произошло нечто действительно волшебное, – нам просто не хватило информации.

На следующий день раздался звонок Алекса, который предлагал встретиться. Я ждал его у выхода из лицея Араго. Увидел несколько знакомых лиц, меня спрашивали, чем я теперь занимаюсь. Я с важным видом отвечал, что свободного времени у меня почти нет. Появился Алекс, и мы пошли выпить кофе. Он спросил, как дела дома.

– Это невероятно, но мать совершенно преобразилась.

– Меня это не удивляет.

Он весь скукожился, что было вовсе на него не похоже.

– Поль, у меня для тебе две новости, хорошая и плохая, с какой начинать?

– Лучше с хорошей.

– В субботу я встречался с Леной. В «Студии».

– И она тебя впустила! Что ты ей сказал?

– Правду.

– А в чем она заключалась, эта правда, Алекс?

– В том, что я влюблен в тебя, Поль. Все больше и больше.

– И что она ответила?

– Спросила, сказал ли я об этом тебе. Я признался, что ты уже давно в курсе. Что это был наш секрет.

– А дальше?

– У нее был на редкость довольный вид. Она меня поцеловала! А ведь я не врал, не вешал ей лапшу на уши. Я люблю тебя, и ты это знаешь, уже давно, остальное она сама себе придумала. И с этим я ничего не могу поделать. Я не изменился, да и не хотел. Думаю, больше у тебя с ней проблем не будет.

Я на мгновение задумался, пытаясь оценить последствия его признания. Мне было неловко, но, судя по результату, эффект получился лучше некуда.

– Тут еще одно, – сказал Алекс.

Он приподнял манжет рубашки. На внутренней стороне руки, ближе к сгибу локтя, красовалась татуировка «Поль», в стиле старой школы, четкими черно-красными буквами, без теней, с обводкой тонкой линией, которая начиналась с «л» и элегантно закруглялась к «П». Мне казалось, что мать терпеть не может тату такого рода, очень традиционные.

– Это я ее попросил. Я настаивал, что заплачу, но она мне ее подарила. Сказала, что я первый мужик, которому она ее делает. И безусловно последний.

Чудес не бывает.

Никогда.

Бывают только загадки, иногда, и простаки.

Всегда есть объяснение. Алекс оказал мне неоценимую услугу. С того дня Лена раз и навсегда оставила меня в покое. Для нее вопрос был решен. Конечно, лгать матери нехорошо, но я и не лгал, я ничего не говорил. Правда – это ад. Алекс тоже не лгал. Лучше уж оставаться на сомнительной почве, чем ввязаться в окопную войну или рвать друг друга в клочья. Двусмысленность как раз по мне. Вот и доказательство, что главное – не то, кем вы являетесь в действительности, всем на это плевать, главное – то, кем вы представляетесь, кем вас считают. И если вы хотите жить спокойно, лучше их не разочаровывать.

* * *

Плохой новостью оказалась Хильда.

Алекс все проверил, она жила не в одной квартире с Карин, она просто жила с Карин. Как оно обычно и бывает, все были в курсе, кроме меня. Эта новость меня опустошила. Может, если я поеду в Барселону и найду ее, мне удастся заставить ее перемениться.

– Ты что, совсем сдурел? Брось, у тебя ноль шансов, только выставишь себя на посмешище. Если бы она думала о тебе или хотела снова увидеть, у нее есть твой адрес, твой мобильник, твой мейл и все прочее. Интересно, сколько посланий ты получил после ее отъезда?

Алекс – существо невероятно логичное, и мне нечего противопоставить его аргументам. Он был прав, и это меня убивало. Какая боль. Он постарался меня приободрить: она, безусловно, не стоила таких чувств, я должен сделать выводы, не влюбляться очертя голову и думать о будущем. Прощай, Барселона.

Этот случай, несмотря на счастливое разрешение проблемы с Леной, утвердил мое решение покинуть семейное гнездо. Раньше это было смутным ощущением, теперь стало уверенностью, очевидностью: я должен освободиться от материнской опеки, упорхнуть, причем как можно дальше, потому что, если я и дальше останусь под ее приглядом, я рискую стать таким же, как она, – нетерпимым, оторванным от мира. С ней я всегда буду чувствовать себя неуверенно, смиряясь и подчиняясь любой ее блажи. Я должен уехать. Следовало ли сначала добиться финансовой независимости? Вряд ли то, что я зарабатываю в «Беретике», позволит мне платить за снятую квартиру, даже на пару с кем-то, это всего лишь карманные деньги. Но что делать, если вам шестнадцать лет и вы не умеете ничего делать, кроме как наигрывать на пианино? К тому же я спешил, у меня не было ни времени учиться какому-нибудь ремеслу, ни особых предпочтений или хотя бы представления о профессии, которая заполнит мою жизнь на предстоящие сорок два года, ничего, что меня бы привлекало или соблазняло. Я прокручивал эту проблему в голове и не видел выхода.

С Леной барометр твердо стоял на «ясно», особой срочности срываться с места не было, так что у меня еще оставалось немного времени подумать. Я принялся перебирать объявления, но ничего захватывающего не обнаружил, предложил свои услуги в качестве продавца обуви в одном из магазинов в Ле-Аль[32], но там сочли, что я слишком молод, так же как и для работы в сэндвич-баре. Алекс видел, что я чем-то озабочен. Раз уж он все время приставал ко мне с вопросами, я в конце концов все объяснил. Он обещал тоже подумать, но, по его мнению, мне следовало бы вернуться в лицей. У него со средним образованием все складывалось хорошо, он готовился поступать в бизнес-школу и не понимал, насколько жизненно важным был этот вопрос для меня.

Я должен был перерезать пуповину.

«In the Mood for Love»[33]

Я систематически меняю «Макдоналдсы», хожу туда три раза в день, в хорошие дни – четыре, никогда дважды подряд в один и тот же, и поверьте, никакой маниакальности тут нет, напротив, у меня есть свои привычки, ни за что на свете я не пропущу самое горячее время, около часа дня, когда зал переполнен, люди толкаются, перекликаются, повышая голос, чтобы услышать друг друга, когда сам воздух лихорадит – это лучшие моменты, чтобы почувствовать реальность, те вещи, которые скрыты за другими[34], до полудня народа меньше, после полудня спокойнее, а после трех часов (завсегдатаи вам подтвердят) это идеальное место для кадрежки, может, слегка низкопробное, куда представители обоих полов, которым некуда девать время, стекаются, чтобы поболтаться и потусоваться. Но не я. Никогда. Хотя ни в желании, ни в удобных случаях недостатка нет, просто, как говорит Лена, нужно знать, кто ты, и не смешивать чувства, мне было б тошно кого-то подцепить здесь, вроде как неудобно.

Кондиционер плохо отрегулирован, жара стоит дикая, если только это не специально сделано, в чем я сомневаюсь. Заглядываю в туалеты в подвальном этаже: у писуний вечная очередь, кто бы мне объяснил этот загадочный феномен? У парней туалетная бумага на полу, окурок, отпечаток пятерни на зеркале, из крана течет, короче, не ахти. Поднимаюсь обратно, думаю, не воспользоваться ли автоматической кассой, но одна сломана, у других очереди, решаю обойтись без автоматов. Становлюсь в терпеливо дожидающийся хвост, я всегда выбираю один и тот же, посередине, и всегда делаю один и тот же заказ, «Биг Кантри», так практичнее. Раньше брал «Бест Текс», но они его больше не делают. Не то чтобы разница была большая, на вкус так вообще никакой, только заменили горчицу кетчупом, а в остальном… Продвигаемся медленно. Восемь минут ожидания – это много. Передо мной три клиента. Девица справа явно проворнее, в той очереди меня уже опередили трое, а в левой – двое. Наша рыженькая наверняка новичок, все время зашивается, неумело работает с кассой и не совпадает по ритму с той, которая позади нее раскладывает сэндвичи по коробкам. Наконец мы начинаем двигаться. Передо мной один человек. Тринадцать минут! Уму непостижимо! Я-то дождался, а мог бы и уйти.

– Здравствуйте, мне, пожалуйста, «Биг Кантри». Но только без кукурузы в салате.

– Не думаю, что такое возможно, месье.

– А вчера было возможно. У меня аллергия на кукурузу. Может случиться приступ. Вы хотите, чтобы я здесь умер?

– Сейчас посмотрю, что можно сделать.

Рыженькая отправляется поговорить с коллегой, который жарит котлеты. Тот отрицательно мотает головой. Она указывает на меня пальцем. Повар, чернокожий ростом метр восемьдесят пять, ворчит, но соглашается. Она возвращается к прилавку:

– Уже делают. Будет готово через минуту.

– Должно быть через сорок девять секунд, одиннадцать на жареный хлеб, четырнадцать на кетчуп и салат и двадцать четыре на жарку мяса. Еще восемь, чтобы упаковать в коробку. Так что меньше минуты. А вот картошку фри я люблю поподжаристее. Вчера она недостаточно подрумянилась. И чеддер, он должен расплавиться, но не течь. Еще кока-колу. Холодную.

Моя рыженькая возвращается к повару, передает мои требования, он кидает на меня недобрый взгляд, но подчиняется. Позади ворчуны начинают брюзжать, мол, еле-еле ползем. Я жду без каких-либо неприятных комментариев. Девица выкладывает мой сэндвич, упакованный в коробку, среднюю порцию картошки фри и содовую. Протягиваю кредитку. Она выдает мне банковскую распечатку.

– Мне нужен кассовый чек.

С улыбкой протягивает чек.

– Спасибо, мадмуазель, хорошо бы вам почаще улыбаться.

Забираю свой поднос. У людей кончается терпение, слышу «Всех уже достал!», не опускаюсь до ответа, мы ведь в ресторане, верно? Мы не роботы, имеем право выбирать, вообще пожить в свое удовольствие, я улыбаюсь в сторонку. Пытаюсь найти свободное место. Не так-то просто в этой толкучке. Большинство столов не протерты, все в пятнах, разводах, клиенты оставили использованные салфетки или перевернутые стаканчики, на подсобных столах горы грязных подносов. Уборкой занимается одна-единственная девушка, она исчезает в служебном помещении. Я пристраиваюсь у стойки, лицом к окну, стекло запотело. Внимательно оглядываю свой обед, пробую ломтик картофеля фри. Неплохо, горячий, разве что чуть слишком хрусткий. Разворачиваю бумагу, мой бургер толщиной в положенные семь сантиметров, снимаю верхний хлеб, два зернышка кукурузы все-таки попали в слой лука, мясо прожарено как надо, но чеддер недостаточно расплавился, кисло-сладкий соус в центре котлеты, а должен быть распределен по всей поверхности, все в целом тепловатое. Нюхаю сэндвич, он ничем не пахнет, совсем ничем, кладу обратно верхнюю часть. Моя соседка, щекастая брюнетка с растрепанной шевелюрой, которая жует, одновременно читая трудовой кодекс, внимательно меня рассматривает.

– Что-то не так? – с полным ртом спрашивает она.

– Люблю знать, что я ем. А ты нет?

– Ну почему, просто там всегда одно и то же.

– Как тебе твой бургер?

– Отлично.

– Мягкий?

– О да.

– А мясо сочное?

– Еще какое.

– Ты бы как сказала – твой сэндвич отличный или потрясающий?

– Он очень хорош.

– А твоя порция картошки, она большая или фантастическая?

– Обычная.

– Ты часто сюда ходишь?

– Каждый день в обед.

– В целом ты бы сказала, что довольна или очень довольна?

– Я очень довольна, что встретила тебя.

Она почти красивая, когда улыбается, у нее кетчуп в уголках губ. Я предлагаю ей свой поднос, она в восторге. Покидаю заведение, мне нужно пошевеливаться, если я хочу охватить еще один до конца обеденного наплыва.

* * *

Я был в прекрасной форме и прошел еще два «Макдоналдса» после первого, держусь средней цифры, тяжело только таскаться из предместья в предместье, в остальном – просто рутина, или почти. Те же меню, тот же состав персонала, те же клиенты, а еще это синтетическое веселье и никаких сюрпризов, что и заставляет возвращаться раз за разом, несмотря на жрачку или благодаря ей, здесь пороки и недостатки стали достоинствами.

Для тугодумов могу пояснить: я тайный клиент.

На данный момент уже почти год.

Тайный – в том смысле, что мне платят за то, чтобы я изображал посетителя, и никто не должен ничего заподозрить, иначе все пропало, нас выставят идиотами, а я рискую потерять работу. В общих чертах, франчайзер желает проверить, что другая сторона, то есть франчайзи, соблюдает устав и правила, но это также может быть банк или какая-нибудь администрация, решившие протестировать уровень обслуживания или форму оказания или продажи услуг, и лучший способ все выяснить – это отправиться непосредственно на местность, in vivo[35], как они выражаются; данная проверка поручается внешней компании, которая и нанимает сотрудников вроде меня. Может показаться, что это работа копа, что мы шпионим и доносим, но мы же, в сущности, не прячемся, мы ведем себя как среднестатистический клиент, ну, может, чуть более капризный и придирчивый, и то не обязательно, но это никогда не коробит служащих, привыкших терпеть зануд, имя которым легион, тем более что мы никогда не приводим конкретных имен, отчеты всегда анонимны, и к тому же меняют работу какого-то участка, а вовсе не состав сотрудников, это не дает кораблю затонуть, служит предупреждением капитану и позволяет скорректировать курс.

У меня идеальный возраст для фастфуда и внешность в самое яблочко, клянется Марк, ну кто в чем-то заподозрит неуверенного в себе подростка, верно? Особенно меня, с моей-то ангельской рожицей. Мне бы хотелось чего-то другого, с загадочным видом ходить по «Darty»[36] или «Fnac»[37], Лувру или почтовым конторам, но наша компания на них не работает, и похоже, что фастфуд – это идеально мой профиль. Я протестовал и ныл, пока не добился, чтобы меня раз в месяц посылали хотя бы в «Жак Дессанж»[38], разумеется всякий раз в новый. Я отмечаю, улыбчив ли персонал, соответствует ли стрижка моим ожиданиям, предложили ли мне сделать маникюр или купить шампунь. Я не в том возрасте, чтобы мне доверили франшизы магазинов оптики или одежды, бельгийские шоколадные бутики, или сетевые отели, или супермаркеты, для этого они берут стариков, людей, у которых есть тачки, чтобы ездить в коммерческие зоны, я знаю одну чету пенсионеров, довольно симпатичную, бывшие учителя, они вкалывают больше, чем раньше, и продолжают ставить отметки, с легким сердцем, прекрасно разыгрывая спектакли. Бабуля без проблем живьем в рай пролезет, она способна вывести из терпения самого спокойного и доброжелательного продавца, так убедительно она делает вид, что ни в чем ничего не понимает.

Выйдя из очередного заведения, я включаю рабочее приложение в своем смартфоне, набираю идентификационный номер и пароль, и вот мое местоположение уже локализовано. Я за несколько минут составляю отчет, заполняя соответствующие графы, около тридцати на каждое посещение, плюс возможность оставить комментарий, чем я пользуюсь редко, и отсылаю. Оценке подлежит все: чистота помещения, внешний вид персонала, его готовность оказать услугу, прием, сама услуга, предложение покупок, соблюдение правил и специфические данные, которые уточняются для каждой коммерческой точки. Очень важно: я должен сохранять все чеки, чтобы мне возместили затраты. Вообще-то, положено съесть каждый гамбургер, но я довольствуюсь тем, что пробую, маленький кусочек, и ставлю в третьей графе галочку: соответствует. Тестирования оплачиваются не слишком щедро, их нужно набрать много, чтобы умудриться на это прожить, большинство проверяющих работает сразу на несколько компаний, но не я. Мне удается сделать три-четыре визита в день, зарплата к концу месяца получается тощая, но, учитывая мои вечера в «Беретике», больше времени на работу у меня не остается, а главное, Марк, мой босс, – друг.

Почти семья.

* * *

Алекс спас мне жизнь. В очередной раз. Возможно, если бы он сказал мне заранее, я бы отказался, из принципа, я и так был слишком многим ему обязан, но Марк поставил меня перед свершившимся фактом. Марк – отец Алекса, его компания занимается также консалтингом и профподготовкой. Я его знаю с тех пор, как бываю у Алекса. Марк и Лора, его жена, были счастливы, когда я появился в жизни Алекса; я оказался первым другом, которого он пригласил домой. Когда мы первый год учились в коллеже, Лора приложила массу усилий, чтобы связаться с моей матерью, она хотела получить разрешение, чтобы пригласить меня на лето в их дом в Нормандии. Тщетно она оставляла множество сообщений на нашем автоответчике, писала ей, Лена не отвечала.

– Знаешь, Поль, – сказала мне Лора, – если твоя мать не даст своего согласия, мы не сможем поехать вместе. Есть какая-то проблема?

– Какая проблема? – соврал я.

Я решился поговорить с Леной, ответ ее был яснее ясного:

– Задолбала уже, чего она лезет, эта гусыня?

Я возобновил попытку, Лена послала меня куда подальше. Мне было неловко перед ними, но я не мог рассказать, как в действительности обстоит дело. За несколько дней до отъезда Стелла взяла на себя инициативу и позвонила Лоре. В очередной раз ей было проще выдать себя за мою мать, она объяснила, что у нее сумасшедшее расписание, она возвращается за полночь, очень извиняется, что так задержалась с ответом, и счастлива, что я смогу поехать с ними подышать прекрасным нормандским воздухом.

В результате я больше жил у Алекса, чем дома. Лена и родители Алекса не смогли бы найти общий язык. Эта чета воплощает в себе все, что она ненавидит: они гетеросексуалы, приятные, социалисты, обожают музеи и Джонни Холлидея и жертвуют двумя неделями отпуска, работая в африканской неправительственной организации. До сегодняшнего дня они убеждены, что это моя мать отвечает на их звонки и дает разрешение на поездку к ним на каникулы, и я не хочу их разубеждать. Когда к телефону случайно подходит Лена, разговор получает сюрреалистический:

– Алло, здравствуйте, это Лора, мама Алекса, я хотела бы поговорить с мамой Поля, будьте добры.

– Сейчас передам трубку! – ворчит Лена. И бросает в сторону: – Лена, можешь подойти, это мама Алекса.

Стелла, которой не привыкать, подходит к телефону, минут пять болтает о всяких пустяках вообще и о капризах нормандского климата в частности, затем дает свое материнское благословение. А поскольку долг платежом красен, она чувствует себя обязанной позвать Алекса, когда мы едем к ее родителям в Лимузен. Именно поэтому он нас сопровождает. Уж не знаю, как ему это удалось, но он сразу, с первого года в коллеже, умудрился понравиться Лене, которая стала относиться к нему запросто, по-свойски.

Я очень многим обязан Алексу. Во-первых, он мой единственный приятель. Потом, он защищал меня в стычках с Джейсоном Руссо и его приятелями, он ввязывался в драку, чтобы мне помочь, получал по первое число и давал сдачу. Когда Лена решила вскрыть нарыв и выяснить, кто я на самом деле, он отправился к ней в логово и сделал тату с моим именем на своей руке, мы никогда с ним об этом откровенно не говорили, но в результате я обрел столь желанный покой, что само по себе не имеет цены. Когда после этой истории я поделился с Алексом своим желанием перерезать пуповину, обрести независимость и найти работу, он поговорил с отцом, и тот воспользовался случаем. Он искал проверяющих для фастфудов. Мой возраст, который до этого служил препятствием, вдруг стал плюсом. Марк обучил меня, проверил в деле, решил, что у меня хорошо получается, и нанял. Проблема возникла, когда он попросил мать зайти и подписать трудовой договор. Лена не пожелала идти, и не потому, что она была против, просто на протяжении четырех лет они были убеждены, что моя мать Стелла – Алекс хранил секрет, – и подобную перемену было бы невозможно объяснить, поэтому Лена попросила Стеллу пойти на жертву, как обычно. Но Стелла отказалась. Не потому, что ее толкали на подлог, на это ей было плевать. А потому, что она была не согласна.

Из принципа.

Когда Стелла выводит на линию огня свои принципы, это означает, что она готова принять смерть, стоя на баррикадах со знаменами и Всемирной конфедерацией труда, митинговать под дулами солдат спецназа, объявить голодовку, если потребуется, и что она никогда не изменит своей позиции. Она утверждала, что в шестнадцать лет мне было бы лучше вернуться в лицей или пойти учиться настоящему ремеслу, а не искать случайные приработки.

Они поругались из-за меня.

Злобно.

Лена велела ей не совать нос в чужие дела, она сама знает, как меня воспитывать, и счастлива и горда, что ее сын не рохля, сидящая на чужой шее, а найти работу в моем возрасте – это неожиданная удача, я научусь, как самому выкручиваться в жизни, вот что самое важное. А потом, пренебрегая всякой семейной дипломатией, она нанесла решающий удар:

– Скажи на милость, Троцкий, а тебя не смущает, что ты заставляешь Поля вкалывать в своей забегаловке?

– Это «Беретик» ты называешь забегаловкой?

– Ты же в курсе, сколько ему лет? И ты все равно платишь ему гроши и используешь на всю катушку.

– Ты говоришь обидные вещи, Лена. Я наняла Поля, чтобы оказать ему услугу, чтобы он набрался опыта, который пригодится ему впоследствии. Вот когда ты показала себя во всей красе, и ты отвратительна! Счастье еще, что я была здесь, потому что не больно много ты им занимаешься, своим сыном!

– Что?!

И понеслось, как с горы. Очень быстро обе перешли на повышенные тона, выкладывая все накопившееся, и наговорили друг другу кучу ужасных вещей, про многое я слышал впервые, Стелла заверила, что она не дура и прекрасно поняла, что произошло с Суази, которую Лена приютила в доме на две недели, и с Марселлой, ее второй помощницей в «Студии», которая сбежала вместе с кассой, и с той здоровой тупой брюнеткой, чье имя она уже забыла, с которой Лена часами болтала по телефону, да и еще с двумя-тремя, а если она ничего не говорила, это не значит, что ее можно держать за идиотку, коей она не является. Лена, которую застала врасплох точность попадания, возопила, что это были просто подруги, у нас пока что республика и каждый имеет право заводить приятельниц, не спрашивая разрешения. Они не часто ссорились, но эта перепалка была куда яростнее прочих. Лена побагровела и скинула свою косуху, словно собиралась расквитаться по всем правилам, Стелла, напротив, лучше владела собой, за ней стоял опыт язвительных баталий, когда она была представителем персонала в «Эр Франс». Я воочию увидел момент, когда должна была разразиться катастрофа. Они долго смотрели друг на друга, готовые сцепиться, потом Лена вышла из боя, схватила свою косуху и хлопнула дверью. Стремительность и жестокость стычки ошарашила нас; мы со Стеллой встревоженно смотрели друг на друга, спрашивая себя, не была ли перейдена грань, и тогда…

– Вот дерьмо! – пробормотала Стелла.

Не знаю, имела ли она в виду мать или ту ситуацию, в которой оказались они обе из-за этой безумной ссоры. Чуть позже она ушла, не добавив больше ни слова. Пора было отправляться в «Беретик». Я позвонил ей сказать, что, если она не хочет, чтобы я работал сегодня или в другие вечера, то пусть сама решает.

– Ты ведь не бросишь меня, и ты тоже. Приходи, и поторапливайся, тут полно народа.

За весь вечер мы ни разу не заговорили друг с другом и в молчании вместе вернулись домой. Было уже за полночь, когда мы открыли дверь. Лены не было. Мы пошли спать, и каждый ждал в темноте, задаваясь вопросом, вернется ли она вообще. А потом нас сморил сон.

На следующее утро я увидел, как появилась Стелла, у нее было осунувшееся лицо. Она приложила палец к губам: шуметь не следовало.

Я облегченно выдохнул.

Жизнь пошла дальше, как будто ничего не случилось.

Каждый со своей стороны делал вид, что забыл все те ужасные вещи, которые прозвучали в тот вечер. Через несколько дней мы об этом уже не думали. Ну, по крайней мере, я не думал. Но атмосфера была тягостная, и прошел как минимум месяц, прежде чем все стало как раньше. Хотя мою проблему это не решало. Марк постоянно спрашивал, когда мать зайдет подписать контракт, я выдумывал, что она уехала за границу, вернулась, опять уехала, у нее куча салонов повсюду и нет ни минуты времени. Я предложил, что отнесу ей контракт на подпись.

– Как глупо, мне бы так хотелось с ней познакомиться.

– Ей тоже. В другой раз.

Я забрал трудовой контракт. Подпись матери мне была хорошо знакома – бесформенные каракули, – я потренировался раз десять и подписал контракт вместо нее. Марк ничего не заметил. Ни Стелла, ни Лена об этом больше не заговаривали. Прошло около шести месяцев, прежде чем Стелла озаботилась поинтересоваться, чем я занимаюсь целыми днями. Моя карьера тайного клиента стартовала в обстановке всеобщего безразличия. Но разве не в этом заключается основа и сама суть такого рода деятельности: чтобы никто ничего не заподозрил?

Я спрашивал себя, рассказал ли Алекс родителям о своем влечении ко мне и не этим ли объясняется благосклонность его отца. Он поклялся, что ничего не говорил. Между нами ничего не было, и я остался при своих убеждениях, а он был сдержан и деликатен, но при любом случае, например если я отпускал какое-то замечание или разглядывал девушку на улице, он бросал на меня мрачный взгляд, напоминая о своей страсти, и повторял, что ждет, пока я решусь и стану его первой и единственной любовью в жизни.

* * *

Я так и не уловил в точности момент, когда мы отказались от того, что составляло самобытность нашего ресторана, променяв ее на тривиальность, но довольно быстро стало понятно, что наш мир постепенно исчезает. Эта перемена совпала с периодом, когда гамбургеры с жирной картошкой фри и всякие их разновидности появились в нашем меню и стали преподноситься как оригинальные и изысканные блюда авторской кухни.

Кажется, я был единственным, кто не считал это гениальным.

– Ну же, Поль, надо развиваться и двигаться в ногу со временем, – сказала Стелла, – иначе мы пойдем ко дну даже раньше, чем успеем это осознать, потому что мы не одни на рынке, и кстати, ты не мог бы сыграть что-нибудь повеселее?

– Но это Мишель Сарду[39].

Началось это с прощальных девичников («девичник» в данном случае просто устоявшееся выражение, не имеющее никакого отношения к возрасту посетительниц), когда они собираются подписать партнерский контракт или пожениться, – у нас они проводятся как минимум раз в неделю, а в хорошие времена и чаще. А раз уж Стелла всячески подчеркивает свою толерантность, а также обладает деловой хваткой и чуть ли не монополией на клиентуру из пилотов, стюардов и стюардесс «Эр Франс», она проводит и мальчишники, что служит поводом для щедро орошенных вечеринок, с пьянкой по-польски и выкриками по-тевтонски, где никто не считает бутылок (кроме Стеллы), а некоторые дамы ошибочно принимают себя за Риту фон Бада Бум[40], мужики – за «Chippendales»[41], только уровнем пониже. Услуги такого рода губительны для репутации «Беретика», для его уютной приглушенной атмосферы, хотя, должен признать, окупаются они отлично, что в наше время, когда мелкое предпринимательство находится под угрозой со стороны ужасных садистских конкурентов международного масштаба – цитата из Стеллы, – от этого никуда не денешься, если хочешь прокрутиться, и ты прекратишь действовать нам на нервы своим унылым видом и постоянно играть «Comme d'habitude».

Эти маленькие предсвадебные вечеринки все еще сохраняли добродушный, почти традиционный дух, мы еще не достигли дна. Я играл «Strangers in the Night»[42], тот кусок, который я особенно любил, тонкую, почти меланхоличную композицию, когда услышал шум гнусавых мужских голосов. Первой моей мыслью было, что они совсем распустились на кухне, но я тут же одернул себя: что за глупость, здесь работают только женщины. Я прислушался, и сомнений не осталось: кто-то в зале слушал трансляцию футбольного матча по радио. И, должен признаться, я ушам своим не поверил.

«Манданда наносит длинный, очень длинный удар от ворот, Лусио на приеме ошибается, Брандао обходит Самуэля, и… и… он бьет! Гоооол! На последней минуууууте: это феноменально, чудовищно, грандиозно, это исторический момент, это колоссааально! Арбитр дает свисток к окончанию матча! Этот костолом Брандао выводит „Олимпик Марсель“ в четвертьфинал Лиги чемпионов! Какой коучинг Дешама!»

Внезапно словно цунами проносится, столы дрожат, нас захлестывает волна ликования и криков радости, ужинавшие дамы дружно повскакивали, они обнимаются и целуются в приступе буйного энтузиазма. Размахивая руками, они приплясывают, прыгают и машут кулаками. Я прекратил играть – какой смысл? Коллективная истерия завладела залом, бесконечно повторяется «Мы выиграли!». Кажется они вне себя от счастья, как если бы получили чудесное известие, касающееся их лично. Стелла и официантки обнимают посетительниц. Один я в недоумении. Меня просят сыграть «I Will Survive»[43], я строю из себя идиота, который не знает мелодии, им это не мешает спеть, или, вернее, загубить ее без всякой музыки.

Каждому свои радости.

На следующей неделе были установлены два больших телеэкрана для домашнего кинозала, один между двух окон, позади меня, вместо картины Хоппера, а другой повыше, на панели рядом с баром. Я не сразу понял, для чего они нужны, тем более что весь вечер их не включали и никто не обращал на них внимания. Зато два дня спустя можно было увидеть трансляцию матчей Лиги чемпионов. Я играл до без пяти девять, потом Стелла врубила оба телевизора, попросила меня остановиться, и мне пришлось уйти на технический перерыв. Я был убежден, что в этом исключительно женском обществе поднимется шум протестов против телевизионного вторжения в мирный покой ужина, а некоторые проявят свое недовольство, встав и покинув заведение. Получилось прямо обратное. Никогда у нас еще не было такой радостной и праздничной атмосферы. Мы превратились в зал спортивных зрелищ. Я спросил себя, что я тут делаю, и вышел выкурить сигарету, потому что я не люблю спорт, особенно по телевизору, и ненавижу футбол.

К концу смены я чувствовал себя немного подавленно, Стелла сияла, вечер она сочла сумасшедшим; я не смог удержаться и заметил, что мы стали похожи на ресторан в парке аттракционов.

– Кончай ворчать, у нас выручка подскочила на тридцать процентов! Чего тебе жаловаться, получишь деньги за ничегонеделанье. Кстати, если ты не играешь, а у нас полно народа, может, поможешь немного в баре?

Этим все было сказано.

Я ничего не ответил. Стелла не настаивала. Мир стал другим, раньше нужна была целая жизнь, чтобы заметить изменения, а теперь восемь дней – и готово дело, мне еще и восемнадцати нет, а я даже не почувствовал, куда ветер дует. Сегодня девицы с ума сходят от футбола. Они также помешаны на регби и волейболе и ни за что на свете не пропустят чемпионата Европы по легкой атлетике, Олимпийских игр, чемпионата мира по гандболу, и я наверняка еще что-то забыл. Мы не только не потеряли клиентов, эти два огромных телевизора притягивают сумасшедшую кучу народа, в вечера матчей у нас не протолкнуться. А к одиннадцати вечера, когда трансляция закончится, начинается третий тайм, наши посетительницы орут, пьют из горлышка, ревут, как шотландский регбист, заглушая любую мелодию, спускают деньги, по кругу заказывая на всех коктейли, и вообще замечательно проводят вечер.

Не хочу выглядеть брюзгой, но два-три раза в неделю это настоящий бедлам. Лена, которую никто никогда не видел в ресторане, отныне является на каждый баскетбольный матч и на американский футбол. Она единственная, кто понимает правила, и объясняет их с таким знанием дела и так дружелюбно, что я ее не узнаю: никогда бы не поверил, что она на такое способна. Насколько я себе представлял, она на дух не переносила спортсменов, но когда я ей об этом напомнил, она пожала плечами:

– Только круглые идиотки никогда не меняются!

Хуже всего, когда идут матчи ПСЖ[44]. В такие вечера, как по мановению волшебной палочки, добропорядочные матери семейств превращаются в воющих волчиц, безымянные продавщицы, учительницы, парикмахерши, редакторши преображаются в истеричных болельщиц с раскрашенными, как у индейцев-сиу, физиономиями, в колпаках с помпонами и шарфах с символикой, которые распевают чудовищным хором, прыгают целыми группами, как дефективные кенгуру, высказывают суждения о командах, тренерах и тактиках и тут же переключаются на следующий матч.

– Стелла, этот круг за мной!

Стелла в восторге. Она права, в бизнесе важен только результат.

Вечер, когда ПСЖ выбил «Челси», закончился самой долгой и самой безумной ночью – и дал самую большую выручку. Более чем оптимистичные запасы спиртного оказались недостаточными, не осталось ни капли шампанского, текилы, джина!

– Жаль, что так не каждый вечер, – заметила Стелла, подбивая кассовый итог.

– Знаешь, можно еще караоке устроить, девицы обожают распевать во все горло.

Она не поняла, что я над ней смеюсь.

– Думаешь? Неплохая мысль, один-два раза в неделю, в те дни, когда нет матчей, почему бы и нет?

Наверно, лучше бы мне было заткнуться, с ней никогда не знаешь, чем дело обернется.

А потом, в тот взвинченный вечер, когда играли мадридский «Реал» и «Ювентус», появилась Каролина.

* * *

В «Беретике» царила атмосфера большой вечеринки, не было ни единого свободного места, Стелла заворачивала тех непредусмотрительных, кто не заказал места заранее, добавила два столика с табуретами у самого входа, заранее запаслась шампанским и различным алкоголем, ящики с которым громоздились за барной стойкой до самого потолка, и наняла двух дополнительных официанток; кухню лихорадило, девушки старались закончить обслуживание до начала матча. Чтобы освободить место, пианино придвинули к стене, это позволило втиснуть еще два круглых столика (плюс шесть приборов). Я машинально перебирал клавиши, никто не слушал, если б я играл, как Элтон Джон, это ничего бы не изменило, я обеспечивал фоновую музыку, не неприятную, конечно же, но незаметную и вполне бесполезную.

Не знаю, что на меня нашло, я вдруг принялся петь – сначала напевал под нос, не отдавая себе отчета, потом запел по-настоящему, увлеченный «In the Mood for Love». Это волшебная песня, одна из самых исполняемых в мире, настолько простая, что ее невозможно перевести на французский. Известно около пятисот ее версий, я прослушал сотню, среди них – многоцветные, волнующие, хрупкие, неудачные. Эту песню чудовищно трудно спеть: чтобы найти равновесие между свингующей мелодией и эмоцией слов, нужно отпустить голос, не форсировать его, большинство женщин берут слишком высоко или ударяются в мелодраму, большинство мужчин пережимают или слишком уходят в джаз. Именно потому, что она так великолепна, все хотят исполнить ее, даже с риском промахнуться. Но одна из версий попала в точку, у меня от нее мурашки по коже – исполнение Брайана Ферри, прежде всего потому, что он замедляет ритм, его вариант на целую минуту дольше, чем обычно, он играет ее как танго, под непринужденный аккордеон, и поет низко, чуть усталым голосом, как если бы держал партнершу в объятиях, а та отвечала ему по-французски, и эти находки привносят теплоту и человечность, которых нет у других.

Другими словами, мне до него как до Луны.

В тот вечер, перед шумной публикой, которая дожидалась своего матча, я начал петь, аккомпанируя себе на пианино, свободным речитативом, как будто я только сейчас придумывал слова, я закрыл глаза, пальцы перебирали аккорды. Когда я снова открыл глаза, она стояла, прислонившись к кассе, положив подбородок на кулачки, слушала меня, уставясь темными круглыми глазами, со своей прической а-ля Луиза Брукс[45]. И я стал петь для нее, как и говорится в песне:

I’m in the mood for love

Simply because you’re near me

Funny, but when you’re near me

I’m in the mood for love

Heaven is in your eyes

Bright as the stars we’re under

Oh! is it any wonder?

I’m in the mood for love…[46]

Стелла разрушила очарование, включив телевизоры, вопли комментаторов заполнили зал, половина посетительниц повернулась к экрану над баром, вторая половина – к тому, что висел у меня над головой. Я улыбнулся моей единственной слушательнице, в окружающем гуле она четыре-пять раз медленно хлопнула в ладоши, аплодируя мне. Я поблагодарил ее кивком, встал, она вернулась к столу, где сидела с подругами.

Я вышел из ресторана. Этот ноябрь был не слишком теплым, я запахнул свой сливовый смокинг и, прислонившись к стене, курил сигарету, когда увидел, как она идет ко мне. Остановилась рядом.

– Тебе это не интересно?

– Терпеть не могу футбол. К тому же мне приходится бездельничать.

– На меня он нагоняет скуку. Сигаретка есть?

Я достал пачку, она взяла одну, я дал ей прикурить от своей зажигалки, и мы курили рядышком, не говоря ни слова, слышны были только бурные комментарии и рев болельщиц.

– Ты и правда здорово поешь, знаешь? Мне нравится твой голос.

– Со мной такое в первый раз. Обычно я никогда не пою. И больше не буду. Я здесь не для выступлений, просто создаю атмосферу, понимаешь?

– Как тебя зовут?

– Поль.

– А я Каролина… Можно задать тебе один вопрос?

– Пожалуйста.

– Ты… ты девочка или мальчик?

– Странный вопрос, а что, так не видно?

– Я не уверена.

– А как по-твоему?

– Приятельницы говорят, что девочка, но одна утверждает, что мальчик. А я в сомнении.

– А ведь догадаться не так уж трудно.

Мы так и стояли рядом в ночной тени, освещенные только слабыми огнями из окон ресторана.

Я провел рукой по ее лицу, она мне улыбнулась, я поцеловал ее.

– И что теперь?

– Кое-какие соображения у меня есть. На самом деле я точно не знаю, и мне плевать. Девочка или мальчик, мне без разницы. Может, смоемся? С меня хватит.

Мы вернулись, она забрала свое пальто, я снял смокинговый пиджак, взял свой дафлкот. При всеобщем возбуждении в зале никто не обратил внимания на мой уход. Самоволка в чистом виде. Я ни на секунду не задался вопросом, как отреагирует Стелла. Мне было плевать. С высокой колокольни. Каролина присоединилась ко мне, и мы ушли.

Вместе.

Не знаю, дело в холоде или в матче, но на набережных канала Сен-Мартен было пустынно. Ни машин, ни пешеходов. С влажными тротуарами и желтым светом он походил на старинную фотографию.

* * *

Мы дошли до площади Вогезов, в каждом бистро работал телевизор, и мы могли следить за ходом матча по мере нашего продвижения. Несмотря на экраны, особой атмосферы не чувствовалось, хозяева не умели ее создать, зрители просто скучали вместе. Каролина замерзла и решила выпить капучино, чтобы согреться, но она не выносила вида этих экранов. В конце концов мы нашли забегаловку без телевизора. Каролина задавала кучу вопросов о том, чем я занимаюсь, у нее была знакомая, которая только начинала карьеру с песнями, близкими к блюзу, она хотела создать свой репертуар и искала композиторшу, которая могла бы положить ее тексты на музыку.

– Я могу прочитать ноты, и все, консерватория мне не обломилась, мать не захотела, я не пишу никакой музыки, я всего лишь приставка к пианино и не строю особых иллюзий, играю эстрадную музыку в этом ресторанчике, ничего больше.

– Тебе следует подумать, можно же попробовать, ты ничем не рискуешь. У тебя ведь хорошие отношения с хозяйкой? Похоже, у нее там все по струнке ходят.

– Стелла? Пока ты не просишь прибавки, она к тебе не лезет. И потом, я на особом положении, она моя вторая мама, подруга моей матери.

– Они живут вместе? Давно?

– Испокон веков или вроде того. Я почти не помню, что было до нее. А ты чем занимаешься?

– Работаю на сайт туроператоров. Пахать приходится много, но я не жалуюсь. Зайдем в одно местечко?

Идти пришлось недалеко. Каролина знала дорогу. На одной из улочек в Марэ[47] несколько женщин курили на тротуаре; мы остановились под раскачивающейся лампочкой, освещавшей дверь, которую охраняла дама-цербер, со своей статью центрального защитника она могла бы сойти за младшую сестренку Сталлоне. Она расцеловалась с Каролиной, та представила меня:

– Привет, Виржини, это Поль, моя подруга.

Сестренка Сильвестра внимательно меня оглядела, ее пронзительный взгляд скользнул по лицу, ощупал дафлкот, лаковые мокасины, и в результате я получил приветливую улыбку:

– Привет, Поль, добро пожаловать в «Динго».

Она крепко пожала мне руку и открыла дверь. Мы спустились на несколько ступенек и оказались в старинном театре со сценой-коробкой; дверь позади нас захлопнулась. «Динго»! Я много раз о нем слышал. Это был ТОТ САМЫЙ лесбийский клуб Парижа. Туда еще надо было умудриться попасть. Множество дам были отвергнуты, потому что не понравились дракону, стерегущему вход. Говорили, что туда ни разу не смог проникнуть ни один мужчина, потому что Камилла, хозяйка заведения, предъявляла особые требования к чистоте своих владений и всячески избегала заражения тестостероном. Виржини обладала сверхразвитым шестым чувством физиономиста и разоблачила значительное количество хитрецов, которые намеревались просочиться в святая святых. А неосмотрительным, которые смели настаивать или решили не брать ее в расчет, она, как меня уверяли, просто раздавила яйца железной ручищей.

Для тех (вне зависимости от пола), чья нога никогда не ступала в «Динго», я должен внести существенное уточнение: речь идет о ночном заведении, оформленном довольно оригинально, с подвешенными театральными декорациями, фальшивыми римскими колоннами, задниками, позаимствованными в оперетте, обманками, костюмами на манекенах и старинными афишами с забытыми звездами пятидесятых-шестидесятых годов. Все помещение, погруженное в полутьму, подсвечивалось желтыми, красными или зелеными диммерами, которые отбрасывали странные увеличенные тени, в зеркалах отражались споты и цветные лазеры; огромные кимвалы возвышались в глубине сцены, где был устроен бар с рядами многоцветных бутылок, другой, менее внушительный, располагался на балконе. Оглушительная хаус-музыка исключала любое общение, разве что при помощи ономатопеи, то есть подхватывая звуки окружающей среды, – музыка банальная, двухтактная и однообразная, с грохочущими синтезаторами, под которую толпа танцующих дергалась во все стороны.

Никогда еще я не видел такого количества девиц, собравшихся в одном месте, кроме как на 8 марта во время демонстрации Конфедерации труда в День прав женщины. Но тут женщины наконец получили свободу. Каролина многих знала, с одними здоровалась, других целовала, знакомила со мной. Мы выпили по водке с апельсиновым соком, потом по второй, потом взяли какую-то фирменную бледно-зеленую штуку с экзотическим названием, весьма двусмысленным, официантка, которая приготовила этот коктейль, глянула на меня хмуро. Мы танцевали в гуще буйной толпы, обстановка была с сумасшедшинкой, все наслаждались жизнью, действительно. Мы с Каролиной дурачились, передразнивали классические хореографические штучки, теряли друг друга из виду, находили, опять теряли.

В тот незабываемый вечер я столкнулся с невероятным количеством женщин, которые внимательно на меня смотрели, оценивали, взвешивали, улыбались, и ни одна даже на долю секунды не заподозрила, что я могу не быть им подобной. Эта нелепая мысль им и в голову не пришла, все были уверены, что я здесь на своем месте. В некоторых взглядах я различал огоньки желания, ловил заговорщицкие улыбки, но я там был не для кадрежки, я там был, чтобы танцевать с ними, и думал только о том, чтобы поймать бешеный ритм, волны, которые шли от них ко мне, я двигался вместе с ними, наконец-то я извивался, как женщина, это было счастье, восторг, я погрузился в свою стихию, я был рядом, касался, чувствовал счастливые, раскрепощенные тела и смешанный запах их духов, до головокружения, я был словно очумевшая ласточка, которая выделывает пируэты в воздухе и понимает, что ей подвластна мертвая петля. А потом прозвучал гонг.

Звукоусилители замолкли. Танцпол, к тому моменту слегка поредевший, снова заполнился. Повисла небольшая пауза без музыки, словно давая передышку усталым потным телам, потом нас залил хлынувший сверху голубоватый свет и прозвучали первые ноты «Una lacrima sul viso»[48]. Каролина подошла, улыбнулась, обвила руками мою шею, и мы начали медленный томный танец, плавно двигаясь по кругу и тесно обнявшись среди сотни пар, которые покачивали бедрами, кружились или оставались неподвижными. Она поцеловала меня. Или же это я сделал первый шаг. Результат тот же.

Нас понесло.

Жара была, как в тропической оранжерее. Каролина, положив голову мне на плечо, отдавалась моменту. Первую песню сменила «Nights in White Satin»[49]. Это было божественно. Я не помню, чтобы еще когда-либо испытывал подобное ощущение счастья, мне хотелось, чтобы это длилось вечно. И вдруг Каролина подняла лицо, уставив на меня расширенные глаза, приоткрыв рот, с дрожащими губами, как если бы не находила слов.

– Черт! У тебя стоит! – наконец прошептала она мне в ухо.

* * *

От чего зависит жизнь?

В сущности, от пустяков. От хладнокровия Каролины. От того факта, что ей хотелось избежать скандала, столпотворения, которое могло плохо закончиться, а может, она знала многих в этом тщательно оберегаемом мирке, и ей претила мысль стать той, кто привел волка в овчарню. Я не смею представить, что случилось бы, закричи она вдруг: «На помощь, здесь мужик!» Целая толпа матрон набросилась бы на меня, разодрала в клочья, растоптала, линчевала, оскопила – в каком жалком виде я бы оттуда выбрался? А Виржини, горгона на входе? Она без колебаний выцарапала бы мне глаза и придушила, причем как нечего делать. А может, еще и нарочно продлила бы агонию, заставив заплатить за преступление, – я выставил ее на посмешище! Я обманул ее прозорливость и – кто знает! – стал причиной ее увольнения за непростительную халатность. Хотя не исключено, что обошлось бы без насилия, я покинул бы танцпол в кладбищенском молчании, под каменными взглядами, исполненными осуждения и отвращения, которые приберегают для Иуды и прочих предателей, на их лицах я читал бы лишь презрение и жалость, и этот позорный финал был бы еще хуже. Всякий раз, когда я об этом думаю, у меня по спине пробегает холодок.

Но Каролина приложила палец к моим губам, взяла меня за руку и потянула прочь с танцпола, мы забрали в гардеробе наши пальто, она расцеловалась на прощание с тремя приятельницами, и мы покинули «Динго», как две влюбленные, которые решили удалиться пораньше.

* * *

Истина оказалась куда приятнее, Каролина была бисексуальна, она не желала смерти грешника, который еще мог послужить правому делу; мужчина я или женщина – для нее роли не играло, ей было глубоко плевать, на подобных архитектурных деталях она не зацикливалась, она только стремилась быть счастливой. Думаю, права именно она, мы все бисексуальны, нравится нам это или нет, инструментарием владеем мы все, а вот руководством пользователя – не всегда. Именно из-за него и возникают проблемы, мы не можем его прочесть, словно он написан на незнакомом языке, и мы кладем часть жизни на то, чтобы его расшифровать.

Каролина была из тех людей, кто живет настоящим моментом. То она говорила, что, если мне хочется, я могу остаться у нее. На следующее утро она будила меня и заявляла, что лучше бы мне вернуться к себе. Она исчезала на многие дни, не отвечала на звонки и сообщения. Периодически возникала, объявляясь без предупреждения в «Беретике», был ли в тот вечер матч или нет. Я вдруг видел ее перед собой, облокотившуюся о пианино. Она просила сыграть «In the Mood for Love». Я с удовольствием подчинялся. Однажды дождливым вечером, когда я пел для нее, я вдруг понял, что весь успех этой песни, возможно, в том, что она рассказывает о непредсказуемости любви, о нашей удаче или невезении, о безумной лотерее, весь смысл которой – встретить нужного человека в нужный момент.

– Ты идешь?

Я шел за ней. Мы не принимали никаких решений, мы были вместе, когда бывали вместе, вот и все. Наша связь изначально была особенной. Из нас получилась странная пара. И мы поступили, как и все остальные пары, я полагаю. Мы обзавелись привычками.

Хорошими или дурными, я не знаю.

Мы вернулись в «Динго». Она не хотела, не то чтобы особенно чего-то боялась, просто не испытывала потребности бывать там со мной. Я настоял, и она уступила. Мы преодолели без проблем барьер по имени Виржини, которая была счастлива впустить такую милую парочку. Встретили ее подружек, которые стали и моими, даже если мы никогда ни о чем особенном не говорили из-за грохочущей музыки. Пили коктейли всех цветов, сладкие и крепкие, с замысловатыми названиями, которые взрывали мозг, вызывали желание поднять руки, опустить голову и вертеться, как кружащиеся дервиши.

А еще были бежевые пилюли и странные белые порошки.

Я открыл для себя счастье танцевать ночь напролет, пока не переставал понимать, в каком мире существую, пьяный от звуков и пульсаций. А когда мы выходили ранним утром, в спящем Париже было так холодно, что бледные пустынные улицы казались нам прекрасными, я давал ей немного места в моем дафлкоте, мы еще немного бродили, а потом отправлялись к ней поспать несколько часов. У нас даже не оставалось ни сил, ни желания заниматься любовью, мы просто рушились на постель. Ей хватало мужества поставить будильник, чтобы пойти на работу, и несколько раз я просыпался у нее один. И вставал как раз вовремя, чтобы успеть в один-два «Макдоналдса».

С того момента у меня началась довольно бурная ночная жизнь. Это как наркотик, я с нетерпением ждал, когда настанет время туда идти. Я бывал там каждый вечер, или почти. После «Беретика» я больше не возвращался вместе со Стеллой. Никаких внятных разъяснений я не давал, а она, сгорая от любопытства, засыпала меня вопросами: хотела знать, куда я хожу и с кем встречаюсь.

– Я тебе не говорю, потому что ты расскажешь Лене, а ей это может не понравиться.

У меня вошло в привычку отправляться в «Динго» без Каролины в те вечера, когда она не могла; бдительность Виржини больше не представляла проблемы – она стала подружкой. Рассказывала мне о своей жизни, как ей не удалось добраться до пьедестала на чемпионате Франции по культуризму, оба раза она финишировала четвертой, потому что не хотела накачиваться всякой гадостью. Но она не теряла надежды, что однажды у нее получится, только нужно найти спонсора, что не просто, и у нее нет времени тренироваться. Часто я обнаруживал Каролину, когда отрывался на танцполе, и мы танцевали вместе, или нет. Иногда я замечал, как она флиртует со своими приятельницами, она ничего и не скрывала, а меня это не беспокоило. Я еще не описал Каролину: у нее правильные черты лица, темные волосы средней длины и челка, яркие брови; в зависимости от освещения ей можно дать лет двадцать пять – тридцать; в компании ее с первого взгляда не заметишь, но, когда она танцует, смотрят только на нее.

Поначалу я был очень осторожен с медленными танцами, не мог же я рисковать тем, что выдам себя, поэтому я отклонял приглашения, но быстро понял, что не следует строить из себя недотрогу и придется как-то разруливать ситуацию, так что я решился, но избегал слишком близких контактов, сохраняя дистанцию, достаточную, чтобы я мог контролировать неконтролируемое. Меня тоже часто кадрили. И должен заметить на этих страницах, что методы съема были в точности такими же, как в любом клубе гетеросексуалов.

Удручающе такими же.

От «Вы здесь новенькая?» до «Могу угостить вас стаканчиком?». Я всегда увиливал, ссылаясь на то, что я здесь с подругами, и присоединялся к маленькому кружку приятельниц Каролины, с которыми мы хохотали до упаду. Я приходил туда не затем, чтобы подцепить девушку, я приходил, чтобы побыть самим собой, повеселиться и потанцевать, и, могу признаться, это было открытием. Здесь я чувствовал себя как дома, среди своих, пусть эти свои и были поголовно женского рода.

* * *

Я был уверен, что приземлился в раю, месте, где были одни женщины, а я оказался единственным наличествующим мужчиной, там танцевали ночь напролет, пили невообразимые коктейли, и я не мог представить или оценить весь риск сложившейся ситуации.

Ночь была странной. Народу меньше, чем обычно, непонятно почему. Я танцевал с Каролиной, с ее подружками и один. Потом вышел размяться на балкон. Оттуда открывался вид на танцпол внизу. На балконе стояли низкие столики и табуреты, музыка долетала чуть приглушенной, это было единственное место, где при желании можно поговорить, если напрячь слух.

Я облокотился на балюстраду и наблюдал за движениями танцующих внизу, когда ко мне подошла женщина. У нее были завораживающие, необычайно тонкие черты, светлые длинные волосы, отброшенные назад и открывающие огромный лоб, она казалась одновременно и хрупкой, и крепкой. У нее была особая манера смотреть на вас исподлобья, склонив голову, – возникало ощущение, что она делится чем-то потаенным, когда говорит с вами своим низким голосом. Ей непременно хотелось угостить меня стаканчиком, я отказался, она продолжала настаивать, я согласился. Мы отправились в бар на втором этаже. Я не очень представлял, что выбрать. Она заказала «Блэк Вельвет»[50], я никогда такого не пробовал и сказал: «Почему бы нет?» Мне следовало бы поостеречься. Страшная штука. Первая порция проскакивает легко, вторая тоже.

Потом пускаешься в свободный полет.

Без страховочной лонжи.

Освободился столик. Мы присели. И разговорились. До зари. Есть люди, рядом с которыми можно провести годы, так и не сказав двух слов, и есть другие, с которыми жизни не хватит, чтобы наговориться. Алина принадлежала ко второй категории.

Она бывшая профессиональная танцовщица. Была в труппе Оперы, работала в Нью-Йорке и в Берлине, но ей пришлось оставить карьеру из-за проблемы с коленом. Сейчас ненадолго приехала в Париж, чтобы повидать семью, вообще-то, она работает над спектаклем в Лондоне и предлагает мне приехать его посмотреть. Ей хотелось знать, чем я занимаюсь, я рассказал о своей работе в «Беретике». Она слышала об этом ресторане, но до сих пор не было случая там побывать. Я дал ей адрес. Она обещала зайти, как только сможет. Я объяснил, что играю исключительно эстраду, известные мелодии, которые исполняю на свой лад. Она спросила, какие мои любимые песни, оказалось, у нас общая страсть – Юг Офре[51]. Ей повезло, она встречалась с ним и разговаривала. Она начала напевать «Едва вернется весна». К счастью, внизу играли череду медленных танцев, ей не пришлось слишком напрягать голос, чтобы ее было слышно. Я стал подпевать. Девушка, сидящая за соседним столиком, присоединилась к нам, потом другая, со столика позади. Получился импровизированный хор. Мы пропели всю песню, я единственный знал все слова, они подхватывали и с легкостью следовали за мной. Для дебютанток они были великолепны.

Я все жду, но напрасно

Девушку в кисейном платье,

Едва приходит весна.

Нет, время не властно,

О нет, время не властно…

В конце мы заслужили аплодисменты присутствующих. Мы отклонили просьбы спеть еще что-нибудь. Я опрокинул четвертый «Блэк Вельвет». Мы еще поболтали, уж не знаю о чем. Алина внимательно на меня смотрела, щуря глаза, она говорила, что я ее интригую, есть во мне нечто таинственное, загадочное. Я догадывался, что могло привлечь ее внимание, я находил ее прекрасной, но мне казалось, что я лечу на ковре-самолете, голова кружилась. Она улыбнулась, провела ладонью по моей щеке и взяла за руку.

– Ты очень красивая, – сказала она. – У тебя такой юный вид.

– Мне восемнадцать.

– Как тебе повезло. Пользуйся ими на всю катушку… Если хочешь, мы можем поехать ко мне.

Какое фантастическое предложение, я едва не подскочил от радости, но не знал, могу ли рискнуть и согласиться. Меня закрутил вихрь сомнений, решение менялось каждую секунду. А потом внутренний голос, прозвучавший неизвестно откуда, велел мне не валять дурака. И в результате я услышал, как отвечаю дрожащим голосом:

– Я никогда не сплю в первый же вечер.

– Такое встречается все реже и реже.

– Я странно себя чувствую, просто у меня нет привычки столько пить.

– Дело в том, что завтра я возвращаюсь в Лондон.

– Может, в другой раз.

– Это хорошее предложение, можешь мне поверить.

Ох, какое искушение! В конце концов, чем я рискую? Игра, безусловно, стоит свеч. И потом, кто не рискует…

Я встал, пошатываясь. На заплетающихся ногах, цепляясь за перила, спустился по лестнице. Добравшись до гардероба, заметил Каролину и ее подружек, которые забирали свои вещи. Я представил им Алину. Пока та ждала свое пальто, я наклонился к Каролине и прошептал ей на ухо:

– Я поеду к Алине.

– Не строй себе иллюзий, с ней у тебя никаких шансов, – тихонько ответила Каролина.

– Ты уверена?

– Смерти своей ищешь?

Вот так закончилась моя ночь с Алиной.

Ее взгляд стал жестким, когда я объявил, что возвращаюсь домой. Она не могла понять, с чего я вдруг так переменился. Или, возможно, она подумала, что я с Каролиной и та только что вернула себе свое добро. Алина развернулась и исчезла.

* * *

И вдруг, в один прекрасный день, пробуждение оказалось адским, полное ощущение, что я не сомкнул глаз, меня одолевала непреодолимая сонливость, не давая подняться, превращая в нечто тестообразное и неподвижное, неспособное выбраться из постели до середины дня, как будто меня закатали в паутину. Виной были бесконечные бессонные ночи, поглощенные коктейли или тот белый порошок, который продавала одна из приятельниц Каролины, – он стоил недорого и обладал магической способностью растворять усталость, позволяя гулять до утра.

Его все принимали.

Я не превысил обычной ночной дозы, но теперь чувствовал себя так, словно меня расплющил гигантский утюг. К счастью, застрекотал мой смартфон.

– Алло, Поль? Что случилось?

– Ой, Марк, я так плохо себя чувствую. Грипп, наверное, не могу с кровати встать.

– Ты вызвал врача?

– Подожду еще немного. Мне нужно отдохнуть, отлежаться, завтра все будет нормально.

До этого дня я сомневался, есть ли смысл в моей работе тайным проверяльщиком, полагая, что единственный прок от нее – та худосочная зарплата, которую мне удавалось получить в конце месяца. Я ошибался. Марк заботливо относился к своему персоналу. Не получив моих трех ежедневных отчетов, он позвонил и любезно поверил в мое глупое вранье.

В конце концов мне удалось спустить одну ногу на пол, выглядел я как труп, весь серо-зеленый и морщинистый, меня трясло. Пролежав еще пару часов, я сумел добраться до ванной, принял холодный душ, это меня взбодрило. К концу дня я покинул квартиру Каролины и сказал себе, что, если я не приду в «Беретик», Стелла начнет задавать массу вопросов. И я поплелся в ресторан. Стелла суетилась в баре, я приветственно помахал ей рукой, прежде чем пойти переодеться. Официантки и девочки на кухне в один голос заявили, что я ужасно выгляжу, я отвечал, что это наверняка грипп. Я уселся и начал играть «Mon vieux»[52]. Нарисовалась Стелла и оглядела меня с возмущенным видом:

– Ты полный кретин – явиться сюда с гриппом! Хочешь нас всех здесь перезаразить, да? В любом случае, сегодня вечером Кубок шести наций и ты не нужен.

По дороге домой я услышал характерный шум. Я понял, что это она, еще до того, как увидел. Ее величество двигались на любимом «харлее», крутом чоппере, за ней нарезали две подруги на своих пукалках. Я махнул ей рукой, но она меня не заметила. Они пронеслись мимо и свернули к каналу.

Мы теперь не часто виделись.

* * *

На протяжении многих ночей я никуда не выходил. Днем я обеспечивал Марку профсоюзный минимум, вечером играл на пианино и возвращался вместе со Стеллой. А потом Каролина зашла узнать, как у меня дела, она тоже беспокоилась. И мы вернулись на круги своя. Я отказался от чудодейственного порошка ее приятельницы, и здоровая усталость брала свое. Каролина доложила, что Алина спрашивала обо мне, хотела получить мой номер телефона и задавала всякие вопросы. Я вполне мог снова с ней столкнуться, но, по словам Каролины, не стоило заблуждаться, Алину мои фокусы точно никаким боком не привлекут. Мы долго танцевали вместе, Каролина развлекалась тем, что пыталась меня спровоцировать, поглаживала, целовала, а потом вдруг застыла.

– Я знаю, что тебе нужно, – прошептала она.

Она взяла меня за руку и потянула в гущу танцующих, мы продолжали танцевать рядом с декорацией-обманкой, изображающей замок восемнадцатого века. Вдруг она отступила и натолкнулась на молодую женщину. Обе обернулись и казались удивленными – и та и другая. Каролина неожиданно встретила Мелани, давнюю знакомую, с которой сто лет не виделась. Представила меня. Они решили подняться на балкон, чтобы поболтать спокойно, я последовал за ними. Нам подвернулся освобождающийся столик, к которому мы и устремились, я предложил по стаканчику «Блэк Вельвет». Мелани окончила факультет психологии, уехала в Лион, где требовалась временная замена сотруднице, ушедшей в декретный отпуск, это здорово затянулось, теперь она вернулась, чтобы дописать диссертацию, и искала работу. Они были немного похожи – тот же рост, та же повадка «везде своя», только у Мелани была челка, спадающая до скул, и мне было любопытно, как она умудряется не налетать на мебель; когда она надевала шапочку, становились видны ее зеленые глаза.

Очень светлые зеленые глаза.

Иногда она заливалась нервным смехом, хотя было непонятно, что смешного она нашла. Каролина сделала решающий ход, заявив, что я совершенно исключительная пианистка, которая знает наизусть весь репертуар Мишеля Польнареффа.

– Я обожа-а-а-ю Польнареффа! – вскричала Мелани.

Вместе с матерью, старой его фанаткой, она любовалась им три дня подряд в Берси во время гастролей в две тысячи седьмом году. Обе они выстояли многочасовую очередь, чтобы увидеть его вблизи, но подобраться к нему было трудно. Зато в Шалоне, благодаря своему упорству, Мелани сумела заполучить подписанный альбом и майку. И даже смогла прикоснуться к его руке. Концерт, прошедший на Марсовом поле в Париже, остался самым прекрасным воспоминанием в ее жизни; когда она рассказывала о нем, ее зеленые глаза вспыхивали, голос дрожал, она размахивала руками и смеялась.

– А «La fille qui rêve de moi» знаешь? И «Le temps a laissé son manteau»? Это не самые известные, но я их слушаю без конца.

Я и представления о них не имел, вообще никогда не сыграл ни одного произведения Польнареффа, но после заверений Каролины я не мог ее разочаровать.

– Да, все его песни великолепны.

Она поправила меня:

– Нет, не все. Но большая часть. Этот тип просто гений, правда?

Не будь Каролины, я бы не познакомился с Мелани, что было бы досадно. А без Мелани я пропустил бы мимо носа Польнареффа, а это было бы уже непростительной ошибкой. И я обязан сказать спасибо Мишелю Польнареффу, благодаря которому я сблизился с Мелани. Она пообещала прийти послушать меня в «Беретик», и мы обменялись номерами мобильников.

На следующий день я зашел в музыкальный магазин, скупил все ноты, какие только у них были, и засел за них. Засел – слово слабоватое, я намучился, пытаясь прочитать их и придать мелодии гармоничные отношения, настолько тщательно были разработаны музыкальные композиции, с тончайшими диатоническими последовательностями, как в лучших англосаксонских произведениях, что в нашей стране практически не встречается. Они построены, как короткие симфонии, и если бы не богатая и утонченная аранжировка, эти композиции мог бы включить в свою программу любой классический оркестр. В сущности, вся работа свелась к упрощению и к подбору правильных аккордов.

Я правильно сделал, что поработал над домашним заданием, потому что в субботу вечером Мелани пришла ужинать с двумя подружками, но они не зарезервировали места, а у нас было битком. Я вмешался, пытаясь помочь и представив их как старых подруг, которые решили познакомиться с нашим рестораном. Все было бесполезно, Стелла была вынуждена им отказать, ждать пришлось бы не меньше часа, и они предпочли отправиться в другое место. Они решили выпить по стаканчику в баре, и я заиграл «Love Me, Please Love Me». Мелани подошла ко мне, положила руку на пианино и с благоговением стала слушать. Я чувствовал, что ей нравится, особенно моя версия, очищенная и переработанная, но все же с некоторыми фиоритурами. Я перешел к «Ласковой душе», которую чуть удлинил и обшил кружавчиками, как всегда, и, да простит меня Польнарефф, это прокатило. Подружка пришла сказать ей, что они готовы уйти, но вот Мелани уже не хотела следовать за ними.

– Еще минутку, – попросила она.

Я заиграл «Бал у лорда и леди Лаз», поначалу все шло хорошо, я даже пережил свой звездный миг – тишину, которая наступает редко, они все подняли головы, перестали есть и слушали, но я недостаточно поработал над отрывком и спутал педали. Эту композицию чудовищно трудно играть, я недооценил сложность препятствий, все смешалось, и я остановился.

– Мне очень жаль. Сегодня не получается. Я немного волнуюсь.

– Да, я понимаю.

– В следующий раз, может быть.

– Если хочешь, увидимся в «Динго».

* * *

В вечер нашего знакомства Каролина рассказала, что Мелани была долгое время помолвлена с одним довольно приятным типом, с которым вместе училась на психологическом, потом они расстались, и она так и не поняла почему. С Каролиной их свела общая подруга, с которой Мелани встречалась на тот момент. Еще до того, как Мелани уехала в Лион, Каролина как-то встретила ее в ресторане, где та ужинала с молодым человеком, причем рука парня лежала у нее на плече. Из этого Каролина заключила, что та бисексуальна, но с тех пор прошел целый год, так что мне следует продвигаться с осторожностью.

В «Динго» я поискал Мелани в толпе, но так и не нашел, решил уже, что она передумала, как вдруг заметил ее на втором этаже, она болтала с приятельницами. Вскоре после того, как я к ним присоединился, приятельницы отправились танцевать, и мы остались вдвоем. Она долго рассказывала мне о тех двух подругах, с которыми приходила ужинать, потом о тех, с кем встретилась здесь – с ними она без конца смеялась, – вдаваясь в кучу подробностей, как если бы я был с ними давно знаком и горел желанием узнать все, что с ними сталось. Еще она много говорила об учебе на факультете и о своей работе психоаналитика. Я не очень в этом разбираюсь, но кое-какие ее идеи показались мне довольно странными и оригинальными. Она входила в группу студентов, которые решили взорвать психоанализ, убить Фрейда, изничтожить Лакана и разрушить существующие школы. Я слушал, как будто мне было интересно, хотя улавливал едва ли половину, остальное заглушала музыка. Одна из девушек вернулась к нам, Мелани представила меня:

– Знаешь, это та пианистка, о которой я тебе говорила.

Я получил порцию комплиментов за свои польнареффские вариации и обещание прийти меня послушать, как только выдастся время.

– Лучше заказать столик заранее, особенно в вечера матчей.

– О, потрясающе, мы точно придем на полуфинал.

Я предложил Мелани выпить «Пино Руаяль» и пошел к барной стойке, чтобы принести нам по бокалу. Когда я протянул ей вино, она взяла мою руку и внимательно ее рассмотрела.

– Мне очень нравятся твои руки, как бы я хотела иметь такие же тонкие и белые, мои просто ужасны.

Я в свою очередь взял ее руку, повертел туда-сюда. И на какое-то время задержал в своей.

– Мне так не кажется, они очень красивые.

– Они пухлые, это так противно.

– Ты же психолог, а не пианист, природа знает, что делает.

Мелани сдержала нервный смешок и кивнула:

– Да, я понимаю.

Она убрала руку, глянула на часы, наклонилась к моему уху. Ее челка просто завораживала.

– Если хочешь, можем поехать ко мне.

Желания мне было не занимать, но следовало избегать малейшего риска.

– Знаешь, мне бы не хотелось, чтобы ты думала, будто меня легко снять.

– Я вовсе не это хотела сказать.

– У меня были кое-какие проблемы – недопонимание, ничего серьезного. Мне нужно узнать тебя получше.

– Я понимаю.

Мелани понимала.

Всегда.

Это была ее профессия.

Мне не пришлось настаивать, чтобы она рассказала часть истории своей жизни, бурную связь и разрыв с Тома, у которого имелись свои представления, скажем так, несовместимые с тем, чего ожидают от психиатра. На самом деле он оказался психически ригидным и не одобрил ее короткого романа с одной подругой, что свидетельствует об узости его мышления, а еще ее связи – не постоянной, всего лишь временной – с одной лионской логопедшей, потрясающей девушкой, связи, которая прервалась, потому что Мелани пришлось вернуться в Париж, чтобы защитить диссертацию, но не исключено, что она еще съездит как-нибудь в Лион.

– У тебя бывают связи и с мужчинами?

– После нашего разрыва с Тома у меня были только женщины, но я ничего себе не запрещаю и не строю никаких планов, я живу настоящим. А ты?

– О, я люблю только женщин, в этом моя проблема.

На полном неожиданностей жизненном пути наступает поворотный момент, когда птенец выбирается из гнезда или прыгает вниз со скалы. До этого он был относительно защищен, но в какой-то миг, чтобы добыть еду, выжить, присоединиться к другим, он должен броситься в пустоту и забить крыльями, не зная, сумеет ли полететь или разобьется, удастся ли ему осуществить свое предназначение птицы или же он рухнет на землю либо в море и будет сожран первым появившимся хищником. Никто не может знать этого заранее, приходится идти на риск. У некоторых видов половина птенцов гибнет, потому что с первого раза у них не получается. Я оказался в сходном положении. Разве что в случае катастрофы я не рисковал умереть. Возможно.

– Ладно, поехали.

* * *

Мелани жила в старинном, немного обветшалом доме в районе Ле-Аль, в мансардной студии на последнем этаже без лифта, с идущими по потолку балками, книгами, громоздящимися повсюду до самого верха, с крошечной кухонькой и симпатичной ванной. Если высунуться из окна, можно было увидеть колокольню церкви Сент-Эсташ над крышами. Она спросила, не хочу ли я чего-нибудь выпить, зашла в ванную, я услышал шум душа, она вернулась минут через десять в синем банном полотенце, обернутом вокруг тела. Она была еще мокрой и просто божественной. Я сдержался, чтобы не наброситься на нее немедленно. Тоже пошел в душ, услышал голос Польнареффа, доносящийся из комнаты, медленная незнакомая песня, но я еще не знал всего его репертуара. Я прикрылся желтым полотенцем и присоединился к ней. Мы начали танцевать под это слоу, прижавшись друг к другу, пылко поцеловались, ее полотенце упало, у нее была невероятно нежная кожа, которая пахла розами, мягкие чудесные ягодицы, еще немного влажные. Я почувствовал, как она дергает мое полотенце. Оно уже развязалось. Я обнял ее и крепко прижал к себе. Мы сделали еще несколько кругов в танце.

И я прыгнул в пустоту, размахивая крылышками.

Пока все шло хорошо.

Мелани глянула на мою гладкую грудь, до нее вроде не доходило. Откинула рукой челку, ее взгляд скользнул вдоль моего тела, и она увидела, что находится между ног. Она уставилась мне в лицо, слегка сжалась, ее рот приоткрылся, на кончиках губ застыл неясный звук и, наконец, сорвался, медленно перерастая из отрывистого смеха в первичный крик[53]:

– Ахххххх!

– Погоди, я все объясню.

* * *

Мне бы следовало придумать что-нибудь поумнее, потому что предложение поделиться всей необходимой информацией заставило ее только ужаснуться и задрожать, но должен вас заверить, что такие моменты не способствуют работе мысли, и я ляпнул первое, что пришло в голову. Она отступила, схватила мое желтое полотенце и прижала его к себе, как щит. Стоя перед ней в чем мать родила, я никак не мог последовать ее примеру, вид моей бедной пиписьки потряс Мелани, и я думаю, что многие продвинутые читательницы ее поймут (хотя должен уточнить: вовсе не размер моего пениса способен вызвать подобную оторопь).

В несколько секунд томность в ее взгляде сменилась враждебностью.

– Оденься! – злобно бросила она.

Я подобрал с пола полотенце, но завязать его мне не удалось, я просто прикрылся им и сделал шаг к ней, протянув руку.

– Не приближайся! – закричала она.

Я схватил свою черную шелковую рубашку и влез в нее.

– Тебе не кажется, что ты должен кое-что мне объяснить? – процедила она.

Я обрушился на кухонную табуретку, она осталась стоять. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы собраться с мыслями.

– Как объяснить? Это так сложно и загадочно. Я сам не могу до конца понять. Наверно, нужно начинать очень издалека, с самого детства, с чего-то смутного и вытесненного из памяти, но это сильнее меня, как толчок, влечение, и это вовсе не игра, совсем нет, я такой всегда был, это в глубине меня, в самой глубине, в подсознании.

– Да, я понимаю.

Мелани аккуратно присела на краешек постели. Во взгляде больше не было агрессивности. У меня мелькнуло смутное ощущение, что я уже видел такой взгляд раньше.

– Я не такой мужчина, как другие.

– Понимаю… Ты трансгендер?

Мне в жизни не приходила в голову столь нелепая мысль, и я уже собрался ответить, что нет, ни в коей мере, но мое положение было крайне уязвимым. Земля стремительно приближалась, и мне предстояло вот-вот разбиться. Я поймал предложенный выход на лету, как спасительный шест, протянутый в последний момент, чтобы гибнущий птенец мог на него приземлиться.

Я утвердительно кивнул.

* * *

Некоторые из вас могут подумать, что я двуличен, так сказать, «и нашим, и вашим», но подобное метафорическое суждение было бы грубой ошибкой, меня надо принимать таким, каков я есть, а не пытаться вылепить из меня ваше подобие; я только защищаюсь и приспосабливаюсь к враждебному окружению. Я не собираюсь ради вашего удовольствия впихивать себя в шаблон. Тем хуже для вас, если вы зашорены или любите читать нравоучения. Это ваше дело, а не мое. И это у других проблемы с истиной. Но чьи проблемы: их или мои? И что значит – иметь «нормальное либидо»? Весьма расплывчатое понятие, и, как правило, зависит от того, кто задает вопрос.

А кто отвечает – всегда проигрывает.

Мелани задала вопрос, который мог ее успокоить. И только. Который вписывался в то, что она обо мне знала, и в ту комичную ситуацию, в которой мы оба очутились. Сколько дней и ночей мне пришлось бы говорить без передышки, чтобы я смог хоть на толику приблизиться к реальности, в которой живу, и дать ее прочувствовать, а если бы даже у меня было это время и она оказалась непредвзятой, внимательной слушательницей, я бы не нашел слов, чтобы разделить с ней свои переживания, потому что всегда остаются двойные смыслы, недоговоренности, неточности, да и просто несказанное. А главное – моя неспособность подобрать точные и действенные термины. Ноль шансов на успех. И ровно потому, что я заранее знал: миссия невыполнима, я слукавил и согласился с ложным предположением, которое ее успокоило, а мне дало отсрочку. Я ответил спонтанно, не осознав связь между вопросом и тем, кто его задал. Мелани не зря изучала психологию. Одним махом я превратился из мерзкого придурка, который решил обвести ее вокруг пальца, в объект изучения.

– Ты проходишь лечение?

Она сменила тон: вопрос был задан мягко, даже сердечно. Я понял, что меня не расстреляют, напротив, я получил право на условное осуждение, то есть смогу продолжать жить, как раньше.

– Несколько лет назад я сходил к психоаналитику. Даже к нескольким. Только это ничего не дало.

– Неудивительно. Что они в этом понимают.

Мелани обратилась в саму доброжелательность. Я узнал и ангельскую улыбку, и слащавую вкрадчивость, с которыми психоаналитики всегда задают свои хреновые вопросы.

– И ты хочешь оперироваться?

– Хм… нет. Не сейчас. Я еще не готов. Я еще слишком молод.

– Понимаю.

Вот как началась моя история с Мелани.

С этого легкого недоразумения.

Если бы у меня хватило смелости, я бы сказал ей правду, сказал, что я на самом деле об этом думаю, но в тот момент именно она была не готова это услышать, и если бы я так поступил, она с воплями выставила бы меня за дверь и все между нами было бы кончено.

На самом деле я хотел только одного: трахнуть ее.

Все ее существо, от еще мокрой макушки до кончиков пальцев на ногах, кстати совершенно восхитительных, было приглашением к экстазу. То немногое, что я увидел и ощутил, заставило меня предвкушать божественную ночь. Особенно ее ягодицы. Не помню, говорил ли я вам, что они немного округлые, не слишком, в самый раз. Я был уверен, что рано или поздно все уладится.

Мне не повезло: Мелани переменилась. Если она и была бисексуальна, то это осталось в прошлом. Во всяком случае, в отношении меня. На данный момент она ни за что не допустила бы мужчину в свою интимную жизнь. Зато трансгендер, который проходит курс лечения, хоть и поверхностного, вполне заслуживал ее симпатии и внимания. Она могла меня выносить, потому что я был в процессе сексуальной перестройки и ей хотелось поучаствовать в этом действе.

– Если хочешь, я могу помочь тебе, Поль.

Наверняка она увидела непонимание в моих глазах.

– Сейчас ты чувствуешь себя потерянным, ходишь кругами, задаешься вопросами, ты должен осознать старые проблемы и найти решения на будущее, ты должен навести порядок у себя в голове. А это не такое простое дело, чтобы справиться с ним в одиночку. У меня есть кое-какой опыт, я готова помочь тебе. По-дружески, само собой.

– И как ты себе это представляешь?

– Будем встречаться время от времени, когда ты сам захочешь, и разговаривать. Если возникнет заминка, я стану задавать вопросы. У меня есть несколько собственных идей, как раздвинуть границы анализа, стряхнуть с него пыль и приспособить к нашему времени. Можно попробовать. Но предупреждаю, курс терапии проходишь ты.

– Знаешь, я ведь не болен.

– Ты должен продвигаться, Поль. И только тебе решать, в каком направлении. Никаких обязательств. Продолжим и остановимся, когда захочется.

– Это останется между нами?

– Конечно, я обязана хранить профессиональную тайну.

Ну, если речь зашла о тайне, да еще профессиональной, я мог быть спокоен. Я сказал себе, что рано или поздно найду брешь в ее панцире. Брони без бреши не бывает. Мелани станет моим объектом изучения, таким же, как я – ее. Раз уж нам придется бывать вместе, это нас сблизит. Я и представить себе не мог, что попал в дьявольскую переделку и стану жертвой собственной западни.

– А когда начнем?

Она ответила:

– Прямо сейчас, если хочешь.

А я сказал:

– Почему бы и нет.

Мелани станет великим психоаналитиком, у нее дар, она может разговорить любого, с ее особой манерой смотреть на вас с ласковой улыбкой, покачивать головой, никогда не осуждая и подталкивая продолжать, как будто вы изрекаете нечто оригинальное и увлекательное. Она, безусловно, преуспела бы на телевидении или в полиции. Когда она говорит свое: «Я понимаю» – у меня все внутри переворачивается. С ней я обнаружил, что мне нравится говорить о себе; и до наших сеансов я чувствовал себя неплохо, но после них – куда лучше.

Когда я перечитываю наш с Мелани ночной эпизод, у меня ощущение, что я пересказал сцену из дешевой комедии, и я уверен, что нашлись идиоты, которые не сдержали улыбки, но ничего смешного здесь нет, скорее, это выворачивает душу. Не нужно смеяться. Не над этим. Я перечитываю, потому что теперь мне важна каждая деталь. Это Мелани предложила мне наш первый сеанс. Если вы сейчас читаете всю историю с самого начала, то этим вы обязаны ей, идея была ее. Чтобы я написал автобиографию. Вначале я отказался, даже слышать об этом не хотел, хватало наших с ней разговоров, я не видел смысла добавлять еще и это. Она объяснила, что как только я закончу, то буду внутренне готов к операции. Не мог же я ей сказать, до какой степени мне претила сама идея. Мы продолжили спор, я уперся и был настроен враждебно, она убеждала, что это поможет мне разобраться, найти возможные выходы, определить, что для меня важно, а что не очень, а потом нащупала аргумент, который меня убедил:

– Только тебе решать, хочешь ты продвигаться вперед или стоять на месте. Ты какие иностранные языки учил в лицее?

– Английский, но говорю средне. Еще немного испанский.

– У немцев есть одно слово, оно мне очень нравится, когда речь идет о воспитании, Kinderstube, дословно: «детская комната». Они говорят, что у кого-то есть – или нет – эта Kinderstube. Слово женского рода. В сущности, речь идет о первом окружении ребенка, которое постепенно, шаг за шагом, накладывает на него отпечаток. Оно определит, кто он такой. Так формируется его натура, и рано или поздно она себя покажет – как известно, «гони природу в дверь, она войдет в окно». Именно поэтому, если ты решишься, тебе придется возвратиться как можно дальше.

* * *

Мы проговорили до рассвета.

Вернее, говорил я, а она слушала.

Время от времени она бросала свои: «Я понимаю», служившие мне хлебными крошками, которые размечали дорогу и позволяли двигаться вперед. А потом она замолчала. Я немного подождал – наверно, она задумалась, – потом вгляделся, челка скрывала ее закрытые глаза, она заснула. Я лег рядом и думал, как мне повезло встретить такую открытую и доброжелательную девушку. Не каждый день попадается кто-то, готовый бескорыстно помочь. В какой-то момент она прижалась ко мне. Ей было холодно.

Я обнял ее, и мы заснули бок о бок.

Утром я сказал, что согласен и возьмусь за рассказ о своей жизни. Только не очень понимаю ни с чего начать, ни как все изложить, ведь я массу вещей забыл или не знал. Она ответила, что это не имеет ни малейшего значения, потому что никто моих записей читать не будет. Даже она сама. Потом спустилась за круассанами, а я взял листок бумаги. Довольно легко написал строк двадцать. Вернувшись, она приготовила завтрак. Дожидаясь, пока будет готов кофе, глянула на мой текст. Сказала, что неплохо, только «вспаминаю» пишется через «о».

* * *

В конце марта отпраздновали свадьбу Барбары и Гаэль. Они говорили об этом уже несколько лет; еще до того, как был принят закон, они лелеяли мечту стать первой поженившейся парой. Когда Гаэль сообщила новость родителям, у отца случился сердечный приступ и они упустили возможность войти в Историю. Потом нужно было договариваться с семьей, но в тот момент, когда все утряслось, с отцом случился еще один инфаркт, на этот раз из-за избыточного веса, и все пришлось переносить вторично. Затем Гаэль заявила, что больше и слышать не хочет об этой затее: лучше не дразнить дьявола, на третьей попытке она рискует потерять отца, к которому очень привязана. Между нами говоря, это стало притчей во языцех. Но, уйдя на пенсию, ее родитель занялся плаванием – час в день – и скандинавской ходьбой, похудел, и она решилась. До последнего мгновения все опасались дурного известия.

Барбара всю жизнь была стюардессой, она самая давняя подруга Стеллы, когда-то они жили вместе, и я ее хорошо знал, потому что множество раз принимал участие в демонстрациях, сидя у нее на плечах или держа ее за руку. Она попросила Стеллу быть ее свидетельницей, и та сразу же согласилась. Барбара души не чаяла в Гаэль, которая была на одиннадцать лет моложе и работала в аэропорту Руасси, в полиции. Очень скоро Гаэль стала близкой приятельницей Лены, не потому, что была копом, а потому, что разделяла страсть той к «харлеям». Она обзавелась великолепным облегченным боббером[54] «Dyna Street» с эйп-рулем[55], который иногда меняет на «Twin-Cam» Лены – та считает, что ее собственному рогатому другу немного недостает настоящего нерва, и задумывается, не купить ли такой же, как у Гаэль. Когда они собираются вместе, с ними становится скучно, потому что говорят они только о «харлее», шасси, моторе и трансмиссии. Лена украсила подругу дюжиной племенных татуировок на спине и ляжках. Гаэль просила ее стать свидетельницей, но Лена отказалась. Никаких объяснений она не дала, только сказала, что ей это поперек горла и нет ничего дебильней, чем две идиотки, которые решили податься в гусыни.

Нужно знать, кто ты, верно?

Стелла провела тонкую подрывную работу, и Лена передумала, узнав, что Гаэль решила устроить парад «харлеев» в роли эскорта, чтобы сопровождать их в мэрию Пятого округа. Лена согласилась его возглавить. Они кинули клич среди приятельниц и среди приятельниц приятельниц – тех, кто нарезал на «харлеях», естественно, остальных это не касалось.

В условленную субботу они встретились у Порт д’Итали. Их было шестьдесят две. Некоторые приехали из Бретани, из Монтобана и даже из Бельгии специально ради удовольствия продефилировать всем вместе. Большинство не знали ни Барбару, ни Гаэль. Они надраили свои агрегаты, которые сверкали как новенькие. Все нарядились в свои кожаные доспехи, оставив шлемы в гардеробе. Начали движение от Порт д’Итали ровно в десять тридцать. Во главе левой колонны на рогатом чоппере ехала Лена с одетой во все белое Гаэль позади; Жюдит, ассистентка Лены, ехала бок о бок с ней с Барбарой на пассажирском сиденье, ведя за собой правую колонну. За ними со скоростью величественного президентского кортежа следовал эскорт из шестидесяти «харлеев», выстроившихся в две колонны. Стелла, стоя на платформе пикапа, открывала движение и снимала эту дикую выездку. Они тронулись по авеню д’Итали, спустились по авеню де Гоблен, снова поднялись наверх по улицам Клод-Бернар и Гей-Люссак. Свадебный кортеж издавал адский грохот. Как если бы десятки металлических барабанов одновременно били в такт (пуристки решили, что им следует подражать звуку лошадиных подков по парижским мостовым). Пешеходы смотрели на дьявольскую орду амазонок, которые плевали на красный свет и показывали средний палец разъяренным автомобилистам. Некоторые думали, что идут съемки фильма, может, рекламного ролика. Невесты приветственно махали руками зрителям, которые скапливались на пути кортежа. Некоторым мотоциклисткам казалось, что они движутся недостаточно быстро, и они крутили рукояти, развлекаясь тем, что ехали зигзагом или жгли задние шины, поднимая машину на дыбы. На выезде с улицы Суфло Лена подняла руку; караван застыл, давая время отставшим догнать остальных. Затем весь отряд прибыл к Пантеону, припарковавшись в ряд на площади.

На ступенях мэрии терпеливо ждали семьи и гости. Компания мотоциклисток двинулась в большой зал мэрии, переполненный и наэлектризованный. Отец Гаэль настоял на том, чтобы последние метры он прошел рука об руку с дочерью, вид у него был гордый, все тревожно замерли, но его сердце выдержало. Он совершил свой выход с довольным видом и высоко поднятой головой, на манер английского лорда, подвел дочь к Барбаре и сел рядом с женой в первом ряду. Бракосочетание прошло без сучка без задоринки, обе произнесли очень убедительное «да», свидетельницы поставили свои подписи, вспышки засверкали, присутствующие зааплодировали.

Чтобы поблагодарить участниц за то, что они проделали столь долгий путь, новобрачные устроили аперитив в вестибюле мэрии. Лена обсуждала заднюю подвеску и особенности хода с двумя мотоциклистками из Дижона, с которыми давно не виделась, когда Стелла присоединилась к ним с бутылкой шампанского. Они подняли бокалы за здоровье молодых.

– Может, следующими будем мы? – бросила Стелла.

– А что не так? – спросила Лена.

– Это стало бы достойным завершением, разве нет?

– Зачем менять то, что и так в порядке? Что нам даст женитьба?

– А мне хотелось бы, – продолжала гнуть свое Стелла.

– Да ну, мы бы стали счастливее? Не думаю. Лучше оставить все, как есть.

– Решение всегда за тобой, да? Мы могли бы вместе сделать нечто прекрасное.

– Здесь как в Форте Аламо[56], я чувствую, будто меня обложили со всех сторон.

– А что чувствую я, тебя совершенно не волнует.

– Эй, старушка, мы сюда пришли праздновать, а не ныть.

– И все же это стало бы для нас таким моментом…

Стелла не закончила фразу.

Лена сбежала.

Ни с кем не попрощавшись.

Она пробилась сквозь толпу людей, болтавших в вестибюле. Выскочила из мэрии. Я видел, как она добралась до своего мотоцикла на площади и укатила по улице Суфло. Вечером ее все ждали, но она не пришла на празднование в «Беретик». Ей звонили, там включался автоответчик, ей оставляли сообщения. Мы с Жюдит заехали в «Студию», она была закрыта. В воскресенье Лена так и не объявилась. Стелла сказала, чтобы я не волновался, она вернется. Как всегда. Но на этот раз проглотить пилюлю оказалось куда труднее. Она добавила с отсутствующим видом:

– Твоя мать кого угодно достанет.

Лена вернулась в понедельник вечером, ничего не сказала, и жизнь потекла своим чередом.

* * *

В то воскресное утро Алекс позвонил и предложил сходить в кино. Я пригласил его на свадьбу, потому что он хорошо знал Барбару, не единожды побывав с нами вместе на демонстрациях, но он отказался: ему нужно было готовить доклад. Теперь он его закончил и хотел развлечься. Мне тоже не мешало развеяться. Я зашел за ним, он был один. Когда я появился, он встретил меня со стаканом виски в руке и косячком в зубах, предложил и мне затяжку. Так мы и покуривали, сидя на диване. Он спросил, как прошла свадьба, я ответил, что отец Гаэль продержался, но самое тяжелое еще впереди. Понять он не мог, но допытываться не стал. Выглядел он неспокойным, непривычным, с вымученной улыбкой. Допил залпом свой стакан. Я заметил, что если мы не поторопимся, то опоздаем на сеанс, он ответил, что ему и так хорошо и лучше посидеть спокойно. Приготовил виски с колой, предложил мне снять мой дафлкот. Я расположился поудобнее, ничего не заподозрив. Он по-дурацки мне улыбался. Поставил стакан на пол и вдруг на меня набросился. Попытался поцеловать, начал лапать, я с большим трудом оттолкнул его:

– Ты чего? Совсем сдурел?

Отпихивая его, я ткнул ему в подбородок, и теперь он тер его с болезненной гримасой.

– Дурак, ты мне больно сделал.

– Я не нарочно. Что на тебя нашло?

– Я больше не могу, Поль. Мне так плохо, что сдохнуть можно. Я думаю о тебе все время, не могу работать. Ты и представить себе не можешь, что мне приходится выносить. Хватит с меня мастурбаций на твое фото.

– Ты просто псих!

– Я псих? А ты-то кто? Пытаешься закадрить лесбиянок.

– Это вранье. Я кадрю женщин, гомосексуальны они или бисексуальны. Это им решать. Для меня любовь – игра, я никогда никого не заставлял.

– Ты правда не хочешь попробовать? Один раз. Чтобы понять.

У него был такой потерянный вид, такой беззащитный, что я растерялся, а голос в голове шепнул: «В конце концов, один раз, почему бы и нет? Там посмотрим». Я сказал себе, что ничем особенно не рискую, и в то же время – не дам же я себя трахнуть, только чтобы доставить ему удовольствие.

Экспериментировать или не экспериментировать?

Не в этом ли истинный вопрос?

Заметив мое колебание, Алекс совершил грубую ошибку – положил руку мне на колено, и она медленно поползла вверх вдоль бедра, добираясь до члена. Ему бы следовало подождать, пока я решусь, я остановил его в тот момент, когда он собирался положить на него ладонь.

– Стой, Алекс, хватит! Я не хочу! Послушай, ты мой друг, единственный, ты мне как брат.

– На свете десятки миллионов гомосексуалов, легко предположить, что это не так уж неприятно.

– Но ведь с братьями не трахаются, верно?

– Ну хоть один-единственный раз?

* * *

Я встречался с Мелани в самых разных местах, у выхода с ее факультета, в «Макдоналдсе», у нее дома или даже в «Динго», иногда случайно. И мы вступали в разговор, как будто и не расставались. В основном мы общались через эсэмэски, она писала со сверхзвуковой скоростью (я, напротив, печатаю медленно, указательным пальцем) и исправляла мои орфографические ошибки, заверяя, что, даже если это не является частью терапии, все равно хуже не будет. Вначале она меня не предупредила, но я заметил, что она связывалась со мной в одно и то же время, например, когда садилась в метро на Шатле, и использовала время в дороге, чтобы поработать со мной. Часто это бывало в те часы, когда я еще спал, я слышал вибрацию мобильника, знал, что это она, делал над собой усилие, чтобы ответить, и все начиналось. Когда я удивился нашему способу общения, она ответила, что психоанализ должен идти в ногу со временем, и если бы Лакан знал, что такое смартфон и скайп или мессенджер, он бы первый стал ими пользоваться, это открывает невиданные перспективы, позволяет сэкономить кучу времени и имеет еще одно преимущество: избавляет от голосовых модуляций, пауз и других способов повлиять на собеседника, нейтральность сообщения гарантирует непредвзятость беседы. Я, который всегда задавался вопросом, что такого могут сказать друг другу люди, беспрерывно барабанящие по телефону в общественном транспорте, теперь знаю ответ.

Ты выходил вчера вечером?

А чё, я ночной, после работы пшел впить, незя?

Пиши как следует, ладно? Ты был в «Динго»?

Встретил твоих подружек. Думал тебя увидеть.

Я теперь редко туда хожу, публика не та.

Ха ха ха.

Мог бы пойти в другое место.

Мне нравится это, оно особенное.

Ты говорил о нем со своей матерью?

О чем?

Что ты проводишь ночи в лесбийском клубе.

Мне и без того проблем с ней хватает, не стоит добавлять. Она уверена, что мы с Алексом парочка, и к тому же он начал давить. Мне надо съехать, найти квартирку, но не хватает бабок.

Ты не можешь всю жизнь прожить во вранье. Однажды придется принять реальность.

Я ничего не выбирал, ни такую мать, ни такого себя.

Я доехала до работы, пока.

* * *

Однажды вечером, придя в «Беретик», я обнаружил на пюпитре пианино открытку и понял, что ее положила Стелла. Открытка была из Барселоны, на лицевой части вид Саграда Фамилия[57], который походил на гигантский замок из песка. От Хильды, конечно же. Я ее не забыл, то есть не совсем забыл, она осталась где-то в уголке мозга или уж не знаю где еще, как подруга, притаившаяся в темноте. По-настоящему я о ней больше не думал. В открытке говорилось, что она не привыкла писать; это и так было видно по орфографическим ошибкам и корявому почерку. Еще она писала, что часто думает обо мне и спрашивает себя, что со мной стало и влюблен ли я в нее по-прежнему, она все время ждет, что увидит меня входящим в ее ресторан, адрес которого она остереглась мне давать, и много раз ей казалось, что она заметила меня на Рамбле[58], но только испытывала разочарование. У нее были проблемы, она повзрослела и была бы счастлива снова меня повидать, и чтобы я сыграл для нее «Con te partirò», которую я исполнял, по ее глубокому убеждению, лучше всех, и чтобы мы опять говорили часами, как тогда в ресторане, когда оставались вдвоем. В Барселоне у нее нет ни одного друга, она никого не видит и очень скучает. В конце месяца она уедет, она нашла место в большом отеле в Венеции, название которого она мне пришлет, и ей бы хотелось, чтобы мы открыли этот город вместе. В какой-то момент она собиралась приехать в Париж в отпуск, но раз она меняет работу, то ничего не получится. В заключение она меня крепко целует и надеется, что я думаю о ней, так же как она думает обо мне. «Встретимся поскорее», – приписала она в самом низу открытки.

Хильда, что за черт! Я любил ее до безумия, но без особого труда отдалился, я выздоровел так быстро, что любовь, наверное, была не очень сильной. Как можно забыть большую любовь? Видимо, это была одна из тех головокружительных лихорадок, которые захватывают вас, заполняя без остатка и толкая на всякие безумства, или же я не совсем нормальный. Может быть, если я увижу ее снова, то опять влюблюсь до потери пульса. И между нами произойдет нечто потрясающее. Я закрыл глаза, вновь увидел ее золотые волосы, чарующую улыбку и почувствовал, как на меня накатывает горячая волна.

Ехать в Венецию или не ехать?

Вот в чем вопрос.

«Puisque tu pars»[59]

Я могу с точностью назвать день, когда наша жизнь пошатнулась и начала входить в штопор. Это было в одно солнечное и холодное субботнее утро, с которого начинался долгий майский уик-энд, когда Париж пустел, а ресторан закрывался на два дня.

Накануне я вышел из «Динго» вместе с Каролиной, и мы поссорились. Мы уже собирались лечь в постель, как вдруг сцепились, потому что она раз за разом твердила, что я должен остерегаться Мелани и ее диковатых идей; меня бесило, что она подозревает Мелани в тайных замыслах, а еще больше – что она сомневается в моей способности за себя постоять. Мы перешли на повышенные тона, я собрал свои шмотки и вернулся домой довольно поздно и в дурном настроении. Я плохо спал, проснулся первым и вышел на улицу купить круассаны. Возвращаясь, прихватил почту из ящика и среди рекламных проспектов сразу заметил конверт с черным ободком, адресованный Элен Мартино. Меня удивило, что ее так назвали, – от этого имени она отреклась уже очень давно. Но похоже, стоит вам увериться, что вы похоронили свое прошлое, как оно возвращается бумерангом и без всякого предупреждения. Я ничего не сказал, просто положил уведомление о смерти на столик в прихожей и пошел завтракать.

Вечером в субботу Каролина зашла за мной в «Беретик», мы отправились прямо к ней, помирились, но она продолжала доставать меня с Мелани, и, когда я получил от той эсэмэску и ответил на нее, ей захотелось узнать, о чем таком мы переписываемся целый час. Я с большим трудом отстоял право моего смартфона на терапевтическую личную жизнь.

Когда я вернулся домой, в воскресенье ближе к полудню, уведомление по-прежнему лежало там, куда я его положил. Я задумался, видела ли его мать. Алекс позвонил, предлагая встретиться, но мне хотелось побыть дома, он сказал, что сам зайдет ко мне, и я не смог отказать. Лена принимала свою ванну из кипятка, и я воспользовался моментом, пока мы со Стеллой остались наедине, чтобы спросить:

– Лена видела конверт у входа?

– Конечно.

– И что?

– И ничего, велела мне не соваться куда не просят, и она права, это не мое дело, лично я пойду сделаю себе маску. На твоем месте я бы поступила так же.

– Думаешь, мне это не помешает?

Стелла приготовила себе маску из карибского зизифуса, а поскольку в баночке еще немного оставалось, я этим воспользовался. Но у меня из головы не шло траурное уведомление, я все время задавался вопросом, о ком там шла речь, вдруг о ком-то из близких.

– Это очень старые люди, которых ты не знаешь, – сказала Стелла, – и я тоже. В наши дни таких уведомлений больше не посылают, и нас это не касается. Ты не можешь горевать из-за смерти незнакомца.

– Да, но если это кто-то из родственников, тогда другое дело, верно?

Алекс явился с пирогом к полднику. Саварен со взбитыми сливками – потому что Лена его обожает, а он знает, как поддержать хорошее к себе отношение. Стелла приготовила шоколад, и мы уселись за стол. Я разрезал пирог и самый маленький кусок положил матери.

– Ну, как дела у вас двоих? Мы не часто видим вас вместе, – сказала она.

– Я много работаю, – ответил Алекс, – готовлюсь к диплому.

– Знаешь, ты ведь можешь приходить сюда когда пожелаешь, и если вы хотите спать вместе – нет проблем. Тебя же это не смущает, а, Стелла?

– Вовсе нет.

– Как-нибудь на днях, почему бы и нет? – сказал Алекс. – Но я не знаю, захочет ли Поль.

– Ты не хочешь, чтобы Алекс спал в твоей комнате? – вопросила мать, чуть ли не шокированная.

– Выпускные экзамены – это важно, не стоит его расхолаживать.

– Послушайте, мы тоже были в вашем возрасте, и даже раньше вас, так что не собираемся вас стеснять.

– Чуть не забыл, Лена, примите мои соболезнования, – сказал Алекс.

– По какому поводу?

– Я видел уведомление у входа.

Лена встала, подошла к входной двери и вернулась с уведомлением. Мгновение она его разглядывала, я был уверен, что сейчас она откроет конверт, но она разорвала его на кусочки и выбросила в мусорное ведро.

Можно лгать другим, скрывать от них правду, отдалиться от них на такую дистанцию, чтобы они не смогли добраться до вашего сердца, но нельзя запретить им существовать. Стелла выбрала путь спокойствия, и у нее не было никаких причин конфликтовать с подругой на этой почве, Алекс вообще был не в курсе. Зато я горел желанием узнать. Мать никогда ничего не говорила мне о своей семье. Она всегда отказывалась обсуждать этот вопрос и умудрялась уйти от ответа, реагируя с такой надменностью, что вы не смели продолжать, опасаясь катаклизма. До последнего времени я не был готов к прямому столкновению, но теперь она меня больше не пугала. Я знал, что рискую, что дело может плохо обернуться и она способна выставить меня из дому, и не могу сказать, что меня это не волновало, но мне было куда важнее узнать про свое прошлое.

* * *

Ночью я встал, когда все уже спали, и пошел на кухню. Открыл мусорное ведро, достал разорванные клочки, не так уж много их было. Разделил обрывки конверта и самой карточки. Разложил кусочки вплотную друг к другу – небольшой трогательный пазл, возвещающий о смерти незнакомки, закрепил восстановленное с помощью клейкой ленты:

«Мадам и месье Лоран, Шарль, Мартино, их дети, их жены и мужья, их братья и сестры, их дяди и тети, – там было пятнадцать убористо исписанных строчек, – с глубоким прискорбием извещают о кончине Мари-Лор Мартино, призванной к Господу на тридцать пятом году жизни. Погребальный обряд пройдет во вторник в церкви Сент-Оноре-д’Эйло и захоронение в тот же день в семейном склепе на кладбище Пасси».

Если отбросить версию омонимического совпадения, передо мной предстала большая часть моей семьи по материнской линии, мои дедушка, бабушка, дяди, тети и кузены с кузинами. И я, кто всю жизнь провел с абсолютным минимумом предков и вдруг обрел многочисленное семейство, совершенно не собирался этим пренебрегать. Я представления не имел, как поступит мать, но сам решил отправиться на похороны. Я прислонил восстановленную картонку к кофеварке и поднялся к себе досыпать.

Когда я открыл глаза, было совсем светло – нерабочий понедельник с прозрачным небом. Я услышал шум на кухне и встал. Стелла и Лена сидели друг против друга. Они не разговаривали. Я сел рядом со Стеллой, она протянула мне кружку, я налил себе кофе. Мать вроде не злилась, у нее было отсутствующее лицо. Она держала карточку кончиками пальцев, Стелла смотрела на нее с расстроенным видом.

– Это была моя сестра, – сказала Лена глухим голосом. – Моя младшая сестра. Единственная, кто…

Она пожала плечами, выражая покорность судьбе, взяла коробку с сигариллами, прикурила одну. На этот раз Стелла не возражала.

– Ты должна была рассказать мне раньше, – сказал я.

Она по-прежнему витала где-то в своих мыслях.

– Возможно, – наконец ответила она.

– Завтра я пойду на похороны.

– Как хочешь, – сказала она.

Лена встала, оставив карточку на столе, бросила сигариллу в чашку с кофе и вышла с кухни.

– Ты сходишь со мной? Прошу, постарайся, – спросил я Стеллу.

Казалось, она колеблется.

– Послушай, если твоя мать не хочет туда идти, будет неправильно, если пойду я.

Лена вышла чуть позже вместе со Стеллой. Я остался дома, решил почитать. Поискал в Гугле, что там было о семье Мартино, получил шесть миллионов ответов и для каждого присоединенного имени еще десятки тысяч вариантов, у меня не было ни времени, ни мужества продолжать, и я вышел из поиска. Алекс позвонил и позвал в кино, я сослался на усталость, он предложил зайти, я сказал, что хочу побыть один; он повесил трубку, не попрощавшись. Каролина позвонила, я не ответил. Мелани прислала эсэмэску, хотела обсудить один важный момент, который я упомянул. Я выключил мобильник, чтобы меня оставили в покое.

Лена и Стелла вернулись ближе к полуночи. Я смотрел телевизор в гостиной, спросил Лену, что она намерена делать завтра, та не ответила.

* * *

Я редко бывал в церкви, и место показалось мне величественным. Я приехал на метро, заранее. На паперти толпилась куча народа, человек двести, а то и больше, в основном довольно молодые люди с серьезными лицами, они здоровались, целовались или сдержанно обнимали друг друга. Все были в темной одежде, и казалось, их переполняет печаль. В своем синем дафлкоте я ничем не выделялся. Атмосфера была тяжелой, движения скованными, даже дети выглядели грустными, как будто малейшее проявление живости считалось неприличным и неуместным. Я остался стоять на другой стороне улицы, наблюдая за лицами, поведением и пытаясь понять, кто из них кто. В некоторых вроде было какое-то сходство со мной или с Леной, но, возможно, я просто строил иллюзии.

В самом начале одиннадцатого прибыл траурный кортеж и остановился перед входом. Ворота церковного портала распахнулись. Четверо носильщиков вытащили из одного из трех черных микроавтобусов большие венки и встали рядом, толпа молча потянулась внутрь, и, когда все расселись, они вытащили гроб светлого дерева и внесли его внутрь церкви. Створки портала закрылись, я прошел в боковую дверь справа и устроился в последнем ряду. Никто не обратил на меня внимания.

Священники появились из глубины нефа в сопровождении детей из хора, некоторые из них присели, другие переговаривались тихими голосами, служба все никак не начиналась. Многие плакали, промокая глаза носовыми платками. Женщина лет пятидесяти, пухленькая, с темными волосами, прикрытыми платком, села рядом со мной. Она тяжело дышала, как после пробежки.

– Уже начали? – встревоженно спросила она, обмахиваясь рукой.

– Не думаю, – ответил я.

– Я Роберта, – выговорила она, как некую очевидность, с легким акцентом.

Она наверняка полагала, что я должен ее знать.

– Меня зовут Поль.

– Вы родственник? Или друг?

– Родственник, дальний.

– Бедная мадам, она была так любезна со мной. Какое несчастье.

Воздушный и очень мягкий звук органа заполнил церковь. Присутствующие встали, мы последовали их примеру. Роберте необходимо было выговориться, она рассказала мне на ухо, что ногой не ступала в церковь со дня своей свадьбы двадцать пять лет назад, что в результате она развелась, а бывший муж вернулся в Португалию. Она не выносила похорон и никогда на них не ходила, потому что слишком горевала, но на эти не могла не прийти, и все же она верила в Бога, существует кто-то над нами, это точно, но она уже не верила, как раньше, когда была маленькой.

– Вы хорошо ее знали? – спросил я.

– Я убиралась у нее два раза по три часа в неделю больше десяти лет, и глажка тоже была на мне, но дополнительно, я забирала домой. Она была такой мужественной, я никогда не слышала, чтобы она жаловалась.

– А что случилось?

За десять минут, под музыкальный аккомпанемент, я получил краткий отчет о коварной болезни, ремиссии, волосах, которые заново отрастали, потом снова выпадали, о разрушении тромбоцитов, замешательстве врачей, о мужестве, которое ей требовалось. Святая.

Разумеется.

Роберта говорила тихо, как стоя, так и сидя, я слушал ее внимательно и уже собирался расспросить о присутствующих членах семьи, когда узнал двухтактный звук, похожий на перестук копыт лошадей, бегущих галопом по парижским мостовым; звук приблизился, замер неподалеку, завис еще ненадолго – ровно на то время, которое требуется двухцилиндровому мотору, чтобы заглохнуть.

Чуть позже я услышал, как скрипнула боковая дверь, и понял еще до того, как ее увидел, что Лена зашла в церковь. Стелла в некотором отдалении шла за ней. На Лене был ее кожаный костюм и большие круглые солнечные очки, скрывавшие пол-лица. Она походила на тех кинодив, которые якобы стараются укрыться от посторонних взглядов, и в результате на них все смотрят. Я тихонько их окликнул, и они сели слева от меня. Я представил им:

– Это Роберта. Она была домработницей у…

Я не договорил у кого, просто не получилось, но они и так поняли. Четверть часа мы принимали участие в службе – молитвы, ответы, мы вставали и садились вместе со всеми. А потом пожилая женщина с седыми волосами, зачесанными назад, подошла к нашему ряду, посмотрела на Лену, дружески ей улыбнулась, наклонилась и что-то прошептала на ухо. Лена отрицательно покачала головой, но та настаивала, положила ладонь ей на руку, словно хотела увести за собой. В результате Лена пошла за женщиной, спохватилась, протянула руку к Стелле, которая заколебалась и присоединилась к ней. Потом мать кивнула мне, и я пошел с ними. Мы проследовали по центральному проходу под взглядами всех собравшихся.

Незаметного появления не получилось.

Женщина с седыми волосами пригласила нас занять места в первом ряду, и мы направились к свободным стульям. Видный мужчина лет сорока в костюме с жилеткой и галстуком встал, обнял Лену, они быстро расцеловались, так же поступила женщина в траурном костюме, сидевшая с ним рядом, они пожали руку Стелле, потом мне, мы сели рядом с ними и оставались там до конца службы.

* * *

Это были первые похороны, на которых я присутствовал. Должен сказать, что они мне показались очень красивыми, до того момента я ни разу не слушал орган, и некоторые исполненные отрывки были великолепны. Проповедь священника брала за душу, чувствовалось, что он был искренен и говорил о человеке, которого знал и ценил, о верной дочери церкви, которая принимала участие в жизни прихода и чья жизнь могла послужить примером, как и утверждала Роберта. Однако мне трудно было проникнуться его рассуждениями, я не понимал, почему Господь при всем своем всемогуществе не спас молодую женщину, которая служила ему с такой преданностью и взывала к нему, ведь она могла прожить еще лет пятьдесят. Я был просто ошеломлен, когда в конце он предложил всем присутствующим сосредоточиться и послушать песню, которую сама Мари-Лор выбрала для этой церемонии. Когда в тишине церкви прозвучали первые ноты «Раз ты уходишь» и высокий, хрупкий голос Гольдмана заполнил все пространство, слова этого изумительного текста потрясли нас всех.

У меня мурашки по спине пробежали.

Наверно, немного глупо так переживать из-за незнакомого человека, но эта песня всегда на меня так действовала. Слышно было, как шмыгают носы, и я видел, собственными глазами видел, как Лена утерла рукавом слезу, дважды, и надолго прикусила губу.

Раз надвигается тень

И не взойти на гору

Над ветрами, что выше ступеней забвения,

Значит нужно научиться,

Пусть не понимая,

Лишь мечтать о желанном и жить, говоря себе

                                             «так тому и быть».

Потом священник поднялся и развел руки, будто собираясь обнять всех присутствующих. Наш ряд вышел первым, остальные по порядку вставали и следовали за нами, ряд за рядом; на последних словах последнего куплета мы покинули церковь. Мы остановились на паперти, в окружении все нарастающей толпы; несмотря на солнце, было довольно холодно. Элегантный мужчина в костюме с галстуком подошел к нам вместе с женой, Лена немного отстраненно представила нас:

– Поль, этот Стефан, мой старший брат, и Сандрина, его жена.

Стефан протянул руку, и мы обменялись крепким рукопожатием.

– Я счастлив с тобой познакомиться, несмотря на обстоятельства, – сказал он.

– Я тоже, – подхватила Сандрина, в свою очередь протягивая довольно вялую ладонь.

– А где дети? – спросил Стефан у жены. – Они будут так рады с тобой познакомиться.

Сандрина оставила нас и отправилась на поиски.

– И позволь представить тебе Стеллу, мою подругу, – продолжила Лена.

– Добрый день, мадам, – сказал Стефан, приветствуя ее коротким кивком.

Какое-то время мы молчали, потом Стефан махнул рукой женщине в сером пальто, с длинными светлыми волосами, и та подошла к нам.

– Элен, ты меня не узнаешь? – спросила она с беспокойством.

Мать вгляделась в ее лицо, нахмурив брови.

– Ну же, я Селин. Не до такой же степени я переменилась.

– Селин! Господи, Селин. Нет, конечно, ты не переменилась, это я…

Они упали в объятия друг друга.

– Я так счастлива снова тебя увидеть, – сказала Селин.

– Я тоже. Познакомься, это Поль, мой сын, и Стелла, моя подруга.

– Какой он большой! И такой красивый.

– Это Селин, моя кузина, дочь дяди Жака, который давно умер.

Селин поцеловала меня и послала улыбку Стелле. К нам приблизилась пожилая пара. Мужчина, по виду сельский джентльмен, опирался на трость, у него были тонкие благородные черты, седые волосы отброшены назад, кожа в старческих пятнышках. Он напомнил мне старого американского актера, но я не мог вспомнить, какого именно. Женщина была в шляпе с черной вуалеткой, которую она подняла, и я заметил ее чуть слишком розовую крем-пудру, золотистые волосы и синие глаза. Она куталась в норковое манто, на локте висела сумочка из крокодиловой кожи. В одной руке она держала пару кожаных перчаток, на другой сверкали два кольца с бриллиантами. Она сохранила явные следы былой красоты и на меня смотрела с растроганной улыбкой.

– Папа, познакомься с Полем, – сказала Лена.

Я посмотрел на своего деда, он был в прекрасной форме. Я протянул ему руку, но он не шелохнулся. Какое-то мгновение мы так и стояли в нерешительности. Думаю, он колебался, размышлял. А потом, без единого слова, как если бы мы стали невидимыми, он развернулся, так и оставив меня с протянутой рукой. Прихрамывая и опираясь на трость, он растворился в толпе. Бабушка положила мне руку на плечо:

– Я так счастлива наконец тебя увидеть. Ты до удивления похож на Жака, моего брата. Он покинул нас двадцать лет назад.

Она тепло обняла меня. Когда она отступила на шаг, по ее подкрашенной щеке катилась слеза, которую она не постаралась ни скрыть, ни утереть, как если бы не отдавала себе отчета или ей было безразлично.

– Ты поедешь с нами, – сказала она. – Мы должны познакомиться.

Она взяла меня за руку и повела за собой. Мы сели в первый катафалк. Носильщики заканчивали устанавливать гроб моей тети в задней части и укладывали на него венки. В окно я увидел, как Лена и Стелла направляются к «харлею». Они разговаривали и, казалось, спорили, судя по резким жестам матери. Лена с каской на голове завела мотор, Стелла уселась позади нее. Катафалк тронулся с места. Я был уверен, что Лена двинется за нами, но мотоцикл проехал сквозь толпу, вынуждая людей посторониться. Она развернулась, перекрыв движение по улице, и рванула в противоположном направлении. Я наклонился и в зеркале заднего вида увидел, как они удаляются.

Я закрыл глаза и понял, что перемирие закончилось. Воспользовавшись тем, что мы остановились на красном свете, я открыл раздвижную дверь и выбрался наружу. Бабушка смотрела на меня с очень огорченным видом, дед глядел прямо перед собой. Я толкнул дверь, закрывая. Шофер неуверенно обернулся, дед гневным жестом велел ему продолжать путь. Во втором катафалке дядя Стефан обернулся, заметив меня на середине мостовой. Он махнул мне в знак прощания. Машины начали гудеть, и я шагнул на тротуар. Кортеж проехал и исчез с моих глаз.

* * *

Как ни странно, мы никогда больше об этом не заговаривали, дело было закрыто, Лена не желала о нем слышать. Она знала, что все было бесполезно, свою семью она уже давно потеряла. Я решил выкрутить ей руки и был не прав.

В тот день я понял две вещи, которые раньше до меня не доходили.

Если какая-то связь рвется – не исчезает или растягивается, а именно рвется, разбивается вдребезги, – ты можешь чувствовать себя несчастным и сожалеть, но бесполезно воображать, будто все поправимо, и надеяться, что возврат к прежним отношениям возможен, это никому еще не удавалось; даже если усилия прилагаются с обеих сторон, всегда откуда-то тянет трупным запахом.

И еще: невозможно заполучить семью одному, переступив через тела других, – если Лена не служила мостиком, все было кончено, лучше уж быть сиротой и самому строить собственную семью.

* * *

Зал «Беретика» медленно заполнялся; только завсегдатаи, вечер был спокойный, без матча. Я играл «L’Été indien»[60], благословенную музыку, которая льется сама по себе, когда какая-то женщина спросила, знаю ли я «La Paloma»[61]. Ей хотелось сделать сюрприз подружке к юбилею их знакомства. Она была уверена, что не может такого быть, чтобы я ее не слышал хоть раз, все женщины, клялась она, обожают эту песню, и, чтобы окончательно меня убедить, напела:

– Cucurrucucu, cucurrucucu, ay, ay, ay, ay, ay, la paloma triste… (bis).

Я пообещал ей найти мелодию и сыграть ее, она вернулась к столику. Я включил свой смартфон и стал искать песню на YouTube, когда получил сообщение, на которое сразу же ответил:

Я возвращаюсь домой, я на переходе в Шатле, но здесь нет эскалатора. Короче, ты так и не сказал, что было в твоей детской комнате.

Ты застала меня врасплох. У меня много воспоминаний со Стеллой. Еще была няня, у которой я проводил много времени, мать работала как сумасшедшая.

У вас не было родственников? Бабушки? Тети, чтобы с тобой посидеть?

Только та няня. Я уже не помню ее имени, она сидела сразу с несколькими детьми в нашем квартале, мы жили в северном предместье. Она готовила рисовую кашу на молоке. Да, большие миски с рисовой кашей.

А что еще было в твоей комнате?

Только мать и ее тогдашние подружки, была одна, высокая, очень симпатичная, она водила меня в песочницу.

А твой отец?

Я уже говорил: неизвестен.

С матерью вы никогда о нем не говорили?

Никогда.

Я не могу понять, почему этот вопрос тебя не интересует.

Когда я был в коллеже, у меня были проблемы с мелкими недоумками, потому что у меня не было отца, но проблемы были с ними, а не с отсутствием отца.

И действительно не случалось, что тебе его не хватало?

Нет, за рулем мотоцикла сидела мать.

Понимаю.

Стелла прервала мою оцифрованную терапию, причем довольно агрессивно:

– Я сто раз говорила, что в рабочее время мобильники должны быть выключены!

– Эй, это для вон той посетительницы, она просила сыграть «La Paloma», я ищу мелодию.

– А, чудесная песня, я ее обожаю. Ты видел фильм? Как он там назывался? Погоди, я тебе напою… Cucurrucucu, cucurrucucu, ay, ay, ay, ay, ay, la paloma triste…

* * *

– 15,98! Черт! Полный обвал!

Алекс только что получил диплом бакалавра, что само по себе не оригинально, но на волосок не дотянул до оценки «очень хорошо», расстроился, как если бы все провалил, и теперь битый час расписывает мне все формальные правила и проходные баллы. Он ждет ответа от приемных комиссий на подготовительные курсы престижных институтов, но насчет лучших из них у него больше иллюзий нет. Я киваю и стараюсь проявить сочувствие. Он спрашивает, что я думаю делать на каникулах, предлагает поехать куда-нибудь вместе, я отвечаю, что дома это еще не обсуждалось, есть более насущные проблемы, может, съездим на несколько дней в Лимузен к родителям Стеллы, а может, и нет. Он заговаривает об отце, который не устает хвалить и мою работу, и ответственное отношение к делу. Я замечаю, что он положил свою руку на мою, и убираю ее.

– Знаешь, я переменился, – говорит мне он. – Я понял, что у нас двоих ничего не получится. Очень жаль, это могла быть настоящая любовь.

– Послушай, Алекс, не начинай.

– Для меня ты всегда будешь больше чем братом. Но это безнадежно, так что я смирился. И… должен тебе сказать: я кое-кого встретил.

– Да ну! Это хорошо.

– Понимаешь, я его часто вижу, он, вообще-то, приятный, но между нами пока ничего нет. Ничего по-настоящему сексуального, я хочу сказать.

– Если у тебя возникло желание и он тебе нравится, решайся.

– Я не могу решиться, потому что он… он тот… ну… ты… я не знаю, как ты… И потом, я говорю себе, что не могу ждать тебя всю жизнь, но…

Алекс не стал продолжать. Я попытался его подбодрить, но он не мог больше об этом говорить, только смотрел на меня печальным взглядом. Мне так и не удалось узнать, надеется ли он по-прежнему, что его первым опытом стану я, или дело в чем-то другом. Внезапно он встал и ушел.

* * *

Бывают незначительные события, которые вдруг разрастаются до необычайных размеров и меняют всю вашу жизнь, а позже, когда вы стараетесь трезво разобраться, что же случилось, и восстановить цепочку фактов, из-за которых все вдруг посыпалось, вы понимаете, что началось-то с совершеннейшего пустяка и предвидеть дальнейшее или избежать его было решительно невозможно.

Я не видел Каролину уже целую вечность, звонил ей много раз, всегда попадал на автоответчик и оставлял сообщения, но без всякого ответа с ее стороны. В тот вечер она появилась в «Беретике». Самое ужасное, что я ее не узнал.

В последний раз я видел брюнетку с черными яркими бровями, вечно в джинсах и кроссовках, с прической под Луизу Брукс, а сейчас передо мной стояла элегантная блондинка с длинными волосами венецианского отлива, волнами спадавшими на спину. Женщины обладают мистической способностью менять обличье, сменив парикмахера. Ее сайт онлайн-поиска поездок от туроператоров был куплен итальянской компанией, она провела два месяца в Милане и теперь вернулась в Париж, куда была назначена директором по развитию.

– Ты потрясающе выглядишь, Каролина.

– Да, но ты меня не узнал.

– Я сейчас немного не в себе. А ты наверняка производишь фурор.

– Хотелось бы. Сыграй мою песню.

И я заиграл «In the Mood for Love». Для нее.

Я давно уже ее не исполнял, и не знаю, как это объяснить, но я играл ее лучше, когда Каролина была рядом. Я также не могу объяснить, почему влюбляюсь в эту девушку, когда вижу ее, и почему забываю о ней, когда мы расстаемся. Положив руки на пианино, она слушала песню с закрытыми глазами, словно это был церковный гимн. Я пел ее медленно, чуть в нос, невесело, но ее это не смущало.

– Обожаю тебя, – сказала она, дослушав.

Мы вышли на улицу покурить. Погода была хорошая, несколько посетительниц стояли группой на тротуаре, мы отошли подальше. Она рассказала, что кое-кого встретила в Милане, у него бар в районе Навильи, но она не знает, насколько это серьезно. Не так просто любить кого-то на расстоянии, верно? Я собирался расспросить поподробнее о ее новой любви, но она пристально на меня посмотрела:

– Это правда, что ты собираешься сделать операцию?

– Кто тебе это сказал?

– Мелани. Кажется, ты проходишь психотерапевтический курс, и дело движется. Она довольна. Это правда?

– И речи быть не может! Она не имела права говорить об этом, существует же профессиональная тайна. Я когда-то так сказал и ляпнул глупость.

Я схватил телефон и набрал номер Мелани. К моему большому удивлению, она ответила.

– Что за бред ты наговорила Каролине?

Никогда не следует ругаться по телефону, вы себя ставите в технически уязвимое положение. Только я начал говорить ей, в какую ярость меня привело ее предательство, как она повесила трубку. Следующие мои звонки наталкивались на просьбу оставить сообщение. Я не отказал себе в удовольствии выложить все, что я думаю об ее образе действий, что с нашими совместными обсуждениями покончено, а свою диссертацию она может засунуть себе туда, куда я ей рекомендую.

Каролина встретила Мелани накануне в «Динго». Уже две недели, как я там не бывал, но сейчас я решил немедленно туда отправиться, надеясь встретить Мелани и лично высказать все, что у меня накипело. Каролина постаралась убедить меня не идти туда в таком возбужденном состоянии, но я твердо настроился на решительное объяснение с Мелани. Тогда она настояла, что пойдет со мной, и после конца смены мы ушли вместе. Виржини охраняла дверь со своей обычной бдительностью, мы расцеловались и зашли в клуб, где царила жаркая атмосфера.

Я поискал Мелани среди полуночниц, наткнулся на одну из ее приятельниц, та сказала, что пока ее не видела. Каролина пыталась меня вразумить: никогда нельзя действовать сгоряча, в приступе гнева, надо немного выждать, и через несколько дней, на остывшую голову, я, конечно же, взгляну на вещи по-другому.

– Каролина, я тебя очень люблю, но не лезь не в свое дело!

Я поднялся на второй этаж, надеясь обнаружить Мелани, которой особенно нравился бар на балконе. Там была куча народа, пришлось пробираться сквозь толпу. Я продвигался, не глядя перед собой, и вдруг наткнулся на Жюдит, помощницу Лены, со стаканом в каждой руке.

– Поль! Ты-то что здесь делаешь?

– Привет, Жюдит, как дела? Я ищу приятельницу. Ты не видела Мелани?

– Нет. Но я спросила, что ты тут делаешь!

– Я же ответил: ищу приятельницу.

– Возможно, но здесь лесбийский клуб, и мужикам вход воспрещен.

– Правда!.. Слушай, это долго объяснять.

На самом деле я ошибался: объяснять было не долго, а сложно. Особенно в ночном заведении под адский грохот тамошней музыки. Я говорил, но она, по всей видимости, ничего не понимала. Она взялась за телефон и нажала на кнопку фиксированного вызова. Проговорила минуты две, много раз повторив «да», и отсоединилась. Она разглядывала меня со свойственным ей неприязненным видом. Я никогда не испытывал симпатии к этой девице – очевидно, она отвечала взаимностью. Уже много лет она была ассистенткой матери, та ее ценила, поручала отдельные проекты, у нее появилась собственная клиентура, и не стоит уточнять, из каких мордоворотов она состояла. Она девушка плотная во всех смыслах слова, а по умственному развитию ей не больше пятнадцати. Она так и не изменила своему подростковому имиджу панка, но начиная с определенного возраста бритые виски с синим чубом, кольца, пирсинги, Doc Martens[62] и другие дурацкие аксессуары выглядят не только смешно, но и жалко.

Учитывая все вышесказанное, я решил не терять больше на нее времени. Я уже разворачивался, когда она взяла меня за плечо. Должен признать, хватка у нее крепкая, меня не удивляет, что у нее особый талант к готическим тату.

– Подождешь Лену, она сейчас будет.

– Нет смысла ее беспокоить.

– Не выпендривайся, Поль. И не дергайся.

Мы так и остались стоять нос к носу. Посетительницы наталкивались на нас, пробираясь к бару. Жюдит сделала мне знак следовать за ней: освободился столик. Мы долго ждали. Как ни странно, у меня и мысли не мелькнуло удрать, я послушно ждал, как агнец на заклании. Подошла Каролина, я познакомил ее с Жюдит, между ними завязался разговор. Каролина хотела сделать себе тату с крыльями кондора на пояснице, причем цветное, как у какой-то итальянской певицы. Жюдит заметила, что это не так просто, и дала ей свою карточку «Студии».

– Надо посмотреть. Позвони, назначим встречу, я тебе составлю смету. И скидку хорошую сделаем, раз ты подруга Поля.

– О, как это мило, спасибо.

– Сейчас у нас очередь на два месяца.

Каролина никуда не спешила. Она оставила нас, потому что встретила подругу, с которой давно не виделась.

– Она принимает тебя за девушку, так ведь? – с гримасой спросила меня Жюдит.

Я сделал вид, что не услышал. Телефон зазвонил, она улыбнулась, глянув на экран.

– Мы наверху, – сказала она и повесила трубку. – Сейчас посмеемся.

Появилась Лена, за ней Стелла, она разыскивала меня в толпе, я сжался на стуле. Жюдит махнула им рукой, они подошли. Я сидел с опущенной головой, схватил стакан, долго тянул через соломинку, но стакан был пуст. Я видел кожаные штаны матери рядом со столом. Она ждала, пока я подниму голову, я прикидывался, что не замечаю ее.

– О, это напоминает мне молодость, – сказала Стелла. – Глупо, что мы здесь не бывали, Лена. Здесь так здорово. Не находишь? Нам бы следовало почаще выбираться из дома.

Лена не ответила. Ее нога дергалась, словно в приступе дрожи, пальцы быстро барабанили по бедру.

– Что ты здесь делаешь, Поль? Не станешь же ты говорить, что приходишь сюда, выдавая себя за женщину? А? Быть такого не может. Эй, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Боишься меня, да?

На самом деле она ошибалась. Страха я не испытывал.

Это было что-то другое, уж не знаю что.

Я поднял голову, потом выпрямился, глядя ей в глаза. Сделал усилие, чтобы лицо казалось невозмутимым.

– Ну, может, объяснишь, что ты здесь делаешь? Думаю, это чистой воды случайность. Наверняка Виржини смотрела в другую сторону, когда ты проскочил.

– Виржини? Она меня пропускает без проблем. Мы приятельницы и расцеловываемся при встрече. Когда-то я бывал здесь каждый вечер.

– Вот как! Но зачем ты приходишь сюда? Этот клуб не для тебя.

– Почему?

– Это женский клуб, клуб гомосексуалок.

– Знаешь, меня это совсем не смущает, я привык.

– Ты скажешь мне наконец, что ты здесь делаешь?

– Хочешь знать? Я прихожу сюда кадриться! Я лесбиян, можешь себе представить, я люблю женщин.

– Что за хрень? Я считала тебя гомосексуалом.

– Разве я тебе это говорил? Ну что ж, ты ошибаешься по всем статьям. Я не гомосек и никогда им не был. Если Алекс и внушил тебе это, то только чтобы ты оставила меня в покое. Потому что ты мечтала, чтобы твой сын стал гомосеком. Ну да, ты так радовалась. К несчастью, я не гомосексуал, я гетеро. И счастливый гетеро, как ни жаль тебя огорчать. Я прихожу сюда, чтобы снимать девушек.

– Не может быть!

– Еще как может. Вообрази, полно таких, кто время от времени не прочь развлечься с мужчиной. И сказать тебе по-честному? Это потрясающе, ты представить не можешь, как мы балдеем.

У меня еще немало накопилось, что ей высказать, но я был вынужден прервать свой каминг-аут, потому что вокруг нас собралась целая толпа. Я не испытывал желания полоскать наше грязное белье на публике, но Лене было плевать.

– Значит, ты мне все время врал?

– А что мне было делать? Ты на меня вечно давила, со своими постоянными присказками и намеками, мол, человек должен знать, кто он на самом деле, и как ты надеешься, что я тебя не разочарую, помнишь?

– Какая мерзость. Никто не имеет права так врать про себя и передергивать, это отвратительно! Убирайся из дома немедленно, я больше никогда не желаю тебя видеть!

– Не зарывайся, Лена, – вмешалась Стелла. – В конце концов, он такой, какой он есть, и это касается только его, а не тебя.

– Он меня предал! Он не имел права, только не он!

– Это неправда! Я никогда не лгал. Ни разу. Я никогда не говорил, что я гомосексуален. И Алекс тоже этого не говорил, он сделал тату с моим именем у себя на руке, и все, это его право, но он ничего такого не говорил, он бы очень хотел, чтобы мы были вместе, но я не хотел, это наше с ним дело, ты сама решила, что твои желания и есть действительность. Ничего не поделаешь, придется тебе принять меня таким, какой я есть. Нравится тебе это или нет. Я больше не хочу сидеть в клетке, потому что тебя это устраивает, я больше не хочу ломать комедию, чтобы доставить тебе удовольствие, я больше не хочу тебя бояться, поняла? Ты душишь меня, и я больше не могу!

– Ты просто маленький негодяй! Я не хочу тебя видеть, никогда больше!

Лена зашагала прочь, Стелла пошла следом, пытаясь ее урезонить, но в таком шуме сомневаюсь, что та что-либо слышала. Жюдит разглядывала меня с насмешливой улыбкой; в принципе, надо было бы ей врезать, но у меня даже желания не было. На выходе дорогу перекрывала Виржини, схватившись руками за голову.

– Это правда, ты мужик?

У нее был такой расстроенный вид, что я не нашелся, что ей сказать.

– Нет, это не шутка? Черт, почему ты так со мной поступил?

Я двинулся вперед, она отступила в сторону, я пробрался сквозь толпу собравшихся посетительниц, которые враждебно на меня смотрели. Кажется, меня больше не рады здесь видеть.

Жаль.

* * *

Мне нужно было подумать. Я нашел открытое бистро на бульваре Бомарше и зашел выпить кофе. У стойки сидели полдюжины алкашей, товарищей по несчастью, – кто боялся скандала, когда вернется домой, а кого дома никто не ждал.

Я спалился по собственной вине. Давно уже надо было покинуть материнский кров и подыскать себе убежище. И уж точно с моей работой в «Беретике» было покончено. Даже если бы Стелла была не против, я не очень себе представлял, как мать допустит, чтобы мы работали вместе, словно ничего не случилось.

А хуже всего то, что я ни о чем не жалел.

Если бы все можно было начать сначала, я бы поступил так же. Единственной моей ошибкой было то, что я ничего не говорил. Из страха или из малодушия. Но было очевидно, что рано или поздно все откроется и я заплачу по полной.

Я позвонил Мелани, хотел спросить, могу ли я провести остаток ночи у нее; ведь все случилось из-за нее, она обязана мне помочь, но ее телефон был на автоответчике, я не стал оставлять сообщение. Я прошелся по моему списку телефонов. Кроме Алекса, особого выбора не было. Я набрал его номер, но там тоже включился автоответчик. Я дошел до дома Каролины, она, по крайней мере, не оставит меня на улице. Позвонил ей в дверь. Я уже был готов барабанить, чтобы ее разбудить, но она открыла быстро. На ней была белая майка, прекрасные светлые волосы взлохмачены.

– Э, Каро, как я рад тебя видеть, я совершенно вымотался, можно я посплю у тебя?

– Я не одна, Поль. Ты на часы смотрел? Мог бы позвонить.

– Я был рядом. Я могу поспать у тебя в кабинете, на кресле. Все равно где. Я тебя не побеспокою.

– Это невозможно. Лучше вернись домой.

– Прошу тебя, Каро, не гони меня.

– Я не одна и…

Мы услышали шум в гостиной. Каролина обернулась. Появилась Мелани, завернутая в одеяло, одна голова торчала.

– Привет, Поль, – кивнула мне она. – Как дела?

И вот что мне делать в такой ситуации, можете мне сказать?

Я сделал вид, что не так уж удивлен, и отступил, оставив двух своих лучших подруг. Поискал какой-нибудь отель, но те, где были свободные номера, оказались мне не по карману, и я бросил это занятие. Немного прошелся, посидел на скамейке, заснул, меня разбудила полицейская сирена. Ближе к шести утра я решил вернуться домой.

Чтобы забрать свои вещи.

Когда я открыл входную дверь, в доме царила тишина. Я пошел в свою комнату. Достал спортивную сумку, запихал туда какую-то одежду. Нашел два пластиковых пакета, набил и их тоже. Довольно трудно выбрать, что нужно взять с собой. Между полезным и необходимым, тем, что вам будет нужно, и тем, что вам дорого, выбрать невозможно. Я не мог уйти без трех дюжин книг и доброй сотни CD-дисков. Бог с ними, с фотоальбомами. Да и с одеждой тоже. Я заканчивал собирать второй пакет, когда услышал шум в коридоре. Появилась Стелла в ночной рубашке.

– Можешь распаковываться, – сказала она. – Я поговорила с Леной, она согласна, чтобы ты остался.

– И речи быть не может!

Стелла испустила долгий вздох и опустилась на краешек моей постели.

– Мне было нелегко заставить ее признать, что она не может выставить тебя за дверь, потому что ты еще два месяца несовершеннолетний, так что хоть ты не крути мне яйца!

Сколько я знаю Стеллу, я ни разу не слышал, чтобы она материлась или говорила грубости. Вид у нее был не самый любезный.

– Вы оба, Мартино, достали меня до печенок, – продолжила она. – Убирай все на место и завязывай со своими закидонами!

Она встала и положила руку мне на плечо:

– Слушай, Поль, не усложняй. У нас еще несколько недель, чтобы найти выход. За это время она успокоится и начнет думать о чем-то другом. Поэтому не стоит давить. Встреться с ней, поговори, уж не знаю, извинись, сделай усилие.

– И речи быть не может, чтобы я хоть за что-то извинялся!

– Вы оба упрямые, что одна, что другой. Хочешь уйти – ты свободен, но ты все испортишь. Давай поговорим все вместе, нужно только немного желания. Когда станешь совершеннолетним, будешь делать, что тебе заблагорассудится.

Каким образом склеить кусочки? Как помириться?

Можете дать мне инструкции?

Легко сказать – пойти на мировую с матерью, но для этого следовало отловить ее, усадить, да еще добиться, чтобы она захотела слушать и говорить. Миссия невыполнима. Даже сохранять с ней статус-кво – уже подвиг. Я никогда не понимал, как Стелла умудрялась выносить ее столько времени. Когда я проснулся, Лена уже ушла. Я попытался дозвониться до нее по мобильнику, но она не отвечала на мои вызовы, а идти в «Студию» мне не хотелось, чтобы не нарваться на эту свихнутую Жюдит. И вот я ждал, как всегда, но ничего не происходило. Мы двигались, как два канатоходца, по параллельно натянутым канатам. Без всякого шанса пересечься.

* * *

Через три дня позвонил Марк, он хотел, чтобы я подменил коллегу, сломавшего ногу. Его фирма – нечто особенное: никто никого не знает, полное ощущение, что работаешь с глазу на глаз с шефом. Марк твердо придерживается поставленных задач, у него полно работы и нет времени искать и учить кого-то новенького. Он хочет, чтобы я оставил за собой те заведения, которые запланировал на этот месяц, и дополнительно на четыре недели взял половину тех, за которые отвечал коллега, – пока тот не сможет передвигаться, пусть на костылях. Марк постарается поручить вторую половину кому-то еще, иначе ему придется самому заняться этим. Момент был тяжелый, деньги нужны позарез, и я согласился. Он прислал мне мейлом новый планинг. Не такой уж адский ритм, я справлюсь без проблем. Я позвонил ему и объявил, что, если он хочет, могу взять на себя и все целиком. Чтобы тебя выручить. Он сказал, что я просто замечательный и здорово ему помог, он этого не забудет.

Я воспользовался воскресным вечером, чтобы съездить в Сен-Дени[63], вообще-то, это не мой сектор. Самое неприятное в моей работе – это ощущение, что ходишь по кругу, пережевываешь одно и то же, до бесконечности проделывая всю ту же процедуру: тот же антураж, та же жрачка, те же запахи, те же физиономии. Все так запрограммировано, так размечено, что я задаюсь вопросом, зачем им вообще контроль понадобился.

Наверно, для сохранения идеала.

Здесь дело идет бойко. Несмотря на толпу народа и толкотню, атмосфера скорее доброжелательная, почти все места заняты семьями, которые весело ужинают с детьми. Одна из работниц добросовестно протирает столы и стулья, она подметает пол с невероятной энергией, отскребает прилипшую жвачку, подбирает валяющиеся бумажки и картонки, просто блеск, быстро убирает мусор и использованные подносы. Обычно девицы не проявляют столько усердия, какой смысл корячиться за гроши, а вот она надраивает по-честному. Посетители общаются с ней запросто, подвигаются по первому требованию, чтобы дать убраться, шутят с ней. У нее нет бейджика и только одна перчатка, но я не буду к ним из-за этого придираться. Я заказываю меню «Биг Кантри» в раздаточном окошке. Оно готово через две минуты по часам. Ничего не скажешь. Хозяин свое дело знает. Я устраиваюсь на террасе, облокотившись о стойку. Люблю взгромоздиться на высокий табурет и поглядывать на все свысока. На этот раз я голоден, ничего не ел с утра.

Девушка по-прежнему занимается уборкой, такой работе конца-края не видно. Вот уж кого хозяин должен ценить и ублажать, никогда он не найдет другую, которая будет так все оттирать, да еще и с улыбкой. Она улыбается, когда ей приходится беспокоить людей, и те подвигаются, не проявляя недовольства. Сколько ей может быть лет? Восемнадцать, двадцать? Не больше. Она учится? Из какой она страны?

С соседней улицы или с другого конца света?

У нее матовая кожа уроженки Востока, тонкие черты, гордый нос, открытый лоб и длинные черные волосы, перехваченные резинкой. В ней чувствуется странная смесь уязвимости, как будто она боится потревожить или стеснить, и упрямой решимости. Она оборачивается и видит меня. Это длится несколько секунд, я улыбаюсь ей, она опускает голову и снова принимается за работу. Собирает пустые упаковки, складывает в мусорный пакет, протирает губкой столик. Я поднимаю свой поднос, она колеблется, но протирает и под ним.

– Не надо так сильно тереть, поцарапаешь.

– Нет, я тру не слишком сильно.

– Я шучу. Можешь передохнуть, у тебя право на перерыв каждые сорок пять минут.

Она смотрит на меня в легком замешательстве. Интересно, она меня поняла?

– Ты давно здесь работаешь?

– Начала сегодня.

– Ты студентка?

– Нам запрещено разговаривать с посетителями.

Хорошее правило, совершенно бесполезное. У нее легкий акцент, не знаю какой.

– Учишься на математика?.. Нет, на повара?

– Я хочу выучить французский.

– Откуда ты?

Она не отвечает, отходит и продолжает добросовестно трудиться. Она не только вкалывает, как мне не приходилось видеть, но еще и делает это с изяществом, такая девушка могла бы быть танцовщицей, ее движения грациозны, и вся она хрупкая, стройная, с чуть выдающимися скулами и черными миндалевидными глазами.

– Как тебя зовут?

– Нам запрещено разговаривать с посетителями.

– Верно, но ведь это я к тебе обращаюсь. Можешь сказать мне свое имя, ведь с клиентами положено быть приветливой.

– Я не хочу неприятностей.

– А меня зовут Поль.

– Поль?

– Ну да. А тебя?

Она собирается ответить, как вдруг ее лицо искажается. В ресторанчик только что зашли четверо полицейских, двое в форме становятся у каждой двери, преграждая выход, а двое других, в штатском, но с повязками на рукаве, начинают проверять документы. Клиенты лезут за бумажниками, предъявляют удостоверения, без всяких возражений. Стоящая передо мной девушка, кажется, в панике, она отступает и роняет губку. Один из полицейских разглядывает меня, белизна моего лица его вроде бы успокаивает, он продолжает проверку. Я подхожу к девушке, у нее невероятно напряженное лицо. Испуганная, я бы даже сказал, почти потерявшая самообладание, она поворачивается, словно ищет, куда бежать.

– Не стой на месте. Идем!

Я беру ее за руку, мы проходим позади стойки, я веду ее в заднюю часть ресторана, там наверняка должен быть запасной выход, возможно, он не охраняется. Работники смотрят, как мы идем, но не реагируют. Проходим через кухню. Никакого полицейского поста у двери, но и никакой улицы, по которой можно сбежать, только запертый служебный паркинг.

– Придется пройти перед рестораном. Твой фартук!

Она не слушает или не понимает. Я снимаю с нее рабочую одежду, она подчиняется. Беру ее за руку:

– Не волнуйся. Они заняты и не смотрят на улицу. Идем спокойно.

Мы обходим террасу. Полицейский на посту у входа замечает нас. Он колеблется, понимает, что мы идем от задней части ресторана, и направляется к нам:

– Эй, вы двое.

Он шагает быстро, перекрывает дорогу, становится перед нами. Вид у него не злой. Я чувствую, как мелко дрожит рука девушки.

– Ваши документы, пожалуйста.

Я делаю вид, что лезу за бумажником в глубины моего дафлкота, и внезапно обеими руками изо всех сил толкаю копа назад, он падает навзничь и приземляется в вазон с цветами.

– Беги! Быстро!

Я тащу ее, и мы пускаемся бежать. Копу требуется время, чтобы подняться и увидеть нас. Он не слишком прыткий. У нас метров пятьдесят форы. Я бросаю взгляд назад, мы пока опережаем. Я, правда, быстро бегаю. Девушка в трех метрах позади, выкладывается как может. Загорается красный свет.

– Направо!

Мы перебегаем через улицу, на другой стороне пролезаем между двух машин, поднимаемся по винтовой лестнице, перескакивая через ступеньки. Наверху оглядываемся, коп прервал бег, остановленный потоком машин, он переводит дух, потом разворачивается и возвращается в ресторан, о чем-то говоря по телефону. Мы выскакиваем на мощеную площадку перед коммерческим центром, к этому часу уже закрытым. Она идет за мной, тяжело дыша.

– Давай-ка поторопимся, – говорю я. – Если он предупредит своих, плохо наше дело.

– Я должна туда вернуться, я оставила телефон в сумочке, куртку, деньги.

– Забудь. У тебя документы есть?

Она отрицательно мотает головой.

– Там где-нибудь твой адрес записан?

– Нет, я жила у девушки, которая работает в этом ресторане, она попросила подменить ее, пока…

– Ну и забудь. Нужно как можно быстрее отсюда убраться.

Оставив позади коммерческий центр, мы проходим через заснувший городок и поднимаемся по улице с односторонним движением. Я постоянно оглядываюсь, поджидая появление полиции. Замечаю издалека синие проблески мигалки, и мы прячемся за фургоном. Полицейская машина медленно проезжает мимо, не заметив нас. Мы замираем минут на пять.

– Хорошо, что дождя нет.

Она улыбается, но вид у нее взволнованный. Продолжаем путь, держась настороже. Вдали замечаем очертания «Стад де Франс». Четверть часа спустя мы добираемся до станции метро. Никаких полицейских на горизонте. Садимся в метро и едем в Париж.

* * *

На платформе пусто. Я все еще начеку: полицейские могут появиться, и нам от них не уйти.

– Ты можешь вернуться к своей подруге?

– Там места нет. Она меня выручила только на одну-две ночи. Ее родители не хотели, чтобы я оставалась.

– Откуда ты?

Она тянет с ответом, бросая на меня тревожные и неуверенные взгляды: она мне не доверяет. Подходит поезд, вагон наполовину пустой. Мы устраиваемся рядышком на сиденье.

– Ты не обязана говорить, если не хочешь, ты вообще ничего не обязана делать.

– Я приехала из Германии несколько дней назад, жила там со старшим братом три последних месяца. Ему там не понравилось, он решил попытать счастья и во что бы то ни стало перебраться в Англию, но это невозможно, мы как в западню попали. Я узнала про это от подруги, она из нашей страны и живет здесь, приехала, но начались проблемы.

– Ты хорошо говоришь по-французски.

– Мы жили в маленьком городке в Сирии, недалеко от ливанской границы. Там многие говорят по-французски, но все было разрушено.

– Что ты будешь делать?

– А что я могу сделать? У меня ни документов, ни денег. Вернусь к брату.

– Что-нибудь придумаем. Тебя как зовут?

– Ясмина.

* * *

Не лучший момент, чтобы приводить кого-то в дом, но выбора у меня не было. Раз уж Лена дала мне отсрочку, я не особо рискую, если попробую. И потом, дело не терпит. Мы пришли за десять минут до конца воскресного вечернего фильма. Согласен, момент неудачный, я не знал, что шел детектив и Лена с нетерпением ждала, когда выяснится, кто же убил дочь депутата в сериале „Чисто английские убийства“ и почему. Нам предстояло помешать финальным разоблачениям. Я представил их друг другу и рассказал, что произошло. Мать слушала вполуха, не отрывая глаз от экрана. Не могу сказать, что именно Лене больше всего не понравилось: что я испортил ей вечер у телевизора, что я привел в дом девицу, что девица беженка бог знает откуда или что я предлагаю приютить ее на несколько дней, пока она как-то не устроится, но совокупность всех причин немедленно настроила ее против Ясмины.

А когда ей кто-то не нравится, это написано у нее на лице.

– Совсем чокнулся! На улицах полно бомжей, ты же не тащишь их всех в дом! А почему ее?

– Потому что у нее нет ни документов, ни денег, а снаружи полно полицейских.

– Я могу оплатить ей гостиницу. Есть маленький отель на углу бульвара Вольтер, там найдется комната.

Я уже предвидел момент, когда она ее выставит. Если бы не Стелла, у меня ничего бы не получилось. Та вспомнила про свои левацкие убеждения и бросила на весы весь свой авторитет.

– Может, хоть раз окажем поддержку? Мы ничего не делаем, чтобы помочь этим людям. Когда видишь по телевизору ужасающую нищету, беженцев, которые спасаются от войны, и как их обирают перевозчики, как тонут женщины и дети, нас это ужасает, возмущает, и тебя тоже.

– Разумеется.

– Ну так внесем свой вклад. От нас и требуется совсем немного. Мы можем приютить ее на некоторое время.

– У нас нет места. Не селить же ее в гостиной, это будет полный бардак.

– В моем кабинете, я им редко пользуюсь. Вначале мы и собирались сделать там комнату для друзей, помнишь?

– Да, но она нам не друг. Мы ее не знаем, эту девицу.

– Вид у нее не страшный, и она явно нуждается в помощи. Черт побери, Лена, что с тобой стало? Раньше у тебя было золотое сердце.

– Просто я хочу, чтобы дома у меня был покой.

– А я тебя прошу сделать маленькую уступку. В конце концов, это и мой дом тоже.

Лена почувствовала себя загнанной в угол. Она колебалась, не решаясь развязать войну, и не хотела выглядеть тем, кем на самом деле не была. Она отвернулась к экрану, где шли заключительные титры.

– Не беспокойтесь, – сказала Стелла Ясмине. – Она ворчит, но она не злая. Мы найдем вам симпатичный уголок, и оставайтесь, сколько вам нужно.

Она исчезла в коридоре, Ясмина пошла за ней. Если хорошенько подумать, Стелла проявила такую решительность не без задней мысли: наверняка она вспомнила, каким образом Лена отреагировала на ее предложение пожениться, и решила отплатить.

Лена с ее шестым чувством схватывала такие вещи раньше всех.

– Тебе наглости не занимать, если после всего, что произошло на той неделе, ты решился привести в дом девицу. И не строй себе иллюзий, я вовсе не пошла на попятную. И ничего не забыла. Какие там у тебя насчет нее планы? Надеюсь, ты не собираешься здесь ее трахать?

* * *

Вот так началось наше совместное проживание.

Не при лучшем стечении обстоятельств, но и не при худшем. Стелла была в восторге от гостьи, скромной и услужливой. Она устроила ее в своем кабинете, извлекла из кладовки складную кровать и освободила место в шкафу. Лена игнорировала Ясмину и не разговаривала с ней. По мнению Стеллы, Лена просто пыталась спасти лицо, и нет сомнений, что со временем она притерпится. Тем более что на следующий день появились благоприятные признаки. Всего добра у Ясмины было только то, что на ней, и даже не стоял вопрос, чтобы она зашла за оставленными вещами к приятельнице, похоже, в отношениях с той имели место какие-то непонятки. Стелла предложила, что даст Ясмине денег на покупку необходимой одежды. Лена заявила, что это полный идиотизм. У нее с Ясминой один размер, а в шкафах полно старого тряпья, которое она никогда больше не наденет. Чтобы слова не расходились с делом, она приступила к разборке гардероба, о которой поговаривала так давно. Совсем скоро она вывалила на кровать груду шмоток.

– Спасибо, спасибо большое, – повторяла Ясмина по мере увеличения кучи одежды.

– Видишь, не так уж это и трудно, – заметила Стелла.

– Все равно нужно было расчистить полки.

Раздел ванной комнаты потребовал более вдумчивой организации; ванная была маленькая, заставленная, и Ясмине некуда было положить даже щетку для волос. По совету Стеллы Ясмина убрала свою косметичку с полки Лены, пока та ее не заметила, и воспользовалась плетеной корзиной. Стелла также ввела ее в курс расписания Лены, не совсем обычного, надо признать, но с ним следовало считаться, если хочешь избежать трений. Но поскольку расписание действительно не вписывалось в рамки, то довольно часто Лена наталкивалась на закрытую дверь в ванную и принималась с ворчанием в нее ломиться, пока та не открывалась.

Через два дня после своего заселения Ясмина попросила меня оказать ей услугу. Ее мобильник остался в служебном шкафчике в «Макдоналдсе», и раз уж она не могла его забрать, то попросила купить ей новый с предоплаченной картой. В магазине отказались ей продавать, потому что она не могла предъявить удостоверение личности. Я предложил, что одолжу свой, но ей хотелось иметь собственный, чтобы общаться с братом, как мне показалось, для нее это было жизненно важным. Меня ее просьба немного напрягла, но у нее в глазах была паника, и я не смог отказать. Мы пошли покупать, я предъявил удостоверение, она получила свой телефон и заплатила наличными. На бульваре она меня поблагодарила, поцеловала в щеку и сказала, что я настоящий друг. Ясмина звонила мало, и если мы сидели в ресторанчике, то выходила наружу. Ей звонили тоже редко, и всегда в таких случаях она отходила, прикрывая рот ладошкой. Ей звонил брат, и она рассказывала мне все подробности, как будто я его знал: он хотел перебраться в Англию, искал способ уехать туда, а она надеялась потом к нему присоединиться.

Очень скоро Ясмина проявила инициативу: чтобы стать полезной, она взяла на себя уборку в квартире, которая до того чистотой не блистала. Улучшения стали заметны сразу, особенно на кухне и в ванной, которые обрели свои изначальные и уже забытые цвета, но Лене не понравилось, что кто-то прикасался к ее вещам. Ясмина помыла окна, чего не делалось уже давно, и внезапно стало светлее. Ясмина также взяла за правило самой ходить за продуктами: все решили, что это очень удобно, даже Лена, вплоть до того дня, когда она расшипелась, потому что пила только темное бельгийское пиво, Ясмина же решила, что правильнее купить то, на которое предлагали скидку, а Лена эту ослиную мочу пить отказалась.

– И что тут непонятного!

Стелла выказала невероятное терпение, она почувствовала, что Ясмина не любит рассказывать про себя, а потому прямых вопросов не задавала. Она старалась, чтобы той было комфортно, но наступал момент, когда вопрос повисал в воздухе, а молчание становилось тягостным. Складывалось впечатление, что Ясмина остерегалась нас, сдерживалась, не желая сказать лишнего, не доверяла нам.

К концу недели Стелла решила, что нужно заняться бумагами Ясмины. Мы не представляли себе, какую полосу препятствий предстоит преодолеть. А главное, у Ясмины вообще не было сколько-нибудь значимых документов. У нее остался старый сирийский паспорт, который после долгого пребывания в море весь покорежился и порвался, чернила расплылись, буквы не разобрать, а фотография исчезла. Документ тем более бесполезный, что не было возможности получить хоть какое-то подтверждение от сирийских властей, которые не отвечали ни на какие запросы. Натали, адвокат Стеллы, объяснила, что у нас нет права давать кров Ясмине, если та не направила запрос на предоставление убежища, а запрос она направить не могла, поскольку прибыла во Францию нелегально и при переезде из Турции в Грецию у нее не сняли отпечатки пальцев. После телефонных переговоров с братом Ясмина объявила нам, что отказывается подавать прошение, которое безусловно будет отклонено, и предпочитает поискать способ перебраться в Англию.

Мы были огорчены этим решением, попытались переубедить ее, объясняя, насколько это сложно, и даже нарочно преувеличивая сложности, что могло бы обескуражить кого-то менее решительно настроенного, но Ясмина и слышать не хотела ни о каких формальностях. Стелла махнула рукой, и мы приспособились к сложившемуся положению. Несмотря на риск, который оно представляло для Ясмины.

Я проводил с ней немало времени, предложил показать ей симпатичные местечки, мы бродили по Парижу, по незнакомым ей кварталам. Она влюбилась в Контрэскарп, которая напомнила ей площади в родной стране, с фонтаном, маленькими кафе вокруг и рынком. Она задавала вопросы Стелле и Лене об их совместной жизни; для Ясмины это было как высадиться в шортиках на Луне, у нее в голове не укладывалось, как они могут жить, словно семейная пара.

– А тебя не коробит, когда ты видишь свою мать с этой женщиной?

– Я всегда видел их вместе. Наоборот, Стелла для меня как вторая мать. А у тебя с этим какие-то проблемы?

– Я никогда представить себе не могла мою мать с другой женщиной, это ведь ужасно, верно? Меня смущает не то, что между двумя женщинами могут быть отношения, а то, что они живут вместе, спят в одной постели, в присутствии детей. У нас такое невозможно.

– Если подумать, то разница невелика.

– А где же мужчины? Что говорит твой отец?

– Представления не имею, я его никогда не знал. И даже не знаю, существует ли он. А у тебя там, где ты жила, был кто-нибудь в жизни, друг?

Она посмотрела на меня с обычным своим грустным видом. У нее были огромные черные глаза; она не ответила. Она никогда ничего не рассказывала о себе.

Были крошечные кусочки пазла, которые никак не складывались в целое.

– Ты можешь мне доверять, знаешь, это останется между нами.

– Я знаю.

Она знала, но ничего не говорила.

Я обожал эту девушку, обожал слушать ее голос со странным певучим акцентом, смотреть, как она поправляет волосы, бродить с ней по набережным. Ей случалось обмолвиться о паре мелочей, касающихся ее лично, но она тут же спохватывалась и просила все забыть. А еще она задавала кучу вопросов про Париж, на которые я отвечал как бог на душу положит, и это ее смешило. Смотреть, как она ест, было счастьем; худенькая, как спичка, она клала три куска сахара в кофе, а вместо обеда поглощала пирожные и фруктовые торты, да еще и мою порцию приканчивала. Когда я говорил, что она растолстеет, она отвечала: «Я всегда буду худой и никогда не стану, как другие».

Иногда Ясмина уходила с утра, не сказав, что она собирается делать днем, мы даже не знали, увидим ли ее снова, или ее поймали при проверке документов, или она уехала на Север, чтобы встретиться с братом. Это создавало проблему, потому что не всегда дома кто-нибудь был, когда она возвращалась, и ей приходилось ждать на лестнице или в бистро по соседству, пока один из нас не придет, поскольку Лена была категорически против того, чтобы выдать ей ключи, и Стелла поняла, что по этому пункту лучше ее не провоцировать. Часто по вечерам, когда она наталкивалась на закрытую дверь, Ясмина заходила к нам в «Беретик». Она хотела помочь, на кухне или в баре, но Стелла отказалась: не хватало только, чтобы ее заловили на нелегальной работе в ресторане. Поэтому Ясмина усаживалась на табурет позади меня и весь вечер с удовольствием слушала, как я играю, открывая для себя незнакомую музыку. В первый вечер она воскликнула:

– В этом ресторане нет ни одного мужчины!

– Почему, я же здесь. Это Париж, тут есть рестораны, где только женщины, и рестораны, где только мужчины.

– Как странно, а в моей стране женщины никогда не ходят в ресторан одни.

Вечером в среду пораженная Ясмина присутствовала на неистовом полуфинале Лиги чемпионов. Зал разделился на два приблизительно равных лагеря – красные из «Баварии» против черно-белых из «Ювентуса», – которые вскрикивали, доходили до градуса кипения, орали при каждом повороте игры, поглощали немереное количество пива, коктейлей и крепких напитков. Разумеется, «Бавария» выиграла, как всегда. После конца матча я приступил к своим служебным обязанностям и сыграл «My Serenade»[64], ее любимую песню, под гул зала и всеобщее безразличие, только для нее, и произошло нечто необыкновенное.

Бывает взгляд, который не может обмануть: по тому, как она на меня смотрела, по неуловимой улыбке я понял, что я ей небезразличен и что эта волшебная музыка только что протянула ниточку между нами.

* * *

Втроем мы все вместе возвращались домой, погода была хорошая, и казалось, что это счастье будет длиться вечно. Стелла пребывала в радужном настроении, ей в третий раз удалось собрать рекордную выручку, она разглагольствовала о том, что одни клубы прямо-таки располагают к веселой вечеринке, а другие нет, и в этом смысле «Бавария» стоит любой парочки французских клубов, кроме ПСЖ, разумеется, а что до коктейлей, то никто не сравнится с «Барселоной». Мы попытались найти объяснение этой теории спортивной жажды, но так и не сумели.

Когда мы дошли до сквера на углу улицы Женераль Блез, Стелла заметила полицейского в форме, стоящего у подъезда нашего дома. Мы в панике спрятались за какой-то грузовичок, Ясмина дрожала и боялась, что ее схватит полиция, я велел ей ждать в бистро на углу бульвара Вольтер. Она ушла, пробираясь между машинами.

Может, мы где-то ошиблись? Или на нее настучал кто-то из соседей?

Мы со Стеллой задумались, идти нам туда или нет. Она полагала, что нечего, как страус, прятать голову в песок: если есть проблема, лучше от нее не бегать. Когда мы подошли к дому, коп спросил, кто мы. Когда мы предъявили удостоверения личности, он предупредил коллег по телефону, потом проводил нас, пропустив впереди себя. Мы пешком поднялись на пятый этаж. На лестничной площадке стоял еще один агент в форме, потом подошел другой полицейский в штатском. Нам снова пришлось предъявить документы. Он не ответил ни на один вопрос Стеллы и велел нам стоять на площадке. Через десять минут появился еще один коп, постарше. Майор. Он сообщил нам, что Элен Мартино арестована и сейчас идет обыск квартиры.

– Но почему?

– Она была задержана по делу о наркотиках.

Мы со Стеллой переглянулись, ничего не понимая.

– Это невозможно, – пробормотала Стелла.

– Отнюдь, мадам, мы обнаружили триста пятьдесят граммов кокаина в ее заведении.

Он вернулся в квартиру. Стелла так и осталась стоять с открытым ртом, качая головой и повторяя: «Это невозможно».

– Это ошибка, Стелла, я уверен, – удалось мне выговорить.

Я подошел к ней, она прижала меня к себя, но полицейский, дежуривший на площадке, протянул руку, чтобы разъединить нас. Майор вернулся, пригласил нас зайти. Квартира была методично обыскана и перевернута вверх дном четырьмя агентами в штатском: полки, шкафы, ящики были вывернуты, словно ураган пронесся. Весь пол был устлан вещами, книги из книжного шкафа были просмотрены по одной, на кухне сдвинута вся мебель, плита, стиральная машина и холодильник обследованы до последнего винтика. На Лене, сидящей посреди гостиной, были наручники, она смотрела прямо перед собой. Стелла подошла к ней:

– Лена, что происходит?

Мимолетная улыбка скользнула по ее лицу.

– Что ты сделала, Лена?

Мать покачала головой, хотела встать, полицейский положил руку ей на плечо, не давая подняться. Она была очень бледна.

– Я ничего не сделала, клянусь, я не понимаю.

Майор попросил Стеллу открыть маленький сейф, расположенный в их спальне. Она могла отказаться, но тогда он вызовет слесаря. Она достала из сумочки маленький ключ и протянула его офицеру, тот сам открыл сейф, но то, что он нашел внутри, его вроде бы не заинтересовало. Он захотел узнать, кто живет в свободной спальне, Стелла ответила, что друзья останавливались проездом. Полицейский заполнил протокол обыска, который дал подписать Лене и Стелле, и копы отбыли вместе с Леной, так и не сняв с нее наручники.

* * *

Задержание Лены продлилось сорок восемь часов. Мы прожили два дня и две ночи в аду. К счастью, Натали смотрела матч в ресторане, не отключила свой мобильник. Она пойдет туда с самого утра, выяснит, в чем дело, и сделает все необходимое. Стелла рассказала ей про Ясмину. Натали решила, что мы можем вернуть ее без особого риска.

К двум часам ночи я отправился за ней. Бистро давно закрылось. Ясмина ждала, приткнувшись в нише ворот. Она думала, что полиция пришла по ее душу, я рассказал ей, что произошло. Меня удивила ее первая реакция. Хотя мать не слишком тепло ее приняла и даже мы со Стеллой задавали себе тысячу вопросов об этой истории, спрашивая себя, какую глупость совершила Лена, и сомневаясь в ее невиновности, Ясмина немедленно встала на защиту Лены, заявив, что и вообразить невозможно, чтобы она оказалась замешана в торговле наркотиками, и всячески нас ободряя. Остаток ночи мы провели, приводя все в порядок и разговаривая. Стелла, с ее вечной кропотливостью, вдруг решила избавиться от хлама, накопившегося за годы и загромождавшего шкафы и ящики. Мы сложили у входа огромную кучу. Ясмина сказала, что знает людей, которым эти вещи пригодятся, и Стелла ответила, что она может их забрать.

Утром мы пошли в комиссариат, но близким никакой информации не сообщали, и нам не разрешили ни зайти, ни увидеться с Леной. Стелла занервничала, потому что у Натали по-прежнему срабатывал автоответчик. К концу дня та перезвонила, ей удалось переговорить с Леной и ознакомиться с делом. Мы встретились с ней в бистро на первом этаже дома, в котором располагался ее кабинет. Лена оказалась замешанной в наркотрафике; полиция нагрянула в «Студию» и нашла триста пятьдесят граммов кокаина в кожаной сумке, спрятанной под кассой. Лена утверждает, что ни о чем не знала, что одна клиентка по имени Рози, с которой они знакомы давным-давно, попросила ее подержать несколько дней эту сумку у себя, потому что собиралась уехать за границу, и Лена, не проверив содержимое, согласилась оказать услугу. Жюдит подтвердила эту версию. К несчастью, вышеозначенная Рози находилась под пристальным наблюдением полиции; она служила наркокурьером, и уголовное дело на нее было толщиной с руку. Проблема в том, что на мать в свое время было заведено дело за распространение и употребление, закрыто оно не было – хотя я о нем ни разу даже не слышал, – и на сегодняшний день это производило самое дурное впечатление. Полицейский рапорт в деле даже гласил, что «Студия» у спецслужб пользовалась неблагонадежной репутацией. Завтра утром должна была состояться очная ставка с Рози, которую задержали на Северном вокзале с пятьюдесятью граммами кокаина, найденными при ней. Лена не падала духом, воевала с полицией. Натали все же посоветовала ей быть менее агрессивной и не оскорблять следователей.

Этот вечер в «Беретике» был странным, Натали порекомендовала никому ничего не говорить, пока все не разъяснилось, так что мы соблюдали приличия. Приходилось улыбаться, приветливо кивать и шутить с посетительницами, хотя нам было совершенно не до того. Я играл как механическое пианино, но никто этого не заметил. Ясмина присоединилась к нам перед закрытием, мы пошли домой вместе. Лена занимала все наши мысли, мы переживали, как она перенесет арест, но не говорили об этом – бесполезно, – нам казалось, что решетка закрылась и за нами, что мы тоже стали заключенными. Придя домой, мы обнаружили, что Ясмина вынесла из квартиры все, выброшенное Стеллой.

На следующее утро Натали попросила Стеллу, чтобы та прекратила звонить ей каждые пять минут, спрашивая, какие новости, она обещает немедленно сообщить, если появится что-то конкретное. Нам пришлось промаяться до середины дня, ходя кругами и изводясь мрачными мыслями, пока не раздался ее звонок. Очная ставка прошла как нельзя лучше, Рози подтвердила версию Лены, а главное, полиция не нашла отпечатков Лены на кожаной сумке. Лена должна была предстать перед следственным судьей, который решит, будет ли он выдвигать против нее обвинение, и в зависимости от этого ее заключат под стражу или освободят. В результате Лене было предъявлено обвинение в соучастии в трафике и хранении наркотиков, но она была оставлена на свободе под полицейским надзором с запретом на встречи с другими фигурантами дела и общение с ними. По словам Натали, судья был корректен; предстояла еще куча проверок, и это нормально, что на нынешнем этапе расследования ей было предъявлено обвинение. Натали надеялась добиться прекращения дела по завершении процедуры, когда все выявленные факты подтвердят невиновность Лены. Та еще легко отделалась. Единственная проблема, и не маленькая, заключалась в том, что судья распорядился об административном закрытии «Студии», двери были опечатаны, и Лена оказалась в техническом простое на неопределенный срок.

* * *

Мы пришли за Леной в комиссариат Одиннадцатого округа, куда ее отвезли после слушания. Вместе со Стеллой мы ждали два часа, сидя на террасе кафе на авеню Ледрю-Роллен. Ясмина предложила пойти с нами, но Стелла решила, что для нее было бы бессмысленным риском показываться в окрестностях комиссариата, и была права, судя по количеству полицейских, которые заглядывали в бистро выпить стаканчик или перекусить. Глянув на часы, Стелла приняла решение позвонить в «Беретик» и предупредить, что в этот вечер ни один из нас на работу не выйдет. В конце концов появилась Лена в сопровождении Натали; у нее было осунувшееся лицо и круги под глазами, как у человека, который давно не спал. Она села напротив Стеллы, опустив голову и думая о чем-то своем.

– Как ты? – спросила Стелла.

Мать не ответила. Слышала ли она? Мы взглядом спросили Натали, та дала понять, что следует подождать. Подошел гарсон принять заказ, спросил у Лены:

– Что желаете, мадам?

Она подняла голову:

– Хм, пить хочется, дайте большой перроке[65].

– Тебе надо что-то поесть, – сказала Стелла.

Лена отрицательно покачала головой. Официант удалился. Лена достала сигарету из моей пачки и прикурила. Глубоко вдохнула дым, прикрыла глаза и вроде расслабилась. На лице появилась вымученная улыбка. Внезапно ее сотряс приступ жуткого кашля и никак не проходил. Натали налила стакан воды, заставила ее выпить, и кашель утих, но Лена еще некоторое время продолжала икать. Домой мы вернулись пешком. Лена не сказала ни слова, не задала ни одного вопроса, внутри ее словно что-то погасло, она двигалась мелкими шажками, опустив плечи и время от времени покашливая. У входа в дом мы увидели Алекса, расхаживающего у двери. Лена обняла его, поцеловала, поздравила с высоким баллом на экзаменах и дважды переспросила, почему он перестал у нас бывать.

Ясмина приготовила небольшие закуски, мезе, традиционные в ее стране. Мы расселись за столом, но Лена не прикоснулась к своей тарелке, она словно отсутствовала. Из летаргии она вышла, только когда Стелла открыла бутылку бордо, она протянула свой стакан, чтобы ей налили, медленно его выцедила и испустила облегченный вздох. Попросила Стеллу налить еще и обхватила стакан ладонями, будто оберегая. Мы засыпали вопросами Натали. По ее словам, ничего серьезного против Лены не имелось, но расследование могло затянуться, потому что ее дело было частью другого, куда более крупного и касающегося двух десятков человек, полиция искала доказательства, что она являлась частью сети. Лена должна быть готова к тщательному изучению ее банковских счетов и образа жизни.

– Они будут разочарованы, – заметила Стелла.

Разговор оживился, мы обсуждали дело, комментируя подробности, но было в этом что-то неуместное, поскольку наиболее заинтересованное лицо участия в беседе не принимало. Мы говорили о ней, о том, что с ней случилось и что еще могло случиться, но она никак не реагировала, словно ее это не касалось. Стелла смотрела на Лену, та не смотрела ни на кого. Стелла не решалась сказать ей хоть слово, слишком много народу сидело за столом. Натали похвалила Ясмину за ее закуски, которые всем очень понравились.

– Это мамины рецепты. По сравнению с ней я не очень хорошо готовлю.

– А где она теперь? – спросила адвокатесса.

– Не будем сейчас об этом говорить, – ответила Ясмина.

– Ты ничего не ела, – сказала Стелла Лене. – Попробуй, это очень вкусно.

Лена не ответила.

* * *

Ночью меня вырвал из сна крик. Может, мне это приснилось. Настороже, я вылез из кровати, услышал голоса, доносящиеся из гостевой комнаты. Кинулся туда. У Лены был измученный вид. Ясмина закричала, когда почувствовала, что кто-то сел на ее постель, она прижимала к себе одеяло.

– Кто вы? – спрашивала Лена у Ясмины. – Что вы здесь делаете?

– Это Ясмина, – ответил я за нее. – Она живет у нас. Ты ее не помнишь?

– Нет, ну, очень смутно.

Появилась Стелла в пижаме:

– Иди спать, что такое?

– Я не хочу спать.

– Уже поздно, Лена, все устали. Последние дни были тяжелыми и для нас тоже. Ложись обратно в кровать, глядишь, и заснешь.

– Нет, я пойду прогуляюсь.

– Сейчас полпятого утра.

– Я пойду в «Студию». Мне надо кое-что сделать.

Мы не понимали, дело в усталости или в чем-то другом, но Лена вроде бы не все осознавала, и эти провалы в памяти пугали. Ведь Натали подробно ей рассказала про административное закрытие ее заведения. Стелле пришлось все объяснять заново. В какой-то момент Лена засомневалась, потом память к ней вернулась.

– Ладно, только не надо говорить со мной как с ребенком.

Этот случай положил начало странному периоду нашего существования: Лена была не в себе, бесцельно слонялась по квартире, ничего не делая, часами неподвижно валялась на красном диване, а когда ее спрашивали, о чем она думает, ничего не отвечала. Она часами просиживала перед телевизором, смотря тупые сериалы, потом уходила, никому не сказав, куда идет. Очень быстро мы заметили, что она пьет все, что попадается ей под руку, не скрываясь, а когда Стелла попыталась ее урезонить, ничего не ответила. Именно ее молчание беспокоило нас больше всего. Раньше она заводилась с полоборота, при малейшем замечании такого рода она послала бы нас куда подальше, а теперь просто не реагировала. Она больше никогда не раздражалась, только молчала или качала головой, а наши слова скользили по ней, не производя ни малейшего эффекта. Стелла опустошила дом, мы снесли все бутылки с алкоголем в подвал. Лена не спросила, куда они делись. А потом мы заметили, как она возвращается, шатаясь, с блестящими глазами, запахом перегара и с улыбкой на губах. Она набиралась в соседнем бистро. И могла там опрокинуть немало стаканчиков рома или кальвадоса. Мы попросили о помощи хозяина заведения. Один или два стаканчика, не больше. Когда ей отказывали, Лена не протестовала, а просто шла дальше; в результате она оказывалась в паршивом состоянии, на скамейке, в компании местных бомжей, с которыми и продолжала выпивать. Много раз мы пускались на ее поиски, каждый в своем направлении, и обнаруживали ее где-то на улице Бастилии или ближе к улице Рокет или не находили вовсе.

Мы больше не знали, что сделать, чтобы ей помочь.

Название недугу Лены нашла Мелани. На Лену напала депрессия. Без предупреждения. Она перешла на другую сторону, словно ступила на незнакомую территорию, оставив позади невидимую границу и все больше отдаляясь от нас. Нам бы следовало догадаться, но ни Стелла, ни я не хотели произносить это слово. А может, сама мысль, что Лена может впасть в депрессию, была столь непостижима для тех, кто ее знал, что это просто не могло прийти нам в голову. По мнению Мелани, мы совершали одну ошибку за другой и потеряли много времени вместо того, чтобы вмешаться сразу. Но для этого требовалось, чтобы Лена осознала свое состояние, захотела из него выйти, обратилась за помощью и проявила настойчивость.

Она пребывала не в том расположении духа.

Стелла завела разговор, мягко подводя ее к мысли, что было бы хорошо обратиться к кому-то, кто может помочь пережить этот тяжелый период. Лена ничего не сказала. Мы решили, что она не отказывается. Но когда Стелла предложила проконсультироваться у терапевта, которого знала Мелани, Лена ответила, что она не сумасшедшая, просто у нее упадок духа, и это не повод накачиваться таблетками. Или же все на свете должны регулярно их пить. Мы не могли ее заставить, только окружить вниманием и поддерживать в этой скверной ситуации, надеясь, что настанет момент, когда в ней что-то изменится и она позволит себя лечить.

– Не беспокойтесь, – говорила она, – скоро мне станет лучше. Я устала и должна отдохнуть, а потом все пойдет по-старому. У меня уже случались приступы депрессии, и я выкарабкивалась без всяких врачей.

Так мы и зависли в этом шатком и опасном состоянии, но другого выхода не было. Стелла предложила поехать им вдвоем на недельку в Бретань, отдохнуть, или на Корсику, но Лена сказала: «Мне не хочется». Однако никуда в другое место они поехать не могли. Полицейский надзор запрещал ей покидать страну, раз в неделю она должна была отмечаться в комиссариате. По словам Натали, дело продвигалось, но неизвестно, в каком направлении; следовало дождаться окончания следственных действий, но это могло продлиться еще месяцы. По совету Мелани Стелла организовала нечто вроде сменного дежурства, чтобы помешать Лене пить. Утром с ней оставался я, потом ею занималась Стелла. После полудня в дом заявлялась Жюдит, которая тоже пребывала в техническом простое, они вместе смотрели «Инспектора Деррика» или играли в Play Station, потом ее сменяла Ясмина. Та предложила Лене помогать ей с готовкой, но мать категорически отказалась. Часто они вместе приходили в «Беретик» и проводили там весь вечер. Или оставались дома, потому что шел полицейский сериал, который Лена ни за что не хотела пропустить – это было единственное, что ее интересовало.

Так что мы ни о чем не говорили.

В ресторане Лена алкоголя не пила, днем тоже, нам казалось, что она выглядит лучше и продвигается в правильном направлении. Хотя две-три мелочи должны были нас насторожить. Приятельницы пришли предложить ей прокатиться на «харлее». Раньше она бы ни секунды не раздумывала, а тут сказала, что ей не хочется. Но когда одна подруга попросила одолжить ей байк, она ответила: «Нет, даже не думай!» Лена никогда больше не слушала музыку на полную мощность; соседи наверняка оценили эту перемену. Она подключила наушники к своему смартфону и весь день в них сидела. Она закрывала глаза и уплывала, видно было, как ее голова подергивалась в такт, иногда губы шептали незнакомые слова, и мы считали это добрым знаком. Когда с ней заговаривали, она не слышала, приходилось просить ее снять наушники, а все наши слова, казалось, только нагоняли на нее скуку, пока она снова не надевала наушники и не погружалась в свой мир.

Однажды после полудня каждый из нас сидел на своем краю дивана. Лена слушала музыку, а я учил слова песни одной старой английской группы, следуя партитуре на своем планшете. Время от времени я поглядывал на нее. Ее глаза были закрыты, губы подрагивали, как если бы она пела про себя. Я не решался спросить, что она слушает, не хотелось ее беспокоить. Появилась Стелла и положила ей руку на плечо: звонила Натали и просила ее к телефону. Лена сняла наушники и пошла за Стеллой к входной двери. Я взял ее смартфон посмотреть, что же она слушает, можно было бы проглядеть меню, но я просто надел наушники и нажал на пуск. И чуть не упал с дивана. Лена слушала «Puisque Tu Pars» («Раз ты уходишь») Гольдмана.

У меня мурашки по спине пробежали.

Ее вкусы начали меняться. Раньше все, что я играл, считалось либо «мешаниной», либо «мутью». Мне было плевать на ее замечания, как на прошлогодний снег. Я всегда терпеть не мог хард-рок, который она вливала себе в уши все дни напролет. Несколько недель назад я открыл для себя группу «Kinks»[66] и просто обалдел от их музыки, которую переделал под свой стиль. Однажды вечером я рискнул сыграть очень воздушную интерпретацию «Sunny Afternoon»[67], плавно перейдя к джазовой версии «A Well Respected Man»[68]. Лена сидела за барной стойкой, она подняла голову, стянула наушники, подошла ко мне и стала очень внимательно слушать, явно получая настоящее удовольствие. Попыталась вспомнить имена, но так и не сумела.

– Это что за музон?

Я сказал. Она присела на стул рядом.

– А ведь они были не так уж плохи… – пробормотала она.

Я был удивлен, что она готова принять группу «Kinks». В принципе, она должна была их на дух не выносить – и их самих, и все, что за ними стояло.

– Ты играешь без нот?

Я кивнул в ответ.

– А какая твоя любимая вещь?

Я заиграл «In the Mood for Love». Не хочу хвастаться, но я сыграл ее, как Брайан, утопив правую педаль до предела, немного акцентируя аккорды левой руки, звуки лились, фортепиано звучало как никогда, с гарантированным концертным эффектом. Многие посетительницы подняли головы и прислушались, очарованные. Обычно я такие фокусы не использую, я здесь не для того, чтобы изображать из себя артиста, а только для создания атмосферы, но в этот единственный раз, когда она была рядом, я не мог упустить случай. А еще я не удержался, чтобы не сыграть на бис, я бы мечтал, чтобы эта гармония длилась вечно. Я едва не запел, но побоялся разрушить очарование и закрыл глаза. Мне не обязательно было смотреть, чтобы знать, что она слушает.

* * *

Однажды в полдень Лена не вернулась к обеду. В нашем доме никогда не придавали значения совместным трапезам, кроме воскресных. На неделе все пересекались случайным образом, вечерами мы ужинали в «Беретике». После ареста Лены, поскольку она все время оставалась дома, обед стал тем моментом, когда мы собирались все вместе; утром я провожал Ясмину на рынок, потом она готовила еду.

Это было похоже на семейную жизнь.

Лена выходила выпить кофе в соседнем бистро, читала там газету и возвращалась вовремя. Но в тот день мы ее не видели. Поджидая ее, мы посмотрели новости по телевизору, а когда пошли заключительные титры, Стелла подала знак, и мы отправились на поиски. Ясмина пошла с нами. Хозяева окрестных кафешек ее не видели. Мы со Стеллой распределили территорию: она направится к проспекту Репюблик, а я пойду к бульвару Вольтер и дальше, к Бастилии. А раз уж в моем секторе множество кафе, Ясмина пойдет со мной. Мы шли каждый по своей стороне бульвара, заглядывая во все бистро, но Лены нигде не было видно. Дойдя до мэрии Одиннадцатого округа, я заколебался: может, нам лучше разделиться, пусть Ясмина идет к кладбищу Пер-Лашез, а я продолжу путь к Бастилии. Никто не мог предсказать, какое направление выбрать, но мне показалось, что Ясмине не хочется искать Лену одной. Мы прошли всю улицу Рокет, никто ее не заметил. Ровно через три часа мы оказались на площади Бастилии и обошли все бистро, но так и не обнаружили Лены. Я позвонил Стелле, которая добралась только до ворот Сен-Мартен. Она совершенно вымоталась и возвращалась домой. Мы с Ясминой купили бутерброды и устроились на набережной Арсенала. Было тепло, и множество людей расположились на пикник у самой воды. Бородатый гитарист в ковбойской шляпе, которая была ему велика, элегантно перебирал струны в стиле пикинг[69], вокруг него собралась небольшая толпа. Мы ели свои сэндвичи и наслаждались. Она никогда не слышала этой небесной музыки, я объяснил, что он играет левой и правой рукой одновременно, это сложная звуковая техника, упомянул Мерла Трэвиса и Чета Аткинса, но говорить с ней о незнакомых композиторах было бесполезно, я достал свой смартфон, чтобы поставить на запись, но не удержался и сфотографировал Ясмину; она была великолепна, когда смотрела на гитариста, целиком отдаваясь музыке. Заметив, что я делаю, она выставила ладонь вперед, чтобы я прекратил.

Должен заметить, с риском повториться, что Ясмина была девушкой невероятно привлекательной, с ее утонченной и в то же время сдержанной красотой, которая неодолимо меня притягивала, с изящными движениями и чуть грустной улыбкой. Я мало что знал о ней, кроме того, что она сама пожелала рассказать, но иногда она сама себе противоречила. Я старался этого не замечать, мне не хотелось, чтобы она почувствовала себя на допросе, я говорил себе, что доверие между двумя незнакомцами требует времени, что ей пришлось бежать из родной страны при чудовищных обстоятельствах и пройти через ужасные испытания, покинуть брата и близких, что ее ждет неопределенное будущее и я не могу упрекать ее в том, что она всегда настороже, она защищается как может в этом враждебном окружении. А еще я чувствовал по тому, как она на меня смотрела, что постепенно между нами возникает взаимопонимание и рождается настоящая дружба.

– Ты беспокоишься за мать? – спросила она.

– Когда мы вернемся, она наверняка уже будет дома. Ей сейчас не просто, а мы мало чем можем ей помочь.

– Она должна лечиться.

– Она не хочет, нельзя же ее заставить. Когда она снова сможет работать, ей станет лучше. А ты, как ты теперь себя чувствуешь?

– Я получила известие от брата. Он связался со мной через одну подругу. Ему удалось найти способ перебраться в Англию, но это стоит дорого. Я должна буду работать, чтобы посылать ему деньги. Потом я смогу к нему уехать.

– Стелла ни за что не захочет, чтобы ты работала в ресторане, пока у тебя не в порядке бумаги. Это слишком рискованно, если будет проверка, а проверки сейчас бывают часто. Знаешь, я отложил кое-какие деньги, там немного, но мне ничего не нужно, так что, если это может тебе помочь…

– У тебя есть десять тысяч евро?

– Зачем столько денег?

– Такова стоимость переезда по надежной схеме, через Голландию, только это цена на двоих. Но выбора у нас нет.

Я огляделся вокруг, никого подозрительного не было. Я скрутил косячок, сделал затяжку, протянул ей. Она взяла, глубоко втянула, прикрыв глаза. Мы спокойно курили, потом я выбросил окурок в канал. Встал, протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Мы оказались впритык друг к другу. Я привлек ее к себе, потянулся к губам, почувствовал сопротивление, она мягко оттолкнула меня и покачала головой:

– Это невозможно, Поль, в моей жизни кое-кто есть.

* * *

Вот уже несколько дней Алекс засыпает меня посланиями: «Нам нужно увидеться, это срочно», я отвечал: «Позже, сейчас с Леной все очень невесело». Я был уверен, что он опять начнет предлагать снять на пару с ним квартиру или уехать отдохнуть, но он сказал, что хочет представить мне своего приятеля и для него очень важно узнать мое мнение. Мы договорились встретиться в бистро недалеко от Бастилии, мне было любопытно глянуть, кто же окажется его счастливым избранником. Когда я пришел, Алекс ждал один на террасе, спросил, как дела у Лены, мы поговорили о том о сем, потом пришел его друг. По непонятной причине я был уверен, что им окажется тип в возрасте, я представлял себе Алекса с опытным мужчиной лет сорока, а то и больше, с седыми висками и чуть жеманными манерами. Я удивился, увидев парня наших лет, довольно крупного, с длинными волосами, схваченными резинкой. Его лицо показалось мне смутно знакомым.

– Ты меня не узнаешь? – спросил он, садясь на скамью рядом с Алексом.

– Пытаюсь, но я, наверно, устал, ничего не вспоминается.

– Это Джейсон… Джейсон Руссо, – нерешительно сказал Алекс.

Те, кто внимательно читал этот рассказ с самого начала, возможно, вспомнят маленького засранца, который оскорблял, колотил и изводил меня на протяжении нескольких лет, обзывая педиком, сучкой и другими приятными словами, потому что я был не такой, как другие. Именно он вызвал у меня стойкое отвращение к школе, которую я из-за него и бросил, чтобы обрести наконец покой и больше не видеть ни его самого, ни его приятелей. Похоже, со своими демонами покончить навсегда невозможно, рано или поздно они возвращаются и снова впиваются в вас.

Позже я два-три раза встречал Руссо, он был сыном булочника с улицы Сент-Амбруаз и время от времени доказывал свою полезность, помогая в магазине; чтобы лишний раз с ним не пересекаться, я всегда ходил в булочную на бульваре Вольтер; мы не виделись уже несколько лет, и я выкинул его из головы. И вот он здесь, прямо напротив меня, улыбается, его стрижка бобриком трансформировалась в чуб, как у Тинтина, и я не помню, чтобы у него были такие светлые волосы. Алекс положил свою руку на его, и они улыбнулись друг другу, как пара голубков.

Честно говоря, я просто не знал, что делать.

Должен ли я встать и уйти? Залепить ему пощечину? Плеснуть в морду свою коку лайт с лимоном?

Но нос к носу с этим типом, которого я когда-то ненавидел больше всех на свете и еще три года назад придушил бы с большим удовольствием, я ничего не чувствовал. Вообще-то, мне полагалось налиться злобой и мстительностью, выплюнуть ему в лицо свое отвращение, а в физиономию Алекса – презрение, заклеймить его предательство, его отступничество и прочие синонимы, которые к этому прилагаются.

Что от нас остается, если мы не можем полагаться даже на собственную ненависть?

На самом деле мне было глубоко плевать, как если бы речь шла не обо мне, а о каком-то другом недоумке. Я не простил, хуже, я забыл. Поэтому я изобразил вельможное великодушие.

– Забавно снова тебя встретить сегодня, – начал я.

– Если честно, Алекс был уверен, что ты плохо воспримешь наши с ним отношения.

– С чего бы это? Прошло время. Мы ведь выросли, верно?

– Ну, видишь, я же тебе говорил, – бросил Руссо Алексу.

– Поль, ты меня поражаешь, – сказал тот.

Руссо оставил лицей почти сразу после меня и перешел в кулинарную школу, где готовили пекарей-кондитеров. Он работал вместе с отцом и в скором времени собирался стать его компаньоном, у них были проекты расширения бизнеса: они собирались открыть чайный салон, откупив соседний обувной магазин, который закрывался, но возникли проблемы с получением разрешения на слияние двух помещений.

– А ты стал музыкантом? – спросил он.

– Нет, я просто пианист в ресторане.

– Как-нибудь вечерком зайдем послушать. Я так рад, что ты не держишь на меня зла. Это была мальчишеская дурь.

– Если бы ты до такой степени не отравил мне жизнь, я бы окончил лицей, а потом пришлось бы учиться дальше, и не знаю, что бы со мной стало. Нет, в конечном счете ты оказал мне услугу.

* * *

Вам это подтвердят все, кто виделся с Леной. Ее состояние медленно улучшалось, это чувствовалось каждый день. Может, чечетку она и не отбивала, но масса мелких признаков свидетельствовала, что она приходит в себя. Она стала немного больше есть, немного меньше пить, хотя и дымила по-прежнему. Иногда она заходилась кашлем до слез, но собиралась сократить ежедневное потребление никотина и хотела попробовать специальные пластыри, чтобы бросить курить.

А главное, она снова начала брюзжать.

Натали поплатилась первой. Лене казалось, что ее дело непомерно затягивается, что ее хотят впутать во что-то, совершенно ее не касающееся, что «Студию» закрыли без всяких на то оснований, а ее адвокату следовало бы активнее шевелить задницей ради ее защиты. Лена желала повидаться с этим педрилой-следователем, чтобы самой заявить о своей невиновности. Отговорить ее удалось только ценой неимоверных усилий. Независимо от сути дела, сам факт, что она снова ругается, стал для нас признаком ее скорого выздоровления. А потом она опять сдувалась, мы пугались рецидива, но через пару дней все начиналось заново.

Еще одно изменение заключалось в том, что она начала хоть с кем-то разговаривать. Мелани оказалась очень полезной, она заходила к нам домой или в ресторан и беседовала с ней часами, мы так и не поняли, что они друг другу рассказывали, но, по всей очевидности, это общение шло матери на пользу.

Однажды вечером Лена зашла за нами после закрытия и вдруг заявила, что она корит себя за то, что не дала мне учиться в музыкальной школе, когда я был мальчишкой, откуда ей было знать, что у меня талант, а теперь ей очень жаль, потому что я мог бы продвинуться куда дальше. Она предложила, чтобы я брал уроки, а она мне все оплатит. Мы со Стеллой обомлели. Впервые в жизни она высказала сожаление. Я объяснил, что уже слишком поздно, потерянных лет не вернешь, в любом случае моих дарований не хватало, чтобы стать концертирующим пианистом, и потом, мне действительно нравилось то, чем я занимаюсь в ресторане, и ничего иного я не хочу.

В другой вечер она сидела за стойкой бара, и официантка позвала меня на помощь: Лена попросила оставить бутылку виски рядом с ней. И опрокидывала стаканчик за стаканчиком. Я взгромоздился на табурет рядом. У нее был маслянистый взгляд алкоголиков перед окончательной отключкой, когда они готовы открыть шлюзы и выплеснуть все отвращение к жизни, которое накопилось на сердце. Я сделал вид, что не замечаю, в каком она паршивом состоянии. Взял бутылку, плеснул себе и отставил виски от нее подальше.

– Знаешь, что хуже всего? – спросила она нетвердым голосом.

Я сказал, что нет.

– Это когда тебя поимели.

Она увидела, что я не понял.

– Видишь ли, эта девица… я же ее хорошо знала, она была из давнишних подруг, мне и в голову ни на секунду не могло прийти, что она держит меня за последнюю мудачку, с которой можно так по-сволочному обойтись, потому как я просто тупое бревно, понимаешь? Это меня и убивает. Что меня предала эта тварюга. Дошло? Никому больше нельзя доверять.

Лена допила свой стакан, глубоко вздохнула. По ее щеке покатилась слеза, и внезапно на нее напал ужасный приступ кашля, который тряс ее, как тряпичную куклу. Она никак не могла остановиться, я похлопал ее по спине. Мне казалось, она сейчас задохнется. Официантка дала ей стакан воды. Ей удалось отпить немного. Дыхание у нее прерывалось, она словно сломалась пополам.

За неделю до моего дня рождения она пришла поговорить, сказала, чтобы я ни о чем не беспокоился. Я могу оставаться дома. Она смирилась. Главное не это.

– А что главное? – спросил я.

Она посмотрела на меня и чуть было не ответила, я видел, как она заколебалась, как сдерживала готовые сорваться слова, я ждал, но она промолчала.

* * *

Вот уже несколько дней Стелла носилась с навязчивой идеей: ей хотелось организовать нечто особенное в честь моего дня рождения, нечто знаменательное, чтобы отпраздновать мое совершеннолетие и примирение с Леной, но она не могла придумать, что именно. Попробовала поговорить об этом с матерью, но та уклонилась от темы. Стелла принялась настаивать, Лена ответила, что на данный момент она не в настроении праздновать. Закрытие «Студии» угнетало все сильнее, ее дело завязло, а адвокату не удавалось ускорить процедуру, у нее было ощущение, будто ее затягивают зыбучие пески.

Мы возвращались вдвоем из ресторана, пешком, погода была хорошая, Стелла перебирала различные возможности, которые перед нами открывались: ужин на Эйфелевой башне или на речном трамвайчике или еще что-то в том же роде, чего они с Леной никогда не делали.

– Можно сходить в «Лидо» или в «Мулен-Руж», было бы забавно, – предложила Стелла.

– Тебе это и правда кажется забавным?

– А мюзикл? Может, сходим на мюзикл? Мы никогда ничего такого не делаем.

– Я-то не против, но не уверен, что она оценит.

– А может, пойдем все вместе на концерт? Я могу достать билеты на Маккартни.

– Вот это было бы хорошо. Только захочет ли она? Это не совсем в ее вкусе.

– Знаешь, Лена переменилась. Она получила здоровенную оплеуху и стала куда более гибкой, и потом, это же зрелище, выход в честь твоего дня рождения, можно и потерпеть. Да, Маккартни – это неплохо. Мне кажется, последнее время ей получше, она снова смеется, и брюзжит тоже, это хороший знак. Я уверена, если бы она снова взялась за работу, все пошло бы как раньше. Завтра позвоню Натали, чтобы она пошевеливалась. Нужно получить от судьи разрешение открыть «Студию».

Когда мы вернулись домой, квартира была заперта снаружи и погружена в темноту.

– А, наверно, они решили проветриться, – сказала Стелла.

Зайдя в гостиную, я сразу заметил у вазы листок, на нем наклонным почерком Лены были написаны три строчки. Стелла взяла его, прочитала, бросила на меня пустой взгляд и протянула листок мне:

Стелла,

не знаю, как тебе об этом сказать, но я уезжаю вместе с Ясминой. Мне очень жаль. Я не этого хотела. Целую тебя.

Лена

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы осознать то, что я прочел, я отказывался верить, настолько невероятным это представлялось. Стелла опустилась на стул, сгорбившись, вытаращив глаза и приоткрыв рот, я положил ей руку на плечо.

– Это шутка? – пробормотал я.

– Не думаю, нет.

* * *

Вот так все и кончилось.

Мы были семьей, настоящей; да, я знаю, некоторые не смогут сдержать улыбки, но это правда. Мы даже были обычной семьей. Нравится вам это или нет. Не то чтобы мы говорили друг другу нечто особенное, но мы были счастливы вместе, глубоко спаянные, со своими привычками, шутками, стычками. Мы были живыми, а сейчас словно один из нас умер. И оставшимся всегда будет его не хватать. Как если бы Лена покончила с нашей семьей. Или как если бы мы оба получили жестокий апперкот в голову. И вот мы со Стеллой оглушены, мы в нокауте, хоть и стоим на ногах. Растерянные. Едва дыша. Случившееся так огромно, так неожиданно, что мы чувствуем себя как обиженные дети и даже не реагируем. Ту ночь, да и все последующие, мы провели без сна, прокручивая в голове одни и те же дурацкие вопросы. Почему она все разрушила? Как ей хватило духу так с нами поступить? С нами! Значит, мы ничтожно мало для нее значили, раз она так с нами обошлась? Как можно так долго прожить бок о бок с человеком и так плохо его знать? А просыпаясь, мы говорили себе, что все это было лишь дурным сном и Лена сидит здесь, в гостиной, ворча или отпуская свои хреновые шуточки.

Но там никого не было. Только кладбищенская тишина.

Мы проживали кошмар наяву. Она сбежала, ни на секунду не задумавшись, какую бесконечную боль нам причинит, и даже не набравшись мужества сказать нам это в лицо. Мы живем в ненормальном и фальшивом мире. Нам беспрестанно твердят о семье, вдалбливают, что это самое прекрасное на свете, самое сильное и важное, но тот, кто убьет человека, отправляется в тюрьму, а тот, кто разрушит семью, кто из-за безответственности и эгоизма изничтожит своих близких, не рискует ничем, его чуть ли не превозносят за то, что он следовал своим склонностям и добился свободы. Все пожимают плечами, думая, что такова жизнь и люди оправятся, но это вранье. Вот мы, мы никогда не оправимся. Наша семья больше не существует, я потерял мать. Я смертельно обижен на нее за то, что она все пустила прахом. Получается, я ничего для нее не значил, в своей прощальной записке она обо мне и не вспомнила. Спасибо за подарок на день рождения.

* * *

Утром я проснулся от шума воды в ванной. Я услышал голоса, у меня мелькнула надежда, я сказал себе: все было шуткой, они вернулись. Я кинулся стучать в дверь. И глупо спросил:

– Кто там?

– Это я, – ответила Стелла, выключая душ. – А кто же еще, по-твоему?

За завтраком мы не сказали ни слова. Наши движения были замедленны, и выглядели мы как гуляки с похмелья. Стелла держала в руке свой мобильник, она раз за разом пыталась дозвониться до Лены, но та отключила телефон.

– Что будем делать? – спросил я.

– Не знаю. Что делают в таких случаях? Прыгают в окно или продолжают жить дальше, стараясь удержаться на плаву?

Этот исполненный здравого смысла ответ показался мне единственно возможной альтернативой. Я допил свой кофе с молоком и посмотрел на Стеллу. У нее было непроницаемое лицо стюардессы в момент посадки. Я спросил себя: о чем она думает в глубине души и не означает ли уход Лены, что я тоже должен уйти?

– Знаешь, если хочешь, я больше не буду работать с тобой, я могу съехать отсюда.

– Хоть ты не начинай.

Она вымыла свою чашку в раковине, повернулась и долго на меня смотрела.

– Скажи мне одну вещь, Поль, ты ничего не знал?

Я отрицательно замотал головой.

– Правда ничего? – настаивала она.

– Ни сном ни духом. Абсолютно ничего.

* * *

Несколько дней спустя на бульваре я проходил мимо магазина, где купил телефон для Ясмины. Подумал, что, может быть, мне удастся получить ее номер. Наплел хозяину, что я его потерял и должен срочно позвонить подруге. Вид у него был скептический, но он отыскал в компьютере контракт на мое имя, внимательно изучил мое удостоверение и дал номер. Едва выйдя из магазина, я набрал его, но попал на автоответчик и не стал оставлять сообщение. В течение дня я много раз пытался дозвониться, но с тем же успехом. Вечером, направляясь в ресторан, я снова попробовал, без особой надежды, но на этот раз раздался звонок и женский голос ответил:

– Алло?

– Ясмина, это ты?

Там дали отбой. Я набирал раз за разом, но слышал только автоответчик. Была ли это Ясмина? Возможно, но я не был уверен на все сто процентов.

В «Беретике» атмосфера была мрачная, я играл механически, но даже завсегдатаи ничего не заметили. Стелла решила никому ничего не говорить, и ни персонал, ни посетительницы не знали об уходе Лены. Когда кто-то спрашивал, как у нее дела, мы отвечали, что все хорошо. Так оно и шло с грехом пополам, я не знал, сколько еще мы продержимся.

Или так будет длиться вечно?

Коллеге, которого я заменял, продлили бюллетень, и для Марка было большим облегчением узнать, что я согласен по-прежнему делать его работу в дополнение к своей. На самом деле меня это вполне устраивало. Теперь я работал уже не ради денег, а чтобы занять голову в течение всего дня и перестать постоянно прокручивать в уме одни и те же вопросы. Я стоял в очереди в одном из «Макдоналдсов» района Дефанс, когда внезапно мне в голову пришла одна непонятно откуда взявшаяся мысль.

Я снова оказался в Сен-Дени, в том ресторане, где несколько недель назад встретил Ясмину. Она там работала, но официально ее оформить не могли – так как же им это удалось? Вдруг найдется какая-то зацепка, которая поможет до нее добраться. У меня возникло ощущение, что я совершил прыжок во времени. Те же клиенты, сидящие за теми же столами и жующие ту же еду. В этот час наплыва еще не было, я приметил молодую женщину в черном платке, убирающую со столов. Она работала прилежно, складывая подносы, вытирая и отскабливая, не оставляя за собой никакого беспорядка. Когда она добралась до меня, я ей улыбнулся:

– Не слишком тяжелая работа?

– Да нет, нормально.

– Я вас никогда не видел, вы давно здесь работаете?

– Около двух лет, но я одно время приболела.

– Я ищу подругу, может, вы ее знаете, ее зовут Ясмина.

Она выпрямилась, заколебалась, потом, нахмурившись, посмотрела на меня:

– Ясмина?.. Нет, не знаю.

– Она работала здесь месяца полтора назад, на вашем месте, она моложе вас, у нее длинные черные волосы, худенькая, думаю, она из Сирии. Вот, посмотрите.

Я достал свой смартфон и показал ей три фотографии Ясмины, которые сделал во время нашего пикника на набережной Арсенала. Она удивилась, увидев их.

– Я не знаю ее, говорю же.

Она развернулась, прихватив ведро со щеткой, и исчезла за прилавком. Я уже собирался подождать, пока поток клиентов немного схлынет, чтобы расспросить других членов команды, когда увидел ту же молодую женщину в сопровождении мужчины лет сорока. Она указала на меня пальцем, мужчина решительным шагом направился ко мне.

– Я менеджер, что вы хотите, месье?

– Я ищу девушку по имени Ясмина, которая здесь работала.

– Здесь нет никакой Ясмины.

Я показал ему фотографии на своем телефоне.

– Она здесь убиралась, я тут ее и встретил. Она, наверно, из Сирии, и у нее нет документов. В тот день у вас была полицейская проверка.

– Я отлично помню, это было два месяца назад, но весь персонал работает легально, и бумаги у всех в порядке. Вы, должно быть, ошиблись.

– Вам не надо меня бояться. Я не из полиции. Я друг. Но я обязательно должен ее найти. Это очень важно.

– Ничем не могу вам помочь, месье, и прошу вас не беспокоить персонал.

* * *

Вот уже неделя, как они исчезли. Неделя без всяких известий. Словно их похитили марсиане. Мы перестали им звонить и оставлять сообщения. Сколько времени нам еще тащить груз неизвестности? Месяцы, годы? Когда мы спросили Жюдит, она словно с Луны свалилась. Я не слишком ее люблю, но она явно была в полном смятении. Она ничего не знала. А ведь виделась с Леной ежедневно. Ей придется искать другое место, потому что она не может сидеть без работы. Стелла больше ничего не ест, ей не хочется, только пьет чай с молоком и жует орешки и оливки, а стоит ей проглотить что-то другое, у нее начинаются колики в желудке. Она говорит, что накопила достаточные жировые запасы, а теперь заново обретает свои параметры манекенщицы десятилетней давности; в свое время бросив курить, сейчас она снова взялась за ментоловые.

Хотя мы ничего не рассказывали, в ресторане все в курсе происходящего. Девушки делают вид, что знать ничего не знают, но со Стеллой очень предупредительны, стоит ей что-либо сказать, и больше никаких споров. Неизвестно, как распространилась новость. Может, через Жюдит. Натали, адвокат Лены, была единственной, кого мы оповестили, надеясь, что та с ней свяжется, но Лена решила оставить за собой пустоту. Вот только ее внезапное исчезновение может создать проблему, о которой она, конечно же, не подумала. Оставаясь под полицейским надзором, она обязана раз в неделю являться в комиссариат Одиннадцатого округа, и она только что пропустила первый контрольный визит. Как только это дойдет до судьи, скорее всего, ей пришлют официальную повестку. Вот уж чего нам не надо. Стелла ответила, что это больше не ее проблема.

В этом городе нечем дышать. Я больше ничего не хочу. Только уехать. Очень далеко и тоже не оставив следов. Венеция or not Венеция?[70] Напишу Хильде, возобновлю наши отношения, попрошу узнать, не нужен ли в Венеции пианист. Я купил романтическую открытку с видом набережной Сены и Нотр-Дам, но теперь тяну время. Хотя ничто меня здесь больше не держит. Я прокручивал эту мысль в голове дни напролет и этой ночью, лежа в темноте с открытыми глазами, решился. Устроился на кухне со своей открыткой и начал набрасывать черновик, чтобы не действовать слишком прямо и чтобы Хильда не подумала лишнего: нужно донести эту идею, как если бы она только что пришла мне в голову, ничего срочного или важного. Пришла Стелла, у нее красные глаза, и выглядит она ужасно. Бесполезно спрашивать, хорошо ли она спала. Приготовила себе чай с молоком и уселась напротив.

– Кому ты пишешь? – спрашивает она.

Я объясняю свой план. У нее в глазах паника.

– Скажи, ты же не собираешься меня бросить? Не сейчас. Подожди немного, прошу.

* * *

Мои лучшие друзья – подруги. Они рядом, когда что-то не так, а сейчас все и впрямь идет вкривь и вкось. Часто говорят, что мужчина и женщина не могут быть друзьями, и это правда, всегда есть какие-то задние мысли, или же вы не гетеро. А вот нам удалось избежать то ли стереотипа, то ли веления судьбы, мы трахались, и мы друзья. Каролина сразу поняла, что со мной неладно. Это было на следующий день после ухода Лены. Она привела в наш ресторан начальницу и миланских коллег; во время ужина она подошла к пианино и спросила, кто умер.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что сегодня ты играешь полную мрачнуху.

Я перешел на «Platters», они словно созданы для меня. Перед уходом Каролина подошла предупредить, что они собираются в клуб, не в «Динго», конечно же, поскольку туда мне вход заказан, а в соседний более гостеприимный «Астюс». Она предложила присоединиться к ним, когда я закончу.

– Я не приду. Сегодня у меня нет настроения веселиться.

Каролина проводила подруг до клуба, оставила их развлекаться, а сама вернулась, потому что почувствовала, что у меня проблемы. Я не хотел говорить об этом в ресторане, где повсюду уши, и мы пошли выпить по рюмочке на площадь Вогезов. Когда я рассказал, что произошло, она только воскликнула: «Вот черт!» – но не казалась удивленной.

– Я так и думала. У нее был вид недотроги, а мне пай-девочки доверия не внушают, у них всегда есть что скрывать; я знаю, о чем говорю, сама такой была. Тем более что…

Она осеклась, словно сказала лишнее, и мне пришлось настоять, чтобы она продолжила:

– Мне она казалась очень аппетитной, с ее большими черными глазами и с этим видом спаниеля, и как-то вечером, когда она сидела у бара, я решила попытать счастья. В конце концов, а почему бы и не попробовать. Я пошла напрямик, спросив, вместе вы или нет, она ответила, что мужчины ее не интересуют. И что прикажешь делать, если девушка тебе такое говорит? Ну вот, я поступила так, как поступил бы ты. Пригласила ее выпить по стаканчику, мы пошли в паб на канале. Долго разговаривали и о том, что ей пришлось пережить, и о ее жизни здесь; я предложила поехать ко мне, она ответила, что у нее кто-то есть и она не ищет приключений на стороне.

– Я это знал.

– Мы еще много раз встречались, разговаривали по телефону, выпивали вместе по рюмочке. Я говорила себе, что это задел на будущее, а потом, пару недель назад, она звонит мне в полном раздрае, рассказывает душераздирающую историю, как ее брат стал жертвой банды чеченских перевозчиков-рэкетиров. Короче, меня поимели на тысячу евро.

– Что?!

– И я еще дешево отделалась, потому что вначале ей требовалось десять тысяч.

– Почему ты ей дала?

– Она казалась такой несчастной, а история звучала так правдиво, что…

Вернувшись, я разбудил Стеллу. Когда я рассказал эту историю, вид у нее стал озабоченный. Она надела халат и тут же полезла проверять счета Лены. Коды доступа у нее были. Счет «Студии» почти не изменился после ее закрытия, с него выплачивались текущие расходы, а вот со своего накопительного счета Лена сняла тринадцать тысяч евро, практически опустошив его; она ничего не взяла с их общего счета, но ее личный был почти на нуле.

– Всего она сняла около… восемнадцати тысяч евро, – подсчитала Стелла.

– Что ты будешь делать?

– Со своими деньгами она вправе делать что хочет, но меня беспокоит не это.

Стелла долго сидела в задумчивости.

– Послушай, Поль, тебя это тоже касается. Еще раз повторяю, мне плевать на бабки, но мы не знаем, что происходит и чего хочет эта девушка. Пока что Лена не прикоснулась к нашему общему счету, но у нее есть коды доступа и к моему личному счету, и к счету ресторана. С Леной у нас не было секретов друг от друга. И сейчас я думаю, что надо ее защитить, пусть даже вопреки ее воле. Нужно сменить коды доступа, тогда она ничего не сможет снять, не переговорив со мной. Ты согласен?

– Если ты считаешь, что надо сделать так, делай.

– Никогда бы не подумала, что мы дойдем до такого.

Стелла прикусила губу, ее глаза налились слезами, и она прошептала:

– Господи, что с нами стало?

* * *

Во всеобщей неразберихе никто не вспомнил про мой день рождения. Даже Алекс забыл. Вот я и совершеннолетний, а что толку? За несколько дней я постарел на десять лет. Как минимум. Мать бросила не только Стеллу, но и меня. Причем грубо. Я прекрасно знал, что она всегда действовала импульсивно и поступала по-своему, ни о чем не раздумывая, но мне казалось, что существуют все же какие-то рамки. Если бы она пришла ко мне и сказала, что со Стеллой у них не все хорошо и она влюбилась в Ясмину, я, возможно, и не запрыгал бы от радости, но смирился с неизбежным. А тут она обошлась со мной, как если бы в ее сердце для меня не было места. На Ясмину мне плевать. Да, меня к ней тянуло, но это было просто желание, которое возбуждает прелестная девушка, никаких сожалений в отношении нее я не испытываю, только горечь и бесконечную грусть от того, как мало я значу для Лены.

В ресторане все по-старому, у меня ощущение, что я задыхаюсь, а всякий раз, возвращаясь домой, испытываю идиотскую надежду: вдруг Лена вернулась. Мне нужно отвлечься, развеяться, и я решаю куда-нибудь сходить. Останавливаю выбор на «Астюс», клубе, который мало-помалу вытесняет «Динго». Дракона на входе нет, это заведение для более молодой публики и с более современной музыкой. В последний раз я тут кадрил одну девицу с Мартиники, но она гуляла с компанией подружек, а я был не в форме. Интересно, я еще способен снять девушку?

Захожу без проблем, никто не обращает на меня внимания, когда я хочу, то выгляжу обычной женщиной, довольно скромной, без косметики и украшений. Очевидно, с моей загадочной улыбкой я еще могу пустить пыль в глаза; двигаюсь медленно, оставаясь расслабленным и в то же время настороже, стараюсь уловить флюиды симпатии или интереса, призывный взгляд. Направляюсь к бару, устраиваюсь на табурете, чтобы иметь стратегический обзор. Заказываю «Веракруз»[71], барменша готовит его по всем правилам, она миленькая, предлагаю коктейль и ей, она отказывается под предлогом, что это предательский напиток. Заводим разговор, но нормальная беседа невозможна, потому что она одновременно работает, а вокруг слишком шумно. Я замечаю Мелани, которая что-то заказывает. Мы не разругались, просто с тех пор как она рассказала Каролине, что я собираюсь оперироваться, в отношениях повеяло холодком, а случая объясниться так и не представилось. Я киваю ей, давая понять, что продолжаю держать дистанцию, но ее это не расхолаживает. Она устремляется ко мне, откинув челку.

– Что ты здесь делаешь?

– А как по-твоему?

– От Лены известия есть?

– А как получилось, что ты в курсе?

Она не отвечает, глядя на меня с вопросительным видом. Я продолжаю:

– Нет новостей – уже хорошая новость.

– Очень смешно. После всего, что случилось, тебе бы не следовало приходить сюда.

– Правда? И почему же?

– Каролина сказала, что ты смертельно обижен на Лену. Значит, ты ничего не понял.

– Чего не понял?

Она влезает на табурет и наклоняется ко мне:

– Вообще-то, я не должна тебе все рассказывать, мне бы следовало подождать, пока до тебя самого дойдет, но ты либо слишком тупой, что вполне вероятно, либо слишком молод, а сейчас еще и слишком потрясен, чтобы разобраться в одиночку. А я не могу больше видеть, как ты тычешься впотьмах, тебе пора переходить к следующему этапу.

По моим глазам она заметила, что я ничего не понял в ее тарабарщине.

– Прости, что приходится излагать мои выводы так жестко, но ты представляешь собой довольно интересную разновидность эдипова комплекса. Ты пытаешься обольстить свою мать. Несмотря на твою андрогинность[72] и все, кем ты себя считаешь, ты вовсе не толерантен по отношению к женскому полу. На самом деле тебе всегда претила гомосексуальность матери, и, гуляя с лесбиянками, это с ней ты стремишься переспать, чтобы вернуть ее на правильный путь гетеросексуальности. В действительности ты никогда не принимал гомосексуальность Лены, и ты борешься с нею таким способом.

– Ты спятила!

– Открой глаза, Поль, это с ней ты хочешь заняться любовью, пусть даже ценой безумного риска – что тебя застукают, унизят, выставят на посмешище. Это ее ты ищешь ночами в таких клубах. И наконец, именно ей ты хочешь отомстить за то, что она устранила твоего отца, заменила его и обратила в ничто.

Я закрываю глаза.

В голове проносятся забытые мысли, неуслышанные ответы, кривые улыбки, враждебные лица, сталкиваются, переплетаясь, музыкальные фразы. Горячая волна затопляет меня. И чертовы мурашки по коже. Мелани кладет руку на мою. Эта зараза права.

Game over[73].

– А дальше что? Броситься под поезд в метро? Сделать операцию?

– Ты должен примириться с матерью, а не пытаться трахнуть ту, которая ее замещает.

* * *

Я не знаю, какое будущее ждет Мелани, откроет ли она новый путь в науке, более быстрый и прямой, как она утверждает, станет ли признанным психоаналитиком или закончит где-нибудь на запасном пути. Но мне она оказала чертовски большую услугу, избавив как минимум от двадцати лет хождения по психоаналитикам и кучи сожалений, как у других, которые в конце курса лечения причитают: «Если бы я знал все это раньше, я бы поступил совсем по-другому». Она действовала быстро и не очень ортодоксально, но с невероятной эффективностью. И я вечно буду ей признателен. Не знаю, переспим ли мы в дальнейшем, вполне допускаю, по проблемам переноса[74] она занимает чисто эпикурейскую позицию, не лишенную своей прелести. Только раз живем, верно? А еще может быть, что Мелани, зная большую часть моей жизни и то, как я мучаюсь сейчас, захотела избавить меня от блужданий, от самобичевания и протянула спасительный шест.

* * *

Вот уже шестнадцать дней, как Лена и Ясмина исчезли. Или семнадцать. Какая разница. Вчера мы нашли в почтовом ящике вызов в комиссариат, адресованный Лене. Мы не стали его вскрывать. Возможно, это из-за пропущенного ею контрольного визита. Стелла предупредила Натали. Та ответила, что встретится с судьей и расскажет ему правду, просто-напросто, похоже, это лучший способ защиты, и если хоть немного повезет, он не станет выписывать повестку. Натали также отправила Лене сообщение, напомнив об ее обязательствах и надеясь, что это заставит ее как-то отреагировать и объявиться.

Я только что обошел четыре «Макдоналдса» за три часа и молился о выздоровлении коллеги, потому что достиг порога насыщения и больше не мог видеть клиентов, с радостными лицами жующих свою резину. Я позвонил Марку сказать, что выдохся, и он пообещал, что на следующей неделе я вернусь к привычному ритму. Будь я человеком ответственным, я бы зашел еще в один, но я был сыт по горло и отправился домой. Едва я закрыл за собой входную дверь, как раздался телефонный звонок. Я подошел, думая, что это Натали, но услышал незнакомый женский голос:

– Здравствуйте, это дом мадам Элен Мартино?

– Да.

– Можете ли вы сказать, кем ей приходитесь?

– Я ее сын.

– Позвольте представиться: я Мари Лекоз, старшая медсестра службы интенсивной терапии Госпитального центра в Булонь-сюр-Мер[75]. К нам только что поступила ваша мать.

– Что с ней случилось?

– Проблема с сердцем. Довольно серьезная. Вы должны приехать как можно скорее.

– Я могу с ней поговорить?

– Сейчас она спит. Вы должны приехать. Срочно.

Я тут же позвонил Стелле, попал на автоответчик, не захотел ее пугать, только попросил перезвонить мне. На Северном вокзале я успел на скоростной поезд, снова попытался связаться со Стеллой, опять автоответчик, я был более настойчив и сказал, что это срочно. Оставил еще одно сообщение по дороге и еще одно, когда приехал в Булонь, через два часа с четвертью. Была половина седьмого, когда я добрался до госпиталя, который показался мне огромным, с его выстроившимися друг за другом служебными зданиями, окруженными зеленью. В регистратуре дежурная направила меня на пятый этаж. Сестринская располагалась напротив лифта. Полноватая женщина печатала за компьютером и не стала отрываться, когда я зашел в комнату. На ее бейджике было написано: Мари Лекоз. Она подняла голову.

Мне не пришлось представляться.

* * *

Лена спит в желто-зеленой палате, последней в конце бесконечного коридора, голова ее немного откинута, к левой руке подсоединена капельница и трубка, провода от которой ведут к монитору, где горят мигающие лампочки и какие-то диаграммы, на левом указательном пальце у нее клипса датчика. Она в темно-синей пижаме, неподвижная, бледная, почти белая, ее татуировки кажутся черными. В правом окне виден небольшой лесок, а в левом за полосой старинных зданий угадывается море. Медсестра проверяет аппараты, меняет настройку капельницы.

– Прохожие нашли ее утром в Центральном парке в полубессознательном состоянии. «Скорая» прибыла очень быстро. У нее случился инфаркт. Мы дали ей морфин, чтобы снять боль, и оставили под капельницей до завтрашнего утра. Старший врач сейчас зайдет, она даст вам больше информации.

Медсестра выходит, я пододвигаю стул к правой стороне кровати, сажусь, беру ее за руку, она совсем холодная. У Лены покрытый испариной лоб и мраморная кожа. Мне трудно осознать, что она без сознания, я вглядываюсь в ее лицо, словно она меня разыгрывает, сейчас откроет глаза и вскочит, но она не шевелится. Я держу ее ледяную руку в своей, чтобы передать немного тепла, чтобы она почувствовала, что я здесь, с ней. Ближе к восьми часам звонит Стелла, я выхожу в коридор.

– Где ты? – спрашивает она.

– Почему ты не перезвонила мне раньше?

– У меня не было ни минуты, я решила, что мы увидимся вечером. Что происходит?

Я все рассказываю; слышу фоном ресторанный шум, мне приходится все время переспрашивать, здесь ли она, Стелла говорит: «Да, продолжай». В конце повисает долгое молчание.

– Почему ты не предупредил меня раньше?

– Да я без конца оставлял тебе сообщения.

– Ты должен был рассказать, что случилось, на автоответчик. Ладно, я еду.

Позже в палату заходит женщина в белом халате, лет сорока, с косой, уложенной на затылке; она быстро осматривает Лену, слушает сердце, проверяет различные аппараты, заносит данные в журнал. Мы с ней выходим в коридор. Она спрашивает, где мой отец, я отвечаю, что у меня его нет, я живу один с матерью и ее подругой.

– У вашей матери обширный инфаркт, это редко бывает в этом возрасте, хотя теперь случается все чаще. Серьезно задета коронарная артерия. Мы ввели ей препараты, чтобы поддержать сердечный ритм и поднять артериальное давление. Ее артерии почти закупорены, мы прооперируем ее завтра утром.

– Но вы ее спасете?

– Она в опасной стадии, когда может случиться худшее, но первый шок она перенесла, она молода, хорошо реагирует на лечение, больше я ничего сказать не могу.

Я в палате с Леной, когда опять звонит Стелла. Она на Северном вокзале, сегодня поездов на Булонь больше не будет. Я пересказываю ей слова врача. Она приедет первым утренним поездом. Я сажусь рядом с Леной, снова беру ее за руку. Мне кажется, рука уже не такая холодная и лицо не такое бледное, но, наверное, я ошибаюсь. Наступила ночь, я немного проголодался, но мне не хочется оставлять Лену.

Побудем вдвоем.

У меня в голове не укладывается, что ее сердце может не выдержать, что мы, возможно, в последний раз вместе, сама эта идея кажется невозможной, я повторяю себе, что она выкарабкается, но эта чертова мысль о смерти возвращается снова и снова. Никогда еще я не чувствовал себя настолько бесполезным.

Лена берет меня за руку. Притягивает к себе. Я упираюсь, она настаивает, помогает перепрыгнуть через ручеек, мы бежим вместе, она впереди, я за ней. Мы бежим, но, как ни странно, наши ноги не касаются земли, мы взлетаем, она оборачивается и смеется. А когда я просыпаюсь, то первое, что я вижу, это рука Лены, которая шевелится в моей. Лена открыла глаза, пытается улыбнуться, у нее такой вид, будто она хочет заговорить. Она сжимает мою руку, на это уходят все ее силы, хватка ослабевает.

– Не волнуйся, все будет хорошо, тебя здесь точно вылечат.

– Как ты? – шепчет она.

– Я видел твою врачиху, она отличная. Как ты себя чувствуешь?

– Средне. Что она сказала?

– У тебя был инфаркт, но не слишком серьезный, утром тебя прооперируют.

Лена неуверенно улыбается, пытается привстать, опираясь на локоть, у нее ничего не получается.

– Пить хочу.

Я беру пульт с прикроватного столика и приподнимаю изголовье кровати. Наливаю воду в стакан, она не хочет, чтобы я помогал. Берет стакан, ее рука дрожит, когда она подносит его к губам, пьет медленно, кажется, что вода распространяется по всему ее телу.

– Тут так жарко, не можешь открыть окно?

– Лучше не надо. У тебя где-то болит?

– Нам надо поговорить, Поль.

– Это подождет. Отдыхай.

– Нет, сейчас, я не так плохо себя чувствую.

«Heroes»[76]

– Пора тебе узнать, какой была моя жизнь и молодость, я никогда никому не рассказывала, только совсем немного Стелле. Неизвестно, что случится завтра, у меня не лучшее предчувствие. Но это и твоя история тоже, и ты должен знать. Видишь ли, я родилась в семье глубоко, я бы даже сказала, до ужаса религиозной, этим был пропитан каждый наш день. Моя тетя, старшая сестра отца, была доминиканкой[77], мы читали молитву перед каждой трапезой, не пропускали ни обедню, ни вечерню, ни любое другое богослужение, долгое время для меня это было неизбежной повинностью. Проблемы у меня начались рано, еще в католической школе. На катехизисе другие дети все принимали на веру, но не я; я задавала неуместные вопросы, говорили, что у меня порочный ум. У меня не получалось верить во все это: в воскрешение, в вознесение, в чудеса, в Святую Троицу, я не понимала, а ответы священника меня не удовлетворяли. Последней каплей стала Дева Мария. Я была более развита, чем положено в моем возрасте, и утверждала, что это неправдоподобно, даже заявила, что они несут ахинею, ты представляешь: мне было лет девять-десять, я прочла это слово в «Кузене Понсе»[78], поискала в словаре и очень гордилась тем, что знаю такой термин, я не переставала твердить им: «Ваша религия, Дева Мария и все остальное – просто ахинея». Они не пытались меня переубедить, спорам тут было не место, я должна склонить голову, опустить глаза и подчиниться, но я уперлась, продолжая утверждать, что такое невозможно, я не могла выносить их вранье, мне казалось, что я попала в центр какого-то заговора и меня принуждают принять эту ложь. На катехизисе и дома начались бесконечные конфликты, потом крики, ссоры, но я не уступала, как и они, я тоже пошла на принцип, это стало вопросом жизни и смерти. Я повторяла: «Никогда не поверю в эту ахинею!» Я оказалась вне игры, меня не допускали к причастию, так и обозначился разрыв с семьей. В отношениях с отцом обратного пути не было. Именно из-за религии я отдалилась от родителей и моих четверых братьев и сестер, кроме Мари-Лор, младшей. Знаешь почему? Она тоже не очень в это верила, только она-то молчала, чтобы ее оставили в покое. Годами мне пришлось терпеть их дерьмовую мораль, и сестра была единственной, кто меня не отталкивал. Это был наш секрет. А потом, еще совсем юной, я поняла, что мальчики меня не интересуют. Может, свою роль сыграло и то, что я нашла отличный способ заставить родных заплатить за все, к чему они меня принуждали. А может, и нет. Когда мои одноклассницы начинали кокетничать, завидя мальчиков, я недоумевала, что они в них нашли. Первый сексуальный опыт у меня был с лучшей подругой, и я даже не задавалась вопросом, хорошо это или плохо. Это было естественно. Как и тот очевидный факт, что об этом не стоило кричать на всех углах, но мой брат Стефан, Месье Тихая Сапа, которого ты видел в церкви, заложил меня без зазрения совести. О, как он был горд собой. Ты и представить не можешь, что я пережила, целый год я была в настоящем аду. Под постоянным надзором. Они все сменяли друг друга. Я была зачумленной, чужой в собственной семье. В какой-то момент они едва не победили, я уже готова была сдаться, им удалось убедить меня, что я ненормальная. Только Мари-Лор помогала мне, она говорила, что мы вместе идем в кино. А я встречалась с подругой. Но в один прекрасный день все полетело в тартарары. Я должна была сдавать выпускной по французскому, отец заехал за мной в лицей и застал с ней, рука в руке, в кафе на Трокадеро. Он дал мне пощечину, я ответила тем же. И удрала. Как была. Без ничего. Без гроша. Я сбежала и увидела его только двадцать лет спустя, на похоронах сестры. Не буду рассказывать, чем была моя жизнь, настоящая каторга, но в то же время это было весело и радостно, после жизни в семейной тюрьме я училась свободе и никогда, ни на секунду не пожалела, что ушла. Даже в самые трудные и тягостные моменты… Дай мне еще воды.

Я налил стакан, протянул ей, она выпила мелкими глоточками.

– Чего бы я не отдала за сигарету!

– Ты шутишь?

– Я вполне серьезно.

– А потом, что потом? Сколько лет тебе было?

– Меньше, чем тебе сейчас, мне было всего шестнадцать, когда я ушла из дому, в голове ветер, одно желание – веселиться, радоваться жизни, я наделала таких глупостей, ты представить себе не можешь. Просто коллекцию собрала.

– Каких именно глупостей?

– Сейчас это все в таком далеком прошлом. Но когда я вспоминаю, то думаю, что была чокнутой. Два-три раза оказывалась действительно на грани, но это так возбуждало и пьянило. Делать все, что пожелаешь, без всяких ограничений. В том возрасте думаешь, что ты неуязвима, что можешь все себе позволить, пан или пропал, и тебе по фигу, ты только хочешь жить. Мне еще и везло. Даже когда меня сбили с ног, я приземлилась на лапы и начала все по новой. Сейчас я совсем другая, но тогда я своего не упускала. А потом была еще музыка, рок разумеется, концерты повсюду: в барах, клубах, на фестивалях. Мы были знакомы с рабочими сцены, помогали при разгрузке и монтировке, не платили за билеты, мечтали с ними работать, не очень понимая кем, наполовину фанаты, наполовину подручные. Спали где попало, ели что придется, курили напропалую. У меня была подруга-хористка, на пять лет меня старше. Однажды утром, в субботу, мы услышали по радио, что Боуи дает концерт в Бельгии в тот же вечер. Боуи, наш бог. Как объяснить, кем он был для нас? У меня были все его альбомы, я знала наизусть все его песни, он был величайшим из великих. Как выразить, что мы к нему испытывали? Нечто нутряное, физическое, неразрывное, он был воплощением музыки, мы слушали его и отпадали. Она говорит: «Поехали?» И мы поехали, вот так, руки в брюки, ни о чем не заботясь, с сотней франков на все про все. Единственное, о чем мы думали, – что услышим его вживую. На сцене.

– Это было в каком году?

– В… июле девяносто седьмого. Через час мы уже стояли у Порт-ле-ля-Шапель и голосовали. Можешь себе представить: две девчонки размахивают большим пальцем на выезде на окружную. В конце концов нам попался бельгиец на грузовике, молодой, довольно приятный парень, который нас и подобрал. Мы знали, что концерт в Бельгии, но не знали, в каком городе! На счастье, это знал водитель грузовика. «Что?! Вы не слышали о фестивале в Верхтере? – сказал он. – Да вы с какой планеты? Это самый большой рок-фестиваль в мире!» А мы – как две марсианки. Он высадил нас недалеко от Шарлеруа и объяснил, как дальше добраться до Лувена. Но это была уже Фландрия, и мы ни слова не понимали. Мы заблудились. В результате мы оказались там только часам к шести, под проливным дождем. Мы были по уши в грязи, я в кроссовках и джинсовой куртке. Откуда-то издалека доносилась музыка, но мы не могли зайти, не заплатив за билет. Мы вымотались и поссорились; она пошла в одну сторону, я в другую, обогнула забор и пробралась за грузовиком, въезжавшим на разгрузку. Я промокла до костей, но мне было плевать. Вдалеке я видела освещенную сцену, публику еще не запустили. И вдруг я его услышала. Его. Боуи. И увидела его на сцене. Это было нереально, волшебно. Я забыла все, и дождь, и холод. Он репетировал с оркестром, устанавливал баланс звука, отлаживал звукоусилители, давал указания аппаратной, микрофоны фонили, а прожектора слепили его; я подхожу ближе, совсем близко, стою внизу в двух метрах от него, не могу прийти в себя от этой невероятной к нему близости. Ты хоть понимаешь? Он был только мой, я глазам своим не верила. В тот момент я сказала себе: это сон, я сплю и сейчас проснусь в своей комнате, я закрыла глаза, открыла снова, но он был по-прежнему тут, и ничего мне не приснилось. Он велел сдвинуть назад станок с усилителями слева на эстраде, чтобы его не намочил дождь. Рабочие сцены тут же выполнили его указание. Я смотрела, как он движется с кошачьей грацией, он словно пылал изнутри. Он попросил оркестр еще раз сыграть «Ashes to Ashes»[79]; раздались первые ноты, но он тут же остановил, у него что-то не ладилось с ретрансляцией. Когда все исправили, он дал знак ударнику на начало песни, а рукой показал оркестру, чтобы замедлили ритм:

Do you remember a guy that’s been

In such an early song[80].

Я стала напевать слова, как если бы сама их сочиняла:

I’m happy, hope you’re happy to ‘ve loved

                             all I’ve needed to love[81].

Помню, я сказала себе, что звукооборудование не на высоте, голос у него немного хриплый, а зачастивший дождь не улучшает акустику. Он танцевал, как ангел, кем он и был, как в клипе, та же хореография, это было волшебно.

I’ve never done good things

I’ve never done bad things

I’ve never did anything out of the blue[82].

И в этот момент он меня заметил, я пританцовывала под музыку. Он приветственно махнул мне рукой, не знаю, что на меня нашло, я послала ему поцелуй, это вызвало у него улыбку. И он тоже послал мне поцелуй. Я почувствовала себя в раю. Не знаю, сколько прошло времени. А потом блаженный сон кончился. Он сказал, что со звуком порядок. И исчез в глубине сцены, а я обошла эстраду, увидела, как он накидывает на голову плащ, чтобы укрыться от дождя, и сказала себе: давай, девочка, сейчас или никогда. Давай, потому что дважды в твоей жизни такое не случится. Я кинулась вперед, крича на бегу: «Дэвид, Дэвид!» Он обернулся, я подбежала и застыла прямо перед ним, ноги у меня подкашивались, я слышала, как бешено колотится мое бедное сердце. Он словно светился внутренним светом, и эти убийственные синие глаза, он показался мне совершенно потрясающим. Он был в поту, я протянула ему носовой платок, он вытер лоб и вернул платок мне, я подумала: класс, у меня теперь будет платок с потом Дэвида Боуи. Он улыбнулся мне. «Пожалуйста, Дэвид, очень прошу, дайте мне автограф». Как дура, я обратилась к нему по-французски, и что же, он ответил мне тоже по-французски! «У меня при себе нет ручки, и все фотографии в вагончике, идем». Я была поражена: не знала, что он говорит по-французски без акцента. Я пошла за ним, позади сцены за двойным рядом тополей был устроен лагерь из двенадцати совершенно одинаковых суперсовременных фургонов, расположенных елочкой. Он открыл ключом третий; внутри царил непередаваемый бардак: на полу десяток гитар, ноты, сценические костюмы, и еще повсюду валялись башмаки, я сказала себе: Это нормально, он же рок-звезда, у них у всех куча обувки.

– Я приготовлю кофе, если так пойдет дальше, я точно разболеюсь, – сказал он.

– Да, – отвечаю я, – это было бы некстати перед концертом.

– Что за мерзкая погода, вот невезенье.

Он зашел в уголок, обустроенный под кухню, где стояла кофеварка, и в два счета приготовил нам кофе. Я сказала себе: просто невероятно, какой он милый, и простой, и человечный, никакой заносчивости или высокомерия, а ведь по отношению ко мне это было бы естественно, я по сравнению с ним никто.

– А если туда кальвадоса плеснуть, быстрее согреемся, – продолжил он, доставая бутылку из шкафчика. И налил в обе чашки. Потом скрутил косячок и передал мне.

Я поверить не могла, что Дэвид Боуи любит кальвадос. На столе я заметила восемь стопок разных фотографий, две уже были подписаны, а еще «Л’Экип»[83], открытый на странице с футболом, мне это показалось забавным.

– Вы любите футбол?

– Это моя страсть. Хотел бы стать либеро[84], но… Сейчас, со всеми переездами, просто безумие какое-то. А ты разбираешься в футболе?

– Совсем нет. Можно я возьму подписанную фотографию?

– Погоди, я подпишу специально для тебя. Как твое имя?

– Элен, но я его очень не люблю, хочу поменять.

– Правда? А ведь красивое имя – Элен.

– Вам нравится? Тогда да, пожалуйста.

– Выбери, какую хочешь.

Я взяла фотографию с альбома «Aladdin Sane»[85], ту, где красно-синяя молния пересекает лицо.

– «Я с ума схожу по тому периоду.

– Я тоже. Это твой любимый альбом?

– Он мне очень нравится, но больше всего я люблю «Heroes», я его слушала тысячи раз.

Он расстегнул рубашку из бежевого шелка и показал на торсе три великолепные цветные татуировки с самим собой, на сердце огромный «Aladdin Sane» с пресловутой двойной молнией, рядом, начинаясь под мышкой, странный «Diamond Dogs»[86], немного выцветший, а на животе «Hunky Dory»[87], где он держится руками за голову. Два верхних тату связывала огромная изогнутая надпись курсивом «We can be Heroes»[88]. Я обомлела.

– Это гениально!

– У тебя есть татуировки?

– Ну нет.

– В наше время без тату нельзя, иначе выглядишь мещанкой, без тату просто отстой.

Он взял фотографию из пачки и надписал ее мне черным фломастером:

Красавице Элен,

которая приехала из Парижа, чтобы увидеть меня.

С моей искренней дружбой и симпатией,

Дэвид Боуи, Верхтер 1997

Он поставил подпись с завитушкой и протянул мне фото. В тот момент, когда я ее взяла, он не выпустил карточку из рук, а притянул меня к себе. Не совсем понимая, что происходит, я оказалась совсем близко к нему, всего в нескольких сантиметрах от мужчины, который лучился светом; он склонил лицо и поцеловал меня. Да, он прижался своими губами к моим. И тут я растаяла. Буквально растаяла. Он прижал меня к себе, я обвила руками его шею, он поднял меня и положил на постель.

– Погоди, ты, случайно, не хочешь сказать, что я сын Дэвида Боуи?

– Послушай, мне тогда только исполнилось семнадцать, и в голове гулял ветер вместо мозгов. А рядом был не обычный мужчина, а Дэвид Боуи. До тебя хоть доходит? Нечто несоразмерное. А главное, я никогда не имела связи с мужиком. Парни меня не интересовали, для меня это была данность. Меня привлекали только женщины. А тут у меня и времени подумать не осталось, я была в полном потрясении. Все произошло настолько неожиданно, настолько невероятно. Должна признать, опыт оказался не самый приятный. Заняло все не больше трех минут, он навалился на меня и тряс, как грушу, мне было больно, я не могла шевельнуться. Он закричал и остановился, вид у него был довольный. Я подумала: Дэвид Боуи, пусть получилось не очень удачно, но это не имело никакого значения, верно? Мы были рядом, голые, в одной постели, и он был невероятно мил. Сказал, что устал и в следующий раз все будет лучше. Расспрашивал о моей жизни, о том, что я люблю, мы долго разговаривали, как я еще ни с кем никогда не говорила. Даже голый он был классный, красив, как обложка альбома, когда он улыбался, меня словно горный поток омывал, я была на другой планете. Я спросила, могу ли я сопровождать его в турне и чем-то помогать, он ответил: «Почему бы нет». Взял бутылку кальвадоса, и мы стали ее распивать, прикончили минут за десять, веселясь от души. Он рассказывал о фильме, который будут снимать в октябре, намечено тридцать съемочных дней, он постарается и меня подключить, я повторяла себе: черт, с ума сойти, что со мной происходит, я же влюбляюсь в этого мужика! Действительно влюбляюсь! Это невозможно, я же лунный микроб, глупая пыль, а он звезда, что же будет? Он встал, вытащил обувную коробку из-под кровати, достал оттуда прозрачный пакетик, заполненный белым порошком, аккуратно высыпал вдоль столешницы, оторвал кусок от страницы «Л’Экип», свернул его конусом и занюхал полоску в пять сантиметров, потом протянул трубочку мне. В то время я только курила иногда немного травки, но ни разу не прикасалась к коксу, да и желания такого у меня по-настоящему не было, но я не хотела показаться кайфоломкой или дурочкой, поэтому взяла трубочку, поднесла к носу, как это сделал он, и втянула. Наверняка я что-то сделала не так, потому что я задохнулась; как ни старалась сдержаться, я чихнула, белая пудра взлетела на воздух и осела у меня на носу и на губах. Он захохотал.

– Не волнуйся, – сказал он, – со мной в первый раз было то же самое. Не важно, у меня его полно.

Он прикончил пакетик, насыпав еще одну полоску порошка. Именно в этот момент я услышала знакомую музыку и сказала себе: странно, я не видела, чтобы он ставил пластинку. Доносился гул толпы, и я поняла, что приглушенный звук шел снаружи.

– Что это? – спросила я.

– Это «Rebel, Rebel»[89]. Он всегда начинает с этой вещи.

– Кто – он?

– Боуи!

– А вы, кто же вы?

– Ну, я его двойник.

– Вы не Дэвид Боуи?!

– Я его дублер по свету и по костюмам, у нас до миллиметра одинаковые размеры, только я натуральный блондин и у меня синие глаза, а у него после несчастного случая один глаз синий, а другой карий, но, кроме этого, мы похожи как две капли воды. Я провожу звуковые монтировки и проверяю сцену, когда он опаздывает, как сегодня, а еще подписываю фотографии, в среднем по пятьсот в день, короче, я его мальчик на побегушках.

– Но я думала, что вы – это он, вы меня обманули!

– Я не хотел злоупотреблять твоей ошибкой, но меня в первый раз приняли за Боуи, в первый раз.

Я была оскорблена, уничтожена. Быстро оделась. Вышла. Ветер захлопнул дверь вагончика, дождь стоял стеной. Я пошла вперед, слыша завывания толпы. Я решила, что все-таки заполучу и концерт, и настоящего Боуи. Направилась к полю, там было невероятное количество народа, людское море из десятков тысяч человек, залитое струями ливня. А вдали, на освещенной эстраде, двигался Боуи. Оттуда, где я стояла, он казался совсем крошечным. Повисла тишина. Он заговорил, но я не поняла ни слова. А потом снова раздались первые ноты «Heroes», и в тот момент я знала, что эту песню он поет для меня:

I will be king

And you

You will be queen[90].

Я постаралась пробраться вперед, но в плотной массе стоящих впритирку людей это было невозможно. Я промерзла до костей, но мне было все равно. Он пел, и ничего важнее этого на Земле не было. И я пела песню вместе с ним, я орала ее:

We can be Heroes

Just for one day

We’re nothing

And nothing will help us[91].

Вот. Ты знаешь все. Ну, по крайней мере, первую часть истории. Дай мне немного воды.

Я наполнил стакан, она взяла, глаза у нее были влажные, как если бы ожившие старые воспоминания перенесли ее на восемнадцать лет назад. Я подождал, когда она допьет.

– Как зовут моего отца?

– Представления не имею, Поль, я его не спросила и больше в жизни не видела, да и не пыталась увидеть. Это был несчастный случай, вроде аварии на дороге. Я не ищу оправданий, мне было семнадцать. Я переспала с единственным мужчиной в своей жизни, и это навсегда отбило у меня охоту попробовать еще раз. И однако, я испытала к нему нечто действительно сильное. По-настоящему. Потом я часто думала о нем, а позже…

Лена пожала плечами, на какое-то время задумалась.

– Мне всегда было стыдно за ту историю, и потребовалось много времени, чтобы превозмочь и отвращение, и чувство, что тебя выставили на посмешище, чтобы найти силы утрясти эту проблему с самой собой, и ты первый человек, которому я рассказала. Еще недавно я была бы неспособна даже заговорить об этом. Вот почему я не хотела, чтобы ты стал музыкантом, боролась с самой мыслью об этом, это был панический страх. И поэтому я всегда не выносила неопределенности в сексуальных отношениях, а твое дешевое притворство было мне до крайности неприятно – это бередило мои старые раны, вот почему я столько раз тебе повторяла, что в жизни нужно знать, кто ты есть на самом деле.

– Сейчас это уже не важно, мы вместе, вот что главное. А теперь тебе нужно отдохнуть, у тебя усталый вид.

– Нет, я еще не закончила, я хочу все рассказать. Ты должен знать правду. Я должна дойти до конца.

– Ты не обязана, время терпит.

– Нет, мне нужно сбросить это раз и навсегда.

Лена помолчала, будто собираясь с мыслями, и эти мысли пугали ее так, что она по-прежнему не решалась их высказать.

– Не буду рассказывать в подробностях о том периоде, это никому особо не интересно. Мне пришлось пережить сложные моменты, я ходила по проволоке, и чуть ли не каждый день эта проволока готова была лопнуть, я перепробовала все подработки по-черному, за которые платили гроши: официантка, продавщица на рынке. Никого не готовят к тяжелой жизни. Изо дня в день мне приходилось сталкиваться с самыми жизненно важными проблемами: как заработать себе на пропитание, иногда это не удавалось, я жила в сквотах, поверь, это не самые роскошные дыры, а потом, вдруг – удача, однажды вечером, уже впав в отчаяние, я встречаю подругу по лицею; ее мать – известный декоратор и сейчас ищет помощницу на замену той, которую она только что выставила. Она нормально платит, причем все легально, но работать придется семь дней в неделю и двадцать четыре часа в сутки. Мне плевать, так даже лучше. Я попадаю к истеричке, которая вкалывает без продыха, живет в самолетах, требует, чтобы я свободно говорила по-английски, оплачивает мне курсы, будит меня посреди ночи, чтобы послать за какой-то вещью в Рим, которую надо затем отвезти в Лондон. И все идет неплохо, потому что я твердо намерена не упустить своего шанса, биться за эту работу и делать все, что она требует, без единого возражения. Она мной довольна, но медлит с окончательным решением, продлевая испытательный срок. И тут случается полный обвал. Ты! Я единственный раз переспала с мужиком, это заняло три минуты, и вот я беременна. Поначалу я до конца не поняла, что происходит. Я сомневалась, тянула время, не хотела верить, отказывалась проходить тест. Когда я берусь за голову, уже слишком поздно, роковой порог в двенадцать недель остался далеко позади. Сделать официально аборт невозможно. Я не могу оставить ребенка. Иначе я потеряю работу и едва зажегшийся огонек надежды. А шефиня заставляет меня пахать как сумасшедшая. Я в растерянности. Однажды вечером я решаюсь с ней поговорить, в полной уверенности, что она укажет мне на дверь. Но она куда-то звонит, записывает мне адрес и дает пять тысяч франков. Вдобавок она мне улыбается. Я оказываюсь в клинике в Рубе. У ворчливого лекаря, который согласен сделать мне аборт на двадцатой неделе, если я дам расписку; но он предупреждает, что я рискую. Я подписываю. Оплатить я должна авансом и наличными, никому не говорить, дождаться воскресенья. Утром я принимаю таблетки, которые он мне дал, оказываюсь в операционной, ногами кверху, и там через две минуты ломается вакуумный насос. Впервые за десять лет. Идут искать другой насос, но в нем летит компрессор. Починить никакой возможности. Придется делать выскабливание вручную, по старинке. Врач в ярости, он ворчит, нервничает, несмотря на местную анестезию, мне ужасно больно; он орет, чтобы я заткнулась, что все будет быстро, но у меня ощущение, что меня режут по живому; я до крови кусаю губы и в какой-то момент слышу его восклицание: «Черт, он просто вцепился!» Тогда я ору: «Прекратите! Я оставляю его! Я его оставляю!» Потом мне было чудовищно больно, до потери сознания, мне хотелось выблевать свои внутренности. Час я агонизировала на унитазе в туалете, мой живот был готов взорваться, тошнота не давала дышать, но ты не желал вылезать, ты уже тогда решил не оставлять меня в покое, и мы вдвоем вернулись в Париж. В поезде я твердила себе: ребенок – это не страшно, я справлюсь, я не первая и не последняя. Шефиня сказала мне: «Вы этого хотели, тем хуже для вас, если вы не способны выполнять работу на сто процентов, я вас увольняю». Но я держалась. В глубине пропасти брезжил огонек надежды, я была уверена, что у меня будет девочка, я мечтала о ней, и когда на ультразвуке мне сказали прямо обратное, я решила, что мне вообще не везет по жизни, ну то есть совсем. Вот, теперь ты знаешь все.

* * *

Зашла медсестра, сказала, что Лене нужно отдохнуть, и попросила меня уйти, но мать настояла, чтобы я остался еще немного, пообещав, что больше не будет разговаривать. Я взял ее за руку, через мгновение она закрыла глаза, я подумал, что она сейчас заснет, но она сжала мои пальцы и улыбнулась мне. И мы оставались вдвоем, в тихом госпитале, на краю света, так далеко от всего, что было нам знакомо.

Уже рассвело, когда пришла другая медсестра и нас разбудила. Она должна была подготовить мать к операции. Велела мне вернуться к концу дня. Я спустился вниз, уселся на скамейку во дворе напротив клумбы с цветущей геранью. Небо очистилось, день обещал быть прекрасным. Я курил сигарету, когда появилась Стелла; она присоединилась ко мне. Я повторил ей все, что говорила медсестра: мы должны ждать результатов операции. У нее был усталый вид, наверняка она тоже почти не спала.

– Она говорила с тобой обо мне? Ну, о нас двоих. О том, что она собирается делать?

– Об этом она ни слова не сказала. Лучше сама поговори с ней.

– …А врач и правда считает, что есть опасность?

– Он заверил, что они обязаны оперировать, выбора нет.

– Ты не думаешь, что надо предупредить ее родителей?

– Если и предупредим, они не приедут. Она бы этого не сделала. И потом, я сам не хочу их видеть.

– Ты выглядишь совершенно вымотанным, Поль. Может, выпьем кофе?

Кофе мы пили весь этот день.

Мы исходили вдоль и поперек Булонь-сюр-Мер, три торговые улицы, набережные, рыболовный порт, а когда город заканчивался, мы начинали новый круг, только в обратном направлении. Я не знал, как и почему Лена оказалась здесь, и уверен, что Стелла задавалась тем же вопросом, но мы об этом не заговаривали. Мы тянули время, делая вид, что нам интересно разглядывать магазины сувениров. Мы заходили в церкви и выходили из них. А когда один из нас уставал от ходьбы, мы устраивались в бистро и пили кофе. Мы обошли все площади. За обедом мы побаловали себя огромным блюдом морепродуктов, но половину оставили, зато выпили две бутылки мюскаде. Из нас двоих получилась странноватая пара. Официанты принимали нас за мать с сыном, которые решили накатить.

И в чем-то они были правы.

Мы проторчали три часа в зале ожидания, прежде чем нам удалось увидеть хирурга. Мы поймали его между двух дверей, он был молод и торопился. И не мог ничего сказать. Ей сделали тройное шунтирование; с технической точки зрения операция прошла как нельзя лучше и длилась пять часов. Сейчас Лена находилась в блоке интенсивной терапии, где останется еще как минимум два дня, и навещать ее нельзя.

Вечером в гостинице я поговорил со Стеллой, рассказал ей историю Лены. Я немного колебался, но не было причин скрывать от нее, что случилось восемнадцать лет назад, и потом, это же не государственная тайна.

– Черт возьми, когда я думаю, что из-за этого она не захотела, чтобы ты поступал в консерваторию… рехнуться можно!

– Забудь, я не Либераче[92] и вполне счастлив за своим пианино.

– Что ты будешь делать? Отправишься на поиски отца?

– Не знаю, до сегодняшнего дня я как-то без него обходился. Он сам даже не знает, что у него есть сын, и я никогда по нему не скучал. Похоже, отец не такая уж необходимость. Может, и пришло время нам познакомиться. А может, и нет. Встреча, без сомнения, получится забавной. Но как его искать? Если у тебя есть соображения, я готов выслушать. Как можно найти типа, не зная ни имени, ни фамилии, ни возраста, ни гражданства, о котором практически вообще ничего не известно?

– Если связаться с продюсерской фирмой, они, наверно, смогут помочь?

– И что я у них спрошу: как звали дублера Боуи? И это если предположить, что они все еще существуют, что сохранили архивы и вообще захотят мне отвечать, этой истории около двадцати лет.

– Ты хоть понимаешь, что чуть не оказался сыном Дэвида Боуи?

Стелла заказала два «Куантро». Официант принес ликерные рюмки и наполнил их. Стелла пригубила вино и заулыбалась.

– О чем ты думаешь? – спросил я.

– Ни о чем.

– Неправда, что-то тебя развеселило.

– Я подумала, что с такими предками ты хреново стартовал.

Она захохотала. И не могла остановиться. Она старалась сдержаться, прижимая ладони к губам, но стоило ей на меня взглянуть, как ее с новой силой разбирал смех. В результате я последовал ее примеру, мы ничего не могли с собой поделать. У нас слезы катились из глаз. Люди вокруг улыбались, слыша нас.

Вообще-то, ситуация не располагала к веселью, но в этой истории ничто не было нормальным.

* * *

Назавтра нам опять не дали повидать Лену. Утром у нее начались осложнения с легкими, пришлось снова ее интубировать, похоже, так часто бывает после подобных хирургических вмешательств, особенно у заядлых курильщиков. Ей следовало оставаться в стерильных условиях, врачи опасались внутрибольничной инфекции и собирались продержать ее в блоке интенсивной терапии дольше, чем предполагалось. Лечащий врач сказал, что незачем нам сидеть в коридоре, он предупредит, когда посещения будут разрешены. Стелла спросила, можно ли надеяться на лучшее, он ответил, что пока трудно судить. Мы вышли из госпиталя, не очень представляя ни что делать, ни о чем говорить. Выпили еще по кофе и приняли довольно несуразное решение, которое не устраивало ни ее, ни меня, но другого мы не нашли. Мы решили, что будем посменно дежурить у Лены по двое суток каждый. Стелла вернулась в Париж, потому что у нее там накопилась тысяча дел. Я проводил ее на вокзал, снова обошел торговые улицы, пляжи и порт, мне было абсолютно нечем заняться в этом городишке, где реально нечего делать после шести вечера.

На центральной улице я нашел телефонный магазин с доступом в интернет, устроился перед экраном и начал поиск, пытаясь обнаружить следы, которые могли бы привести меня к дублеру Боуи или продюсерам его спектаклей в девяносто седьмом году. Три часа спустя я так и не нашел ничего путного, самые старые ссылки датировались две тысячи вторым. Я выяснил название девяти компаний, но так и не смог определить, чем именно они занимались. Четыре из них уже исчезли из списка абонированных в Англии, с остальными пятью номерами я смог связаться.

Наверно, я зашел не с того боку. Не только мой собственный английский был крайне ограничен, но я еще и не понимал половину ответов, вынуждая собеседников повторять. Я не уверен, что все они уловили суть моих вопросов, но одна из них была очень нелюбезна и просто повесила трубку, другая заставила ждать до бесконечности, и телефон в конце концов разъединился, третья объяснила, что они занимаются не музыкой, а логистикой, еще одна попросила обращаться в письменном виде, а когда я спросил к кому, ответила, что не знает, и последняя проинформировала, что они ведут веб-сайты, и как жаль, что он умер таким молодым.

Мы со Стеллой по очереди проводили по два дня у Лены. Когда я в первый раз сменил ее, она сказала, что чуть не умерла от скуки. Мы встречались в вокзальном кафе, обменивались новостями, их было не слишком много. Лена боролась с пневмонией, у нее отекла нога, но лечение вроде действовало, и температура стабилизировалась. На восьмой день новости стали обнадеживающими, нам позволили зайти к ней в палату. Не больше чем на четверть часа и только по одному.

Медсестра отдельно подчеркнула, что больная оказалась не из легких.

Мы переглянулись со Стеллой и одновременно подумали, что Лена пошла на поправку. Стелла заколебалась и сказала, что лучше бы я зашел первым. У Лены было серое лицо в морщинах, черные круги под глазами и слипшиеся волосы, она казалась постаревшей на десять лет, и еще гематомы на руках от капельниц. Я сказал, что она неплохо выглядит, и спросил, как она себя чувствует.

– Я сдохну в этом госпитале, если они не дадут мне покурить. А их старшая медсестра полная идиотка.

С одной стороны, я знал, что бесполезно, даже глупо пытаться ее вразумить, а с другой, я был счастлив видеть, что она пришла в свое обычное расположение духа, и решил, что в таком состоянии лучше ей не перечить.

– И знаешь что? Похоже, они собираются отправить меня на реабилитацию в какой-то дом отдыха, на месяц или на два.

– После всего, что с тобой случилось, это как раз то, что надо, чтобы восстановиться.

– Забудь думать!

– Придется потерпеть, но это ведь не так долго. А потом ты будешь совершенно здорова и сможешь вернуться к обычной жизни. Послушай, мне пора идти, там Стелла, нам не разрешили заходить вместе.

– Прошу, останься. Я не хочу оставаться с ней вдвоем.

Я постарался переубедить ее, но не было никакой возможности заставить ее передумать. Стелла в конце концов зашла. Мы поговорили о палате, большой и комфортабельной, о красивом виде из окна, о морском воздухе, который чувствовался, стоило открыть окно, о еде, которая оказалась не так уж плоха, о телепрограмме, которая сейчас была довольно скучной. А потом явилась старшая медсестра, разворчалась, потому что мы ее не послушали, и выставила нас за дверь. Стелла была довольна, она нашла, что Лена идет на поправку, я не осмелился сказать ей, что Лена нарочно развела этот треп, чтобы не оставаться с ней наедине. Был мой черед ехать в Париж. Два дня спустя, когда я вернулся в Булонь, у Стеллы был мрачный вид, и, едва мы присели в кафетерии, она начала расспрашивать:

– Что вы делаете, когда остаетесь вместе?

– Разговариваем.

– Все время?

– Иногда смотрим телевизор.

– А когда я прихожу и спрашиваю, как она себя чувствует, она отвечает, что устала. Закрывает глаза и спит или притворяется. И мы за весь день и слова друг другу не скажем. Она никогда не говорит с тобой о нас двоих?

Я покачал головой. У Стеллы глаза были на мокром месте. Но я даже не попытался ее подбодрить, мне не хотелось лгать. Хорошая новость была только одна: благодаря справке из больницы Натали сумела добиться у судьи временной отмены полицейского надзора. А потом врачиха захотела с нами встретиться, со Стеллой и со мной. Она приняла нас на следующий день. Пребывание Лены в больнице подходило к концу, но возникла серьезная проблема, с какой ей еще не приходилось сталкиваться. Старшая медсестра нашла в департаменте Сомма место в специализированном центре реабилитации больных с тяжелыми кардиологическими проблемами, причем на сто процентов бесплатное; учитывая состояние матери, это было практически необходимо, ее наблюдали бы специалисты, диетологи и физиотерапевты, она смогла бы пройти соответствующие восстановительные процедуры и кучу обследований, но Лена отказывалась туда ехать, даже ненадолго. Врачиха подробно объяснила ей, каким опасностям она себя подвергает без этого лечения, но, по ее словам, это было как со стенкой разговаривать. Невозможно заставить ее силой, но врач снимала с себя всякую ответственность, если Лена не последует ее рекомендациям. И просила помочь ее переубедить.

Мы со Стеллой попытались. Сначала по очереди, потом вместе. Со всяческими предосторожностями и без них. Мы не горячились, ну, по крайней мере, я не горячился, зато уже через пять минут после начала разговора Стелла заявила, что та ее достала; они перешли на повышенные тона, Лена уперлась, как балованный ребенок: отстаньте, не поеду, я в порядке, медикам это надо, только чтобы набить себе карманы, а единственное, что мне точно пойдет на пользу, так это больше их не видеть и вернуться к нормальной жизни. Я буду глотать их пилюли, даже, возможно, немного займусь гимнастикой, но это все, а вы начинаете реально действовать мне на нервы.

Не надо было говорить с ней впрямую.

Наверно, нам бы следовало слукавить, завести разговор издалека, мало-помалу подводя ее к пониманию, что нет лучшего решения, чем провести месяц в реабилитационном центре, но мы поперли напролом, мы устали, и уже не было сил хитрить, уверяя себя, что Лена, в конце концов, взрослый человек, хотя на самом деле моя мать была старым подростком в вечной погоне за своей тенью. И конечно, мы должны были поразмыслить заранее, ведь в глубине души мы знали, что дело гиблое и нам никогда не заставить ее передумать. Это было бы не в первый раз, но, вполне вероятно, в последний, и мы корили себя, что не проявили должной гибкости.

Лена подмахнула расписку, даже не прочитав. Она оделась, мы вышли прогуляться в сад, она попросила меня сбегать в киоск и купить «Моторевю». Они со Стеллой уселись на скамейке и начали разговаривать. Я поглядывал на них издалека, у них был расслабленный вид, как у двух подружек, решивших немного поболтать, это длилось добрых полчаса, потом Лена встала и оставила Стеллу одну. Лена поднялась за своими вещами в палату, я помог собрать все в пластиковые пакеты. Спросил, как прошло со Стеллой, она посоветовала спросить у нее самой. Я проводил ее в приемное отделение, она подписала бумаги, попросила вызвать такси, сказала, что сообщит о себе, как только сможет. Мы вышли из госпиталя, подождали пару минут, ее такси прибыло, она села, и машина уехала. Я вернулся в госпиталь, Стелла так и не шелохнулась, я пристроился рядом с ней.

– Что она сказала? – спросил я.

Глядя прямо перед собой, Стелла только пожала плечами и ничего не ответила. Мы зашли в гостиницу забрать наши вещи и расплатиться. Пешком двинулись на вокзал, чуть-чуть опоздали на скоростной, сели на междугородний, дорога показалась бесконечной. Я надеялся, что Стелла перескажет мне их беседу, но ей не хотелось разговаривать. Да и так все было ясно.

* * *

Как мы приспособимся жить вдвоем?

В этой ситуации кто может мне посоветовать?

Лучше разъехаться или держаться за старое?

Этот вопрос пронзил меня среди ночи. Тяжелый ком в груди не давал мне снова заснуть. Я не представлял, как можно продолжать жить вместе, если между нами стоит Лена, с этим надо кончать, я должен уйти, найти другую работу – а как иначе? Всякий раз, видя меня, Стелла не сможет не думать о Лене, рано или поздно она не вынесет. И тринадцать лет, проведенных бок о бок, не имеют значения, перед нами встал выбор, пусть и не по нашей воле, мы навсегда останемся друзьями, но на расстоянии. Я поднялся в половине седьмого утра, совершенно разбитый. Сделал себе очень крепкий кофе. Я знал, что Стелла даст мне время прокрутиться, волновало меня не это, а то, что все распадается и исчезает, а дальше – только пустота, как будто между нами никогда ничего и не было. Я ждал, пока нальется кофе, когда появилась Стелла, волоча ноги, вид у нее был ужасный. Она поставила свою кружку на стол, села. Я налил ей кофе, мы подождали, когда он немного остынет, дуя каждый в свою чашку.

– Скажи, Поль, ты же не собираешься уйти?

– Не знаю, это ты должна мне сказать. Ты хочешь, чтобы я остался?

– Ты здесь дома. Это наш дом, понимаешь. И твой, и мой.

Вот так. Гнетущая тяжесть исчезла. Жизнь вернулась в свое извилистое русло.

Не знаю, сколько это продлится, несколько месяцев или лет, но сейчас все идет нормально, нам хорошо вдвоем. С ней никогда не бывает проблем. Мы никогда не говорим о Лене. Хотя она и здесь, приткнулась где-то рядом, между нами. В наших головах. Как если бы она умерла слишком молодой и нам не удалось провести всю положенную жизнь вместе, но мы и не грустим. Мы шутим, смеемся, как раньше, выпиваем по рюмочке, живем. В ресторане никто ничего не говорит. Соседи тоже помалкивают, как и консьержка. Стелла объявила, что она окончательно закроет «Студию» и ликвидирует компанию. Лена исчезла, как по мановению волшебной палочки, из всех наших жизней. Прошло немного времени, и должен признать, что вспоминаю о ней все меньше.

Это потрясает, как молниеносно люди стираются из памяти.

Не слишком обнадеживает, стоит подумать о дне, когда нас не станет.

Если, конечно, не считать случаев, когда я вижу девушку с татуировкой, причем с красивой, и спрашиваю себя, не Ленина ли это работа, и что она делает сейчас, и думает ли о нас столько, сколько мы думаем о ней, несмотря ни на что.

* * *

Иголка в стоге сена. Как найти человека, чье имя вам неизвестно, который даже не подозревает о вашем существовании и кто никогда не почувствует, что ему вас не хватает? Я представления не имел. Бесконечные поиски в интернете ничего не дали. После истории с матерью я твердо решил не грузить Стеллу моим загадочным родителем. Вот только стоит на горизонте забрезжить конфликту, желательно связанному с детством, обязательно многострадальным, как припирается, сгорая от нетерпения, Мелани со своим шоковым психоанализом наперевес. Следует отметить, что у меня есть еще одна проблема, которую мне никак не удается решить. Всякий раз, когда я встречаю кого-то и он спрашивает меня из вежливости: «Как дела?» – я отвечаю на полном серьезе. В тот вечер, когда она зашла поужинать в ресторан, мне было паршиво, я без конца играл вариации на тему Камиллы из «Презрения»[93]; когда она задала ритуальный вопрос, я сказал правду, но с ней мне бы стоило воздержаться.

– Тебе действительно хочется найти отца?

– Да, я так думаю.

– Думаешь или уверен?

– Да, мне хотелось бы с ним познакомиться.

– И что ты думаешь найти общего с типом, который будет попрекать тебя самим фактом твоего существования?

– Тут ты преувеличиваешь.

– Ты так и не понял, что отец ни для чего не нужен. Абсолютно ни для чего. На крайний случай, чтобы приносить деньги в дом. А вообще, он вредоносное отродье, которое все время мешает тебе делать то, что ты хочешь, и отравляет жизнь твоей матери. У подавляющего большинства животных самки используют самцов только для производства потомства, а потом сами растят мелюзгу. Можешь мне сказать, что они могут, кроме как чесать себе пупок, валяться на диване, потягивая пиво, и смотреть какой-нибудь мудацкий матч? Так уж в твоей юности тебе не хватало отсутствующего папаши?

– Не очень.

– Разве мать не заменила его наилучшим образом?

– Вообще-то, да.

– А со Стеллой разве у тебя не настоящая семья?

– Да, но мать смылась неизвестно куда. Вот я и сказал себе, что имею право получить отца, в конце-то концов. Не для того, чтобы наверстать прошлое, а чтобы немного лучше жить сегодня.

– Н-да, понимаю.

* * *

Требовалось чудо, чтобы я его нашел.

А чудеса, как мне объяснила Каролина, пожив в Италии, суть предварительный маркетинг, хитрый трюк, чтобы заставить раскошеливаться простофиль. Она подняла мой дух, но я более чем пессимистично оценивал свои шансы оказаться в отцовских объятиях. Возможно, когда я его увижу, то буду чудовищно разочарован, наверняка он отвратный кретин, быдло, изрекающее жуткие глупости, но пока сохраняется тень надежды, мне его не хватает, а потому я начинаю принимать меры. Во-первых, я вкалываю. К своим ежедневным заходам в три «Макдоналдса» я добавляю два визита в отделения банков: ищу страховку жилья. Названия банка приводить не буду, так спокойнее. Говорю себе, что в один прекрасный день Стелла может передумать и решить, что мне лучше съехать, и даже если она об этом не заикнется, не застряну же я тут на всю жизнь, вскоре мне придется набраться смелости и обзавестись своим домом, а значит, мне нужны зарплатные ведомости, которые позволят это сделать.

Алекс и Джейсон обосновались вместе недалеко от площади Гамбетта, как пара голубков. Я думал, что рано или поздно извращенная натура Джейсона себя покажет и в конце концов он явит себя в истинном свете, но, по всей видимости, он переменился.

А человек может перемениться?

Именно он и позвонил мне в ресторан вечером в субботу, потому что ему пришла в голову гениальная мысль, как разыскать моего отца. Он не захотел поделиться со мной по телефону, и в воскресенье ближе к полудню я появился у них. Мы устроились вокруг низкого столика, он открыл бутылку розового.

– Единственное, что нам известно про твоего фазера: он похож на Боуи. Ну, девятнадцать лет назад был похож как две капли воды. Вот я и подумал, что он мог подрабатывать двойником Боуи. Таких зрелищ в провинции полно. Этим летом в Аркашоне я видел двойника Сарду, так парень пел лучше, чем настоящий.

Совсем не глупая идея. Почему бы и нет? И потом, какая альтернатива? В одно мгновение я воспрял духом. Мы принялись искать двойников звезд в интернете. У Джейсона был английский веб, у нас с Алексом французский. Обнаружилась куча специализированных агентств, но ни одно не предлагало Боуи. А еще многие двойники работали напрямую, имели свои сайты, некоторые даже изображали нескольких звезд. Мы искали, все тщательно записывая, чтобы не запутаться. И были поражены, обнаружив, насколько внешнее сходство не являлось первостепенным критерием, чтобы подражать звезде.

Нужно только пропитаться убеждением, что у тебя получится.

Часа через три мы выявили пятнадцать Кло-Кло[94], пять Кабрелей[95], двух Азнавуров, двадцать пять Джонни, одного, который попеременно изображал Lama[96] и Дютрона[97], одного Фредди Меркьюри, одного Тино Росси, одиннадцать Элвисов, восемь Майклов Джексонов, не считая несметного количества Селин Дион, Пиаф и Далиды. Но ноль Боуи. Потом мы сосредоточились на клубах имитаторов. Я бы никогда не поверил, что их столько, в разных кабаре, в Париже, в Испании, в Бельгии, по всей Европе. Даже в Швейцарии. Пустой номер! Предлагались любые звезды всех мастей, каких только можно себе представить, но ни единого Боуи. Может, он и впрямь неподражаем. Полная безнадега.

– Если мы не можем его найти, это не значит, что он не подрабатывает двойником, – сказал Алекс. – А если его просто не внесли в реестр или он как-то проскочил мимо?

– С меня хватит, – заключил Джейсон. – Сходим в кино?

Пусть у Джейсона Руссо и наметился явный прогресс в том, что касается человеческих отношений, зато в области кино его пристрастия были ниже плинтуса. К несчастью, Алекс его поддержал, а я сказал себе, что они так тепло ко мне отнеслись, занимаясь моей проблемой и стараясь помочь в тяжелый момент, и потому последовал за ними без возражений.

Они пришли в восторг от совершенно отстойного фильма, в котором Калифорнию сметало с лица земли чудовищное землетрясение в сопровождении ужасных цунами, разрушающих и убивающих все на своем пути, кроме птиц, разумеется. И они были не единственными, кому нравилась такая монументальная вампука, потому что большой зал был набит битком. Когда снова зажегся свет, мы потянулись к выходу. На экране шли бесконечные титры, перечислялись сотни людей, собравшихся вместе, чтобы разродиться подобной туфтой. Именно в этот момент в глубине моего мозга что-то смещается, звучит удар гонга, меня охватывает дикое возбуждение, в голове проносится вспышка, и я восклицаю:

– Черт, титры!

* * *

Лена ничего особо полезного не сказала, кроме одной вещи, на которую я поначалу не обратил внимания. Мой предок был у Боуи дублером по свету. Может, он выступал в той же роли и на съемках фильмов, где играл Боуи? Нетрудно проверить. На тот момент он снимался в трех фильмах, которые ничего не добавили к его славе и прошли незамеченными. В квартире Алекса и Джейсона мы сразу же запросили американскую базу данных, где доступны все титры планеты. Во всех трех фильмах один и тот же человек был обозначен как дублер по свету: некий Габирель Ибаррестегей. В несколько кликов мы заполучили имя моего папаши! Зато когда мы ввели его имя в Гугл, а потом еще в несколько поисковиков, результат был нулевым. Конечно, он не существовал, соответственно и фотографий этого индивидуума не обнаружилось.

Возможно ли сегодня ускользнуть от Паутины, чтобы она не выдала ни единого ответа?

Это его настоящее имя или псевдоним? Мы переворошили телефонные справочники Франции, Испании, Англии и еще десятка европейских стран. Имя оказалось редкое, мы нашли только Огюстена Ибаррестегея, который жил в Англе, недалеко от Биаррица, и еще одного Ибарестэги по имени Дени, живущего в Венисье[98]. Ни тот ни другой не упоминался в поисковых системах.

Я позвонил Стелле, все ей объяснил, она сказала: «Давай». Алекс предложил поехать со мной и взять машину отца, Джейсон решил, что это будет здорово, но мне не хотелось, чтобы они висели у меня над душой. По его мнению, Лион был бессмысленной затеей, но я сказал себе: кто может знать, дело же не только в орфографии.

На следующий день я сел на скорый до Лиона, таксист высадил меня перед Центром музыкантов, суровым зданием шестидесятых годов. Фамилия Ибарестэги значилась на почтовом ящике, лифт был сломан, я поднялся пешком, позвонил в дверь. Коренастый мужчина лет шестидесяти, лысый и плохо выбритый, толстопузый, босой, в застиранной майке лионского «Олимпик»[99] открыл дверь и уставился на меня с недоверчивым видом. Я объяснил, что ищу тезку, откликающегося на нежное имя Габирель, он смотрел на меня как на инопланетянина; из глубины квартиры доносились взрывы смеха какой-то телевизионной игры. Он заявил, что ему ничего не нужно, и захлопнул дверь, прежде чем я успел среагировать. Напрасно я трезвонил минут десять и колотил в дверь, больше он не открыл. Я слышал звуки его телевизора и других телевизоров тоже. Поскольку у меня был номер его телефона, я набрал его, услышал звонок в квартире. Я подошел ближе и разговаривал с ним через дверь, а он отвечал по телефону, самым нежным голосом я уговаривал его уделить мне две минуты, но он грубо послал меня и повесил трубку. Все следующие мои звонки пришлись на автоответчик.

Я сел на ступеньку и стал ждать, пока он не появится; жильцы переступали через меня, и никто не спросил, что я здесь делаю. Я опять звонил по телефону и в дверь, стучал, но без толку. Услышав рекламную мелодию вечерних теленовостей, я махнул рукой, совершенно обескураженный. В любом случае это был не тот, кого я искал.

В бесконечно медленном ночном поезде, который вез меня в Биарриц, я получил звонок от Алекса. Новости были не ахти. Ему удалось связаться с продюсерскими компаниями одного из фильмов Боуи в Лондоне, две из них больше не существовали. После долгих убалтываний он сумел переговорить с одной из администраторов, которая в то время была ассистенткой режиссера, она ничего не помнила про дублеров Боуи, только то, что сам режиссер оказался полным ничтожеством, они влипли по уши в дерьмо из-за превышения бюджета, а часть группы сидела на наркоте. По ее словам, в архивах ничего не сохранилось, в любом случае они не собирались тратить время на эту историю.

Огюстен Ибаррестегей съехал из своего дома в Англе три года назад, его опекун продал владение супружеской паре, которая дала мне адрес дома престарелых в Бидаре, где он пребывал на данный момент. Директриса пансионата объяснила мне, что Огюстен мало что помнит, живет сегодняшним днем и не узнает даже своих двух дочерей, одна из которых, живущая в Даксе, раз в месяц приезжает его навестить. Но дать мне ее телефон, предварительно не получив согласия, директриса не пожелала; в ответ на звонок дочь согласилась со мной поговорить. Она рассказала, что братьев у нее нет, отец давным-давно порвал с семьей по причинам, которые ей неизвестны; она долгое время задавала вопросы, потом отступилась, речь шла о давней и стойкой обиде, и она никогда не видела свою родню по отцовской линии.

Кончено, это был мой последний патрон, и он не сработал.

Хорошего сыщика из меня точно не получится; к тому же это утомительно, только подумаешь, что ты у цели, только решишь к ней приблизиться, как она отдаляется от тебя на полной скорости, ты слышишь где-то внутри саркастический смешок, и все разлетается на тысячу кусков. Возможно, у меня и есть родственные связи с отцовской линией Огюстена. А может, и нет. В любом случае эта ветвь отсечена и более нигде не существует. В вокзальном буфете, куда я зашел утром выпить кофе, я нашел пять телефонных справочников, и департамента Пиренеи-Атлантик, и соседних, но там значился один-единственный Огюстен. Не знаю, сведет ли меня однажды счастливая судьба или случай с моим отцом, но сильно в этом сомневаюсь. Как бы то ни было, я ставлю точку. Не исключено, что он живет себе припеваючи в Ки-Уэст или в Патагонии или же давно умер где-то в одиночестве и его все забыли, кроме меня, кто его не знает и никогда не видел, кто никогда не слышал звука его голоса. А образ Боуи создает в голове помехи. Я больше не знаю, кого вижу – отца или его двойника. Это одновременно и он, и не он. В конечном счете, довольно глупо быть похожим на Боуи, лучше вообще ни на кого не походить. Я прожил восемнадцать лет, не заморачиваясь его существованием, пусть так и дальше идет.

Я позагорал на песке рядом с казино, погода райская, люди купались и развлекались на пляже, напрасно я не прихватил с собой плавки. На воде было полно серфингистов, а вот волн не было. Поездка оказалась небесполезной, я открыл для себя баскский берет. Не черную нашлепку, которую носят на голове, а шоколадный бисквит, которым я и объедаюсь. Приканчиваю третью порцию, он так густо покрыт шоколадной глазурью с ликером «Гран Марнье», что четвертая в меня уже вряд ли влезет. Прикрываю глаза, меня обволакивает солнце. Ощущение, что скольжу по воде. Звонит мобильник. Номер незнакомый.

– Алло, Поль, это Лена.

Наконец-то она подала признаки жизни. Не думал, что звук ее голоса так на меня подействует.

– У тебя там жуткий шум. Я слышу детские крики.

Объясняю, почему я в Биаррице, как я, возможно, нашел имя отца, рассказываю про безумную надежду, с которой сюда ехал, и про чувство поражения, которое испытываю сейчас, словно опустилась свинцовая крышка. Лена никак не комментирует. Только: «Н-да».

– А ты, как у тебя дела? – спрашиваю я. – Где ты?

– В Англии. Живу в Лондоне с Ясминой. Я слежу за собой, перешла на электронную сигарету и много хожу; видишь, я вовсе не махнула на себя рукой. Хотела бы открыть салон тату, но с этим куча сложностей. Когда мы обустроимся, ты сможешь приехать повидаться, если захочешь, но сейчас нам надо решить кое-какие проблемы.

– Какие проблемы?

– А, все непросто, особенно на данный момент. Не хочу об этом говорить. Если тебе потребуется со мной связаться, теперь у тебя есть мой номер.

Я различаю в ее голосе какую-то настороженность, странную для нее неуверенность.

– Что у тебя происходит?

– Ладно, мне пора, – говорит она.

Пауза, и она вешает трубку.

* * *

Жизнь продолжается, я с еще большим удовольствием делаю то, что люблю делать, – играю. Каждый вечер. Все чаще музыку из фильмов, потому что ее редко включают в репертуар, а есть столько великолепных мелодий, пассажей, исполненных изящества, красок и очарования, вот только трудно отыскать ноты. Посетительницам все равно, некоторые отрываются от тарелок и спрашивают, кто пел эту песню, навевающую давние воспоминания, они удивляются, когда я говорю, что это мелодия Делерю или Сарда[100], фильмы они еще смутно помнят, а композиторов нет. Так всегда.

Стелла недолго продержалась. Едва я вернулся, мне пришлось дать подробный отчет о поездке в Лион и Биарриц и рассказать, в каком тупике я оказался. Она не стала распространяться, только бросила: «Меня это не удивляет». Я поделился своим решением оставить поиски, она сказала, что я прав, всегда лучше жить в неведении. Так или иначе, выбора у меня не было. Я не стал говорить о звонке Лены. Зачем проворачивать нож в ране? Она по-прежнему надеялась на ее возвращение.

Стелла не прикоснулась к вещам Лены, ни в шкафу, ни в ванной.

Сегодня утром я обнаружил в почтовом ящике большой крафтовый конверт, на котором значилось мое имя. Мне не часто приходят письма. Открытка из Венеции от Хильды время от времени, и все. Я сразу узнал наклонный почерк Лены. На марке было изображение королевы Англии. Я открыл конверт и извлек фотографию. Это был цветной снимок Дэвида Боуи из альбома «Aladdin Sane» с сине-красными молниями и дарственной надписью, которую мой отец сделал моей матери в девяносто седьмом году. Фотография засохла, покоробилась, местами потрескалась, краски немного поблекли. Я не понимал, зачем Лена мне ее послала. А потом перевернул ее обратной стороной.

На другой стороне Лена написала: «Габриель Олано, „Ля Пемполез“, набережная Репюблик, Конфлан-Сент-Онорин»[101].

«Papa Was a Rolling Stone»[102]

Я заказал блин-тандури и стакан сидра, немного странное сочетание, но мне так захотелось, я уже сто лет не ел блинов. В свое время Стелла иногда их готовила, но потом бросила, потому что Лена впадала в буйство, стоило ей завидеть блинницу. На данный момент я дожидаюсь, когда будет готов именно этот экзотический блин. «Ля Пемполез»[103] не тянет на шикарное заведение, его грубоватая обстановка вполне типична для стиля, когда-то принятого на севере Бретани: повсюду на стенах черно-белые фотографии начала двадцатого века, на них крестьянки в высоких кружевных чепцах и мужики в круглых шляпах, застывшие перед чахлыми лошадьми. Столпотворения тоже не наблюдается. Нас всего семеро: четверо шумных пожарных, чета пенсионеров и я. Наверняка на выходных народу больше. Обслуживание тоже не на высоте. Если считать по десятибалльной шкале, я бы поставил единицу, но сегодня я выступал в незнакомой мне роли. На входе никто вас не встречает. Мне было плевать, потому что я сразу заметил Дэвида Боуи, который священнодействовал у плиты. Причем мастерски. Такое ощущение, что он родился в Сен-Мало или на улице Монпарнас. На нем белый фартук с надписью «Шеф» красными буквами. Мне странно его видеть, но я не так уж удивлен. Этакий похудевший Дэвид Боуи, с выступающими скулами, с заострившимися чертами человека, который не просто перегнул палку, а сломал ее в щепки, с мешками под глазами и морщинами у рта. Я поздоровался, он предложил мне сесть, где больше нравится. Я устроился у застекленного проема с видом на Сену и стал ждать, когда появится официант или официантка. Один из пожарных позвал его с видом завсегдатая:

– Эй! Габи, а что, Патрика сегодня нет?

– Нет, он заболел, ну, у него свои дела в Париже. А раз народа немного, то и не страшно. Вы что-нибудь хотите?

– Счет, нам пора в казарму, у нас после полудня учения.

Габи, раз уж он так себя называл, положил счет на их стол и подал мне меню. Пожарные подсчитали, кто сколько должен, оставили деньги на столе и вышли. Габи подал два кофе пенсионерам, которые торопились, потому что боялись опоздать на сеанс. Потом подошел ко мне принять заказ и вернулся к своей плите.

– Две минуты, и готово. Я сегодня один.

– Я никуда не спешу.

– Господи, теперь газа нет! Что за день невезучий!

Он полез под стойку посмотреть, что происходит, вынырнул оттуда весь красный, с раздраженным видом.

– Отключили. Там что-то ремонтируют на площади. Простите, но я не смогу приготовить блины, может, сделать вам большой салат?

– Почему бы нет?

– Может, ниццкий салат с тунцом? Ох нет, тунец закончился, а поставки еще не было. Обычно салатами занимаюсь не я. Но могу сделать смешанный салат, с разными разностями.

– Было бы отлично.

Он прошел на кухню, чтобы приготовить блюдо. Я не знал, как ему представиться, придется напомнить ему прошлое девятнадцатилетней давности и что произошло на одном бельгийском фестивале в июле девяносто седьмого.

Давно, верно? Вспомнит ли он?

И как он это воспримет? Тем более что настроение у него сейчас, судя по всему, не фонтан. Может, лучше отложить все объяснения и подождать более благоприятного момента, но как знать, когда этот благоприятный момент наступит? Он поставил передо мной огромную салатницу, там было как минимум на троих.

– Я добавил орешки и изюм. Надеюсь, тебе понравится. Хочешь что-нибудь выпить?

– Я заказал стакан. Сидра.

– А, да.

Мне показалось немного странным, что он обращается ко мне на «ты», наверняка он спутал меня с другим клиентом. Он достал бутылку сидра, налил мне стакан прямо на стойке, подал, потом взялся за бутылку кальвадоса.

– Твое здоровье, Поль.

Я застыл, спрашивая себя, не стал ли я жертвой слуховой галлюцинации. Он заметил мое волнение.

– Лена предупредила меня, что ты придешь, я тебя ждал.

Он присел напротив, налил себе кальвадоса.

– Хочешь?

Я кивнул в ответ. Он плеснул алкоголя в мой стакан, достал сигарету из кармана фартука, забыв предложить мне.

– Она поддерживала отношения с вами… с тобой?

– Мы никогда не теряли связи.

– Но она никогда со мной о тебе не говорила! Сказала, что больше тебя не видела после того концерта в Бельгии, что даже имени твоего не знает.

– Это я не хотел и попросил ничего не говорить.

– Но почему?

– Послушай, я не буду рассказывать во всех подробностях мою жизнь, получилось бы довольно долго, да и особого интереса она не представляет. Вся эта история – просто дурная шутка этого гадского существования: нам не поперло. Прости за такую грубость, но это правда. Я гей, понимаешь, и сколько себя помню, всегда им был. Сам понять не могу, как это случилось с твоей матерью, я надрался и перебрал с коксом, это был единственный раз в моей жизни, когда я переспал с женщиной, и, судя по ее словам, с ней то же самое. Ты хоть отдаешь себе отчет, что она действительно приняла меня за Боуи? Ты не представляешь, в каком мы были состоянии в тот вечер. Мы земли под ногами не чуяли. Но я-то не хотел детеныша, нет у меня никаких отцовских чувств, я не из того теста. Со мной ты ничего не потерял, из меня не получился бы хороший отец. Лена решила тебя оставить; это был ее выбор, не мой, я помогал чем мог. Это я устроил ей встречу с татуировщиком Боуи, который нанял ее ассистенткой. В то время я был в тусе, все шло хорошо. Проблемы начались позже.

– Какие проблемы?

– Обычные, когда ты выпендриваешься и катишься вниз, сам того не замечая, когда сдаешься и становишься зависимым. Твоя мать – единственная, кто мне помогал, единственный мой друг на свете. Несмотря на всю хрень, которую я вытворял, она ни разу меня не послала. Если б не она, не знаю, во что бы я превратился. В бомжа, наверное. Она всегда по-доброму ко мне относилась. Это заведение я купил только благодаря ей и так и не смог вернуть ей деньги. Лена отличная девушка, и на бабки ей плевать.

Габи прикончил свой кальвадос, его рука слегка дрожала, он налил еще.

– Сказать по правде, ты пришел в нелучший день. Да, в нелучший. Я сейчас в таком дерьме, мне только тебя не хватало. Мой дружок смылся этой ночью, мелкий козел, который все нервы мне вымотал. Считает себя рок-певцом, в мои времена его и на подпевку бы не взяли. Он… лет на пять старше тебя, в сыновья мне годится; плевать он на меня хотел, но я на него запал, на этого маленького мерзавца, я в него втюрился по уши, и если я его не отыщу, я сдохну. Слышишь? Просто брошусь в воду. А плавать я не умею.

Габи встал. Достал из кармана связку ключей.

– На, это тебе.

– Что это?

– Я отдаю тебе эту блинную. Считай, мое наследство. И нормально, что она попадет к тебе, ты же мой сын, и платила за нее твоя мать. Знаешь, блинная – неплохой бизнес, и совсем не сложный. Долгое время дела шли хорошо, но в последние месяцы я ее немного забросил, и Патрик терпеть не может блины, из-за него клиенты разбежались. Ну, дело не только в нем, тут еще ремонтные работы в центре, из-за них полный бардак, какое-то паршивое метро строят, да и молодежь сегодня не любит блины, хавают только пиццу и всякую гадость вроде гамбургеров. Не скажу, что это легко, но нельзя сдаваться, понял? У тебя получится, я уверен.

– Но мы же еще увидимся?

Он залпом допил свой стакан, бросил в него окурок, пожал плечами и вложил связку ключей мне в ладонь. Улыбнулся мне, снял фартук, бросил его на стул, надел куртку и вышел. Я смотрел, как он уходит по набережной, и вот он исчез.

* * *

Я долго ждал, когда он вернется. Он не вернулся. Я был расстроен. Закрыл блинную и вернулся в Париж. Встретился с Алексом и Джейсоном, все им рассказал, они ушам своим не поверили. Мы проговорили всю ночь.

Однако я не слишком продвинулся.

Вернулся домой, было уже очень поздно. Я хотел поговорить со Стеллой, узнать, что она думает, но ее не было. Утром, не увидев ее за завтраком, я постучал ей в дверь, чтобы разбудить, потому что у нее была привычка засыпать снова, выключив зазвонивший будильник. В спальне не было никого, и кровать нетронута. Такого еще не случалось. Ну что тут скажешь.

Вечером в ресторане перед закрытием она удержала меня:

– Думаю, я сегодня ночевать не буду.

– Стелла, ты не обязана передо мной отчитываться.

– Знаю, но все-таки хочу предупредить. Выпьем по последней?

Она зашла за стойку, я взгромоздился на табурет, она налила два бокала, мы чокнулись.

– Я кое-кого встретила.

– Да ну!

– Может, ты ее видел, она несколько раз здесь бывала, она стюардесса.

– Я не обратил внимания.

– Она работает в бюджетной авиакомпании, это тоже неплохо, но совсем другое. Ее зовут Жоанна. Как-нибудь вечером мне бы хотелось вас познакомить.

– Между нами никогда проблем не будет.

– Я рада, что ты так к этому относишься. Понимаешь, в какой-то момент надо выбирать: жизнь или останавливается, или продолжается.

– Скажи честно, ты в курсе насчет блинной?

– Какой блинной?

* * *

Наверно, это и есть жизнь, она продолжается независимо от нас, без тех, кого мы любим и кто пошел своей, отдельной дорогой, оставив нас на обочине. Может, это и значит стать взрослым: ты идешь дальше один, и рассчитывать тебе больше не на кого. Лена эмигрировала, Стелла больше не хочет о ней слышать. А отец оказался миражом.

Продолжу ли я его дело? Пока ничего сказать не могу, я сомневаюсь, никогда не представлял себя коммерсантом. Мелани говорит, что я не прав, это неожиданный шанс начать новую жизнь. Она объяснила, что, даже если мне это не нравится, сыновья всегда рано или поздно занимают место отца: «Это обязательно. Отсюда столько проблем». Она еще добавила: «Обычно сыновья долго плутают, тебе, по крайней мере, он оставил рецепт». Алекс и Джейсон уговаривают меня не отказываться и обещают приезжать и помогать в выходные. Каролина тоже. Ей пришла в голову симпатичная мысль. Пиано-блинная. По ее твердому убеждению – а уж в маркетинге она разбирается, особенно в местном, – такое дело обречено на успех. «А еще нужно будет готовить гамбургеры и пиццу тоже, сегодня без этого никуда».

Мы поехали туда все вместе, приготовили гречневые блины. Джейсон, как специалист, объяснил нам порядок действий, это не слишком трудно, даже если я пока не набил руку: я новичок в блинах. Когда я с ними, жизнь кажется мне куда легче, но нам пришлось разойтись, и каждый забился в свою раковину. Я напишу Хильде, она смертельно скучает в Венеции, по вечерам там нечего делать, она мечтает вернуться в Париж. Предложу, чтобы она стала моим компаньоном. Я буду играть на пианино, а она – заниматься блинами.

Если только не продолжу ту жизнь, которую веду… она меня вполне устраивает, я не очень представляю себя хозяином блинной, но скоро придется принимать решение.

Я говорю себе, что в один прекрасный день Габи появится вновь, и у нас будет время познакомиться и немного поговорить.

Как сын с отцом.

Ну, мне так кажется.

Мне-то хотелось бы, чтобы мы все оставались вместе, чтобы у нас получилось что-то вроде семьи. Очевидно, это невозможно, каждый должен жить сам по себе. Мы похожи на маленькие вагончики, которые безнадежно стремятся соединиться в состав, часть дороги мы проезжаем вместе, а потом на очередной стрелке, более привлекательной, чем другие, мы расходимся, расцепляемся, образуем новый состав, и так вплоть до следующей неправильно переведенной стрелки. Мы как одинокие поезда, что летят в ночи, не зная, что ждет за очередным поворотом, поднят ли там шлагбаум или возникло препятствие, сумеем ли мы его преодолеть, свернем ли на другую дорогу, сойдем ли с рельсов и не попадем ли в тупик, нам остается только продолжать путь до того момента, когда мы подъедем к вокзалу, где навсегда останемся у перрона.

* * *

Любовь – это всего лишь роман сердца,

содержанием его является наслаждение[104].

Бомарше

Примечания

1

«Con te partirò» – известнейшая песня итальянского певца Андреа Бочелли. (Здесь и далее – примечания переводчика).

2

Дафлкот – прямое пальто с капюшоном, навесными петлями и продолговатыми пуговицами – один фасон для мужчин и для женщин.

3

Перрос-Гирек – курортный городок в Бретани, на побережье Ла-Манша.

4

Клуэдо – настольная игра для трех-шести человек, в ходе которой имитируется расследование убийства в загородном особняке.

5

Лудо – настольная игра с фишками, игровым полем и костями. Другое название – парчис.

6

Шмен-де-Дам (Chemin de dames (фр.) – Дорога дам) – департаментская дорога во Франции. Названа в честь дочерей короля Людовика XV, Виктории и Аделаиды. Вошла в историю как место кровопролитнейших сражений во время Первой мировой войны.

7

AC/DC (сокр. от англ. alternating current/direct current – «переменный ток/постоянный ток») – австралийская рок-группа, созданная в Сиднее в 1973 г., считается пионером хард-рока и хеви-метала, одна из самых популярных в мире.

8

«Crucified Barbara» – шведская группа, состоящая исключительно из женщин, играющая хард-рок и хеви-метал.

9

«Comme d’habitude» – в оригинале песня французского певца Клода Франсуа, затем в английском переводе «My way» стала одной из самых популярных песен Фрэнка Синатры. Во Франции наиболее известно ее исполнение Мишелем Сарду.

10

«Platters» – вокальная группа из Лос-Анджелеса, образованная в 1953 г. Известны как авторы и исполнители легкой музыки в период расцвета рок-н-ролла.

11

«Tombe la neige» – песня Адамо.

12

«La vie en rose» – популярная песня Эдит Пиаф.

13

«Only You» – популярная песня 1950-х, самые известные исполнители – «Platters».

14

«Les Feuilles mortes» – в оригинале французская песня на слова Жака Превера, исполнялась на многих языках. На русском – «Опавшие листья» в переводе Николая Доризо или Марка Лисянского.

15

Плейель – концертный зал в Париже, один из самых больших залов в мире.

16

Всеобщая конфедерации труда – самый крупный и влиятельный профсоюз Франции.

17

Фий-дю-Кальвер (фр.) – Девы Голгофы.

18

Только женщины (англ.).

19

«Shovelhead» – модель «харлея», выпускавшаяся с конца 1960-х до 1983 г.

20

«Дикая поездка» – французское название фильма Ласло Бенедека «Дикарь» («The Wild One», 1953), в котором Марлон Брандо сыграл роль вожака группы байкеров и стал символом героя-бунтаря.

21

Чоппер – разновидность мотоцикла с авторскими модификациями.

22

Дрянная девчонка (англ.).

23

Тех двоих (англ.).

24

Какое удовольствие (англ.).

25

Во Франции «школой» называют только начальные классы, далее идет коллеж и лицей.

26

Простите, я плохо говорю по-английски (англ.).

27

«Мальчики и Гийом, к столу!» – франко-бельгийская комедия режиссера Гийома Гальенна (2013), в российском прокате – «Я, снова я и мама».

28

«Zuppa inglese» – итальянский десерт, похожий на тирамису. Бисквит, пропитанный вином и залитый заварным кремом.

29

Привет, парень, пошли на пляж (исп.).

30

«The Great Pretender» – одна из наиболее популярных песен группы «Platters».

31

«Love Me Tender» – песня на основе сентиментальной баллады, записанная Элвисом Пресли в 1956 г.

32

Ле-Аль – бывший Центральный рынок Парижа, сейчас – крупнейший коммерческий центр.

33

«In the Mood for Love» (англ.) – песня Брайана Ферри, давшая название фильму «Любовное настроение», артхаусной мелодраме Вонга Карвая.

34

Цитата из фильма «Набережная туманов», где один из героев, художник, говорит: «Я рисую вещи, которые скрыты за другими вещами… Например, если я вижу купальщика, я тут же думаю, что он утонет, и рисую утопленника…» (автор сценария – Жак Превер).

35

Вживую (лат.).

36

«Darty» – сеть магазинов электроники.

37

«Fnac» – сеть магазинов книг, фильмов, видеоигр, электроники и т. п.

38

«Жак Дессанж» – сеть парикмахерских.

39

Мишель Сарду (р. 1947) – французский автор, актер и исполнитель песен.

40

Имеется в виду американская танцовщица и фотомодель Дита фон Тиз, «королева бурлеска», и «дворовая» песня Мияги «Бада Бум».

41

«Chippendales» – самая известная мужская стрип-труппа.

42

«Strangers in the Night» – знаменитая песня Фрэнка Синатры.

43

«I Will Survive» – самая знаменитая песня Глории Гейнор, часто используется как гимн феминистского движения.

44

ПСЖ («Пари Сен-Жермен») – профессиональный парижский футбольный клуб.

45

Луиза Брукс (1906–1985) – американская актриса немого кино, модель, танцовщица. Ее характерная стрижка – короткое темное каре с челкой, этот образ использовался в комиксах. Она стала эротическим символом немого кино.

46

Я настроен на любовь,

Просто потому, что ты рядом.

Забавно, но, когда ты рядом,

Я настроен на любовь.

Райский свет излучают твои глаза,

Яркие, как звезды на небе.

Разве удивительно,

Что я настроен на любовь? (англ.)

47

Марэ – фешенебельный район в центре Парижа.

48

«Una lacrima sul viso» – песня итальянского певца Бобби Соло.

49

«Nights in White Satin» – одна из красивейших романтических песен в истории рок-музыки.

50

«Блэк Вельвет» – купажированный канадский виски, изготовленный из смеси зернового и кукурузного спирта.

51

Юг Офре (р. 1929) – французский певец испанского происхождения.

52

«Mon vieux» – песня французского певца Даниэля Гишара.

53

«Первичный крик» – термин психиатра Артура Янова; означает неконтролируемую первичную реакцию на стресс.

54

Боббер – вручную модифицированный мотоцикл.

55

Эйп-руль – высокий руль мотоцикла.

56

Форт Аламо – техасский форт, осажденный мексиканцами. Почти все его защитники погибли. Сюжет двух фильмов «Форт Аламо».

57

Саграда Фамилия – храм Святого Семейства в Барселоне. Шедевр великого архитектора Гауди.

58

Рамбла – центральная пешеходная улица Барселоны.

59

«Puisque tu pars» («Раз ты уходишь») – песня Жан-Жака Гольдмана.

60

«L’Été indien» – песня Джо Дассена.

61

«La Paloma» – одна из самых исполняемых песен в мире, написана в 1860 г. испанским композитором Ирадьером в жанре кубинской хабанеры.

62

Doc Martens – культовые грубые ботинки.

63

Сен-Дени – северный пригород Парижа.

64

«My Serenade» – песня, исполняемая группой «Platters».

65

Перроке – коктейль из анисового ликера (пастиса), аналога абсента, мятного сиропа и воды.

66

«Kinks» – британская рок-группа 1960-х гг.

67

«Sunny Afternoon» – песня группы «Kinks».

68

«A Well Respected Man» – песня группы «Kinks».

69

Пикинг – особая техника использования медиатора для скоростной игры на гитаре.

70

Перифраза гамлетовского «To be or not to be» (англ.) – «Быть иль не быть».

71

«Веракруз» – коктейль из джина, пастиса и лимонного сока.

72

Андрогинность – проявление человеком одновременно женских и мужских качеств.

73

Game over (англ.) – игра окончена.

74

Перенос – психологический термин, означающий проецирование чувств с человека, к которому они испытываются, на личность, выступающую заместителем.

75

Булонь-сюр-Мер – город на севере Франции, в двухстах километрах от Парижа.

76

«Heroes» – песня Дэвида Боуи, одна из самых известных. Рассказ о двух влюбленных, которые встречаются в тени «стены позора», т. е. Берлинской стены.

77

Доминиканцы – монахи католического Доминиканского ордена, неофициально Псы Господни.

78

«Кузен Понс» – роман Оноре де Бальзака.

79

«Ashes to Ashes» – сингл Дэвида Боуи, вышедший в 1980 г.

80

Помните парня

Из одной старой песни (англ.).

81

Я счастлив, надеюсь, вы тоже счастливы.

Я любил все, что мне надо было любить (англ.).

82

Я никогда не делал ничего хорошего,

Я никогда не делал ничего плохого,

Я никогда не делал ничего вдруг (англ.).

83

«Л’Экип» – французский спортивный журнал.

84

Либеро – свободный защитник, разновидность центрального защитника.

85

«Aladdin Sane» – шестой студийный альбом Дэвида Боуи.

86

«Diamond Dogs» – восьмой студийный альбом Дэвида Боуи, на обложке сам Боуи в виде получеловека, полупса.

87

«Hunky Dory» – четвертый студийный альбом Дэвида Боуи.

88

«We can be Heroes» – цитата из песни «Heroes» Дэвида Боуи.

89

«Rebel, Rebel» – песня из альбома «Diamond Dogs».

90

Я буду королем,

а ты, ты будешь королевой (англ.).

91

Мы можем быть героями,

                            хоть на один день.

Мы – ничто,

и ничего нам не поможет (англ.).

92

Либераче – американский пианист, певец и шоумен.

93

«Презрение» – фильм Жан-Люка Годара, музыка Жоржа Делерю, «Моцарта кинематографа». Тема Камиллы (ее играет Брижит Бардо) лежит в основе саундтрека фильма.

94

Кло-Кло – прозвище французского автора и исполнителя песен Клода Франсуа.

95

Франсис Кабре – французский исполнитель, композитор и автор песен.

96

Lama – поп-рок-группа Украины.

97

Жак Дютрон – французский певец, композитор, гитарист и актер.

98

Венисье – город недалеко от Лиона.

99

«Олимпик» – футбольный клуб Лиона.

100

Филипп Сард (р. 1948) – французский композитор, пишущий музыку исключительно для кино.

101

Конфлан-Сент-Онорин – город на севере Франции, в 27 км от Парижа.

102

«Papa Was a Rolling Stone» («Папа был бродягой») – песня группы «Temptations».

103

«Ля Пемполез» – пемполезка, жительница города Пемполя, расположенного на севере Бретани; название старинной бретонской песни.

104

Перевод Н. М. Любимова.


home | my bookshelf | | О влиянии Дэвида Боуи на судьбы юных созданий |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу