Book: Почему у женщин при социализме секс лучше



Почему у женщин при социализме секс лучше

Кристен Годси

Почему у женщин при социализме секс лучше. Аргументы в пользу экономической независимости

Переводчик Наталья Колпакова

Редактор Юлия Быстрова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры И. Астапкина, М. Ведюшкина

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Иллюстрация на обложке Heritage Images/FOTODOM


© Kristen R. Ghodsee, 2018

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2020


Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается Хейден, Джо и Нэне

Почему у женщин при социализме секс лучше

Елена Лагадинова (справа, с Анджелой Дэвис) (1930−2017): самая молодая партизанка, сражавшаяся против болгарской монархии – союзницы нацистов – во время Второй мировой войны. Она получила докторскую степень в области агробиологии и, прежде чем стать президентом Комитета движения болгарских женщин, занималась научными исследованиями. Лагадинова возглавляла болгарскую делегацию на Первой Всемирной конференции ООН по положению женщин в 1975 г. Поскольку свободный рынок дискриминирует тех, кто вынашивает и рожает детей, Лагадинова была убеждена, что только государственное участие способно поддержать женщин в их двойной роли работниц и матерей. Публикуется с разрешения Елены Лагадиновой.


От автора

Последние 20 лет я изучаю социальные последствия политического и экономического перехода от государственного социализма к капитализму в Восточной Европе. Свою первую поездку по этому региону я совершила еще в 1989 г., через несколько месяцев после падения Берлинской стены, но мой профессиональный интерес возник в 1997 г., когда я начала исследовать то, чем стал крах коммунистической идеологии для рядовых граждан. Сначала в процессе написания докторской диссертации, затем в качестве профессора университета я более трех лет прожила в Болгарии и 19 месяцев в Восточной и Западной Германии. Летом 1990 г. я два месяца путешествовала по Югославии, Румынии, Венгрии, Чехословакии и ГДР. За прошедшие годы часто бывала в Восточной Европе с лекциями, выступая в Белграде, Бухаресте, Будапеште и Варшаве. Я часто езжу на машине, в автобусах и на поездах и собственными глазами наблюдаю разрушительное воздействие неолиберального капитализма на эту территорию. Я вижу, как бесприютные пространства, обезображенные руинами некогда процветающих фабрик, уступают место новым пригородам с мегамаркетами, где продаются 42 вида шампуня. Мои исследования показали и то, что институт нерегулируемых свободных рынков в Восточной Европе вернул многих женщин в подчиненное положение, в экономическую зависимость от мужчин.

С 2004 г. я опубликовала шесть научных книг и более трех десятков статей и очерков на основе эмпирических данных из архивов и интервью, собранных в ходе масштабных этнографических изысканий в этом регионе. Опираясь на 20 с лишним лет исследований и преподавания, я написала эту книгу, чтобы познакомить с темой широкую публику, интересующуюся феминистскими теориями европейского социализма и уроками, которые можно извлечь из них сегодня. После неожиданного успеха Берни Сандерса на праймериз Демократической партии в 2016 г. социалистические идеи распространились среди американцев. Принципиально важно осмыслить прошлое, проанализировав и хорошее, и плохое. Я убеждена, что у государственного социализма есть весьма привлекательные особенности, из чего следует, что меня неизбежно обвинят в воспевании сталинизма. Злобные личностные выпады – реальность нашего политического климата, и я вижу иронию в том, что люди, заявляющие о своем неприятии тоталитаризма, без зазрения совести затыкают рот несогласным или устраивают истерики в «Твиттере». Роза Люксембург когда-то сказала: «Свобода – это всегда свобода для инакомыслящих». Смысл этой книги в том, чтобы научиться иначе мыслить о прошлом, когда главенствовал государственный социализм, о нашем неолиберально-капиталистическом настоящем и о пути к общему будущему.

На страницах этой книги я использую термины «государственный социализм» и «сторонник государственного социализма» применительно к государствам Восточной Европы и Советскому Союзу, где господствовали правящие коммунистические партии, а политические свободы были ограничены. Я пользуюсь терминами «демократический социализм» и «сторонник демократического социализма» в отношении стран, где на социалистических принципах стоят партии, конкурирующие на свободных и честных выборах, и где соблюдаются политические права. Хотя многие партии называют себя «коммунистическими», этот термин обозначает общественный идеал, в котором все экономические активы находятся в коллективной собственности, а государство и закон отмерли. Ни в одном случае настоящий коммунизм построен не был, поэтому я стараюсь избегать этого термина, рассказывая о реально существующих государствах.

Что касается семантики, я также стремилась соблюсти тонкости современного междисциплинарного словоупотребления. Например, ведя в этой книге речь о «женщинах», я имею в виду прежде всего цисгендерных женщин. «Женский вопрос» в социализме XIX и XX вв. не учитывал уникальных потребностей трансгендерных женщин, но я не собираюсь исключать женщин-трансгендеров из обсуждения современности. Аналогично я признаю, что, ведя речь о материнстве, ограничиваюсь людьми, от рождения гендерно идентифицированными как женщины, но для простоты изложения пользуюсь термином «женщина», хотя эта категория включает и ряд людей, отнесенных при рождении к мужскому полу.

Поскольку эта книга является введением в тему, я не всегда погружаюсь во все детали дебатов о безусловном базовом доходе, извлечении стоимости или гендерных квотах. Особо отмечу, что, хотя убеждена в их абсолютной значимости, я не уделяю много внимания таким вопросам, как индивидуальное медицинское страхование или бесплатное государственное высшее образование, поскольку, на мой взгляд, они подробно рассматриваются повсеместно. Надеюсь, читатели стремятся больше узнать о темах, раскрываемых на этих страницах, и воспримут книгу как приглашение к дальнейшему изучению пересечений социализма и феминизма. Также хотела бы прояснить, что это не научный труд; если вас интересуют теоретические основы и методология, обратитесь к моим книгам, выходившим в университетских издательствах. Я также признаю долгую и важную традицию западного социалистического феминизма, хотя и не рассказываю о нем здесь. Советую интересующимся читателям обратиться к книгам из списка рекомендованной литературы.

Все приведенные цитаты и статистические данные я снабдила ссылками на источник в примечаниях к главам в конце книги. В тексте мало сносок с самостоятельным содержанием, и большинство читателей могут не обращать внимания на сноски, если только их не интересует источник той или иной цитаты. Материал общеисторического характера собран в разделе рекомендованной литературы. Описывая случаи с реальными людьми, я меняла их имена и индивидуализирующие признаки, чтобы сохранить анонимность.

Наконец, при множестве социальных болезней сегодняшнего дня некоторым читателям главы об интимных отношениях могут показаться слишком откровенными; возможно, кто-то считает, что желание улучшить свой секс – недостаточно веская причина для изменения экономической системы. Но включите телевизор, откройте журнал или пошарьте в интернете, и вы поймете, что мир одержим сексом. Капитализм с легкостью превращает сексуальность в товар и даже эксплуатирует нашу незащищенность в отношениях, чтобы продавать нам товары и услуги, в которых не нуждаемся. Неолиберальные идеологии убеждают нас воспринимать свое тело, заинтересованность и увлеченность как предмет купли и продажи. Я хочу изменить правила игры – в обсуждении секса высветить пороки ничем не ограниченного свободного рынка. Начав лучше понимать, как современная капиталистическая система присвоила и коммерциализировала базовые человеческие эмоции, мы сделаем первый шаг к отказу от рыночных оценок нашего фундаментального достоинства как представителей рода человеческого. Политическое значит личное.


Почему у женщин при социализме секс лучше

Валентина Терешкова (1937 г. р.): первая женщина, побывавшая в космосе, Терешкова совершила 48 оборотов вокруг Земли в июле 1963 г. на корабле «Восток-6». Завершив карьеру космонавта, Терешкова стала видным политическим деятелем и возглавила советскую делегацию на Первой Всемирной конференции ООН по положению женщин в 1975 г. Она до сих пор почитается как национальная героиня в России. Публикуется с разрешения Елены Лагадиновой.


Введение

Возможно, вы жертва капитализма

Посыл этой книги можно выразить лаконично: нерегулируемый капитализм плох для женщин, и, если мы воспримем некоторые идеи социализма, женщины будут жить лучше. Если все сделать правильно, социализм влечет за собой экономическую независимость, благоприятные условия труда, гармоничное распределение сил между работой и семьей и даже более качественный секс. Чтобы найти дорогу в такое завтра, нужно сделать выводы из ошибок прошлого, в том числе вдумчиво оценить историю государственного социализма в Восточной Европе XX в.

Если такая перспектива вас привлекает, давайте подумаем, что мы могли бы сделать, чтобы все изменить. Если вы не понимаете, почему капитализм как экономическая система несет женщинам один только вред, и не верите, что в социализме может быть хоть что-то хорошее, это короткое исследование раскроет вам глаза. Если вам плевать, как живут женщины, поскольку вы крайне правый интернет-тролль и женоненавистник, не тратьте деньги даром – эта книга не для вас.

Разумеется, можно возразить, что нерегулируемый капитализм – это отстой для всех людей, но я хочу сосредоточиться на непропорциональном ущербе, который он наносит женщинам. Конкурентные рынки труда дискриминируют тех, кто в силу своей репродуктивной биологии отвечает за деторождение. Сегодня это люди, получающие в роддоме розовую шапочку и букву Ж рядом с именем в свидетельстве о рождении (словно мы проиграли уже на старте просто потому, что не явились в этот мир мальчиками). Конкурентные рынки труда обесценивают и тех, на кого возлагается основное бремя заботы о детях. Хотя социальная позиция в этом отношении изменилась, большинство из нас до сих пор убеждены, что мама нужна маленькому человечку несопоставимо больше, чем папа, – по крайней мере, до тех пор, пока ребенок не подрастет настолько, чтобы играть в футбол.

Кто-то, возможно, заявит, что нерегулируемый капитализм плох не для всех женщин. Действительно, к женщинам, кому посчастливилось оказаться на вершине пирамиды распределения доходов, система весьма благосклонна. Хотя женщины на руководящем уровне до сих пор сталкиваются с гендерным разрывом в оплате труда и непропорционально мало представлены среди руководителей, в целом ситуация для таких, как Шерил Сэндберг[1], складывается неплохо. Конечно, сексуальные домогательства все еще препятствуют прогрессу даже тех, кто сумел достичь вершины, и очень многие женщины убеждены: если хочешь играть с большими дядями, терпи и закрывай глаза на нежелательные ухаживания. Раса также играет важную роль – белые женщины гораздо более успешны, чем цветные. Однако, если рассматривать общество в целом, женщины находятся в сравнительно худшем положении в странах, где рынки менее стеснены регулированием, налогообложением и наличием государственных предприятий, чем там, где государственные доходы обеспечивают более высокий уровень перераспределения и более широкую систему социальной защиты.

Обратитесь к любому источнику данных и увидите одну и ту же картину. Безработица и бедность – проклятие женщин с детьми. Работодатели дискриминируют женщин, не имеющих детей, поскольку те могут обзавестись ими. В Соединенных Штатах в 2013 г. женщины старше 65 лет оказывались бедными значительно чаще мужчин и преобладали в категории «крайняя бедность». Во всем мире женщины сильнее страдают от экономических лишений. Женщины – последние, кого нанимают на работу, и первые, кого увольняют при спадах; если же они находят работу, то платят им меньше, чем мужчинам. Когда государствам надо срезать бюджетные расходы на образование, здравоохранение или пенсии престарелым, то матери, дочери, сестры и жены вынуждены закрывать брешь, бросив свои силы на заботы о малых, старых и больных. Капитализм процветает на неоплачиваемом домашнем труде женщин, поскольку женский труд по уходу и лечению позволяет снижать налоги. Чем ниже налоги, тем выше прибыль тех, кто и так наверху лестницы доходов – то есть мужчин[2].

Капитализм не всегда был настолько бесчеловечным. На протяжении большей части XX в. само существование государственного социализма сдерживало злоупотребления свободного рынка. Угроза, которую представляла собой марксистская идеология, заставила правительства западных стран расширить систему социальной защиты, обезопасив работников от непредсказуемых, но неизбежных подъемов и спадов капиталистической экономики. После падения Берлинской стены многие радовались триумфу Запада, выбросившего социалистические идеи на свалку истории. Однако при всех своих недостатках государственный социализм служил для капитализма необходимым контрастом. Он отвечал за глобальный дискурс социальных и экономических прав – дискурс, привлекавший не только прогрессивные слои в Африке, Азии и Латинской Америке, но и многих мужчин и женщин в Западной Европе и Северной Америке. Именно поэтому политики пошли на улучшение условий труда наемных работников, запустили социальные программы для детей, бедных, престарелых, больных и инвалидов, ослабив эксплуатацию и снизив неравенство в доходах. После краха социализма капитализм сбросил ограничения рыночного регулирования и перераспределения доходов. Стоило исчезнуть угрозе со стороны противницы-сверхдержавы, и последние 30 лет всемирного неолиберализма стали временем стремительного усыхания социальных программ, которые защищали граждан от циклической нестабильности и финансовых кризисов и нивелировали огромный разрыв в распределении доходов.

Весь XX в. западные капиталистические страны старались превзойти страны Восточной Европы и в отношении прав женщин, что питало прогрессивные социальные изменения. Например, сторонники государственного социализма в СССР и Восточной Европе достигли таких успехов в предоставлении женщинам экономических возможностей вне дома, что поначалу, на протяжении двух десятилетий после окончания Второй мировой войны, работа женщин по найму ассоциировалась с ужасами коммунизма. Американский образ жизни предполагал, что мужчина обеспечивает семью, а женщина занимается домом. Постепенно, однако, социализм ушел в отрыв от эмансипации женщин, и идеал в духе сериала «Предоставьте это Биверу» (Leave It to Beaver, 1957) несколько поблек. Запуск советского спутника в космос в 1957 г. заставил американских лидеров пересмотреть свои взгляды на сохранение традиционных гендерных ролей. Их испугало преимущество социалистических стран в технологическом развитии, достигнутое двойной силой интеллекта их граждан: русские дали образование женщинам и ориентировали самых лучших и талантливых на научные исследования[3].

Боясь превосходства Восточного блока в космической гонке, американское правительство в 1958 г. приняло Закон об образовании в целях национальной обороны (National Defense Education Act, NDEA). Несмотря на сохраняющееся желание женщин оставаться дома и зависеть от мужей, NDEA дал талантливым девушкам возможность изучать естественные науки и математику. В 1961 г. президент Джон Кеннеди подписал Указ № 10980 об организации первой президентской комиссии по изучению положения женщин в интересах государственной безопасности. Комиссия, возглавленная Элеонорой Рузвельт, заложила основы будущего женского движения в США. Следующее потрясение американцы испытали в 1963 г., когда Валентина Терешкова стала первой женщиной-космонавтом, проведя на земной орбите больше времени, чем все американские астронавты-мужчины вместе взятые. В дальнейшем господство Советского Союза и стран Восточной Европы на Олимпийских играх спровоцировало принятие закона, позволившего Соединенным Штатам выявлять и тренировать больше спортсменок, чтобы отобрать золотые медали у идеологического врага[4].



Научные достижения в социалистических странах побудили американское правительство профинансировать важное исследование «Женщины в советской экономике». Руководитель исследования посетил СССР в 1955, 1962 и 1965 гг., чтобы изучить советскую политику интеграции женщин в трудовую жизнь в качестве образца для американских законодателей. «Обеспокоенность последних лет из-за растрачиваемых способностей женщин привела к созданию президентской комиссии по изучению их положения, которая опубликовала серию докладов по разным проблемам, влияющим на женщин и их участие в экономической, политической и социальной жизни, – говорилось в начале доклада 1966 г. – Чтобы лучше использовать возможности наших женщин, важно познакомиться с иностранным опытом женского участия в труде. И здесь советский опыт особенно интересен». Прецедент, созданный восточноевропейскими социалистическими странами, стал для американских политиков авторитетным примером в исторический момент, когда Бетти Фридан[5] опубликовала книгу «Загадка женственности»[6] и показала, насколько белые женщины из среднего класса не удовлетворены своей ограниченной домашней жизнью. В современном политическом климате, пожалуй, трудно постичь, что соперничество сверхдержав могло вылиться в интерес к положению женщин[7].

Сегодня социалистические идеи переживают возрождение, а молодежь Соединенных Штатов, Франции, Великобритании, Греции и Германии вдохновляется такими политиками, как Берни Сандерс, Жан-Люк Меланшон, Джереми Корбин, Янис Варуфакис и Сара Вагенкнехт. Граждане мечтают о другом политическом пути, ведущем в эгалитарное и устойчивое будущее. Чтобы двигаться вперед, мы должны научиться обсуждать прошлое без обеления или очернения как собственной истории, так и достижений государственного социализма. С одной стороны, любое детализированное описание социализма XX в. неизбежно столкнется с бурей возмущения со стороны тех, кто утверждает, что это было чистое зло. Как заметил чешский писатель Милан Кундера в знаменитом романе «Невыносимая легкость бытия»: «Однако те, кто борется против так называемых тоталитарных режимов, едва ли могут бороться вопросами и сомнениями. Им тоже нужны уверенность и простые истины, которые были бы доступны как можно большему числу людей и вызывали бы коллективные слезы»[8][9]. С другой стороны, некоторые молодые люди сегодня полушутя призывают «полный коммунизм прямо сейчас». Левые миллениалы, возможно, не знают (или предпочитают не знать) о реальных ужасах, совершаемых в отношении граждан стран с однопартийной системой. Жуткие истории о секретной полиции, невозможность путешествовать, нехватка потребительских товаров и трудовые лагеря не просто антикоммунистическая пропаганда. Наше коллективное будущее зависит от взвешенного изучения прошлого, чтобы мы могли отбросить плохое и пойти вперед, вооружившись хорошим, особенно в том, что касается прав женщин.

С середины XIX в. европейские социологи утверждали, что женский пол находится в беспрецедентно невыигрышном положении в экономической системе, ставящей прибыль и частную собственность выше человека. На протяжении 1970-х гг. социалистки-феминистки США также пришли к выводу, что уничтожить патриархат недостаточно. Эксплуатация и неравенство сохранятся до тех пор, пока финансовая элита паразитирует на покорных женщинах, бесплатно поставляющих рабочую силу. Однако эта ранняя критика основывалась на абстрактных теориях при недостатке эмпирических свидетельств. Очень постепенно, на всем протяжении первой половины XX в., новые правительства стран демократического социализма и государственного социализма в Европе проверяли эти теории на практике. Политические лидеры Восточной Германии, Скандинавии, Советского Союза и Восточной Европы поддерживали идею эмансипации женщин путем их полного включения в рабочую силу. Скоро эти идеи проникли в Китай, на Кубу и во множество только что обретших независимость стран по всему миру. Эксперименты с экономической независимостью женщин питали женское движение XX в. и революционизировали сферу жизненного выбора женщин, прежде ограниченного домашними заботами. Нигде в мире не было столько трудящихся женщин, сколько в социалистических странах[10].

Эмансипация женщин вдохновила идеологию практически всех социалистических стран. Франко-русская революционерка Инесса Арманд произнесла ставшие знаменитыми слова: «Если освобождение женщин немыслимо без коммунизма, то коммунизм немыслим без освобождения женщин». Хотя между странами наблюдались важные различия, и ни одна на практике не достигла полного равенства, эти государства действительно вложили огромные средства в образование и обучение женщин и их продвижение в профессии, где прежде господствовали мужчины. Понимая требования репродуктивной биологии, они также старались социализировать домашний труд и воспитание детей, создав сеть государственных яслей, детских садов, прачечных и кафе. Длительные декретные отпуска с сохранением рабочего места и льготы на детей позволили женщинам обрести по крайней мере подобие баланса между работой и семьей. Более того, государственный социализм XX в. улучшил материальные условия миллионов женщин; материнская и младенческая смертность снизились, увеличилась продолжительность жизни, практически исчезла неграмотность. Приведу лишь один пример. Большинство албанских женщин были неграмотны до принятия социализма в 1945 г. Всего через десять лет все население страны моложе 40 лет умело читать и писать, а к 1980-м гг. половину студентов албанских университетов составляли женщины[11].

Каждая страна следовала собственной политике, но в общем социалистические правительства уменьшили экономическую зависимость женщины от мужчины, сделав мужчин и женщин равноправными получателями услуг социалистического государства. Эти меры помогли отвязать любовь и интимные отношения от экономических соображений. Если женщины имеют собственный источник дохода, а государство гарантирует социальную защищенность в преклонном возрасте, в случае болезни или инвалидности, у женщин нет экономических оснований сохранять сопряженные с насилием, неудовлетворяющие или по иной причине нездоровые отношения. В таких странах, как Польша, Венгрия, Чехословакия, Болгария, Югославия и Восточная Германия, экономическая независимость женщин вылилась в культуру, в которой личные отношения могли быть освобождены от влияния рынка. Женщинам не приходилось выходить замуж за деньги[12].

Разумеется, как видно из опыта Восточной Европы, не следует игнорировать оборотную сторону. Права женщин в странах Восточного блока не включали заботу об однополых парах и носителях гендерной неконформности. Аборт являлся основным способом регулирования рождаемости в странах, где его можно было сделать по собственному желанию. Большинство государств Восточной Европы активно подталкивало женщин к материнству; в Румынии, Албании и сталинском СССР женщин вынуждали сохранять нежеланных детей. Правительства в социалистических государствах подавляли обсуждение проблем сексуальных домогательств, домашнего насилия и изнасилований. Кроме того, несмотря на старания вовлечь мужчин в работу по дому и уход за детьми, мужчины противились этому. Многие женщины испытывали двойной гнет обязательного официального трудоустройства и домашних забот, что превосходно описано в блестящей повести Натальи Баранской «Неделя как неделя». Наконец, ни в одной стране права женщин не продвигались как проект в поддержку женского индивидуализма или самореализации. Вместо этого государство поддерживало женщин как работников и матерей, чтобы они могли полнее участвовать в коллективной жизни страны[13].

После падения Берлинской стены в 1989 г. новые демократические правительства быстро приватизировали государственные активы и демонтировали системы государственной социальной поддержки. Мужчины в этих новорожденных экономиках сохранили свою «естественную» роль главы семьи, а женщинам предлагалось вернуться в дом в качестве матерей и жен на обеспечение мужей. По всей Восточной Европе националисты после 1989 г. утверждали, что капиталистическая конкуренция освободит женщин от приснопамятного двойного бремени и восстановит семейную и общественную гармонию, позволив мужчинам вернуть свою маскулинную власть в качестве кормильцев. Однако это означало, что мужчины вернули финансовый контроль над женщинами. Например, знаменитый историк-сексолог Дагмар Херцог в конце 2006 г. переговорила с рядом мужчин в возрасте около 50 лет из Восточной Германии. По их словам, их очень раздражало, что женщины Восточной Германии имели такую сексуальную самодостаточность и экономическую независимость. «Деньги были бессильны. Несколько лишних восточногерманских марок, которые мог заработать доктор по сравнению, скажем, с артистом театра, абсолютно ничего не давали, объясняли они, в соблазнении или удержании женщины, как это позволяла зарплата врача на Западе. “Нужно было быть интересным”. Какая досада! “Сейчас, в объединенной Германии, у меня как у мужчины гораздо больше власти, чем когда-либо было в эпоху коммунизма”, – признался один из восточных немцев». Более того, после публикации моей колонки в The New York Times «Почему женщины при социализме имеют лучший секс» я дала интервью Дагу Хенвуду в его радиопрограмме Behind the News. Одна слушательница, 46-летняя женщина, родившаяся в Советском Союзе, прислала на адрес шоу электронное письмо, где писала, что я «попала в точку» в своем рассмотрении романтических отношений в «прежней стране», в ее терминологии, «а также в том, как мужчины властвуют над женщинами с помощью денег здесь [в Соединенных Штатах]»[14].

Крах государственного социализма в 1989 г. создал идеальную лабораторию для изучения влияния капитализма на жизнь женщин. Мир мог наблюдать за тем, как вместо плановой экономики рубля возникли свободные рынки и как это сказывалось на различных категориях работников. После десятилетий дефицита жители Восточной Европы с готовностью променяли авторитаризм на обещание демократии и экономического благополучия, открыв свои страны для западного капитала и международной торговли. Однако обнаружились непредвиденные издержки.

Уничтожение однопартийного государства и принятие политических свобод оказалось неразрывно связано с экономическим неолиберализмом. Новые демократические правительства приватизировали государственные предприятия, расчищая место для конкурентных рынков труда, где производительность определяла бы заработную плату. Ушли в прошлое длинные очереди за туалетной бумагой и покупка джинсов на черном рынке. Впереди замаячил великолепный потребительский рай без дефицита, голода, тайной полиции и трудовых лагерей. Однако по прошествии почти трех десятилетий многие жители Восточной Европы все еще ждут блестящего капиталистического будущего. Остальные оставили всякую надежду[15].

Данные неоспоримы: как и великое множество женщин во всем мире, женщины Восточной Европы снова превращены в товар, который продается и покупается, – цена зависит от прихотливых изменений спроса и предложения. Сразу после краха государственного социализма хорватская журналистка Славенка Дракулич пояснила: «Мы живем в окружении новоявленных порношопов, порножурналов, пип-шоу, стрип-баров, безработицы и галопирующей бедности. Будапешт называют “городом любви, Бангкоком Восточной Европы”. Румынские женщины отдаются за один доллар на румыно-югославской границе. В этих условиях наши националистические правительства угрожают отнять у нас право на аборт и требуют, чтобы мы плодились, чтобы рожали еще поляков, венгров, чехов, хорватов, словаков». Сегодня русские невесты по переписке, украинские работницы секс-индустрии, молдавские няни и польские горничные наводняют Западную Европу. Посредники сбывают белокурые косы нищих белорусских подростков нью-йоркским изготовителям париков. Прага – эпицентр европейской порноиндустрии. Торговцы людьми наводняют улицы Софии, Бухареста и Кишинева девчонками, мечтающими о благополучной жизни на Западе[16].

Восточноевропейские граждане старшего возраста вспоминают скромные радости и предсказуемость своей жизни до 1989 г.: бесплатное образование и здравоохранение, отсутствие страха потерять работу и остаться без средств. Анекдот, который рассказывают на многих языках Восточной Европы, иллюстрирует эти чувства.

Среди ночи женщина вскрикивает и выскакивает из постели с ужасом в глазах. Изумленный муж наблюдает, как она мчится в ванную и открывает аптечку, затем кидается в кухню и исследует содержимое холодильника. Наконец, она распахивает окно и осматривает улицу возле дома. Глубоко вздыхает и возвращается в постель.

– Что стряслось? – спрашивает муж.

– Мне приснился кошмар, – отвечает жена. – Снилось, будто у нас есть необходимые лекарства, холодильник забит продуктами, а на улице чисто и безопасно.

– Какой же это кошмар?

Женщина качает головой и содрогается.

– Я подумала, коммунисты вернулись к власти.

Опросы общественного мнения показывают, что многие граждане уверены, что до 1989 г., при авторитаризме, жили лучше. Хотя эти опросы могут свидетельствовать скорее о разочаровании настоящим, чем о желании вернуться в прошлое, они осложняют тоталитарный нарратив. Например, опрос случайной выборки из 1055 совершеннолетних румын в 2013 г. показал, что только треть считает, что жили хуже до 1989 г.: 44 % сказали, что жили лучше, и 16 % не заметили изменений. Эти результаты интересны и в отношении гендерного распределения: 47 % женщин и лишь 42 % мужчин считали государственный социализм лучшим строем для своей страны. Аналогично, если 36 % мужчин заявили, что их жизнь по сравнению с 1989 г. улучшилась, только 31 % женщин полагали, что при диктаторе Николае Чаушеску им жилось хуже, чем сейчас. И это в Румынии, одной из самых коррумпированных и деспотичных стран бывшего Восточного блока. Такие же результаты принесло исследование в Польше в 2011 г., а также опросы в восьми других бывших социалистических странах в 2009 г. Многие из граждан, имевших возможность жить при двух экономических системах, сегодня видят, что капитализм хуже социализма, от которого они когда-то с радостью отказались[17].

Вернемся в Соединенные Штаты. Крах социализма в Восточной Европе ознаменовал начало триумфального шествия западного капитализма. Идеи «Великого общества»[18] по регулированию нашей экономики с целью роста благосостояния всех граждан, включая женщин, оказались в немилости. Приход так называемого Вашингтонского консенсуса (рожденного рейганомикой) означал приватизацию и сворачивание системы социального обеспечения во имя рыночной эффективности. На протяжении 1990-х и 2000-х гг. финансовый, транспортный и коммунальный секторы лишились госрегулирования. Мы приравняли свободу к свободному рынку. После мирового финансового кризиса 2008 г. экономические элиты перераспределили и без того скудные государственные бюджеты, урезав социальные программы и истратив деньги налогоплательщиков на спасение банкиров, ответственных за произошедшее. Акция «Захвати Уолл-стрит» привлекла внимание к структурному неравенству, но политики, как республиканцы, так и демократы, единодушно отвечали разгневанной общественности все тем же старым лозунгом: капитализму нет альтернативы.

Это ложь.

Консервативные рыцари холодной войны ответят на любую попытку уйти от примитивизации истории государственного социализма XX в. воплями о голоде и репрессиях сталинизма. В их воображении весь опыт социалистических стран сводится к стоянию людей в очередях за хлебом и доносам на соседей в тайную полицию. 70 лет в Советском Союзе и 45 лет в Восточной Европе тоталитарные лидеры, видимо, только и делали, что швыряли всех граждан до единого то в трудовые лагеря, то в тюрьмы. Если рождались дети, то не потому, что люди хотели создать семью, – нет, это Партия массово осеменяла население для выполнения установленных норм воспроизводства. Антикоммунисты отказываются признать важные различия социумов, принявших социализм, или воздать должное их многосторонним достижениям в науке, образовании, здравоохранении, культуре и спорте. В стереотипах, продвигаемых западными лидерами, государственный социализм – это неэффективная экономическая система и устрашающая красная угроза, противостояние которой требует миллиардов долларов налогоплательщиков. Как то и другое могло бы сосуществовать, непонятно.

Сегодня в Восточной Европе многочисленные исследовательские институты с западным финансированием изучают преступления коммунизма. В таких странах, как Венгрия, Болгария и Румыния (все это союзники Германии во Второй мировой войне), потомки нацистских коллаборационистов спешат выставить себя «жертвами коммунизма». Местные политики и экономическая элита, выигравшие от перехода к свободному рынку (особенно те, кто имел ранее национализированную собственность предков, возвращенную по реституции после 1989 г.), вступают в сговор с целью создания одного официального тоталитарного нарратива о прошлом. Например, после моей лекции в Вене в 2011 г. молодая болгарка из числа слушателей отправила мне электронное письмо с благодарностью за смелость при обсуждении определенного позитивного наследия Тодора Живкова, руководителя Болгарии с 1954 по 1989 г.: «Никто [в Болгарии] не может говорить о ностальгии и болезненных проблемах переходного периода, не получив клеймо коммуниста, отрицателя преступлений правления Живкова. Важные вопросы, которые вы поднимаете, не представлены в дискурсе или в СМИ»[19]. В соседней Румынии литературовед Кости Рогозану подверг критике восточноевропейскую практику использования устрашающих россказней о социалистическом прошлом для оправдания продолжающегося следования неолиберальным экономическим курсом в настоящем: «Вы хотите увеличения заработной платы? Вы коммунист. Хотите государственных услуг? Хотите, чтобы налогами облагали богатых, облегчив бремя мелких производителей и наемных работников? Вы коммунист и вы убили моих бабушку и дедушку. Хотите общественный транспорт вместо хайвеев? Вы мегакоммунист и [тупой] понтярщик»[20].



Важно не романтизировать социалистическое прошлое, но уродливые реалии не должны вычеркнуть из нашей памяти идеалы ранних социалистов, разнообразные попытки реформировать систему изнутри (такие как Пражская весна, гласность или перестройка) или важную роль социалистических идей, вдохновивших национально-освободительные движения в странах третьего мира. Признание плохого не есть отрицание хорошего. Как находятся желающие выбелить историю Америки, заретушировав, для затравки, законы Джима Кроу[21], государственный расизм, насилие с применением огнестрельного оружия или беспрецедентную долю заключенных, – есть и такие, кто чернит историю государственного социализма, утверждая, что все в нем было злом[22].

Сегодня у нас за плечами больше двух столетий экспериментов с разными формами социализма, но слово «социализм» до сих пор сохраняет негативную окраску. Завывания о сталинском ГУЛАГе и голоде на Украине сопровождают любое упоминание о социалистических принципах. Оппоненты поносят социализм как экономическую систему, обреченную на провал и неизбежно ведущую к тоталитарному террору, игнорируя успешные демократические социалистические страны Скандинавии. Европа была полем битвы в годы холодной войны, и страны Северной Европы когда-то имели мощные национальные коммунистические и социалистические партии, которые участвовали в парламентском процессе и продвигали политику, гарантирующую перераспределение благ и социальное обеспечение. В 1990-х гг., когда Россия, Венгрия и Польша ликвидировали государственные активы и уничтожили свои системы социальной защиты, Дания, Швеция и Финляндия сохранили щедрые бюджетные расходы за счет государственного сектора и прогрессивного налогообложения, несмотря на всемирную моду на неолиберализм. Общества демократического социализма Северной Европы демонстрируют, что неолиберальному капитализму можно найти человечную альтернативу. Хотя они несовершенны и с трудом копируются – это этнически однородные страны, все более враждебные к иммигрантам, – они нашли способы сочетать политические свободы с социальными гарантиями.

Северная Европа не только самое счастливое место в мире, но и оазис для женщин, которые имеют бóльшие экономические и политические возможности, чем где бы то ни было на планете. В блестящей статье для Dissent «Перераспределение-кайфолом: гуру пикапа в Дании» Кэти Бэйкер рассказывает, как американский плейбой Дарьюш Вализаде (Руш) предупредил своих фанатов, что Дания – унылая пустыня для охотников за доступными женщинами. Щедрая система социальной поддержки и политика гендерного выравнивания в этой стране, очевидно, делают приемы альфа-самцового соблазнения Вализаде бесполезными, потому что датским женщинам не нужны мужчины как гаранты финансовой защищенности. В странах меньшего равенства женщины понимают, что сексуальные отношения обеспечивают возможность социальной мобильности – мечту Золушки. Однако, если женщины владеют собственными деньгами и живут в обществах, где государство поддерживает их независимость, прекрасный принц лишается притягательности. Книга Руша «Не трахай Данию» – доказательство того, что политика перераспределения обеспечивает женщинам стабильность и безопасность, которые нейтрализуют влияние дискриминации в повседневной жизни[23].

Молодежь заново открывает идею, что демократические правительства способствуют созданию справедливой экономики. Сегодня корпорации и богачи заставляют политиков поддерживать их интересы путем финансирования избирательных кампаний и найма лоббистов: сокращение социального обеспечения бедных позволяет уменьшить налоги на богатых. Решение Верховного суда от 2010 г. по объединенному гражданскому иску против Федеральной избирательной комиссии укрепило убежденность в том, что деньги равны свободе высказывания, следовательно имеют право на защиту согласно Первой поправке[24]. Однако, пока Соединенные Штаты остаются представительной демократией, обычные люди могут голосовать за свои экономические интересы и выбирать лидеров, следующих политике перераспределения и социальных гарантий для всех. К 2020 г. миллениалы станут самой многочисленной демографической группой среди американских избирателей. Молодые женщины составляют половину численности миллениалов. Сделать расчеты несложно.

Опрос «Гэллап» в июне 2015 г. показал, что на президентских выборах американцы от 18 до 29 лет больше готовы голосовать за кандидата-«социалиста», чем любая другая возрастная группа, и это было задолго до того, как набрала полную силу кампания Берни Сандерса на первичных выборах. Кроме того, в январе 2016 г. в ходе опроса YouGov американцам был задан вопрос: «Придерживаетесь ли вы благоприятного или неблагоприятного мнения о социализме?» Результаты показали резкое расхождение во взглядах между возрастными группами. В группе старше 65 лет 60 % респондентов имели неблагоприятное мнение о социализме и только 23 % отозвались о нем одобрительно. Среди людей от 30 до 64 лет около четверти опрошенных высказались о социализме положительно, но половина 30−44-летних и 54 % 45−64-летних имели негативное мнение. Среди молодежи 18−29 лет лишь около четверти относились к социализму отрицательно. Впечатляющие 43 % имели положительное мнение – больше, чем одобрявших капитализм в той же возрастной группе (32 %)! Последующий опрос Фонда памяти жертв коммунизма в октябре 2017 г. обнаружил, что поддержка социализма среди молодежи продолжает усиливаться: «Начать с того, что на текущий год больше миллениалов предпочли бы жить в социалистической стране (44 %), чем в капиталистической (42 %). И даже в коммунистической стране (7 %)! Доля миллениалов, предпочитающих социализм капитализму, на целых 10 % выше, чем во всей популяции. Значение этих результатов невозможно переоценить – по данным за прошлый год миллениалы заменили беби-бумеров в качестве самой многочисленной когорты американского общества»[25].

То же исследование обнаружило примечательные гендерные расхождения мнений – считают ли респонденты капитализм или социализм «предпочитаемым» или «не предпочитаемым». Среди 2300 опрошенных американцев женщины составляли 51 %, и их мнения часто существенно отличались от взглядов мужчин. На вопрос, питают ли они симпатию к капитализму как к экономической системе, согласием ответили 56 % опрошенных мужчин и лишь 44 % женщин – разрыв в 12 %. Наоборот, не одобряют социализм 53 % мужчин и только 47 % женщин. Хотя мужчины в целом проявили тенденцию к более выраженной политической ориентации, эти гендерные различия заставляют предположить, что женщины-избирательницы более склонны к политике перераспределения доходов. Это изменение политических взглядов происходит вопреки стараниям консервативных политиков поставить знак равенства между левыми идеями и ужасами сталинизма. Возможно, миллениалы не доверяют авторитету рыцарей холодной войны, беби-бумеров, или же экономические реалии и стагнация роста доходов нижней половины распределения более реальны, чем страшилки об «империи зла», рухнувшей еще до их рождения[26].

Джордж Оруэлл писал: «Кто управляет прошлым, тот управляет будущим; кто управляет настоящим, управляет прошлым»[27]. Консерваторы сделают все, чтобы скрыть свидетельства того, что социалистические эксперименты XX в. (несмотря на их крах) принесли женщинам немало пользы. Это в том числе: оплачиваемые декретные отпуска, сеть государственных детских дошкольных учреждений, более короткая и гибкая рабочая неделя, бесплатное высшее образование, всеобщее здравоохранение и другие программы, которые позволили бы и мужчинам, и женщинам жить более стабильной и насыщенной жизнью. Многие из этих элементов социальной политики уже существуют в развитых западных странах, где Fox News и рефлекторный антикоммунизм не мешают гражданам голосовать за свои экономические интересы.

Сегодняшний политический климат не позволяет видеть прошлое иначе, чем черно-белым. Консервативным критикам нет дела до истории государственного социализма XX в. и его политики в женском вопросе. Они хотят сохранить status quo. Например, базирующийся в Вашингтоне Фонд памяти жертв коммунизма заявляет: «Целое поколение американцев открыто для идей коллективизма, потому что не знает правды. Мы рассказываем правду о коммунизме, поскольку наш идеал – это мир, свободный от ложной надежды на коммунизм». Обратите внимание на резкий переход от «идей коллективизма» к «коммунизму», как будто первые всегда и неизбежно приводят ко второму. (Если я хочу владеть снегоочистителем совместно с соседями, причина, разумеется, в моей тайной надежде отправить их всех в ГУЛАГ!) Фонд создает учебные программы для старшей школы, оплачивает антикоммунистические билборды на Таймс-сквер и надеется выстроить музей жертв коммунизма возле Национальной аллеи в Вашингтоне (на деньги спонсоров с откровенно крайне правыми взглядами). Его участники хотят управлять историей, как Советский Союз когда-то фабриковал прошлое в соответствии с собственными политическими целями[28].

Миллениалы и представители поколения Z отвергают багаж своих предков, некогда провозгласивших: «Лучше быть мертвым, чем красным!» Молодежь задумывается, не будет ли ее дальнейшая жизнь менее трудной и нестабильной, если правительство начнет активнее участвовать в перераспределении доходов. У нее есть причины голосовать за лидеров, понимающих, что рынок переживает подъемы и спады и что рядовые граждане нуждаются в защите от этих внезапных и часто жестоких колебаний. Правые лидеры-популисты стараются сделать козла отпущения из женщин, цветных и иммигрантов, чтобы отвлечь внимание от реальных корней экономической несправедливости: высокой концентрации богатства в руках все меньшего числа людей. Обычные мужчины и женщины выбиваются из сил, чтобы удовлетворить свои базовые потребности в экономике, в которой, несмотря на обещание социальной мобильности, 78 % афроамериканских детей 1985−2000 гг. рождения растут в чрезвычайно неблагоприятных условиях (в сравнении с лишь 5 % белых детей). Следовательно, граждане должны объединиться, чтобы добиться реального изменения политики[29].

Позвольте прояснить: я не выступаю за возвращение к какой бы то ни было форме государственного социализма XX в. Эти эксперименты рухнули под грузом собственных противоречий – их погубила пропасть между провозглашаемыми идеалами и реальными делами авторитарных лидеров. Незачем отказываться от туалетной бумаги ради бесплатной медицины. Базовые политические свободы не должны обмениваться на гарантированную занятость. Однако были и другие, не пройденные пути, например те, что виделись первым теоретикам социализма Карлу Либкнехту и Розе Люксембург. Кроме того, ни один социальный эксперимент не имел возможности раскрыть весь свой потенциал, не испытывая явного или скрытого противодействия Соединенных Штатов, будь то прямая конфронтация, как, например, в Корее и Вьетнаме, или секретные операции в таких странах, как Куба, Чили или Никарагуа. Наконец, различаются исторические условия XXI и XX вв. Глобальная экономика развивается и меняется в ответ на появление новых технологий, и у граждан возникает информационный доступ к целому спектру потенциальных политических решений проблем.

Как европейские крестьяне когда-то верили, что бог поставил королей и аристократов править ими, сегодня многие верят, что сверхбогатые заработали свои деньги в честной конкуренции. Однако с ростом недоверия к так называемой фальсифицированной экономике все больше молодых людей начинают искать альтернативы. Философ XVII в. Бенедикт Спиноза сказал: «Если хотите, чтобы будущее отличалось от настоящего, изучайте прошлое». Хотя эксперименты с социализмом провалились, было несколько удач. Мы должны извлечь из этих удач все, что сможем, из самых мощных теоретических и практических инструментов, способных ограничить худшие злоупотребления сегодняшнего глобального капитализма. Молодые женщины, как никто другой, мало теряют и много выигрывают благодаря коллективным усилиям по построению более честного, справедливого и устойчивого общества[30].

Причины объясняются в этой книге.


Почему у женщин при социализме секс лучше

Клара Цеткин (1857−1933): редактор журнала Социалистической демократической партии Германии Die Gleichheit («Равенство»), Цеткин была главным организатором женского движения социалисток-активисток. В 1910 г. она учредила Международный женский день, отмечаемый ежегодно 8 марта. С началом Первой мировой войны порвала с Социалистической демократической партией Германии и стала активным деятелем Коммунистической партии Германии, являясь членом Учредительного собрания в период Веймарской республики. Цеткин была убеждена, что мужчины и женщины должны объединить силы, чтобы свергнуть буржуазию, и свысока относилась к независимым феминисткам. Публикуется с разрешения Archiv der sozialen Demokratie / Friedrich-Ebert-Foundation.


1

Как мужчины, но дешевле: Женщины на работе

В 20 с чем-то у меня была хорошая подруга, которую я стану называть Лайзой, она тогда работала в отделе кадров крупной корпорации в Сан-Франциско. Лайза любила моду, и мой гардероб до сих пор включает элегантные ансамбли, составленные ею в ходе наших частых вылазок на распродажи в Filene’s Basement и секонд-хенды на Филмор-стрит. У нее был дар находить уцененные дизайнерские шедевры и подбирать комплекты, соединяющие «левайсы» с винтажными вещами от «Диор». Шли годы, мы вышли замуж, стали матерями, но продолжали поддерживать контакт. Я выбрала жизнь работающей мамы в должности доцента, Лайза ушла с работы и стала домохозяйкой, как только поняла, что беременна. Ее муж зарабатывал достаточно, чтобы ее обеспечивать, и предпочитал, чтобы жена не работала. Его мать сидела дома, и среди ближнего круга их друзей, соседей и коллег такая ситуация была нормой. Лайза заявила, что это ее собственный выбор – она хочет отдохнуть от крысиных бегов корпоративной Америки. Вскоре за первым ребенком она родила второго и окончательно отказалась от мысли вернуться на работу. Лайза думала, что так будет проще, она всегда будет рядом со своими дочерями – мне же это было недоступно.

В те первые годы, пока она пекла печенье и устраивала детские утренники, я пристроила свою дочь в группу дневного пребывания на полный день, на пятидневку, что обошлось мне в целое состояние. Во время дневного сна своих девочек Лайза читала романы, упражнялась на беговой дорожке и готовила шикарные блюда. На первые четыре года моего материнства наложились первые три года преподавательской деятельности. Моя жизнь представляла собой изматывающую круговерть. Впервые явившись на занятие в блузке, надетой наизнанку, я не знала, куда деваться от смущения, когда студентка обратила мое внимание на швы, но на третий раз мне уже было все равно. Блузка на мне, и ладно. Я часто завидовала выбору Лайзы, но получила докторскую степень и отличную работу. Я не хотела увольняться. Когда моей дочери исполнилось пять лет, жизнь стала немного проще. Вышла моя первая книга, меня приняли в штат, а дочь пошла в первый класс. Избавившись от космических счетов за детский сад, я начала пожинать психологические и финансовые плоды своего упорства.

Несколько лет спустя я провела с Лайзой выходные. Ее муж предложил побыть с нашими тремя девочками, и мы с ней смогли вырваться в торгово-развлекательный центр: пообедать, сходить в кино и немного прибарахлиться. Наша социальная жизнь редко обходилась без детей, и это был настоящий подарок. Я предвкушала несколько часов взрослого общения с давней подругой без отвлечения на неотложные потребности вроде сока, мороженого или неожиданной истерики. Настоящий девичник.

Прихорашиваясь на втором этаже дома Лайзы, я обнаружила, что забыла фен. Я решила спросить разрешения воспользоваться ее феном, но, спускаясь по лестнице, услышала, как Лайза ссорится с мужем.

– Прошу тебя, Билл, мне будет неловко.

– Нет. Ты достаточно потратила в этом месяце. Я верну тебе кредитку, когда получу выписку со счета.

– Но я покупала вещи в дом и одежду для девочек! Себе я ничего не купила.

– Ты всегда покупаешь вещи для себя и говоришь, что это для девочек.

– Но они правда для девочек. Они же растут.

– У тебя хватает одежды. Тебе ничего больше не надо. Я дал тебе достаточно на обед и кино.

– Билл, пожалуйста, – голос Лайзы оборвался.

Я развернулась и на цыпочках вернулась на второй этаж, молясь, чтобы меня не услышали. Пока Лайза не поднялась наверх, я пряталась в ванной со стиснутыми зубами и пылающими ушами.

Мы молча доехали до ресторана. Заказали обед из двух блюд. Я постаралась затянуть застолье до начала фильма. Лайза, похоже, была рада не торопиться.

После второго бокала мальбека она сказала:

– Мы с Биллом поссорились.

Я уткнулась в свою тарелку.

– Он сказал, что у нас недостаточно секса.

Я подняла глаза. Не об этой ссоре я готовилась услышать.

Она покрутила пустым бокалом.

– Как думаешь, есть у нас время еще на один?

– Вперед, – предложила я. – Я сяду за руль.

Она выпила третий бокал вина, и мы поболтали об обзорах фильма, на который собирались пойти. Когда принесли счет, она открыла бумажник и пододвинула ко мне через стол несколько 20-долларовых купюр. Я достала кредитную карту.

Она посмотрела на American Express с моим именем и помолчала.

– Билл дает мне только наличные.

– Так позволь мне заплатить, – я подвинула деньги обратно к ней. – Оставь их себе.

Она долго смотрела вниз, на стол. Наконец сказала: «Спасибо», – и затолкала купюры обратно в бумажник.

– Я трахну его сегодня, а завтра верну тебе долг.

Я сидела в ошеломлении.

Лайза взглянула на часы.

– Если поспешим, я успею совершить набег на Shiseido до начала фильма.

Тем вечером в ресторане я дала себе клятву: как бы ни было трудно совмещать работу на полную ставку с воспитанием дочери, я никогда не поставлю себя в положение Лайзы. «Капитализм действует в отношении женщин как вечно выплачиваемая взятка, заставляя вступать в сексуальные отношения ради денег, будь то в браке или нет; и никакого противовеса этой взятке не существует, кроме традиционной респектабельности, которую капитализм уничтожает нищетой», – писал Бернард Шоу в 1928 г. Прямо или косвенно секс и деньги всегда связаны в жизни женщин, это пережиток долгой истории нашего угнетения[31].

Великое множество женщин оказываются в ситуации Лайзы – в экономической зависимости от мужчин, без которых им просто не выжить. Законодательство в отношении разводов и выплат на детей в какой-то степени (вероятно, недостаточно) обеспечит Лайзу, если Билл вздумает с ней развестись, но, пока они женаты, она в его власти. Весь ее труд по уходу за детьми, организации жизни семьи и ведению дома остается невидимым. Лайза не получает зарплаты и ничего не откладывает, чтобы обеспечить себя в старости. Она не приобретает профессиональный опыт и создает черную дыру в своем резюме, которую ей придется объяснять, если она задумает вернуться на работу. Даже доступ к медицинскому обслуживанию она получает через работодателя своего мужа. Все, что у нее есть, она приобретает с дохода Билла, и тот может блокировать ее доступ к их общим кредитным картам.

В леденящей душу антиутопии Маргарет Этвуд «Рассказ служанки» основатели Республики Галаад приняли закон о полном запрете женской занятости и о конфискации личных накоплений женщин. Внезапно все женщины оказались уволенными с работы, а деньги с их банковских счетов были переведены на счета мужа или ближайшего родственника-мужчины – первый шаг возвращения женщин на «подобающее место». Порабощение началось с того, что их снова сделали экономически зависимыми от мужчин. Без денег и возможности заработать женщины не в состоянии самостоятельно выбирать свой жизненный путь. Личная независимость требует ресурсов[32].

Свободные рынки дискриминируют работающих женщин. В начале промышленной революции большие боссы считали, что женщины уступают коллегам-мужчинам (они более слабые, эмоциональные, менее надежные и тому подобное). Единственное, что могло побудить работодателя нанять женщину, – это финансовый стимул: женщины обходились дешевле мужчин. Если женщина требовала такое же жалованье, что и мужчина, работодатель просто нанимал мужчину. Поэтому преимуществом женщин на рынке труда с самого начала капитализма было их согласие выполнять ту же работу, что и мужчина, за меньшие деньги. Когда женщины, наконец, массово вышли на промышленный рынок труда и стали преобладать в отраслях легкой промышленности (таких как шитье, ткачество, стирка), работодатели платили им жалованье в расчете на одного, а не на семью, даже если они были матерями-одиночками или вдовами. Общество требовало, чтобы женщины зависели от мужчин, а в работающих женщинах было принято видеть жен и дочерей, зарабатывающих карманные деньги на покупку изящных пустячков. Мужья и отцы должны были удовлетворять их основные потребности в пище, жилье и одежде.

Патриархальные культуры рассматривают женщин как движимое имущество, предмет торговли между семьями. Веками жену считали собственностью мужа. Все личное достояние женщины после брака переходило к ее мужу. Если ваш мужчина желал пропить ваши драгоценности, вы не имели права возразить. Замужним женщинам Западной Германии до 1957 г. не дозволялось работать без разрешения мужа. Законы, запрещающие замужним женщинам заключать контракты без согласия мужей, действовали в Соединенных Штатах до 1960-х гг. Женщины Швейцарии не имели права голосовать на федеральном уровне до 1971 г.[33]

При капитализме промышленная система укрепила разделение труда, сконцентрировавшее мужчин в публичной сфере официальной занятости и взвалившее на женщин неоплачиваемый труд в частной сфере. Теоретически зарплаты мужчин были достаточно высокими, чтобы содержать жен и детей. Бесплатный домашний труд женщин финансировал прибыли работодателей, поскольку семьи работников несли издержки воспроизводства будущей рабочей силы. В отсутствие контроля рождаемости, доступа к образованию или возможностей нормального трудоустройства женщины были обречены на вечный бег по замкнутому кругу в пределах семьи. «При капиталистической системе женщины оказываются в худшем положении, чем мужчины, – писал Бернард Шоу, – поскольку капитализм делает из мужчины раба, а затем делает женщину его рабыней; она становится рабой раба, а это худшая форма рабства»[34].

Уже в середине XIX в. феминистки и социалисты разошлись во взглядах на то, как добиться освобождения женщин. Женщины побогаче выступали за законы о собственности для замужних женщин и право голоса, не возражая в целом против экономической системы, закрепляющей подчинение. Социалисты, например Клара Цеткин и Август Бебель, считали, что освобождение женщин требует их полного включения в рабочую силу в обществе, где трудящиеся классы коллективно владеют фабриками и производительной инфраструктурой. Это была гораздо более смелая, возможно, утопическая цель, но все последующие эксперименты с социализмом включали участие женщин в труде в свою программу переустройства экономики.

Представление, будто женский труд менее ценен, чем мужской, сохраняется до сих пор. В капиталистической системе рабочая сила (или интервалы времени, которые мы продаем своим работодателям) является товаром, реализуемым на свободном рынке. Законы спроса и предложения определяют цену, а также воспринимаемую ценность этого труда. Мужчинам платят больше, потому что работодателям, клиентам и заказчикам кажется, что они больше стоят. Вдумайтесь: почему в дешевых забегаловках всегда работают официантки, а дорогие рестораны, как правило, держат официантов? В тиши собственного дома большинство из нас вырастает на попечении женщин: бабушек, мам, жен, сестер. Мужское попечение – редкость. Мы доплачиваем за то, чтобы мужчина обслуживал нас за ужином, потому что нам кажется, что это более ценная услуга, даже если он всего-то и делает, что ставит перед нами тарелку. Аналогично, хотя женщины тысячелетиями кормили человечество, мужчины господствуют в мире кулинарии. Видимо, клиенты предпочитают томатное пюре, сдобренное тестостероном[35].

В прошлом женщины понимали, что общество недооценивает их труд, и старались ослабить влияние дискриминации. Шарлотта Бронте публиковала свои первые романы под псевдонимом Каррер Белл, а Мэри Энн Эванс писала под именем Джорджа Элиота. В наше время и Джоан Роулинг, и Эрика Джеймс ограничились инициалами своих имен на обложках, чтобы их пол не был очевиден. В случае Роулинг об этом попросил издатель, чтобы привлечь мальчиков, которые могли бы отказаться читать книгу, написанную женщиной. В университетском мире женское имя оборачивается более низкими оценками педагогической деятельности, поскольку студенты стабильно ставят профессоров-мужчин выше их коллег-женщин. По результатам экспериментального исследования 2015 г., помощники преподавателя, которые вели один и тот же онлайновый курс с двумя разными идентификаторами пола, получили более низкие рейтинги для своей женской ипостаси[36].

Расизм усугубляет гендерную дискриминацию. В отношении латиноамериканок и чернокожих женщин наблюдается больший разрыв в заработной плате, чем у белых женщин. Говоря о дискриминации по гендерному признаку, мы не должны рассматривать гендер как основную категорию для анализа, как некоторые феминистки в прошлом. Положение женщины осложняется другими категориями, такими как общественный класс, раса, этническая принадлежность, сексуальная ориентация, инвалидность, религиозные убеждения и т. д. Да, я женщина, но я еще и обладательница пуэрториканских и персидских корней, выходец из иммигрантской и рабочей среды (моя бабушка имела три класса образования, а мама закончила только средние классы школы). Старая концепция сестринства игнорирует структурные аспекты капитализма, которые дают преимущество белым женщинам из среднего класса, ущемляя цветных представительниц рабочего класса, – социалистки-активистки женского движения поняли это уже в конце XIX в. В левых кругах принято называть ортодоксальных марксистов «броциалистами»[37], поскольку они ставят рабочую солидарность выше расы и пола. Некоторые феминистки и броциалисты возразят, что чрезмерное внимание к гендерной идентичности разделяет людей и подрывает массовые движения за социальные изменения. Но так или иначе мы должны внимательно относиться к подчиняющим иерархиям, даже создавая стратегические коалиции.

Например, интерсекциональный подход помогает увидеть, что появление рабочих мест в общественном секторе создало ценные возможности для разных слоев населения. Если белые мужчины из рабочего класса когда-то преобладали на частных фабриках, занятость в государственном секторе открыла важные пути для афроамериканцев, которые в прошлом (и до сих пор) чаще белых работали в бюджетной сфере. Государство традиционно дает работу религиозным меньшинствам, цветным и женщинам, которые сталкиваются с дискриминацией в частном секторе, следовательно, создает карьерные возможности для людей, ущемляемых по расовому или гендерному признаку на конкурентных рынках труда. Сокращения в государственном секторе в период мирового экономического кризиса 2008 г. особенно сильно ударили по афроамериканкам, вынудив их искать работу в частных компаниях, где на воспринимаемую ценность их труда больше влияет цвет кожи и пол.

В одном исследовании глубоко укорененные гендерные предубеждения были показаны на примере симфонических оркестров. Женщины были мало представлены в профессиональных оркестрах до внедрения прослушивания, во время которого музыканты играли на своих инструментах за ширмой, скрывавшей их от судей. Чтобы гарантировать полную гендерную анонимность, кандидаты разувались, и лица, принимающие решение, не могли различить мужчин и женщин по звуку шагов. Когда кандидатов стали оценивать исключительно по их способности играть, «доля женщин-музыкантов в пяти ведущих оркестрах страны увеличилась с 6 % на 1970 г. до 21 % на 1993 г.» Система слепого прослушивания позволяет также устранить расовые предубеждения[38].

Однако мы не можем прятаться за ширмой на всех собеседованиях. Нас выдают имена, и даже если мы сумеем скрыть свой пол за инициалами или мужскими псевдонимами, в резюме используются местоимения и другие слова, раскрывающие пол. Доказать факт дискриминации трудно, и работодатели, которые систематически платят женщинам меньше, чем мужчинам, за одну и ту же работу, почти ничем не рискуют. Более того, поскольку женщины зарабатывают меньше, для матерей имеет экономический смысл сидеть дома с маленькими детьми при нехватке доступных детских садов. Если женщины все-таки выходят на работу на условиях частичной занятости или гибкого графика, то часто не имеют соцпакета, а их заработная плата не позволяет удовлетворять базовые потребности. Поскольку женщины уходят с рынка труда, чтобы ухаживать за малолетними, больными или престарелыми родственниками, дискриминация работающих женщин укореняется еще глубже – работодатели считают их менее надежными сотрудниками (об этом больше в следующей главе).

Чтобы нейтрализовать последствия дискриминации и разрыва зарплат, социалистические страны разработали меры, стимулирующие или делающие обязательным официальное трудоустройство женщин. В большей или меньшей степени все социалистические страны Восточной Европы требовали полного включения женщин в оплачиваемую занятость. В Советском Союзе, и особенно в Восточной Европе, после Второй мировой войны эту политику обусловливала нехватка рабочих рук. Женщины всегда использовались как резервная трудовая армия, когда мужчины уходили на войну (как в эпоху «Клепальщицы Рози»[39] – трудовой занятости американских женщин во время Второй мировой войны). Однако, в отличие от Соединенных Штатов и Западной Германии, где женщин «отпустили восвояси» по возвращении солдат домой, восточноевропейские государства гарантировали женщинам полную занятость и вкладывали огромные средства в их образование и обучение. Эти страны продвигали женский труд в традиционно мужских профессиях, например в угольной отрасли и на военной службе, и тиражировали изображения женщин, управляющих тяжелой техникой, особенно тракторами[40].

Например, пока американские женщины забивали свои кухни новейшими агрегатами в ходе послевоенного экономического бума, болгарское правительство стимулировало девушек делать карьеру в новой экономике. В 1954 г. государство выпустило короткий документальный фильм, прославляющий женщин, которые помогали превратить сельскохозяйственную Болгарию в современную промышленную страну. Этот фильм рассказывал о повседневной жизни молодых женщин, работающих в настоящей женской тракторной бригаде. Сельская девушка пишет письмо начальнице бригады, спрашивая, как научиться водить трактор. Фильм наглядно изображает ответ бригадирши. Она рассказывает, как социализм открывает новые возможности для женщин, которые теперь равны мужчинам. В конце этой 25-минутной ленты (фильм показывали в кинотеатрах по всей стране) бригадирша объясняет, что болгарские женщины теперь могут стать, кем захотят, и зрители видят короткие сцены с женщинами, занятыми в традиционно мужских профессиях. Финальная сцена показывает красивую женщину в кабине самолета, вглядывающуюся в горизонт в ожидании разрешения на взлет. Послание очевидно: перед болгарскими женщинами открыты все горизонты.

Официальная статистика Международной организации труда (МОТ) свидетельствует о разном распределении рабочей силы между странами с социалистической и с рыночной экономиками. В 1950 г. доля женщин среди всех трудящихся Советского Союза составляла 51,8 %, а в Восточной Европе 40,9 %; для сравнения, в Северной Америке этот показатель равнялся 28,3 %, в Западной Европе 29,6 %. К 1975 г., объявленному ООН Международным годом женщин, женщины составляли 49,7 % трудовых ресурсов в Советском Союзе и 43,7 % в странах Восточного блока, тогда как в Северной Америке 37,4 %, а в Западной Европе 32,7 %. Эти результаты заставили МОТ сделать вывод: «Анализ данных об участии женщин в экономической деятельности в СССР и социалистических странах Европы свидетельствует, что мужчины и женщины в этих странах пользуются равными правами во всех сферах экономической, политической и социальной жизни. Осуществление этих прав гарантируется предоставлением женщинам равных с мужчинами возможностей доступа к образованию и профессиональному обучению, а также к рабочим местам»[41].

Конечно, воспоминания самих женщин портят радужную картину, нарисованную МОТ в 1985 г. В восточноевропейских странах сохранялись гендерные разрывы в зарплате. Несмотря на попытки влить женщин в традиционно мужские сферы деятельности, было и половое разделение труда: женщины были заняты в канцелярской и научно-технической сферах, сфере обслуживания и легкой промышленности, в отличие от мужчин, трудившихся в высокооплачиваемых секторах тяжелой промышленности, угледобычи и строительства. Однако зарплаты не играли особой роли, когда человек мало на что мог потратить свои деньги, а официальное трудоустройство само по себе являлось гарантией государственного соцобеспечения. Во многих странах у женщин не было выбора; они были вынуждены работать, когда дети подрастали и могли пойти в детский сад. Женщины в социалистических странах несли двойное бремя работы по дому и официальной занятости (проблема, прекрасно известная многим работающим женщинам сегодня). Экономика страдала от дефицита потребительских товаров, мужчины и женщины стояли в очередях, чтобы купить товары повседневного спроса. Однако в качестве работников женщины вносили вклад в собственное пенсионное обеспечение и развивали свои профессиональные навыки. Они пользовались преимуществами бесплатного здравоохранения и образования и щедрой социальной поддержкой, обеспечивавшей их жильем, коммунальными услугами, общественным транспортом и основными продуктами питания. В некоторых странах женщины имели возможность выходить на пенсию раньше мужчин – разница могла достигать пяти лет.

Несмотря на недостатки командной экономики, социалистическая система поощряла официальную занятость женщин. До Второй мировой войны страны Восточного блока представляли собой глубоко патриархальные крестьянские общества с консервативными отношениями полов, сформированными как религией, так и традиционной культурой. Социалистическая идеология оспорила многовековое закрепощение женщин. Поскольку государство нуждалось в образованных девушках и вовлекало женщин в трудовые ресурсы, отцы и мужья не могли заставить их сидеть дома. Женщины воспользовались возможностями образования и трудоустройства. В конце 1960-х гг., с падением рождаемости, многие руководители коммунистических партий забеспокоились, что их вложения в женщин в долгосрочной перспективе нанесут урон экономике. Они провели социологические исследования и узнали, что женщины с трудом несут двойную ношу в качестве работниц и матерей. Некоторые правительства решили позволить женщинам вернуться домой, но, отвечая на вопрос, будут ли они счастливее, если мужья станут больше зарабатывать, чтобы обеспечить семью, большинство женщин отвергли традиционную модель «кормилец/домохозяйка». Они хотели работать. Героиня повести Натальи Баранской о замотанной советской маме и мысли не допускает о том, чтобы бросить работу, без колебаний утверждая, что любит ее[42].

Размышляя о достижениях государственного социализма в сравнении с положением женщин в большинстве восточноевропейских стран до Второй мировой войны, венгерский социолог Жужа Ферге объяснила: «В общем… объективное положение женщин, по всей видимости, улучшилось везде по сравнению с довоенной ситуацией. Их оплачиваемая работа вне дома вносила вклад в благосостояние семьи (по крайней мере, помогала свести концы с концами); рост образовательного уровня и работа вне дома разнообразили (в большинстве случаев) их жизненный опыт; статус как получателей дохода ослабил прежнее подавление в семье и вне ее и сделал их (в какой-то степени) менее подчиненными в некоторых сферах жизни. Кроме того, это сократило женскую бедность, особенно в случае матерей, которые практически поголовно начали работать, и женщин старшего возраста, получающих самостоятельно заработанную пенсию». Социалистические страны могли продвигать экономическую независимость женщин, потому что государство было главным работодателем и гарантировало каждому мужчине и каждой женщине полную занятость как право и обязанность гражданина. В странах демократического социализма Северной Европы занятость женщин является добровольной, но государство стимулирует их участие в рабочей жизни, предоставляя социальное обеспечение, помогающее гражданам сочетать роли работников и родителей[43].

Социалистические государства также старались бороться с дискриминацией женщин, расширяя возможности их трудоустройства в бюджетной сфере. Пусть государственные предприятия проигрывают стартапам в имидже, зато могут гарантировать женщинам равную (умеренную) зарплату и помочь им совмещать профессиональные и домашние обязанности. Согласно отчету Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), скандинавские страны лидируют в мире в отношении не только гендерного равенства, но и занятости в государственном секторе. Это не случайно. В 2015 г. 30 % всех работающих в Норвегии были заняты в бюджетной сфере, следом шли Дания с 29,1 %, Швеция (28,6 %) и Финляндия (24,9 %). Великобритания, напротив, имела только 16,4 % своей рабочей силы в общественном секторе, а в Соединенных Штатах этот показатель равнялся 15,3 %. Еще более примечательно то, что женщины составляют около 70 % всех работников бюджетной сферы в Норвегии, Дании, Швеции и Финляндии, а средний показатель, по данным ОЭСР, – 58 %. Авторы отчета объясняют преобладание женщин в государственном секторе прежде всего тем, что учитель и медсестра – преимущественно «женские» профессии, но также «более гибкими условиями труда в общественном секторе по сравнению с частным»: «Например, в 16 странах – участницах ОЭСР общественный сектор предоставляет больше услуг по уходу за детьми, чем частный». Наконец, исследования показывают меньший разрыв в зарплатах мужчин и женщин в государственном секторе[44].

Доля занятых в бюджетной сфере в США была выше до тех пор, пока федеральные ведомства не начали передавать работу на аутсорсинг, привлекать субподрядчиков из частного сектора или попросту сокращать рабочие места. Отчет 2013 г., в котором анализировались тенденции занятости в США, показал стремительное сокращение возможностей трудоустройства в общественном секторе после кризиса 2008 г. в связи с послекризисным урезанием бюджетов. В рамках исследовательской программы The Hamilton Project выяснилось, что сокращение рабочих мест преподавателей, работников аварийных служб и авиадиспетчеров в период высокой безработицы замедляет восстановление экономики и приносит еще больший экономический ущерб американским гражданам, особенно юному поколению, загнанному в переполненные классы при меньшем количестве учителей. «Текущее восстановление, начавшееся с завершением кризиса в июне 2009 г., резко отличается от обычной схемы, – пишут исследователи. – За 46 месяцев после окончания пяти других недавних экономических спадов занятость в бюджетной сфере увеличивалась в среднем на 1,7 млн рабочих мест. Однако в ходе нынешнего восстановления число занятых в бюджетной сфере сократилось более чем на 500 000 человек, причем непропорционально большую долю людей, потерявших работу, составили женщины. В общей сложности сейчас рабочих мест стало на 2,2 млн меньше. Столь значительное сокращение общественного сектора во время восстановления экономики является беспрецедентным в современной истории Америки»[45].

Отношение к занятости в общественном секторе указывает на идеологический водораздел по вопросу о том, является ли государственное регулирование более эффективным, чем рынок. Банки у нас частные, потому что американцы убеждены, что банки, находящиеся в государственном управлении, должны быть более бюрократизированными и менее ориентированными на клиента, чем организации, вынужденные конкурировать на свободных рынках за деньги вкладчиков (несмотря на то что федеральное правительство обеспечивает страхование вкладов до $250 000 и решает финансовые проблемы банков, считающихся «слишком большими, чтобы рухнуть»). Аналогично Соединенные Штаты отвергают национальную систему здравоохранения, поскольку наше частное медицинское страхование, как принято считать, обеспечивает лучшее медицинское обслуживание за меньшие деньги благодаря рыночной конкуренции. Хотя бесчисленные исследования показывают, что американцы переплачивают за медобслуживание, мы цепляемся за убеждение, будто рынок эффективнее государственных программ. Другой пример – сфера высшего образования, которую захватывают коммерческие предприятия. По данным исследования 2016 г., работодатели ценят дипломы коммерческих колледжей ниже дипломов государственных университетов. Тем не менее правительство оказывает существенную финансовую помощь учащимся частных университетов, таким образом, обеспечивая прибыли инвесторов, тогда как это финансирование можно было бы направить на повышение качества государственного образования. Граждане других стран, даже наших близких союзников Канады и Великобритании, понимают, что прибыль в качестве стимула может противоречить общественному благу[46].

Разумеется, можно возразить, что вместо увеличения количества бюджетных мест правительство должно законодательно обеспечить равенство оплаты труда и добиться принятия норм, гарантирующих справедливую оплату труда женщин в частном секторе. Этот шаг совершило правительство Исландии в начале 2018 г., а штат Массачусетс – после 1 июня 2018 г. Однако федеральное законодательство, устанавливающее равную оплату, в Соединенных Штатах относительно слабо, реальные рычаги давления отсутствуют, поскольку на женщинах по-прежнему лежит бремя доказательства факта дискриминационной оплаты в суде, – а у кого есть деньги на суды? Попытки ужесточить Закон о равной заработной плате от 1963 г. не встретили поддержки республиканцев в Конгрессе; последней такой попыткой стал предложенный в апреле 2017 г. Закон о справедливой зарплате, не получивший ни одного голоса республиканца.

Критики также заявляют, что большая занятость в общественном секторе препятствует росту частного сектора и парализует его, но увеличение числа рабочих мест в частном секторе никак не воспрепятствовало снижению заработной платы, расширению гиг-экономики[47] и колоссальному росту неравенства между богатыми и бедными, на что указал Тома Пикетти. Экономисты и законодатели продолжают спорить о деталях, но с учетом того, что в 2017 г. всего лишь восемь мужчин владели тем же богатством, что и 3,6 млрд человек, составляющих беднейшую половину человечества, перераспределение доходов необходимо. Текущий уровень неравенства не обеспечивает долгосрочной устойчивости. Мировая экономика держится на плаву благодаря расходам широких масс на потребительские товары, которые доступны людям лишь благодаря кредитам. Этот пузырь неизбежно лопнет. Острый кризис перепроизводства и недопотребления не за горами[48].

Рост государственного сектора экономики станет для женщин поддержкой и в других аспектах. Благодаря системе социального обслуживания меньшие зарплаты женщин в частном секторе не станут препятствием в их доступе к медицинскому обслуживанию, образованию или обеспечению в старости. Вместо того чтобы принуждать частные компании платить поровну за одну и ту же работу и давать женщинам равные с мужчинами возможности карьерного роста, женщины могли бы объединиться и выбирать лидеров, которые снизят социальные издержки половой дискриминации мерами публичной политики. Другая идея – та или иная форма гарантированной занятости, подобной тому, что действовала в социалистических странах. Это старая экономическая концепция, ориентированная на то, чтобы не дать людям страдать от экономических спадов. Лейбористская партия Великобритании предложила гарантировать право на труд, так, чтобы государство выступало «работодателем последней надежды» для молодых людей от 18 до 25 лет, которые хотят работать, но не могут найти место. Экономисты десятилетиями спорили о гарантированной занятости, и в 2017 г. Центр за американский прогресс (САР) подкрепил этой идеей новый «План Маршалла для Америки», предполагающий создание 4,4 млн рабочих мест. САР призывает к внедрению «широкомасштабной постоянной программы занятости в общественном секторе, аналогичной той, что реализовало Управление общественных работ (WPA) во время Великой депрессии, но модернизированной с учетом специфики XXI в. Она увеличит занятость и зарплаты людей, не окончивших колледжа, параллельно предоставив необходимые услуги, в настоящее время недоступные домохозяйствам с низким доходом, испытывающим финансовые трудности правительствам штатов и поселений»[49].

В сентябре 2017 г. я была на мессе вместе со своей 89-летней бабушкой в церкви Сан-Диего, куда ходила ребенком. В то воскресенье священник обратился к притче о работниках виноградника (Матф. 20:1−16) и объяснил, что для американцев это одна из самых спорных притч. В ней землевладелец идет утром в город нанять работников за определенную плату. В полдень и ближе к вечеру он возвращается, чтобы нанять еще людей. Незадолго до заката землевладелец снова приходит за людьми, сидящими без дела. Он спрашивает, почему они не работают, и они отвечают, что сегодня их никто не нанял. Землевладелец нанимает их и далее платит всем работникам поровну независимо от того, насколько долго они работают. Когда работники, нанятые рано утром, жалуются на несправедливость, землевладелец обрушивается на них: я предложил вам достойную плату, и вы согласились. Я не был к вам несправедлив. Или вы злитесь на мою щедрость? Обычно притчи толкуются в аллегорическом ключе, но в тот день священник использовал эту историю, чтобы поговорить о справедливой оплате труда и об иммиграции. «Землевладелец пошел в город и нанял людей, которым нужна была работа, – объяснил он. – Он не требовал у них документов». Аналогично притча поддерживает идею гарантированного трудоустройства. Землевладелец дал работу всем, кто хотел и мог работать, и платил им справедливую плату независимо от того, сколько времени каждый из них трудился на винограднике. С точки зрения землевладельца, это было проявление щедрости по отношению к нуждающимся. Американцам подобная щедрость кажется подозрительно социалистической[50].

Взглянем фактам в глаза: гарантия занятости выгодна не только женщинам. В долгосрочной перспективе, если находящиеся в частной собственности роботы и искусственный разум подомнут под себя нашу экономику, мужчины, возможно, почувствуют себя столь же недооцененными на конкурентных рынках труда, что и сегодняшние женщины. Владельцы неорганических форм жизни могут оказаться истинными бенефициарами наших будущих нерегулируемых свободных рынков. Страхи растущей автоматизации заставили некоторых людей продвигать идею безусловного базового дохода (ББД), иначе – гарантированного дохода граждан. Это гарантировало бы всем признанным гражданами фиксированную ежемесячную выплату для удовлетворения основных потребностей. Щедрый эксперимент с ББД был поставлен в Финляндии, и многие представители самых разных политических взглядов поддерживают идею о выплатах того или иного рода для спасения людей от ужасов безработицы. Источником средств для этих выплат могли бы стать налоги на частный сектор или прибыли государственных предприятий. ББД стал бы большим шагом к гендерному равенству, поскольку компенсировал бы неоплачиваемый домашний труд женщин. Разумеется, некоторые критики боятся, что ББД сделает из людей лентяев, тогда как другие видят в нем всего лишь способ для сверхбогатых покончить с государством всеобщего благоденствия и подкупить массы мелкими денежными выплатами, продолжая утопать в роскоши. Эта идея требует намного большего обсуждения, особенно с социалистической точки зрения[51].

Как бы то ни было, любой сдвиг в направлении гарантированного права на труд потребует существенного расширения общественного сектора, который получит дополнительный выигрыш в виде продвижения гендерного равноправия, устранив разрыв оплаты труда между мужчинами и женщинами. Ирония судьбы: если государственный социализм снизил экономическую зависимость женщин от мужчин, сделав мужчин и женщин равно зависимыми от государства, то в капиталистическом обществе технологическое будущее может уменьшить экономическую зависимость женщин от мужчин, сделав мужчин и женщин равно зависимыми от щедрости собственников наших роботов. В недалеком будущем Билл, возможно, будет умолять компьютер выдать ему пятничное денежное содержание, чтобы он мог посидеть с приятелями в спортбаре. Высшей справедливостью стал бы ответ Siri, что в этом месяце он уже посмотрел достаточно матчей и должен остаться дома и вдумчиво потратить время на жену и дочерей.


Почему у женщин при социализме секс лучше

Лили Браун (1865−1916): феминистка, писательница и политик, член Социал-демократической партии Германии. Ее книга 1901 г. «Женский вопрос, его историческое развитие и его экономическая сторона» предложила много свежих решений проблем, с которыми сталкивались работающие женщины, в том числе предложение, в ее терминологии, «страхования материнства». Браун придерживалась умеренных взглядов, была сторонницей реформ и не верила, что для достижения социализма необходима революция. Публикуется с разрешения Lebendiges Museum Online (Deutsches Historisches Museum).


2

Чего ждать от ожидаемой эксплуатации: Женщины в материнстве

Один из моих друзей детства, скажем Джейк, жаждал финансового успеха в обществе, где финансовый успех считался показателем нравственного превосходства. Джейк превозносил американскую мечту. Добродетель он понимал в духе Горацио Элджера[52]: вкалывай как проклятый, карабкайся вверх и «сделай себя». В те времена я уже была феминисткой и много размышляла об экономическом неравенстве, а Джейк, верный духу 1980-х, верил: кто умрет, скопив больше всего побрякушек, тот и победил. Мы часами спорили о плюсах и минусах капитализма и о том, отстой или не отстой тэтчеризм и рейганомика. Джейк проникся духом эпохи, воплощенным в девизе Гордона Гекко[53]: «Жадность – это хорошо». Я на это не купилась, но в те времена, когда внутренняя политика не была настолько поляризована, мы умудрялись сохранять дружеские отношения все годы обучения в колледже. В 1990-х гг., когда я уехала в Японию преподавать английский язык и читать Карла Поланьи[54], Джейк отправился пробивать себе путь на вершину корпоративной иерархии в технологическом стартапе.

Однажды в 1997 г. Джейк с большим удовольствием сообщил мне, что нанял многообещающую молодую женщину на ответственную должность в своей фирме. Она оказалась финалисткой вместе с двумя мужчинами, и, памятуя о наших спорах, он решил поставить на нее. «По документам они имели одинаковую квалификацию, – объяснил он, – но я столько лет слушал твои феминистские обличения, что убедил босса: поскольку женщина в технологической сфере сталкивается со множеством барьеров, она вынуждена работать больше, чтобы добиться своего положения, чем окружающие ее мужчины». Я в то время преодолевала трудности первого года обучения в магистратуре, и новость от Джейка была как бальзам на душу: я смогла хоть что-то изменить в этом мире.

В следующие несколько лет та женщина проявила себя как умный, компетентный и самоотверженный работник. Компания Джейка предоставила ей трехмесячный оплачиваемый академический отпуск для дополнительного обучения, планируя повысить ее. Тут она сообщила, что беременна. В стартапе не был предусмотрен официальный декретный отпуск, но Джейк упросил босса дать ей 12 оплачиваемых недель, чтобы она могла побыть дома с новорожденным и организовать уход за ним. Джейк аргументировал это тем, что они уже вложили в ее обучение кучу денег, и эти три месяца в долгосрочной перспективе окупятся. Босс неохотно согласился.

Родив ребенка, женщина вернулась на работу и изо всех сил старалась соответствовать требованиям маленького стартапа. Однако из-за ночных кормлений она постоянно не высыпалась и приходила на совещания уставшая и неподготовленная. Звонила и брала больничный, если няня не объявлялась. Она нашла место в хороших яслях, но, если сын заболевал, его отправляли домой. Ее муж постоянно был в разъездах, родственники жили далеко. Джейк, всегда оптимистичный, верил, что все наладится, когда ребенок подрастет, и даже предложил себя в няньки на подхвате. Его звезда сумела продержаться шесть месяцев. Затем она уволилась.

Тем вечером Джейк позвонил мне сообщить новости. Подавленный и разочарованный, он сказал:

– Я никогда больше не возьму на работу женщину.

– Но это лишь один случай, – заметила я. – Не каждой женщине придется делать этот выбор.

– Босс мне все равно никогда больше этого не позволит, – тихо ответил Джейк. – Младенцы – в них все дело. Я ни в чем не могу быть уверенным в отношении ни одного работника, но я совершенно точно знаю, что мужчина не родит ребенка.

Кажется, я тогда бросила трубку, хотя, честно говоря, Джейк был не виноват. Что он мог сделать с системой, которая не оказывает никакой помощи женщинам и вынуждает их выбирать между карьерой и семьей? Экономисты называют это «статистической дискриминацией». Суть в том, что, поскольку работодатели не могут непосредственно оценить продуктивность каждого работника, они делают выводы из сопутствующих демографических характеристик. Они принимают решения, основываясь на средних данных: если женщины чаще мужчин увольняются по личным причинам, можно предположить, что вероятность увольнения любой конкретной женщины будет выше, чем мужчины. Экономисты отмечают, что теория статистической дискриминации может создавать порочный круг. Если женщины действительно чаще бросают работу (или так было раньше), то им будут меньше платить. Если им меньше платят, выше вероятность, что они уволятся. Этот порочный круг является очень веским обоснованием государственного регулирования[55].

Убеждение в сравнительной ущербности работников-женщин связано с их биологической способностью вынашивать и кормить детей и сопутствующих ожиданий общества, что женщины должны нести основное бремя ухода за младенцами и маленькими детьми. В некоем воображаемом патриархальном мире наша, как принято думать, врожденная заботливость делает нас идеальными сиделками для больных, слабых или старых родственников. А раз женщина все равно сидит дома, пусть заодно занимается покупками, готовкой, уборкой и несет эмоциональные тяготы заботы о доме, верно? Кто-то же должен это делать – и почти всегда это женщина, ведь ее с младенчества воспитывали в убеждении, что это ее природная роль. Куклы-младенцы, игрушечные плиты и пылесосы позволяют девочкам отработать в игре действия, которые они будут совершать, когда вырастут.

Работодатели дискриминируют тех, чьи тела способны создавать детей, потому что общество приписывает обладателям таких тел определенные качества. Рассуждая о мужчинах и женщинах, ученые часто проводят различие между понятиями «пол» и «гендер». Слово «пол» означает биологические различия между мужскими и женскими особями, а слово «гендер» включает социальные роли, с точки зрения культуры соответствующие биологии. Например, по полу я женщина, потому что имею физиологическое устройство, необходимое для производства детей, но я и по гендеру женщина, поскольку во многих отношениях отвечаю представлению современного американского общества о том, какой она должна быть. У меня длинные волосы; я ношу юбки и украшения, делаю макияж; люблю романтические комедии и приятные мелочи для ванны; наконец, я ежедневно отрабатываю час на эллиптическом тренажере, потому что не хочу растолстеть (ну хорошо, только 45 минут и не каждый день, но смысл ясен). В остальных отношениях, однако, моя гендерная идентичность более маскулинна: я всегда сама себя обеспечивала; я обожаю хоккей, научно-фантастические фильмы и боевики; мне нравится хорошее пиво, и, хотя я стараюсь быть вежливой, я всегда говорю, что думаю, даже если мои мысли кого-то шокируют. Я не терплю дураков, хотя, по представлениям некоторых, настоящая женщина встречает домогательства, непрошенные советы и банальный идиотизм милой улыбкой.

Гендерная дискриминация возникает потому, что общество конструирует архетипы идеального мужчины и идеальной женщины на основе их якобы биологических различий. Это не значит, что мужчины и женщины одинаковы – они неодинаковы, – я говорю лишь о том, что наши представления о поведении мужчин и женщин являются плодом коллективного воображения – очень убедительным, но тем не менее иллюзорным. Когда студенты оценивают преподавателя с женским именем ниже, чем с мужским, они, вероятно, рассуждают, что мужчина имеет возможность уделять преподаванию больше времени и сил, поскольку его не отвлекают обязанности по уходу за близкими. Когда работодатели, такие как босс моего друга Джейка, видят женское имя в резюме, то сразу же ставят знак равенства между «женщиной» и потенциальной матерью, имеющей в жизни более приоритетные задачи, чем карьера. Работодатели предполагают также, что мужчины будут ставить карьеру выше семьи, потому что считается, что они биологически менее привязаны к детям. Неважно, что отдельные мужчины принимают решение сидеть дома с детьми, а отдельные женщины делают операцию стерилизации, чтобы разом покончить с проблемой баланса между работой и семьей. Гендерные стереотипы о том, как поступают мужчины и женщины, коренятся в идеях «природной» связи биологического пола с нашими решениями при выборе жизненного пути.

Я давала своим студентам задание, заставляющее их задуматься о взаимосвязи пола и гендера. Я позаимствовала сюжет классического научно-фантастического романа Урсулы Ле Гуин «Левая рука тьмы»: мужчину с Земли отправляют работать на планету гермафродитов. Это значит, что все люди там рождаются с мужскими и женскими половыми органами и гормонами. В каждом месяце есть семидневный период, когда часть населения испытывает нечто вроде лихорадки – неодолимое желание соития. При начале сексуального контакта один из участников пары становится мужчиной, а другой женщиной. При любом соитии индивид случайным образом оказывается мужчиной или женщиной. Ставший женщиной может забеременеть и войти в девятимесячный период вынашивания, завершающийся родами. Вне соития и вынашивания индивид возвращается в нейтральное состояние до следующего сексуального контакта. Таким образом, каждый может быть и отцом, и матерью, и каждый одинаково «рискует» забеременеть и родить.

Я предлагала студентам задуматься, как общество этой вымышленной планеты должно быть организовано в сравнении с нашим, в США. Первым делом исчезает половая дискриминация, поскольку все биологически одинаковы. Если все люди «гермафродиты», невозможно использовать биологический пол для создания иерархий. Конечно, более привлекательные гермафродиты могут иметь больше привилегий, чем уродливые, а старые – власть над молодежью, но дискриминация не будет основываться на том, способны ли вы делать детей. Аналогично социальные роли, связанные с биологией, одинаковы для всех, потому что большинство членов этого общества являются как матерями, так и отцами множества детей. Мои студенты сообразили, что общество этой выдуманной планеты должно быть организовано так, чтобы удовлетворять потребности беременных и рожениц, поскольку каждый член этого общества выигрывает от коллективных форм социального обеспечения.

Социалисты давно поняли, что равенство мужчин и женщин, несмотря на биологические различия полов, требует коллективных форм заботы о детях. К середине XIX в., когда женщины в Европе влились в рабочую силу, социалисты размышляли о том, что невозможно создать сильное рабочее движение без участия женщин. Немецкая феминистка Лили Браун уже в 1897 г. начала выступать за финансируемое государством «страхование материнства». В этой схеме работающие женщины получали бы оплачиваемый отпуск до и после родов с гарантией сохранения рабочего места. Важно помнить, что уже в 1891 г. в Германии женщины, занятые в промышленном производстве, выдерживали минимум 65-часовую рабочую неделю, даже если имели ребенка. В подобных условиях беременные женщины и девушки стояли у конвейера до самых родов и, если у них не было мужа или родственников, которые могли бы их обеспечить, вскоре после родоразрешения возвращались к работе. Из-за тяжелых условий младенческая и материнская смертность среди работающих женщин была более чем в два раза выше, чем среди женщин среднего класса.

Хотя британские и американские феминистки хотели поддерживать работающих матерей с помощью негосударственной благотворительности, Браун предложила получать средства для страхования материнства путем прогрессивного налогообложения. Тогда немецкое правительство могло бы платить женщинам зарплату в течение фиксированного периода до и после рождения ребенка. Каждый вносил бы свой вклад в денежный фонд, к которому могли бы обратиться женщины, ставшие матерями, по аналогии со страхованием от безработицы или государственной пенсией. Браун рассудила: поскольку государству дети выгодны, оно должно участвовать в издержках по их выращиванию. Дети – это будущие солдаты, рабочие, налогоплательщики. Они выгодны всем, не только родителям, которые привели их в мир. Это особенно верно в этнически однородных государствах, где общество приплачивает за сохранение определенной национальной идентичности[56].

Однако предложение Браун было дорогостоящим. Оно требовало введения новых налогов и перераспределяло бы богатство в пользу рабочего класса – многие мужчины и женщины из среднего класса отвергали эту мысль. Поначалу идеи Браун столкнулись с противодействием левых сил. Поскольку Браун была реформатором и считала, что ее схема поддержки материнства может быть реализована при капитализме, более радикальные немецкие социалисты, такие как Клара Цеткин, сначала не принимали ее идеи, заявив, что их можно воплотить в жизнь только в социалистической экономике. Браун также предпочитала коммунальное общежитие финансируемым государством яслям и детским садам, а Цеткин была убеждена, что домашний труд и уход за детьми можно социализировать. Тем не менее предложения Браун, пускай в смягченной форме, получили статус закона уже в 1899 г. На Второй Международной конференции женщин-социалисток в 1910 г. идеи Браун были включены в официальную социалистическую платформу при поддержке Клары Цеткин и русской общественной деятельницы Александры Коллонтай.

Четвертый пункт социалистической платформы 1910 г. заложил основу всей последующей социалистической политики государства в отношении работающих женщин. Под лозунгом «Социальная защита и обеспечение материнства и младенчества» женщины Второго интернационала потребовали восьмичасовой рабочий день. Они предложили, чтобы беременные женщины прекращали работать (без предварительного уведомления) за восемь недель до ожидаемой даты родов и получали оплачиваемую «материнскую страховку» в восемь недель, если ребенок выживал, с возможностью пролонгации до 13 недель, если мать хотела и могла кормить младенца. Женщины получали бы шестинедельный отпуск, если ребенок рождался мертвым, и все работающие женщины пользовались бы этими благами, «включая сельскохозяйственных работниц, надомниц и служанок». Для финансирования этих мер предлагалось создать постоянный материнский фонд на средства от налоговых поступлений[57].

Через семь лет Коллонтай попыталась осуществить часть этих мер в Советском Союзе после Социалистической революции 1917 г. Вместо того чтобы нагружать женщину домашней работой и уходом за ребенком вдобавок к труду в промышленности, молодое Советское государство планировало построить детские сады, ясли, детские дома, общественные столовые и прачечные. К 1919 г. Восьмой съезд Российской коммунистической партии выдал Коллонтай мандат на работу на благо советских женщин, в том числе по созданию широкой сети предприятий общественного обслуживания. 1919-й стал также годом создания так называемых женотделов, которые должны были следить за выполнением радикальных программ социальных реформ, ведущих к полной эмансипации женщин[58].

Однако энтузиазм по поводу женской эмансипации в Советском Союзе скоро развеялся под давлением более насущных демографических, экономических и политических проблем. Страна была истощена Первой мировой войной, за которой последовали Гражданская война и ужасный голод 1921 и 1922 гг., у Ленина и большевиков не было денег на план Коллонтай. Сотни тысяч сирот военного времени наводняли крупные города, досаждая жителям правонарушениями и кражами. У государства не было средств заботиться о них; детские дома были переполнены и недостаточно снабжались. Либерализация законов о разводе привела к тому, что отцы бросали беременных жен, а вследствие слабого контроля исполнения законов о детских пособиях и алиментах мужчины, пережившие Первую мировую и Гражданскую войны, голод, легко увиливали от своих обязанностей. Работающие женщины не могли заниматься детьми и надеялись, что им поможет государство, как обещали Коллонтай и другие активистки. В 1920 г. Советский Союз стал первой в Европе страной, легализовавшей аборты по желанию в первые 12 недель беременности. Рождаемость упала. Со временем возникли опасения, что снижение рождаемости в сочетании с тяжелыми последствиями войн и голода станут причиной срыва планов быстрой модернизации страны[59].

Никто никогда не хотел, чтобы экономическая независимость женщин была достигнута ценой материнства, но именно это и произошло. Советские женщины предпочитали отложить или ограничить рождение детей. В конце концов Сталин распустил женотделы, аргументируя тем, что «женский вопрос» решен. В 1936 г. он отменил большинство либеральных мер, запретил аборты и восстановил в правах традиционную семью, что увенчало его стабильную программу государственного террора и произвольных чисток. Стремительно индустриализировавшемуся Советскому государству нужно было, чтобы женщины работали, рожали и выполняли всю работу по дому и уходу за близкими, которую первое в мире социалистическое государство пока еще не имело возможности оплачивать. Советские женщины были далеки от эмансипации, и Александра Коллонтай провела бóльшую часть оставшейся жизни в дипломатической ссылке.

Советский эксперимент не удался, но идеи Браун и программа социалисток 1910 г. нашла плодородную почву в социалистических демократиях Скандинавии. Датчане ввели двухнедельный отпуск для работающих женщин еще в 1901 г., и к 1960 г. всеобщий оплачиваемый государством декретный отпуск был распространен на всех работающих женщин. В 1919 г. Финляндия приняла положение о декретном отпуске для фабричных работниц и женщин-специалистов, а в 1922 г. добавила гарантию сохранения рабочего места. Швеция учредила неоплачиваемый декретный отпуск продолжительностью четыре недели еще в 1901 г.; к 1963 г. правительство гарантировало женщинам 180 дней декрета с сохранением рабочего места и выплатами в размере 80 % зарплаты. Сравните это с Соединенными Штатами, где даже закон о запрете дискриминации беременных приняли лишь в 1978 г. Неоплачиваемого декретного отпуска без сохранения содержания, гарантированного федеральным законом, американские женщины не имели до 1993 г. У нас до сих пор нет обязательного оплачиваемого декрета (опять-таки нет и обязательных оплачиваемых больничных)[60].

Страны Восточной Европы также стали рано принимать законы о декретных отпусках. Польша гарантировала 12 недель отпуска с полным содержанием в 1924 г., но большинство стран ввели эти нормы после Второй мировой войны. Этим государствам нужно было, чтобы женщины работали, потому что работников-мужчин не хватало, но они также вкладывали огромные средства в образование и профессиональное обучение женщин и не хотели терять их опыт (вспомните рассуждения Джейка из примера в начале этой главы). Например, Чехословакия приняла первую программу поддержки материнства в 1948 г., а к 1956 г. Трудовой кодекс гарантировал женщинам 18 недель оплачиваемого отпуска с сохранением рабочего места. В Болгарии Конституция 1971 г. гарантировала женщинам право на декретный отпуск с полным содержанием продолжительностью 120 дней до и после рождения первого ребенка и дополнительные шесть месяцев отпуска, оплачиваемого в размере минимальной заработной платы. Молодые матери могли также взять неоплачиваемый отпуск до достижения ребенком трехлетнего возраста, когда он сможет пойти в государственный детский сад. Время в декретном отпуске учитывалось в трудовом стаже при расчете пенсии женщины, и при любом отпуске сохранялось рабочее место. Позднее новая редакция закона позволила отцам и бабушкам или дедушкам брать отпуск по уходу за ребенком вместо матери. Болгары замещали отсутствующих на работе по причине декретного отпуска женщин выпускниками институтов. (В Болгарии высшее образование было бесплатным для учащихся, согласных после получения диплома отработать установленный период по государственному распределению. Эти стажировки позволяли молодым людям приобрести опыт работы и гарантировали родителям новорожденных, что рабочие места будут их ждать, когда они выйдут из декрета[61].)

В 1973 г. решение болгарского Политбюро также включило фразу о переподготовке мужчин, чтобы они более активно проявляли себя дома: «Сокращение и облегчение работы женщины по дому в огромной мере зависит от постоянного участия обоих супругов в организации семейной жизни. Поэтому необходимо: а) бороться с устаревшими взглядами, привычками и представлениями в отношении распределения дел в семье; б) готовить молодых мужчин к выполнению домашних обязанностей с детства и отрочества, как в школе и обществе, так и в семье»[62].

На страницах болгарского женского журнала «Женщина сегодня» редакторы публиковали статьи о мужчинах, взявших на себя равную долю домашней работы, и побуждали мужчин более активно выполнять отцовские обязанности. В пионерии и комсомоле – молодежных организациях смешанного гендерного состава – мальчики и девочки приучались относиться друг к другу как к равным и играющим одинаково важные (хотя и разные) роли в построении социалистического общества. Если мужчины проходили после школы обязательную военную службу, то репродуктивные тяготы женщины рассматривались как эквивалентная форма общественного служения. В конечном счете эти меры так и не смогли изменить традиционные гендерные роли, но важно признать в них по крайней мере попытку пересмотра представлений о маскулинности и феминности. В Восточной Германии и Чехословакии усилия государства по побуждению мужчин к более активному участию в уходе за детьми и работе по дому предпринимались уже в 1950-е гг. Однако, столкнувшись с сопротивлением мужчин, правительства сосредоточили свои усилия на создании социальной службы быта и системы детских учреждений, надеясь расширить сеть общественных кухонь и публичных прачечных на всю страну.

Еще в 1817 г. британский социалист-утопист Роберт Оуэн предложил воспитывать детей старше трех лет в местных коммунах, а не в нуклеарных семьях, и эта идея общественного ухода за детьми повлияла на все эксперименты XX в. с государственным социализмом. В дополнение к декретным отпускам Польша, Венгрия, Чехословакия, Болгария, Восточная Германия и Югославия вкладывали бюджетные средства в расширение системы яслей (для детей от рождения до трех лет) и детских садов (для детей от трех до шести лет), чтобы обеспечить непрерывное участие женщин в рабочей силе. Конечно, качество детских дошкольных учреждений в этом регионе было неодинаковым и часто оставляло желать лучшего; дети болели более контагиозными болезнями, и воспитатели часто были перегружены уходом за слишком большим количеством детей (проблемы, обычные для современных центров дневного пребывания). Как это происходило и со многими другими вещами в плановой экономике, составители планов неэффективно распределяли средства, и спрос всегда превышал предложение. Например, занимаясь изысканиями в архивах Комитета болгарских женщин, я нашла много писем в соответствующие министерства с жалобами на нехватку финансирования яслей и детских садов. Опять-таки, положение в странах Северной Европы – Швеции, Норвегии, Дании и Финляндии – было намного лучше. Они вкладывали бюджетные средства в строительство детских дошкольных учреждений, чтобы способствовать полной занятости женщин. К концу холодной войны участие скандинавских женщин в рабочей силе уступало только этому показателю в странах Восточного блока[63].

После публикации моей колонки в The New York Times я получила бесчисленное множество сообщений от западных читательниц. Многие женщины, выросшие в Восточном блоке, делились со мной воспоминаниями и мнениями о жизни при социализме и собственными историями – они подтверждали, что не все было мрачно за железным занавесом. Мое любимое письмо пришло от жительницы Швейцарии, которая родилась в семье среднего класса в Чехословакии в 1943 г. Она подробно описывала свою жизнь при социалистическом строе:

Когда я вышла замуж, нам пришлось работать, чтобы иметь возможность оплатить кредиты за квартиру и мебель. Через год у нас родился первый ребенок. «Щедрый» декретный отпуск составлял восемь месяцев, после которых я вернулась на работу. Мне приходилось нежно будить маленькую дочь каждое утро в 5.30, потому что ясли открывались в 6.00, и туда нужно было ехать 15 минут на трамвае. Добравшись до яслей, я быстро переодевала ее и торопилась на автобус к 6.30, чтобы ехать на работу. Часто мне лишь чудом удавалось на него успеть, и было обычным делом, если двери автобуса захлопывались за мной, а часть моей одежды торчала снаружи. В то время мой муж возвращался с работы в два часа дня, поэтому мог забрать дочь, купить продукты и приготовить ужин к моему возвращению около пяти вечера. Вскоре после этого мы укладывали дочь спать, потому что на следующий день нас ждала та же суровая рутина, что и накануне. Мы с мужем оба чувствовали себя уставшими после такого дня…[64]

В действительности эта женщина считала описание своей прежней жизни критикой моей статьи. Ее жизнь казалась ей слишком напряженной, чтобы хотеть секса с мужем. Я, работающая мать, разумеется, представляю, как трудно поддерживать баланс между работой и семьей, но сомневаюсь, что эта женщина (в 2017 г., когда она мне написала, ей было 74 года) осознавала масштаб преимуществ, которыми пользовалась в социалистической Чехословакии, по сравнению с сегодняшним положением работающей женщины. В своей критике она упоминает, что они с мужем имели отдельную квартиру в собственности, она получила восьмимесячный декретный отпуск, их ребенок – место в бюджетном детском саду в 15 минутах от дома, а ее муж приходил с работы в два часа дня, забирал дочь, покупал продукты и готовил ужин к пяти вечера, когда она возвращалась. Она сообщает, что они с мужем были вымотаны этой «суровой рутиной», но я подозреваю, она и представления не имеет, насколько роскошным покажется этот режим женщинам, особенно европейским, пытающимся согласовать работу и семью сегодня. Только вдумайтесь: феминистское сообщество Cambridge Women’s Pornography Cooperative даже выпустило юмористическую книгу «Порно для женщин» (Porn for Women), в которой мужчины забирают детей из садика, покупают продукты и готовят ужин к тому моменту, когда жены приходят с работы[65].

Для многих женщин доступные детские сады важнее декретного отпуска, особенно если он предоставляется без сохранения рабочего места. Когда я начала работать преподавателем в вузе, то оказалась очень далеко от родственников и отдавала дочь-младенца в ясли на территории университета на полный рабочий день пять дней в неделю. У одной моей коллеги было трое детей младше четырех лет: трехлетние дочери-близнецы и годовалый сын. Эта коллега, назовем ее Лесли, добилась профессионального признания до того, как стала матерью, и не собиралась бросать работу. Она согласилась на должность с нагрузкой в три четверти от полной, далеко не соответствующую ее квалификации; ее муж также согласился перейти на четырехдневную рабочую неделю. Лесли оплачивала оставшиеся три полных дня в яслях для троих детей. К концу каждого месяца она вплывала в мой кабинет с зарплатной ведомостью. После вычета налогов, страховых выплат и оплаты яслей Лесли получала около 70 центов в месяц. Она работала 30 часов в неделю и часто брала дополнительно неоплачиваемые вечерние мероприятия ради чистого заработка в $9 в год. И так три года!

Однажды я спросила Лесли, почему она просто не сидит дома с детьми. Лесли призналась, что часто мечтает об этом. Однако она не желала бросать свою профессиональную жизнь и боялась получить дыру в резюме. «Я слишком часто наблюдала, как у женщин-профессионалов все шло под откос после того, как они на время уходили с работы, – объяснила она. – Сейчас я вкалываю даром, но это окупится, когда мои дети пойдут в школу, а я смогу просто вернуться к полноценной работе и получить место с полной занятостью».

Сравните ситуацию Лесли с положением Илзе, гипотетической типичной жительницы Восточной Германии, выросшей в 1980-е гг. Сразу после Второй мировой войны власти ГДР вовлекли женщин в работу. Государство оказывало им всестороннюю поддержку, и, хотя оно и поощряло браки, замужний статус не считался обязательным условием материнства. Мужчин не хватало, и государство тратило большие средства на поддержку матерей-одиночек. В частности, правительство Восточной Германии идеализировало раннее материнство и строило специальные дома при университетах, где студентки могли жить со своими маленькими детьми. Если Илзе являлась среднестатистической восточногерманской женщиной, то родила первого ребенка в 24 года, следовательно, избежала спада рождаемости, обусловленного отложенным деторождением. Государство брало на себя огромную часть расходов на жилье, одежду, основные продукты питания и другие траты, связанные с уходом за ребенком, а также предоставляло женщинам, таким как Илзе, места в детских дошкольных учреждениях по потребности. К 1989 г. вне брака рождалось около 34 % детей (для сравнения, в Западной Германии только 10 %), но, в отличие от большинства стран капиталистического Запада, положение матери-одиночки не вело к нужде. Один из моих болгарских друзей получил научную степень в Лейпциге в 1990-х гг. Он вспоминает, что был три года знаком с двумя студентками, прежде чем узнал, что они имели маленьких детей. Ничто, связанное с материнством, не препятствовало их образованию, потому что их младенцы получали уход в яслях при университете[66].

Напротив, женщины в Западной Германии, как и в Соединенных Штатах, после Второй мировой войны вернулись домой на положение зависимых домохозяек и матерей, в соответствии с идеалом Kinder, Küche, Kirche (дети, кухня, церковь). Как уже упоминалось, законодательство Западной Германии до 1957 г. требовало согласия мужа на работу женщины вне дома, а до 1977 г. семейное законодательство не допускало, чтобы работа замужних женщин мешала им выполнять домашние обязанности. Что касается реализации этой меры, расписание работы школ и отсутствие продленки делало почти невозможной работу женщин Западной Германии на полную ставку. Замужние матери трудились по большей части на условиях неполной занятости и имели больший разрыв в оплате труда, чем в ГДР[67].

Конечно, не все социалистические страны так поддерживали экономическую независимость женщин, как Восточная Германия (которая сошлась в собственной холодной войне с Западной Германией). Советский Союз вернул аборты в 1955 г., но сохранил ориентацию на деторождение, а в публичном дискурсе отсутствовали даже основы сексуального просвещения. Румыния и Албания были ужасны в смысле репродуктивной свободы женщин: государство заставляло их иметь детей, ограничивая доступ к средствам контроля рождаемости, сексуальному образованию и абортам. Изначально разрешенные в Румынии, аборты были поставлены вне закона печально знаменитым Декретом № 770 от 1966 г. в попытке обратить вспять сокращение населения. В конце 1980-х гг. закон был ужесточен включением обязательных гинекологических обследований женщин репродуктивного возраста. Румынское государство, в сущности, национализировало тела женщин, и многие из них шли на опасные нелегальные аборты, что показано в блестящем фильме 2007 г. «4 месяца, 3 недели и 2 дня»[68].

Моя идея в том, что необязательно иметь авторитарное правление, чтобы облегчать конфликт между деторождением и трудовой занятостью. Сегодня практически в любой стране мира имеется гарантированный оплачиваемый декретный отпуск для женщин, и многие страны учреждают отцовские отпуска. В Исландии, стране наибольшего гендерного равенства в мире по данным Всемирного экономического форума, отцам предлагается 90-дневный отпуск, и 90 % берут его. Государство помогает обоим родителям сочетать работу и семейные обязанности, обеспечивая возможность полного гендерного равенства дома, как и на рабочем месте[69].

Хотя государственный социализм имел свои недостатки, внезапное изменение положения восточноевропейских женщин после 1989 г. с очевидностью показывает, как быстро свободные рынки уничтожают потенциальную экономическую автономию женщин. В Центральной Европе, например, правительства после 1989 г. осуществляли целенаправленную политику «рефамилизации» в поддержку перехода от государственного социализма к неолиберальному капитализму. Государственные предприятия закрывались или продавались частным инвесторам, стремительно росла безработица. Слишком много работников конкурировало за слишком малое число рабочих мест. В то же время новые демократические государства сократили бюджетные расходы, урезав финансирование яслей и детских садов. Государственные детские дошкольные учреждения закрывались, а новые частные предприятия требовали существенной платы. Некоторые правительства компенсировали закрытие детских садов увеличением декретных отпусков вплоть до четырех лет, но со значительно меньшей долей содержания и без гарантии сохранения рабочего места[70].

Эти шаги в совокупности выдавливали женщин обратно в дом. Без финансируемых государством детских дошкольных учреждений или хорошо оплачиваемых декретных отпусков в новом экономическом климате, где работодатели могли выбирать из большой армии безработных, многие женщины были выброшены с рынка труда. С макроэкономической точки зрения это было благом для стран переходной экономики. Безработица снизилась (как и необходимость в социальном обеспечении), и женщины теперь бесплатно выполняли работу обслуги, которую государство когда-то финансировало, чтобы обеспечить гендерное равенство. Позднее, когда еще более серьезные сокращения бюджета ударили по пенсионерам и системе здравоохранения, женщины, уже находившиеся дома и заботившиеся о детях, могли взять на себя уход за больными и престарелыми – огромная экономия для государственного бюджета[71].

С учетом того что многие женщины предпочитали официальное трудоустройство неоплачиваемой каторге домашнего труда, неудивительно, что после 1989 г. сильно упала рождаемость. Хотя до 1989 г. в Восточной Европе она была выше, чем в Западной, с началом процесса рефамилизации стала снижаться. Введение свободного рынка в действительности препятствовало, а не способствовало созданию семей. Нигде это не было настолько очевидно, как в Восточной Германии, где скакнувшая вверх безработица и крах системы детских дошкольных учреждений привел к беспрецедентному и неуправляемому падению рождаемости, названному в западногерманской прессе «родильной забастовкой». За пять лет рождаемость в восточных землях воссоединившейся Германии сократилась на 60 %. Хотя катастрофу 1990-х гг. удалось преодолеть, бывшие социалистические государства Восточной Европы имеют одни из самых низких показателей рождаемости в сегодняшнем мире. В 2017 г. самая быстрая в мире убыль населения наблюдалась в Болгарии, и 16 из 20 государств с самым стремительным ожидаемым сокращением населения являются бывшими социалистическими странами[72].

Не ирония ли, что, когда женщин Восточной Германии вынудили вернуться к домашней работе, многие из них переехали в Западную Германию в поисках лучше оплачиваемой работы и привезли с собой комплекс ожиданий, который помог западногерманским женщинам выйти на рынок труда. Молодые уроженцы Восточной Германии росли в семьях, где матери работали, и считали совершенно нормальным, чтобы женщины оставляли детей в детских садах. Живя во Фрайбурге, я познакомилась с женщиной из Западной Германии, работавшей управляющим директором в известном научном издательстве в Штутгарте. «Спасибо, господи, за этих восточногерманских женщин», – сказала она и объяснила, что, если бы не они, она не сделала бы карьеру. До 1989 г. женщинам Западной Германии предписывалось сидеть дома с детьми, но «потом здесь появились женщины из Восточной Германии, привыкшие к наличию яслей и детских садов, и стали их требовать».

Не все в восторге от половинчатой политики санкционированного государством оплачиваемого декретного отпуска. Некоторые феминистки возражают против этой меры, потому что боятся, что она поставит женщин в невыигрышное положение на конкурентном рынке труда. Работодатели, как босс моего друга Джейка, предпочтут нанимать мужчин, которые не забеременеют. Поэтому некоторые страны ввели отпуска по уходу за новорожденными для отцов по системе «бери или теряй», пытаясь уравнять ожидания, возлагаемые на мужчин и женщин в этом отношении. Теперь Швеция требует, чтобы новоявленные матери и отцы брали обязательные 60 дней отпуска каждый как условие получения щедрых государственных пособий. Сторонники свободного рынка утверждают, что компании должны иметь возможность самостоятельно устанавливать приоритеты без вмешательства правительства, но корпоративное самоуправление редко оказывается успешным. На 2013 г. лишь 12 % американских работников имели право на оплачиваемый отцовский отпуск по уходу за ребенком. Это закономерно при свободном рынке. Никакая частная компания не захочет прославиться щедрыми декретными отпусками из страха, что женщины кинутся именно в нее, а не к конкурентам. Если же закон требует, чтобы все компании предоставляли одинаковый декретный отпуск с сохранением рабочего места, и правительство берет на себя часть расходов, как в плане Браун по страхованию материнства, то поддержать такую политику согласятся многие работодатели. Это означало бы для них возможность нанимать самых перспективных кандидатов и вкладывать средства в их обучение с высокой степенью уверенности, что результатами этого обучения удастся воспользоваться. Значит, единственная возможность обеспечить плодами этой политики всех женщин (не только более состоятельных и профессионально подготовленных сотрудниц прогрессивных компаний) – это подкрепить ее всей властью правительства на федеральном уровне, уровне штата или местном[73].

Те же самые работодатели смогут рассчитывать на своих сотрудниц после родов, если все родители малолетних детей будут легко получать высококачественные услуги ухода за ними за разумные деньги. В конце концов, выдающаяся сослуживица Джейка не уволилась, родив ребенка. Она неохотно ушла, когда бремя негибкого рабочего графика и вечное латание дыр в расписании из-за ненадежных нянь окончательно сокрушили и без того вымотанную женщину. Самой большой помощью было бы расширение качественных детских дошкольных учреждений с федеральным финансированием, которые позволили бы им сочетать материнство с полноценной работой. Однажды Соединенные Штаты уже были в шаге от общенациональной системы ухода за детьми: Закон о всестороннем развитии детей, поддержанный и демократами, и республиканцами, был принят в 1971 г. Он предполагал финансирование национальной сети центров детского развития, оказывающих высококачественные услуги по образованию, лечению и питанию детей. Это был бы принципиально важный первый шаг к всеобщему социальному обеспечению детей. Президент Ричард Никсон наложил на него вето и раскритиковал всю систему за «ослабляющие институт семьи последствия». В официальном вето Никсон написал: «Если бы федеральное правительство, очертя голову, бросилось финансировать развитие детей, то его колоссальный моральный авторитет поддержал бы общественные подходы к воспитанию детей в противовес семейному». Этот «семейный» подход требовал от женщин выполнять неоплачиваемую домашнюю работу, укрепляя традиционные гендерные роли мужчины-кормильца и женщины-домохозяйки. В сущности, Никсон вопрошал, с какой стати правительству платить за то, что женщины делают бесплатно?[74]

Хотя исследования показывают, что дети не страдают в хороших детсадах, а наоборот, развиваются лучше, чем домашние малыши, американские консерваторы ненавидят эту идею, поскольку она также ослабляет власть мужчины в семье. Один из авторов рубрики на Fox News считает всеобщую систему детских дошкольных учреждений частью злодейского заговора и утверждает, что «тоталитарные правительства шли на все ради идеологической обработки детей, а главным препятствием для них были родители, опровергавшие то, что правительство говорило их детям». С этой точки зрения все усилия социалистических стран по поддержке женщин – растущее участие в рабочей силе, либерализация законов о разводе, создание детских садов и яслей, поддержка экономической независимости женщин – делались для того, чтобы промывать детям мозги. Даже государственные школы служили главной цели – идеологической обработке[75].

Таким образом, права и социальные пособия женщин изображаются как элемент скоординированного плана по продвижению мирового коммунизма. Даже о Швеции, стране демократического социализма, говорится, что она «агрессивно внедрила очень затратную систему детских садов», чтобы «выгнать женщин из дома на работу», как будто это не собственный выбор шведок. За страхом государственной идеологической обработки детей стоит реальный страх экономической независимости женщин и слома традиционной семьи[76].

Сегодня вынашивать и рожать младенцев – все еще обязанность женщин (по крайней мере, пока ученые не создадут эктогенез), но в попечении о ребенке отцы могут участвовать в той же мере, что и матери. Растет число остающихся дома пап, и, возможно, однажды работодатели будут видеть в кандидатах-мужчинах потенциальных декретников. Однако, пока этот момент не настал, конкурентные рынки труда продолжат наказывать женщин за их биологию. Высокая стоимость частных дошкольных учреждений – в сочетании с гендерным разрывом зарплат и социальными ожиданиями, согласно которым маленькие дети нуждаются в матерях больше, чем в отцах, – приводит к тому, что именно женщины, с большим перевесом, прерывают свою профессиональную жизнь, чтобы сидеть дома с малышами. В Соединенных Штатах годы, проведенные вне состава рабочей силы, причиняют матерям многообразный ущерб: это потеря дохода, упущенные возможности карьерного роста, меньшие отчисления в фонд социального страхования или в пенсионный фонд, растущая экономическая зависимость от мужчин. Разумеется, некоторые женщины хотят оставаться дома, и у них должен быть этот выбор при условии, что домашняя жизнь не предполагает экономической зависимости. Нашей целью должно стать, чтобы равное количество мужчин и женщин выбирали роль родителя-домохозяйки. Хотя этот вариант должен быть открыт для всех, я полагаю, что большинство мужчин и женщин не будут им пользоваться. При родительских отпусках и обеспеченности доступными высококачественными детскими дошкольными учреждениями мы действительно сможем усидеть на двух стульях.

Одной из самых очевидных проблем многих социалистических стран было то, что при государственной гарантии занятости граждане зачастую были вынуждены заниматься работой, которая им не нравилась. Многие виды работы были монотонными и не приносили удовлетворения (как, впрочем, и на капиталистическом Западе). Однако множество американских женщин, желающих работать, вынуждены сидеть дома из-за нехватки хороших детских садов и негибкости рынка труда. Другим женщинам приходится трудиться, чтобы выжить, особенно с тех пор, как частное медицинское страхование в Соединенных Штатах приковало работников к их рабочим местам, если они не хотят потерять льготы. Не каждая женщина имеет такую опцию, как мужчина, способный ее содержать, да и имеющим не стоит слишком рассчитывать на этот вариант. Женщины не должны втягиваться в романтические отношения только потому, что это их единственная возможность получить крышу над головой. Наша система возлагает огромное бремя и на мужчин, поскольку те из них, кто не может прокормить супругу, отвергаются в качестве партнеров (это уже происходит в Соединенных Штатах, где доля браков среди бедняков находится на историческом минимуме).

В конечном счете различия репродуктивной биологии не позволяют относиться к мужчинам и женщинам как к равным на рынках труда, где работодатели стремятся нанимать тех, в ком видят самых ценных будущих сотрудников. У этой проблемы нет простых решений, но такие меры, как отпуска для родителей и финансируемая государством всеобщая система детских дошкольных учреждений, ослабляют первопричины гендерной дискриминации. Эти меры были предложены социалистами и имели своей явной целью гендерное равенство на работе и дома. За минувший век они начали реализовываться на законодательном уровне почти во всех странах мира. В 2016 г. Соединенные Штаты наряду с Новой Гвинеей, Суринамом и некоторыми тихоокеанскими островами оказались единственными странами в мире, где отсутствует национальный закон об оплачиваемом отпуске для отца по уходу за ребенком.

Вспоминая о женщине, уволившейся из фирмы Джейка, чтобы сидеть дома с младенцем, и о своей бывшей коллеге Лесли, работавшей за семь центов в месяц, я скорблю о том, что материнство – которое должно быть источником огромной радости – для очень уж многих женщин оборачивается непосильным бременем. У нас, как нигде в развитом мире, обычным людям трудно создать семью. Безусловно, богатейшие страны на планете способны на большее.


Почему у женщин при социализме секс лучше

Флора Тристан (1803−1844): французский теоретик социалистического утопизма и активистка, утверждавшая, что освобождение рабочих классов недостижимо без сопутствующей эмансипации женщин. Ее эссе 1843 г. «Рабочий союз» – это фундаментальный текст социалистического феминизма. Тристан рисует будущий огромный трудовой коллектив, где работники (как мужчины, так и женщины) объединяют свои возможности для создания социальных услуг, которыми сами и пользуются. Публикуется с разрешения ТАСС.


3

Брючного костюма мало: Женщины в кресле руководителя

В старших классах школы я была увлечена «Моделью ООН» (MUN). «Модель ООН» – нечто вроде дискуссионного клуба, в котором учащиеся исследуют международную политику государств – членов ООН и представляют эти страны в подобиях сессий с вымышленными политическими сценариями, основанными на реальных текущих событиях. Чтобы добиться совершенства в MUN, нужно было изучить все тонкости международных отношений и понимать социальный, политический и экономический контекст, на основе которого принимались внешнеполитические решения разных стран мира. Высшим призом на состязаниях в MUN был деревянный молоток, вручаемый ученику, который убедительнее всех представил свою страну на «сессии ООН». Обычно престижнейшие молотки доставались членам «Совбеза», самого влиятельного комитета ООН. До него нужно было дорасти, начав с менее важных комитетов, таких как Генеральная ассамблея или Экономический и социальный совет (ЭКОСОС), лишь тогда ты был готов к деятельности в Совете безопасности, где самые талантливые и информированные ученики обсуждали и решали судьбы человечества.

Чтобы повысить свои шансы завоевать молоток, каждый хотел представлять одну из пяти стран, постоянных членов Совбеза: Соединенные Штаты, Францию, Великобританию, СССР или Китай, – единственных обладателей права вето. Имея право вето, вы не можете потерпеть поражение при голосовании, и все остальные делегаты должны добиваться, чтобы вы поддержали их резолюции или, по крайней мере, воздержались. На крупных соревнованиях вашей школе очень везло, если в число выпавших ей стран входил кто-то из «Большой пятерки». Я была девочкой и знала, что мальчики из моего клуба никогда не позволят мне представлять Соединенные Штаты, Великобританию или Францию. Видите ли, это было за десять с лишним лет до того, как Мадлен Олбрайт стала первой в истории Америки женщиной-госсекретарем. Мальчики заявили бы, что это неправдоподобно, чтобы одну из западных стран представляла в Совете безопасности женщина. Господство мужчин в сфере международной политики сохранялось даже в эпоху Маргарет Тэтчер.

Однако это было правдоподобно в отношении Китая и СССР. Я не хотела представлять Китай, потому что он всегда воздерживался. Не слишком интересно. Поэтому я стала специалистом по Восточному блоку в нашем клубе в надежде, что однажды, когда нам выпадет СССР, мальчикам придется отдать кресло в Совбезе мне. Вот какой урок я усвоила в 15 лет: хотя немыслимо, чтобы моя родная страна позволила женщине принимать критически важные решения в международной политике на мировой арене, это очень даже возможно для Советского Союза. Но почему? Демократия – это же хорошо, а коммунизм – плохо. Почему плохие страны позволяют девушкам больше, чем хорошие?

Перенесемся на 30 лет вперед, в ноябрь 2016 г. Я сижу на диване со своей 15-летней дочерью. Мы смотрим PBS и готовимся откупорить шампанское и отпраздновать избрание первой женщины-президента Соединенных Штатов. Независимо от моего личного отношения к Хиллари Клинтон (вы уже достаточно хорошо меня знаете, чтобы догадаться, что я предпочитаю Берни Сандерса), я была в восторге от того, что стеклянный потолок, наконец, будет разбит. Мне было трудно находить ролевые модели женщин во власти, но я надеялась, что моя дочь проведет оставшиеся годы в школе в эпоху женщины в Овальном кабинете.

Горькое разочарование того вечера отразило две реалии Америки: расистскую реакцию против первого чернокожего президента и упорное предубеждение против женщин во власти. Во время холодной войны мощный подъем женского движения в США в сочетании с обеспокоенностью политиков видимым прогрессом женщин в социалистических странах заставили капиталистический Запад законодательно запретить дискриминацию по признаку пола и продвигать меры в поддержку гендерного равенства на работе. Всего за два десятилетия женщины получили возможность работать практически во всех секторах экономики, проникнув во многие профессии, прежде считавшиеся исключительной привилегией мужчин. Сегодня женщины составляют большинство выпускников колледжей во многих развитых капиталистических странах. Тем не менее, несмотря на опыт и образование, женщины до сих пор сталкиваются с барьерами на пути к высшим должностям в правительстве и бизнесе. За 40 с лишним лет женский активизм так и не смог вырвать из цепких рук мужчин политическую и экономическую власть.

В Соединенных Штатах катастрофически не хватает женщин на руководящих должностях. Хотя исследования показывают, что разнообразие в сфере корпоративного лидерства повышает прибыльность, попытки изменить существующее положение терпят крах. Исследователи нередко объясняют это тем, что женщины недостаточно амбициозны. Одни винят во всем двойную занятость и частые перерывы в карьере в случаях, когда женщина сидит дома и заботится о близких. Другие говорят, что конкуренция за высшие посты ведется грязными средствами, и женщины не желают в этом участвовать, а если и ввязываются в свару, то честолюбивые мужчины подсиживают в первую очередь их, поскольку считают, что женщина не будет давать сдачи. Возможно, все вышеперечисленное имеет место, но первопричиной является живучесть гендерных стереотипов в обществе, стереотипов, которые усваиваются девочками в самом раннем возрасте. Как я запомнила, что из-за моего пола я не могу представлять свою сторону в Совбезе ООН, так моя дочь усвоила, что хорошо подготовленная женщина с годами соответствующего опыта может проиграть выборы бизнесмену-знаменитости без опыта правительственной работы.

Два опроса Исследовательского центра Пью 2014 г. обнаружили, что большинство американцев осознают, насколько вездесуща эта фундаментальная гендерная дискриминация. В одном опросе американцев спрашивали, что мешает женщинам подниматься на «высшие руководящие позиции в бизнесе» и «высокие политические посты». Только 9 % считали женщин «недостаточно крутыми» для делового мира; 43 % заявили, что «женщины отвечают самым высоким стандартам» и бизнес попросту не готов нанимать женщин-руководителей, несмотря на равную с мужчинами квалификацию. Что касается высших государственных постов, лишь 8 % опрошенных указали на «недостаток крутизны», но 38 % считали женщин-кандидатов отвечающими самым высоким стандартам и 37 % согласились с утверждением, что американцы не готовы выбрать женщину во власть. Отвечая на вопрос о перспективах на следующие десятилетия, большинство американцев высказали убежденность, что «мужчины в будущем продолжат занимать больше высших руководящих должностей в бизнесе, чем женщины»[77].

Невозможно отрицать, что американская культура меняется, но нужно признать, что она меняется намного медленнее, чем во многих странах того же уровня развития. В 1990 г. лишь 7 % членов Конгресса США составляли женщины. В 2015 г. этот показатель увеличился до 19 %. По сравнению с некоторыми скандинавскими странами демократического социализма «страна храбрых»[78] поразительно неповоротлива. Доля женщин в шведском парламенте выросла с 38 % в 1990 г. до 44 % в 2015 г. В Норвегии 36 % членов парламента в 1990 г. и 40 % в 2015 г. были женщинами. В Дании соответствующие показатели составляют 31 % (1990 г.) и 37 % (2015 г.), в Финляндии – 32 % и 42 %. Исландия удостоилась звания страны с почти полным гендерным паритетом: доля женщин-парламентариев там увеличилась с 21 % на 1990 г. до 48 % на 2015 г. Откуда такая разница? Ответ прост – квоты[79].

В отношении женщин-лидеров в корпоративном мире Соединенные Штаты отстают еще сильнее. Хотя женщины составляли в 2016 г. 45 % сотрудников ведущих компаний Fortune 500, они занимали только 21 % мест в советах директоров и представляли лишь 11 % лучших работников. Сравните с Норвегией, где благодаря строгим законам о квотировании состава советов директоров 42 % мест в них заняты женщинами. В Швеции этот показатель достигает 36 %, в Финляндии – 31 %. Однако даже в странах демократического социализма, таких как Швеция, проникновение женщин в среду топ-менеджеров идет туго; в 2012 г. доля женщин на высших руководящих позициях оставалась менее 15 %. В 2014 г. The Wall Street Journal сообщил, что только в 3 % из 145 крупных компаний Северной Европы генеральными директорами являются женщины. Хотя у женщин есть образование и опыт, высшие руководящие посты в бизнесе повсеместно остаются мужскими. Единственный путь сломать это сохраняющееся доминирование – законодательство, обязывающее или эффективно стимулирующее гендерный паритет топ-позиций[80].

Что можно сказать о социалистических странах? Хотя там были предприняты важные усилия по продвижению женщин на высшие посты и, безусловно, поддерживалась идея, что женщины могут и должны быть во власти, ситуация осложнялась специфическим характером правления в восточноевропейских странах XX в. Во-первых, несмотря на квоты для женщин в парламентах и центральных комитетах коммунистических партий большинства государств, состав элитного Политбюро, обладавшего реальной властью, оставался преимущественно мужским. Во-вторых, хотя на местном и муниципальном уровне участие женщин в политике возрастало, оно было ограничено централизованным характером однопартийного государства. В отношении управления государственной экономикой картина также была неоднозначной. Право принятия решений оставалось в руках лиц, осуществлявших централизованное планирование, то есть по большей части (если не исключительно) мужчинами. Однако в каждой стране были свои приоритеты, и некоторые сектора экономики были более доступны для женщин-руководителей. Женщины преобладали в сферах медицины, юриспруденции, науки и банковской деятельности, и на символическом уровне, по крайней мере, страны государственного социализма действительно могут похвастаться великолепными достижениями выдвижения женщин на высшие посты в сравнении со странами Запада[81].

В отличие от капитализма, распределяющего богатство общества в рамках конкурентной модели, социализм поддерживает эгалитарную идеологию. Социальное неравенство считается неизбежным побочным продуктом частной собственности на средства производства: заводы, оборудование, технологии, интеллектуальные достижения и т. д. Капиталистическая экономика порождает все увеличивающийся разрыв благосостояния между владельцами средств производства и работниками, для удовлетворения собственных базовых потребностей вынужденными продавать свой труд за сумму, меньшую, чем создаваемая ими ценность. Постоянная эксплуатация людей, работающих, чтобы выжить, увеличивает богатство верхушки; богатые богатеют все быстрее и контролируют все больше средств производства. Социалистическая политика останавливает этот рост неравенства при помощи ряда механизмов, в том числе создания предприятий, находящихся в государственной или коллективной (кооперативы) собственности, и (или) перераспределения богатства посредством прогрессивного налогообложения и организации бюджетной системы социального обеспечения, не допускающей нищеты. За исключением поддержки интересов бедного большинства в противовес богатому меньшинству, в социалистической идеологии нет ничего, что давало бы одной социальной группе привилегии перед другой. Эмансипация женщин являлась фундаментальным принципом социалистического видения с самого момента его возникновения (несмотря на то что классовой идентичности женщин всегда отдавался приоритет перед их гендерной идентичностью).

Мысль о том, что мужчины и женщины могут разделять политическую власть, коренилась в самых ранних воплощениях социалистических идей после Французской революции. В 1820-х и 1830-х гг. последователи социалиста-утописта Сен-Симона организовали в Париже маленькую религиозную коммуну, где объединяли свои доходы и жили сообща. Лидер раннего этапа движения Проспер Анфантен являлся «епископом» коммуны; он предложил разделить свои властные полномочия с женщиной «епископессой». В отличие от Мэри Уолстонкрафт[82] и Джона Стюарта Милля[83], основывавших свои аргументы в пользу равенства полов внутренней рациональностью мужчин и женщин, сенсимонисты считали, что мужчины и женщины имеют разную, но взаимодополняющую природу и что власть, как духовная, так и политическая, требует присутствия обеих половин человечества. После внутренних дебатов взгляды Анфантена возобладали, и во главе расширившейся сенсимонистской общины должен был встать «двойной епископ» – живое воплощение мужских и женских признаков Бога. Все руководящие должности предполагалось разделить между представителями обоих полов: каждой малой общиной управляла пара из мужчины и женщины, коллективными домами общин совместно руководили «брат» и «сестра», а производственными объединениями – «директор» и «директриса»[84].

Другим видным социалистом-утопистом был француз Шарль Фурье, как считается, создавший в 1837 г. термин «феминизм». Фурье был страстным поборником прав женщин, убежденным, что все профессии должны быть открыты для них при наличии способностей. Фурье понимал, что европейские женщины не более чем движимое имущество для своих отцов и мужей, и предположил, что просвещенные общества должны будут демонстрировать свой нравственный прогресс освобождением женщин от узких гендерных ролей, держащих их в ловушке традиционного брака. Фурье продвигал идею сельскохозяйственных общин, организованных на принципе коллективной собственности (так называемые фаланги), в которых мужчины и женщины работали бы бок о бок и сообща пользовались плодами своего труда. Фурье писал: «Общественный прогресс и исторические изменения происходят благодаря приближению женщин к свободе, а упадок общественной организации является результатом уменьшения свободы женщин»[85].

Сенсимонисты и Шарль Фурье повлияли на труды другой видной французской социалистки-утопистки Флоры Тристан. Она стала первым теоретиком, кто связал эмансипацию женщин с освобождением трудящихся классов. Она понимала, что положение жены по отношению к мужу аналогично отношениям пролетариата и буржуазии. Писавшая и выступавшая с лекциями в конце 1830-х и начале 1840-х гг. Тристан считала феминизм и социализм взаимозависимыми движениями, которые приведут к полной трансформации французского общества; эмансипация женщин невозможна без освобождения рабочих, и наоборот. В противовес модели, в которой равенство полов выводится из правовых завоеваний и растущей образованности богатых женщин, Тристан полагала, что создание одного большого и разнородного рабочего союза (включающего женщин и мужчин) приведет к равенству полов[86].

Расширяя эти идеи, немецкие социалисты Август Бебель и Фридрих Энгельс предложили историческое обоснование эмансипации женщин, утверждая, что охотники и собиратели когда-то жили в примитивных матриархальных коммунах. Согласно их теориям, древние люди выживали кланами, состоявшими из мужчин и женщин, которые практиковали разновидность группового брака и воспитывали детей сообща. Поскольку установить отцовство было невозможно, родословная прослеживалась по матери, и женщины имели равный, если не больший, голос при принятии решений. Бебель и Энгельс утверждали, что лишь с возникновением сельского хозяйства и частной собственности появилась возможность концентрации богатства. Охотники и собиратели не копили ресурсы; они потребляли все, что добывалось охотой и собирательством. Однако, когда некоторые люди начали огораживать большие участки земли для производства большего количества пищи, чем нужно было для выживания, и продавать излишки, новый комплекс стимулов уничтожил старые социальные структуры. Землевладельцам нужны были работники, помогавшие им создавать больше излишков, и именно в этот момент истории тела женщин превратились в машины для производства новых работников. (Теоретики утверждали, что эта эпоха совпала и с возникновением рабства.)[87]

Согласно Бебелю и Энгельсу, когда землевладельцы начали накапливать частную собственность, мужчины этого социального класса захотели передать свое богатство законным наследникам. Это предопределило введение моногамного брака и принудительной верности жены. Старая матрилинейная система была заменена патрилинейной, в которой родословная прослеживается по отцу. (Сегодня мы наблюдаем проявления патрилинейности в том, что женщина, вступая в брак, берет фамилию мужа и дети получают отчество по отцу. В матрилинейной системе было бы наоборот.) Энгельс постулировал, что желание накапливать богатство лишило женщин предшествующей самостоятельности: «Уничтожение матриархата стало общемировым историческим поражением женского пола. Мужчина получил власть и в доме; женщина была унижена и порабощена, она стала рабой его похоти и не более чем инструментом производства детей». Таким образом, для ранних социалистов уничтожение частной собственности неизбежно вело к восстановлению «естественной роли» женщины как равной мужчине[88].

Идеал социалистов – эмансипация женщин – стал одним из источников подпитки революционных импульсов в России в 1917 г. Февральская революция, свергнувшая царя Николая II, началась в Международный женский день, и ей предшествовали забастовки женщин. В последующие месяцы, когда Временное правительство пыталось стабилизировать ситуацию в России, женщины требовали всей полноты избирательных прав. В июле 1917 г. они добились права голосовать и занимать государственные должности. После Октябрьской революции Ленин и большевистская партия позволили женщинам голосовать и становиться кандидатами в Учредительное собрание. Большинство людей не понимает, что Советский Союз не мгновенно стал однопартийным авторитарным государством. Поскольку Ленин надеялся добиться массовой поддержки, он позволил провести «самые свободные выборы, когда-либо проводившиеся в России вплоть до краха Советского Союза в 1991 г.», по замечанию историка Рошель Ратчайлд. Голосование началось в ноябре 1917 г. и длилось около месяца. Участие избирателей в выборах в Учредительное собрание было немыслимо высоким с учетом хаоса, царившего тогда, а электоральная активность женщин превзошла все ожидания. Однако Ленин распустил демократически избранное Учредительное собрание, как только стало ясно, что его партия большевиков не получит большинства. Право советских женщин голосовать стало в значительной мере излишним при диктатуре пролетариата[89].

Несмотря на введение «военного коммунизма» и централизацию политической власти, Ленин поначалу уполномочил группу активистов заложить основы полной эмансипации женщин. Александра Коллонтай возглавила Народный комиссариат государственного призрения и способствовала созданию женотделов – организации советских женщин. Как уже говорилось, в дальнейшем она отвечала за обеспечение полного включения женщин в рабочую силу советской страны. Американская журналистка Луиза Брайант была поражена самоотверженностью и бесстрашием Коллонтай в общении с большевиками-мужчинами. В 1923 г. Брайант писала:

Политическое чутье часто изменяет мадам Коллонтай даже с точки зрения ортодоксального коммуниста. Ее храбрость безгранична, и нередко она открыто противостоит Ленину. Что касается Ленина, он сокрушает ее со своей обычной невозмутимой прямотой. Однако, несмотря на весь свой пыл, она признает «партийную дисциплину» и защищается как хороший солдат. Если бы она оставила революционную деятельность через четыре месяца после ее начала, то могла бы вечно почивать на лаврах. Она воспользовалась первым радужным моментом всеобщего подъема, сразу после того как народные массы завладели страной, чтобы включить в Конституцию масштабные и беспрецедентные законы в защиту женщин. Советы очень горды этими законами, вокруг которых уже возник ореол всего, связанного с Конституцией[90].

Впоследствии Коллонтай будет назначена советским послом в Норвегии, став первой русской женщиной, занявшей столь высокий дипломатический пост (и третьей женщиной-послом в мире), но после возвышения Сталина впадет в относительное забвение, и многие ее давние мечты о женской эмансипации будут забыты.

Среди других выдающихся женщин, работавших с женотделами в 1920-х гг., была Надежда Крупская, жена Ленина, педагог-новатор и министр образования в 1929−1939 гг. Она занималась строительством новых школ и библиотек в стране, где шестеро из каждых десяти человек в 1917 г. не умели читать или писать, и ее цели вдохновили реформаторов образования с левыми взглядами, например бразильца Паулу Фрейре. Еще одна видная большевичка, Инесса Арманд, возглавляла Московский совнархоз, была главой Моссовета, впоследствии заведующей Женотделом при Центральном комитете Коммунистической партии. Бесчисленные другие большевички занимали руководящие должности в раннем советском правительстве, когда страна боролась за выживание во время Гражданской войны, ужасного голода и ранней смерти Ленина[91].

В эпоху Сталина произошел частичный возврат к традиционным гендерным ролям, хотя Советы поощряли получение женщинами военной подготовки. Историк Анна Крылова изучила медленную интеграцию советских женщин в вооруженные силы, несмотря на первоначальное сопротивление мужчин. К началу Второй мировой войны СССР имел эскадрильи хорошо обученных боевых летчиц, в том числе знаменитых «ночных ведьм» 588-го полка ночных бомбардировщиков ВВС СССР, которые скрытно летали ночью и совершали точные бомбардировки немецких целей. Всем женщинам-пилотам было меньше или чуть больше 20 лет, и с 1941 по 1945 г. они совершили около 30 000 вылетов. Хотя другие страны также обучали женщин-пилотов, выполнявших вспомогательные функции, Советский Союз стал первой страной в мире, разрешившей женщинам совершать боевые вылеты. Нацисты боялись этих летчиц, и любой немецкий пилот, сбивший «ведьму», автоматически получал Железный крест[92].

Повсюду в Восточной Европе Вторая мировая война заставила тысячи женщин взяться за оружие, влившись в антинацистские партизанские движения, и многие из них впоследствии сделали карьеру во внутренней или внешней политике. Например, словенская коммунистка Вида Томшичева, участвовавшая в партизанской борьбе против итальянских войск, после войны была назначена министром социальной политики. Она занимала много правительственных постов и стала убежденной участницей женского движения в Югославии и на международной арене после холодной войны. Правовед и юрист, Томшичева с 1945 до 1991 г. почиталась как национальная героиня и представляла Югославию на различных постах в Организации Объединенных Наций[93].

В соседней Болгарии также нашлись бесстрашные антифашистки, в дальнейшем занявшиеся политикой. Елена Лагадинова была самой молодой партизанкой, боровшейся против коллаборационистской монархической власти своей страны. Позже она получила степень доктора агробиологии и 13 лет проработала ученым-исследователем, после чего 22 года возглавляла Комитет движения болгарских женщин. Лагадинова также была членом парламента, членом Центрального комитета и страстной поборницей прав женщин на международной арене, особенно в период 1975−1985 гг., объявленный ООН Десятилетием женщин. Другая болгарская партизанка, Цола Драгойчева, с 1930-х гг. боролась против правого монархического режима. Героиня Коммунистической партии Болгарии Драгойчева стала первой болгарской женщиной, получившей министерский портфель, после Второй мировой войны заняв пост министра почтовой, телефонной и телеграфной службы. С 1944 по 1948 г. она также являлась генеральным секретарем Национального комитета Отечественного фронта, главой совета министров и оказывала огромное влияние на развитие новой плановой экономики Болгарии. Позднее Драгойчева стала полноправным членом болгарского Политбюро – одной из немногих женщин в Восточном блоке, достигшей столь высокого положения, не являясь женой или дочерью лидера Коммунистической партии[94].

Другие женщины-социалистки Восточной Европы в 1930-е гг. регулярно попадали в тюрьмы за политическую деятельность или становились изгнанницами и дожидались в Советском Союзе возможности вернуться домой, представившейся по окончании Второй мировой войны. В Румынии взлет Анны Паукер показал всему миру, что социалистический строй позволяет женщинам занимать самые высокие должности в правительстве, что стало шоком для Запада. В 1948 г. журналист У. Х. Лоренс писал в The New York Times: «Анна Паукер является одновременно архитектором и строителем нового румынского коммунистического государства. Она не только разрабатывает планы, но и воплощает политические, экономические и социальные проекты в жизнь в качестве секретаря Румынской коммунистической партии и министра иностранных дел недавно провозглашенной республики – первой женщины в мире, возглавившей МИД… С точки зрения международного коммунизма судьба Анны Паукер – это история успеха в духе Горацио Элджера: из политического ничтожества в политические богачи». В сентябре 1948 г. Time опубликовал ее портрет на обложке и объявил «самой влиятельной из ныне живущих женщин».

Страны Восточного блока достигли совершенства и в демонстрации на международной арене своей приверженности правам женщин, особенно в случае Валентины Терешковой. В июне 1963 г., всего через пять лет после запуска первого спутника, на передовице New York Herald Tribune появился заголовок: «Советская блондинка стала первой женщиной в космосе». В том же году, когда Бетти Фридан опубликовала «Загадку женственности» (The Feminine Mystique), заголовок во всю ширину полосы массачусетской Springfield Union провозгласил: «Советы запустили на орбиту первую космонавтку». Советы сделали Терешкову символом своей прогрессивной социальной политики, и она возглавляла их делегации на трех международных конференциях ООН, посвященных женщинам, в 1975, 1980 и 1985 гг. В 1982 г. космонавт Светлана Савицкая первой из женщин работала на космической станции – за год до того, как у Америки появилась первая женщина-астронавт, Салли Райд. Через два года Савицкая стала первой в истории женщиной, совершившей выход в открытый космос, а также две самостоятельные космические миссии[95].

Советские женщины редко выходили в сферы высокой политики, но имелись важные исключения. В 1919 г. Елена Стасова впервые в истории стала женщиной – кандидатом в члены советского Политбюро, высшего политического органа страны, хотя и очень ненадолго. Спустя несколько десятилетий, в 1956 г., Екатерина Фурцева была избрана полноправным членом Политбюро, в котором состояла четыре года. Она поддерживала хрущевскую политику десталинизации и впоследствии покинула Политбюро, чтобы с 1960 по 1974 г. занимать пост министра культуры. В сентябре 1988 г. Александра Бирюкова была избрана кандидатом в члены Политбюро, эта должность без права голоса. Наконец, в 1990 г. Галина Семенова стала второй женщиной – полным членом Политбюро. Выдвинутая лично Горбачевым в порядке первого шага его плана по продвижению большего числа женщин во власть, Галина Семенова получила кандидатскую степень по философии и 31 год проработала журналистом. В возрасте 53 лет она была матерью и бабушкой. Ее избрание стало сигналом того, что Советский Союз готов более серьезно отнестись к проблемам женщин в стране. В интервью Los Angeles Times в январе 1991 г. Семенова открыто критиковала предшествующую политику советского правительства в отношении лидерства женщин. «С момента основания нашего государства, – сказала она американскому журналисту, – мы приняли много очень человечных законов. Ленин лично подписал много решений и законов о семье, браке, политических правах женщин, ликвидации неграмотности среди них. На деле, однако, законодательству довольно часто противоречила социально-экономическая практика. Вследствие этого женщины были не готовы играть руководящую роль в обществе». Семенова надеялась, что новые свободы, подаренные перестройкой, обеспечат большее участие советских женщин во власти, что сделает политику «более человечной и не позволит ей становиться слишком агрессивной»[96].

Эти резонансные примеры показывают, что, несмотря на верность социалистических стран идеалу прав женщин, практика не всегда соответствовала риторике. С 2010 по 2017 г. я провела в общей сложности больше 150 часов интервью с 80-летней Еленой Лагадиновой, президентом национальной организации женщин Болгарии. По ее мнению, социалистические страны добились меньшего, чем она надеялась. Однажды я спросила ее, почему высших руководящих должностей не достигло больше женщин, с учетом общей приверженности женским правам. Лагадинова признала, что это проблема для Комитета болгарских женщин, и заявила, что восточноевропейские страны не имели достаточно времени для преодоления многовекового убеждения, будто руководить должны мужчины. Дело не просто в нелюбви мужчин к женщинам во власти, утверждала Лагадинова; женщины также не вполне освоились с этой идеей. В результате они неохотно поддерживали продвижение своих соплеменниц и не особо претендовали на власть. По ее словам, они предпочитали действовать кулуарно. Большая политика в Восточной Европе, как и повсюду в мире, была опасной сферой, полной интриг и коварства. Лагадинова предположила, что женщины менее склонны ввязываться в неизбежные махинации. В то же время она верила, что политическая жизнь была бы более цивилизованной, если бы наверху было больше женщин. Ее организация пыталась продвигать подходящих кандидаток, но патриархальная культура Балкан в сочетании с авторитарным характером государства (бессменно управляемого одним мужчиной 35 лет) отбивала у женщин охоту в этом участвовать.

Чтобы женщины решились попробовать себя в политике, Болгария и другие социалистические государства ввели квоты для женщин в парламенте и на всем протяжении холодной войны действительно имели бóльшую долю женщин на политических постах, чем западные демократии. Должности женщин в правительственном аппарате однопартийного государства были, как правило, символическими, но это был важный символизм. В конце концов, мужчины – члены парламента и Центрального комитета имели не больше власти, чем их коллеги-женщины. Женщины оказались в преимущественном положении в профессиях служащих в плановой экономике, часто преобладая в банковской сфере, медицине и образовании, а также в юриспруденции. Отчасти этот тренд отражал конкретные меры по продвижению женщин в сферах квалифицированного труда, но играло свою роль и то, что «синие воротнички», промышленные рабочие, в социалистических государствах больше зарабатывали – и мужчины предпочитали сосредоточивать свой труд в этих секторах экономики. Тем не менее, как отмечалось в главе 1, доля женщин в рабочей силе была самой крупной в мире. Благодаря такому количеству женщин в сфере труда их было численно больше на управленческих должностях. Страны Восточного блока проделали блестящую работу по привлечению женщин в научный, инженерный и технологический секторы. В статье Financial Times от 9 марта 2018 г. сообщалось, что восемь из десяти европейских стран с самым внушительным процентом женщин, занятых в сфере технологий, оказались восточноевропейскими; это наследие советской эры, когда женщин поощряли выбирать для себя эту стезю. Действительно, с 1979 по 1989 г. в СССР процент женщин, работающих «инженерами и техническими специалистами», увеличился с 48 % до 50 % занятых в этих областях – до равной доли с мужчинами. В том же 1989 г. 73 % советских «научных работников, преподавателей и педагогических работников» составляли женщины[97].

Обязательные государственные квоты для женщин в политике, корпоративном управлении и на государственных предприятиях вводились в разных странах по всему миру, и исследования свидетельствуют об их чрезвычайной эффективности, при правильном применении, как меры по увеличению числа женщин на руководящих должностях. С 1991 г. больше 90 стран ввели ту или иную систему квотирования присутствия женщин в национальных парламентах, благодаря чему доля женщин в руководстве резко увеличилась и были созданы ролевые модели для следующего поколения девочек, мечтающих о политической карьере. В 2017 г. 40 из 46 стран, в парламенте которых 30 % и более мест занимали женщины, имели какую-либо систему квот. Лучше всего квоты работают в избирательных системах, основанных на пропорциональном представительстве, в которых граждане голосуют за партии, а не за персоналии. Квоты могут гарантировать определенный процент женских имен в избирательных списках. Поскольку американцы голосуют за конкретных политиков по одномандатным избирательным округам, ввести квоты было бы затруднительно. Если бы политические партии были обязаны выставлять на выборы определенное число женщин, то могли бы выдвигать их от округов, где женщины гарантированно проиграли бы. Можно, однако, ввести квотирование, например, на назначаемые должности в исполнительной власти или найти другие, творческие способы увеличить участие женщин во власти без перекройки избирательной системы[98].

Обязательные государственные квоты для женщин в составе советов директоров корпораций и предприятий государственного сектора способствуют их продвижению на руководящие должности; в США это вполне реализуемо. Квоты были впервые введены в Норвегии в 2003 г.; компании, не диверсифицировавшие свои советы директоров, рисковали собственным существованием. В больших фирмах целых 40 % совета директоров должны были составлять женщины. Следом за Норвегией другие европейские страны ввели квоты для корпораций, хотя и с более мягким наказанием за невыполнение. Очевидно, чем мягче кары, тем меньше компаний, выполняющих требования квотирования. Хотя доля женщин – членов советов директоров крупных публичных компаний увеличилась в среднем с 11 % на 2007 г. до 23 % на 2016 г., этот показатель был значительно выше в странах, установивших строгие квоты: 44 % в Исландии, 39 % в Норвегии и 36 % во Франции. В Германии, где соблюдение квот является добровольным, он достиг лишь 26 %. В результате Европейская комиссия решила в 2017 г. принять единый для стран ЕС закон, обязывающий крупные компании ввести 40 %-ную представленность женщин в советах директоров[99].

Конечно, никто из женщин не хочет чувствовать себя гражданами второго сорта или занимать должность только по причине своего пола, поэтому важно понимать, что дискриминация женщин-руководителей объясняется не убеждением американцев в меньшей одаренности женщин или отсутствии у них лидерских качеств. В 2014 г. большинство участников опроса Исследовательского центра Пью, посвященного участию женщин в управлении, не видели особых различий между мужчинами и женщинами в плане врожденных способностей. По некоторым показателям, таким как честность, способность к наставничеству и готовность к компромиссу, американцы оценили женщин выше. Дискриминация женщин в сфере лидерства в малой степени опирается на природные различия полов, она связана преимущественно с социальными установками. Следовательно, речь идет не о том, чтобы протолкнуть в руководство неспособных руководить женщин только из-за их пола. Суть в том, чтобы нейтрализовать глубокие бессознательные гендерные стереотипы о мужчинах-лидерах и женщинах-исполнителях. Некоторых просто бесит, что ими рулит женщина[100].

Мы не ассоциируем женщин с руководящими должностями потому, что почти не видим подобных примеров. Поскольку женщин-руководителей совсем мало, и мужчины, и женщины привычно связывают лидерство с мужским телом, и этот порочный круг трудно разорвать. (С той же проблемой сталкиваются женщины в науке, инженерном деле и сфере технологий.) Отвечая на вопрос о том, что мешает их желанию и готовности выдвигаться на выборы или конкурировать за ключевые рабочие места, женщины часто ссылаются на отсутствие женских ролевых моделей. Например, консалтинговая фирма KPMG провела в 2015 г. исследование женского лидерства, опросив 3014 американок в возрасте от 18 до 64 лет. В отношении обучения лидерству 67 % заявили, что самые важные уроки преподали им другие женщины. Кроме того, 88 % сообщили, что для них послужили стимулом примеры женщин-руководителей, и 86 % согласились с утверждением, что «когда они видят больше женщин на руководящих должностях, то сами вдохновляются их занять». Наконец, 69 % опрошенных женщин согласились, что, «если бы в высшем руководстве было больше женщин, это помогло бы в будущем увеличить продвижение женщин на ключевые позиции». Вследствие важности ролевых моделей KPMG рекомендовала выдвижение отвечающих требованиям женщин на высокие руководящие посты, в советы директоров компаний и в топ-менеджмент. Согласно исследованию Фонда Рокфеллера за 2016 г., 65 % американцев считают «особенно важным для женщин, начинающих карьеру, видеть женщин-руководителей в качестве ролевых моделей». Однако по европейскому опыту мы знаем, что этого не случится без определенного вмешательства извне[101].

Несмотря на важность участия женщин в руководстве, следует отметить, что квоты в бизнесе и политике могут помочь лишь небольшому проценту белых представительниц среднего класса. Если мы сосредоточимся на продвижении женщин во власть, забыв о других насущных проблемах, влияющих на женщин из бедных и рабочих слоев, особенно цветных, то попадем в опасную ловушку корпоративного феминизма в стиле Иванки Трамп. Да, стеклянный потолок необходимо разбить, но это не означает, что можно игнорировать проблемы тех, кому далеко до вершины иерархии. И мужчины, и женщины, руководители и политики, часто строят карьеру на плечах более бедных женщин: нянь, домработниц, поварих, уборщиц, сиделок, медсестер и личных помощников, на которых перекладывают уход за близкими. Меры социальной политики, помогающие женщинам подняться на вершину, обязательно должны сочетаться с конкретными шагами по содействию женщинам, борющимся за выживание внизу, иначе они лишь усугубят существующее неравенство.

Например, если федеральные власти, власти штата или местные вообще воспримут идею программ создания рабочих мест для безработных, было бы разумно сочетать эту политику с обязательной квотой, требующей резервировать 50 % новых рабочих мест для женщин. Я вполне допускаю, что политикам придет в голову создать специальную программу обеспечения работой мужчин, ведь женщинам незачем работать, у них есть домашние обязанности. В первые годы экономического перехода в некоторых странах Восточной Европы политика создания рабочих мест была направлена на безработных мужчин – считалось, что модель «мужчина-кормилец/женщина-домохозяйка» предпочтительней своей альтернативы. Поскольку в частном секторе создавалось ничтожно мало рабочих мест по сравнению с государственным, в экономике просто не было достаточно работы, чтобы трудоустроить всех, кто оказался не у дел из-за экономического перехода. Чтобы обуздать безработицу, женщин вынудили вернуться в дом мерами рефамилизации, и это была явная трудовая дискриминация женщин, поскольку навязыванию свободного рынка сопутствовало возвращение к традиционным гендерным ролям.

Когда заходит речь о квотах, большинство людей обычно имеют в виду элитные должности во власти, но важно понимать, что сами по себе квоты не могут устранить все барьеры. Могут найтись и другие способы увеличить число женщин-руководителей, но основная идея состоит в том, чтобы создавать больше положительных ролевых моделей, что, возможно, даст начало переформированию общественного мнения. Все женщины и девочки страдают, если общество считает амбициозных женщин безнравственными или уродливыми, а властность и склонность руководить – природными мужскими качествами. Патриархальная культура пронизывает общество, и как мужчины, так и женщины чувствуют дискомфорт при мысли о женщинах во власти. Сильные и компетентные женщины считаются менее женственными, если не откровенно неприятными. Обратите внимание, какими словами Time в 1948 г. описывает «самую влиятельную из ныне живущих женщин» румынку Анну Паукер: «Сейчас она жирная и уродливая, но когда-то была стройной и (по воспоминаниям друзей) красивой. Когда-то она была сердечной, застенчивой и полной сочувствия к угнетенным, в число которых входила сама. Теперь она холодна как замерзший Дунай, надменна как боярин в своих владениях и безжалостна как коса в полях Молдавии». Паукер становится тем уродливей, чем больше власти получает; с природной скромностью и сердечностью покончено, когда она вступает в захваченные мужчинами коридоры власти. Неудивительно, что на обложке Time представлен неприглядный профиль злобной немолодой женщины с короткими седыми волосами[102].

Отрицательный образ толстой и некрасивой коммунистки сознательно создавался и воспроизводился американскими СМИ на всем протяжении холодной войны. Я, росшая в эру Рейгана, верила этим отталкивающим стереотипам о непривлекательных советских женщинах. Помню рекламу сети закусочных Wendy’s середины 1980-х гг. – показ мод в советском стиле. Реклама, играющая на худших американских клише, изображает жирную тетку средних лет в сером рабочем халате и старушечьей косынке, расхаживающей взад-вперед по мосткам под портретом Ленина. Другая мужеподобная женщина в военной форме защитного цвета объявляет: «Дневной наряд, вечерний наряд, купальный костюм». А первая выходит все в одном и том же балахоне, только с дополнениями: фонарь к «вечернему наряду», надувной мяч к «купальному костюму». Закадровый голос сообщает зрителям, что в Wendy’s они имеют возможность выбирать (в отличие от людей в СССР), но именно образ советской женственности (или ее отсутствия) придает рекламе действенность. Я впервые увидела ее еще подростком и, конечно, подумала, что стремление получить право вето может каким-то образом лишить меня женственности. Когда я, наконец, добыла место в «Совете безопасности», то гадала, не считают ли мальчики, что наказали меня, сделав представителем «империи зла».

Разумеется, представлять страны Восточного блока было еще и намного сложнее, чем Соединенные Штаты, Великобританию или Францию. Чтобы говорить от имени западной страны, достаточно было внимательно прочитывать газеты или штудировать U. S. News & World Report. Чтобы уяснить себе идеологические или практические мотивы внешней политики Советского Союза или Восточного блока, нужно было быть мастером поиска. В те дни, задолго до интернета, изучать внешнюю политику приходилось по печатным источникам, обычно доступным только в библиотеке, а если вам хотелось прочитать настоящие протоколы заседаний ООН, нужно было пробраться в университетскую библиотеку. Чтобы выиграть первый приз, я должна была читать книги и отчеты стран Восточного блока. Мне нужно было понимать их взгляды и убеждения, чтобы более убедительно их представлять.

В 1987 г., готовясь выступать за Советский Союз в Совбезе на конференции «Модели ООН», я наткнулась на большой богато иллюстрированный том. Изданная в 1975 г., объявленном Организацией Объединенных Наций Годом женщин, книга «Женщины в социалистическом обществе» представляла собой изящный образчик восточногерманской пропаганды, прославляющей достижения женщин Восточного блока. Пафосный текст на английском языке вызвал у меня подозрения, но изображения заворожили. Фотографии Розы Люксембург и Александры Коллонтай – потрясающе красивой женщины. Очаровательная 26-летняя Валентина Терешкова. Словно отвечая на западное стереотипное представление о замотанных и безобразных женщинах Восточного блока, Восточная Германия включила в книгу целую главу «Женщины, социализм, красота и любовь», полную стильных черно-белых фотографий великолепных моделей. На глянцевых страницах были разбросаны изображения стройных, привлекательных женщин, работающих на фабриках, в лабораториях, в классах, сидящих за столами для совещаний вместе с мужчинами. Женщины, состязающиеся на Олимпийских играх, женщины, улыбающиеся детям, группы смеющихся женщин-коллег.

Позднее, знакомясь с плановой экономикой, я поняла, что фотографии в книге представляли скорее коммунистический идеал, чем живую реальность социалистических стран Восточной Европы. В конце 1990-х гг., когда я впервые жила в Болгарии, уличные торговцы на каждом углу продавали женские трусы. В газетных киосках можно было вместе с утренним номером купить кружевные стринги, потому что люди пытались наверстать упущенное по сравнению с относительными лишениями в годы, предшествовавшие 1989-му. При социалистическом строе лица, занимавшиеся централизованным планированием, игнорировали мечты женщин, и существовала постоянная нехватка женских товаров, наличие которых женщины Запада считают само собой разумеющимся, в том числе основных средств гигиены. Болгарские дамы в возрасте до сих пор содрогаются, вспоминая жесткие ватно-марлевые прокладки, которыми вынуждены были пользоваться каждый месяц (если их удавалось достать). Славенка Дракулич уловила это недовольство, путешествуя по Восточной Европе в 1991 г. Она описывала жалобы, которые «постоянно слышала в Варшаве, Будапеште, Праге, Софии, Восточном Берлине: “Взгляни на нас, мы даже не похожи на женщин. У нас нет дезодорантов, парфюма, иногда даже мыла и зубной пасты. Нет изящного белья, нет колготок. Хуже всего, нет гигиенических прокладок. Что можно сказать, кроме того, что это унизительно?”» Женщины в Восточной Европе имели гораздо больше возможностей сделать карьеру, но им, безусловно, не хватало потребительских товаров, доступных жительницам Запада[103].

В старших классах я еще ничего этого не знала, и фотографии роскошной книги из Восточной Германии внушили мне необходимую уверенность, чтобы сжиться с ролью советского дипломата в ООН. Поскольку это были восьмидесятые, я купила себе костюм из ослепительно красного жатого атласа с большими подплечниками, густо накрасила глаза тенями, а волнистые волосы превратила с помощью завивки и лака в опасно высокую башню. Меня неким образом поддерживало осознание того, что существуют общества, допускающие, пусть только в виде идеи, что женщины могут быть одновременно амбициозными и красивыми. Я могла иметь грудь и право вето.

В конце концов, хотя патриархальная культура отступает с черепашьей скоростью, эксперты, от политиков Европейского союза до консультантов из KPMG, приходят к мысли о необходимости конструктивных мер по продвижению женщин во власть. Универсального решения не существует, но квоты могут стать важной частью этого процесса. Государства играют важную роль в эволюции общественных представлений в сторону большего разнообразия и инклюзивности, и принципиально, чтобы мы использовали инструменты взвешенного законотворчества для расширения возможностей женщин претендовать на выборные должности или заседать в советах директоров. Да, необходимо изменение общественного мнения, но, чтобы оно произошло, нужно, чтобы маленькие девочки росли, видя больше примеров женщин на руководящих должностях. Девочки смогут увидеть женщин-руководителей только в том случае, если мы найдем способ изменить политическую и экономическую культуру, препятствующую нашему участию во власти.


Почему у женщин при социализме секс лучше

Александра Коллонтай (1872−1952): социалистка, разработчица теории женской эмансипации, страстная поборница освобождения сексуальных отношений от любых экономических соображений. После Октябрьской революции Коллонтай стала народным комиссаром социального призрения и участвовала в организации Женотдела. Она руководила широким спектром правовых реформ и мер государственной политики, способствующих освобождению женщин и созданию основ новой коммунистической сексуальной нравственности. Русские оказались не готовы к такому видению эмансипации, и ее отправили в Норвегию в качестве первой в России (и всего лишь третьей в мире) женщины-посла. Публикуется с разрешения Библиотеки Конгресса США.


4

Капитализм в постели: Женщины в сексуальных отношениях (Часть I)

Мой лучший друг в колледже Кен был экономистом и погиб 11 сентября 2001 г. в Северной башне Всемирного торгового центра. В течение 13 лет нашей дружбы мы созванивались, не считаясь с расходами на междугородную связь, и преодолевали континенты и океаны, чтобы встретиться, когда телефонного разговора было недостаточно. После его развода мы пересеклись в Гонконге, и я слушала его излияния под мартини с водкой в баре под названием «Кафе Рика». Он делал фотографии на моей свадьбе в 1998 г., а в День труда в 2001 г. потратил выходной, чтобы прилететь в Беркли и послушать, как у меня в животе возится семимесячный младенец. Он умер прежде, чем я родила.

Родившийся и выросший за пределами США, Кен на практике осуществлял американскую мечту, начав карьеру на Уолл-стрит в 1989 г. и пробившись наверх. До женитьбы он вел приятную жизнь богатого нью-йоркского холостяка-сердцееда. Помню, мы сидели в Окленде и за джином обсуждали, что нужно людям для здоровых любовных отношений. Я храню бумажку, на которой Кен написал: «Мнение Кристи: физическая, эмоциональная, интеллектуальная, духовная близость. Мое мнение: красивые стройные ножки с изящными щиколотками, печальные глаза, хорошей формы сиськи третьего размера плюс немного мозгов». Я пыталась рассуждать о том, что между людьми существует четыре типа связи и что самые крепкие любовные союзы те, где работают все четыре, но Кен стоял на своем: ему нравится, чтобы женщина была хорошенькой и умной ровно настолько, чтобы не быть тупой. «Люблю шикарных глупышек!» – написал он. Однако, когда его охочая до денег жена бросила его, как только они получили грин-карты, и отсудила у него громадные алименты, Кен задумался, верно ли выбирает женщин.

– Я никогда не хотел встречаться с успешными женщинами, – сказал он мне по телефону, когда эта рана перестала саднить и он снова почувствовал интерес к отношениям. – У них в жизни слишком много всего происходит, и они не могут быть тут как тут, как только потребуются. Я как-то сошелся с адвокатессой, но она только и делала, что говорила о делах, которые вела.

– Ты тоже говоришь о работе, – заметила я.

– Знаю. И хочу, чтобы моя девушка меня слушала.

Кен глубоко вздохнул.

– И все-таки, пожалуй, мне следовало бы попробовать знакомиться с женщинами поумнее. Я устал от охотниц за деньгами.

– Неужели? – спросила я. – Это на тебя не похоже.

Он стал рассказывать о своем недавнем прозрении. Оказывается, как я и подозревала, он избегал умных и независимых женщин, потому что рядом с ними не чувствовал себя крутым самцом, контролирующим отношения. Однако один из сослуживцев недавно женился на «невероятно горячей» юристке из их корпорации. На свадьбе, выпив пятью бокалами больше, чем следовало, Кен смотрел, как молодожены танцуют, и решил, что его коллега на самом деле больше мужик, чем он, потому что не боится быть рядом с успешной женщиной.

– Сама посуди, – рассуждал он, – легко снять горячих цыпочек. Труднее добыть горячую и умную цыпочку с собственными деньгами. А если у нее есть свои деньги, значит, она с тобой не из-за твоих денег.

Он помолчал.

– По-моему, они по-настоящему любят друг друга.

Для Кена желание и любовь всегда были связаны с деньгами и властью. Он пользовался своим богатством, чтобы привлекать женщин, и наслаждался ролью альфа-самца. Однако он сделал открытие (довольно поздно в своей короткой жизни): оказывается, равные отношения дают меньше возможностей для манипуляций и обид между партнерами. Кен обожал бывшую жену и полагал, что она искренне отвечает ему взаимностью. Она заставила его в это поверить, отдав ему всю власть в их скоротечном браке. Когда она ушла от него к другому мужчине, Кен задумался, любила ли его жена когда-нибудь или просто использовала, чтобы иммигрировать в Соединенные Штаты. Но больше всего его беспокоило то, что он не заметил обмана; она играла роль внимательной и любящей жены до самого момента, когда подала на развод. Он ни разу не усомнился в ее искренности и боялся повторить эту ошибку в следующих отношениях. К сожалению, ему не выпало такого шанса; ему было лишь около 35 лет, когда рухнули башни-близнецы.

Поскольку Кен был убежденным капиталистом с дипломом экономиста, я знала, что ему понравилась бы исследовательская статья, опубликованная через три года после его смерти. В 2004 г. в статье «Экономика сексуальности: секс как женский ресурс для экономического обмена в гетеросексуальных отношениях» было высказано предположение, что секс есть нечто, что мужчины покупают у женщин за денежные или неденежные ресурсы, и что любовь и привязанность – всего лишь когнитивный туман, которым люди маскируют транзакционный характер личных отношений. Авторы статьи Рой Баумайстер и Кэтлин Вос совершили большой теоретический скачок и применили экономическую науку для изучения человеческой сексуальности. Их взгляды вызвали жаркие споры психологов о «естественном» поведении мужчин и женщин в ухаживании[104].

Сексуально-экономическая теория, или теория сексуального обмена, предполагает, что ранние стадии сексуального флирта и соблазнения можно охарактеризовать как рынок, где женщины продают секс, а мужчины покупают его за несексуальные ресурсы. «Сексуально-экономическая теория основывается на стандартных базовых предположениях об экономических рынках, таких как закон спроса и предложения. Когда спрос превышает предложение, цены высоки (и выгодны продавцам, то есть женщинам). Напротив, при превышении предложения над спросом цены низки и благоприятствуют покупателям (мужчинам)». Основная мысль в том, что секс – это товар, контролируемый женщинами, поскольку, по мнению авторов, женское половое влечение слабее мужского. Поэтому женщины имеют бóльшую власть в сексуальных отношениях с мужчинами. Они могут требовать компенсации, потому что мужчины хотят получить товар (секс) сильнее, чем женщины. Именно в стремлении держать цену секса высокой другие женщины, предположительно, подавляют сексуальность своих товарок-продавцов. Таким образом, утверждают Рой Баумайстер и Кэтлин Вос, не патриархат осуждает женское распутство. Это другие женщины пытаются наказать тех, кто продает свой секс слишком дешево, обесценивая его в целом[105].

Авторы не рассматривают работу в сфере интим-услуг, когда секс непосредственно обменивается на деньги (хотя используют повсеместность секс-индустрии как пример в поддержку своей теории). На что же мужчины покупают сексуальные услуги женщин? Сторонники сексуально-экономической теории объясняют:

На секс можно выменять много ценных товаров. В обмен на секс женщины могут получить любовь, преданность, уважение, внимание, защиту, материальные блага, возможности, продвижение в учебе или на работе, а также деньги. На всем протяжении истории цивилизации существует стандартный обмен: мужчина принимает на себя долгосрочные обязательства обеспечивать женщину ресурсами (часто плодами своего труда) в обмен на секс, или, другими словами, на эксклюзивный доступ к телу этой женщины. Одобряются ли такие обмены или осуждаются, неважно. Принципиально то, что эти возможности существуют почти исключительно для женщин. Мужчины обычно не могут обменивать секс на другие блага[106].

Психологи обрушились на сексуально-экономическую теорию, утверждая, что она опирается на ложную предпосылку, будто женское половое влечение слабее мужского и что для женщин «естественно» стремление получать от мужчины ресурсы в обмен на секс. Феминистки указали на глубоко патриархальные и сексистские предпосылки сексуально-экономической теории, поскольку цена секса зависит также от воспринимаемой желанности женщины, которая его предлагает (определяемой мужчинами-покупателями). Другие критиковали экономический подход, сводящий увлечение и взаимную привязанность к непримиримой конкуренции между мужчинами и женщинами, в которой каждая сторона пытается выторговать себе самые выгодные условия. Тем не менее сексуально-экономическая теория завоевала много сторонников, потому что интуитивно кажется верной, особенно в индивидуалистической и материалистической культуре Соединенных Штатов[107].

Более того, некоторые американские правые воспользовались сексуально-экономической теорией, чтобы обвинить женщин в нынешних болезнях нашего общества. В их мировосприятии доступность контрацепции (в том числе абортов) снизила риски, связанные с сексом, поскольку теперь менее вероятно, что он закончится нежелательной беременностью, которую придется вынашивать до положенного срока. Когда секс был сопряжен с риском отцовства, утверждают авторы ролика, женщины получали гораздо более высокую цену за доступ к своему телу – по меньшей мере серьезные узы, в идеале брак. Когда же контроль рождаемости снизил риск беременности, женщины смогли делать со своими телами все, что захочется, и цена, которую они требуют за секс, упала, тем более что теперь у них есть другие возможности получить деньги[108].

Это что-то ужасное? За вычетом снижения числа браков (вечный аргумент «зачем покупать корову, если можно купить пакет молока, когда хочется») низкая цена секса вредит мужчинам, по-видимому, не имеющим никакого иного стимула вообще чем-то заниматься в жизни, кроме погони за сексом. Уверяю вас, это не шутка. По мнению консерваторов, сегодняшние молодые мужчины ютятся в подвалах родительских домов, играют в видеоигры и пробавляются дешевой пиццей, потому что от дешевого секса их отделяет одно сообщение в соцсетях. Если женщины не могут контролировать рождаемость, секс стоит дорого. Если женщины не могут сделать аборт, еще дороже. Если у женщины меньше возможностей получить образование и работу вне отношений с мужчиной, ценой секса обычно является брак. Когда цена секса становится очень высокой, то, согласно этой точке зрения, изголодавшиеся по сексу мужчины получают стимул идти искать работу, зарабатывать деньги и что-то делать со своей жизнью, чтобы иметь возможность купить пожизненный доступ к женской сексуальности посредством женитьбы. Например, экономисты показали, что в культурах, где мужчин больше, чем женщин, выше уровень участия мужчин в предпринимательской деятельности. Если же цена секса слишком низка, у мужчины нет убедительного повода заниматься чем-то продуктивным[109].

Справедливости ради сами авторы сексуально-экономической теории не требуют никаких нормативных изменений от нашего общества; они лишь наблюдатели, собирающие свидетельства в поддержку своей теоретической модели. Они также признают, что рынки сексуальности встроены в определенные культурные контексты, влияющие на спрос и предложение секса. Они отмечают, например, что эмансипация женщин снижает цену секса, потому что возможности получить образование и работу дают женщинам другие способы удовлетворения своих базовых потребностей. Их модель предсказывает, что цена секса должна быть выше в более традиционных обществах, где женщины отрезаны от политической и экономической жизни.

Чтобы это доказать, Рой Баумайстер и Хуан Пабло Мендоса соотнесли результаты всемирного исследования сексуальной жизни с независимым измерением гендерного неравенства. Они хотели продемонстрировать, что экономические возможности, открытые для женщин, приводят к более свободному сексу. Оказалось, что в странах с бóльшим равенством мужчин и женщин «больше случайного секса, больше половых партнеров на человека, ниже возраст начала половой жизни и бóльшая терпимость/одобрение добрачного секса». Таким образом, утверждают авторы, экономическая независимость женщин часто сопровождается смягчением общественных норм в отношении сексуальности. «Согласно сексуально-экономической теории, – поясняют Баумайстер и Мендоса, – если женщины не имеют прямого или легкого доступа к таким ресурсам, как политическое влияние, здравоохранение, деньги, образование и работа, секс становится для них основным средством получения доступа к хорошей жизни – следовательно, для женщин жизненно важно держать его цену высокой». Для этого они снижают предложение (никакого случайного секса), и цена растет. Это логика крайних консерваторов, считающих, что единственная возможность «сделать Америку снова великой» – это отменить контрацептивы и аборты, заставив женщин продавать секс, чтобы обеспечивать свое существование. Предполагается, что, если сексуальность станет для них единственным средством выживания, они поднимут ее стоимость и спасут целое поколение мужчин от праздной жизни[110].

В капиталистической экономике женщины имеют актив (секс), который могут продавать или отдавать, работая в секс-индустрии либо менее откровенными, но столь же коммерческими, по сути, способами – в качестве любовниц или жен. Чтобы удовлетворять свои базовые потребности (пища, кров, медицинская помощь, образование), они должны продавать секс или зарабатывать деньги, оплачивая эти ресурсы иным способом. Чем больше у них возможностей зарабатывать (в обществах с высоким уровнем гендерного равенства), тем менее они склонны продавать секс и тем вероятнее, что они занимаются сексом для удовольствия. Можно предположить, что женщины в обществе, которое за счет бюджета обеспечивает своих граждан такими базовыми благами, как пища, жилье, здравоохранение и образование, имеют меньше стимулов сдерживать свою сексуальность, чтобы цена на нее оставалась высокой. Иными словами, в обществах с высоким уровнем гендерного равенства, сильными мерами защиты репродуктивной свободы и развитыми системами социального обеспечения женщинам почти не приходится беспокоиться о том, на сколько потянет их секс на свободном рынке. При таких условиях, согласно модели сексуально-экономической теории, женская сексуальность вообще перестает быть товаром.

Кстати, я в восторге от сексуально-экономической теории и считаю, что эта модель многое позволяет понять о том, как «работает» сексуальность в капиталистическом обществе. Сексуально-экономическая теория верна, но лишь в границах рыночной модели. Когда читаешь работы Баумайстера и его коллег наряду с критикой восприятия сексуальности при капитализме, наблюдаешь красивое соответствие. Возможно, не осознавая этого, авторы сексуально-экономической теории опираются на давнюю традицию критики капитализма с социалистических позиций: он превращает все человеческие отношения в товар, а женщин в движимое имущество. Еще в 1848 г. Карл Маркс и Фридрих Энгельс заметили, что капитализм[111] не оставил

…между людьми никакой иной связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана». В ледяной воде эгоистического расчета буржуазия потопила священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности. Она превратила личное достоинство человека в меновую стоимость и поставила на место бесчисленных пожалованных и благоприобретенных свобод одну бессовестную свободу торговли… Буржуазия сорвала с семейных отношений их трогательно сентиментальный покров и свела их к чисто денежным отношениям.

С тех пор теоретики социализма обвиняли капитализм в товаризации женской сексуальности и утверждали, что экономическая независимость женщин от мужчин и коллективная собственность на средства производства освободят личные отношения от экономических расчетов. С их точки зрения, более эгалитарное общество, в котором мужчины и женщины вместе живут и работают как равные, приведет к сложению отношений другого типа, основанных на любви и взаимной привязанности и не оскверненных соображениями стоимости, ценности и обмена[112].

Еще в эпоху утопического социализма 1830-х гг. теоретики утверждали, что посткапиталистические общества создадут новую сексуальную мораль. В книге 1879 г. «Женщина и социализм» Август Бебель писал, что сексуальное желание является естественным и здоровым и что женщина должна быть освобождена от социально одобряемых в то время собственнических отношений, уродующих и подавляющих ее сексуальность с тем, чтобы та стала малодоступной.

Женщина в обществе будущего социально и экономически независима, она уже не подвергается даже тени подавления или эксплуатации, она свободна, равна мужчине и хозяйка своей судьбы… В выборе предмета любви женщина, как и мужчина, свободна и ничем не связана. Она ухаживает или отвечает на ухаживания и вступает в союз ни по каким другим соображениям, кроме собственной склонности… При условии, что удовлетворение его инстинкта не причиняет страдания или неудобства другим, индивид должен заботиться о собственном благе. Удовлетворение полового инстинкта в той же мере личное дело, что и удовлетворение любого другого природного инстинкта. Никто не подотчетен в этом перед другими, и никакой самозваный судья не имеет права вмешиваться. Что мне есть, как пить, спать и одеваться, это мое личное дело, как и мои половые сношения с человеком другого пола[113]. [Выделение курсивом имеется в оригинале.]

Читая эти слова в XXI в., трудно понять, насколько смелыми они были в конце XIX в., когда книга увидела свет. Бебель искренне верил, что сексуальность – личное дело человека (современные ЛГБТ-активисты почитают его как первого политика, публично выступившего за права гомосексуальных людей в 1898 г.). Фридрих Энгельс в 1884 г. заметил также, что порабощение женщин проистекает из стремления мужчин иметь законных наследников богатства. Чтобы гарантировать, что это действительно его дети, мужчина должен был контролировать сексуальность женщины через институт моногамного брака. Моногамия и фертильность женщины, таким образом, стали товарами, которыми мужчины обменивались с целью передачи накопленных богатства и власти будущим поколениям своих потомков. Однако требование «верности» касалось только женщин, поскольку мужчины могли безнаказанно иметь сексуальные отношения вне брака, и брачный контракт лишал большинство женщин не только власти над своим телом, но и фундаментальных прав личности. Брак низводил женщин в положение собственности своих мужей[114].

Александра Коллонтай восстала против вечной товаризации женщин. Она родилась в 1872 г. в русской аристократической семье, с детства с глубоким сочувствием относилась к ужасным условиям жизни российских трудящихся и постепенно втянулась в политическую деятельность. Видя положение женщин своего социального класса, Коллонтай прониклась отвращением к обмену женской сексуальности на деньги, товары, услуги или общественное положение. Ребенком она наблюдала, как мать убеждала ее 20-летнюю сестру выйти замуж за мужчину на 40 лет старше, потому что он считался «хорошей партией». Коллонтай отвергала брак по расчету и хотела выйти замуж по любви, как она сама говорила, «по большой страсти». Она писала: «Что касается сексуальных отношений, коммунистическая мораль требует, прежде всего, окончания всяких отношений, основанных на финансовых или иных экономических соображениях. Покупка и продажа нежности уничтожает ощущение равенства полов, таким образом, подрывая основу солидарности, без которой коммунистическое общество существовать не может»[115].

В 1894 г. она прочла «Женщину и социализм» Августа Бебеля, и эта книга стала основой ее взглядов на новую прогрессивную мораль. Как и Бебель, она считала, что сексуальность нужно освободить от общественного осуждения: «Половой акт должен рассматриваться не как нечто постыдное и греховное, а как столь же естественное дело, что и другие потребности здорового организма, такие как голод и жажда. Подобные явления нельзя оценивать как нравственные или безнравственные». Коллонтай утверждала, что только при социализме люди смогут любить и заниматься сексом как свободные личности, исходя из взаимной привлекательности и увлеченности и без оглядки на деньги или социальное положение. Важно, однако, понимать, что Коллонтай никогда не выступала за промискуитет. Она верила, что, уничтожив связь между собственностью и сексуальностью, мужчины и женщины смогут иметь более естественные и значимые отношения. Хотя впоследствии ее рисовали сексуально распущенной, она была относительно консервативна (по современным нормам) в своих взглядах, выступая за сексуальную самореализацию только в гетеросексуальных отношениях, основанных на любви[116].

Коллонтай считала секс для удовольствия мещанским отвлечением от необходимой революционной работы, противопоставляя «бескрылого Эроса» чисто физического секса идеализированному «крылатому Эросу» эмоциональной и даже духовной связи. Она считала, что романтизированная любовь между мужчинами и женщинами станет частью той всеобщей любви человечества, что лежит в основе социалистической идеологии (Коллонтай могла бы стать самой настоящей хиппи). В памфлете 1921 г. «Тезисы о коммунистической морали в области брачных отношений» она писала: «Буржуазное представление о сексуальных отношениях, сводящее их исключительно к сексу, нужно подвергнуть критике и заменить пониманием полного диапазона радостного переживания любви, которое обогащает жизнь и делает нас счастливее. Чем выше интеллектуальное и эмоциональное развитие индивида, тем меньше в его или ее отношениях будет места сугубо физиологической стороне любви, тем ярче любовный опыт»[117].

Коллонтай считала брак институтом, сохраняющим подчиненное положение женщин, и попыталась уничтожить его в первые годы после Октябрьской революции 1917 г. в России. Вместе с маленькой группой юристов-радикалов она решила поколебать традиционную основу супружества такими средствами, как: замена церковного венчания гражданскими церемониями, либерализация законов о разводе, легализация абортов, декриминализация гомосексуальности, уравнивание в правах законных и незаконных детей и вовлечение женщин в рабочую силу с одновременной социализацией домашней работы, для чего создавались общественные прачечные, кафе и дома ребенка. Однако, как уже было сказано, Ленин и другие большевики-мужчины считали, что перед страной стоят более серьезные проблемы, чем женский вопрос, и Коллонтай в конечном счете отправили дипломатом в Норвегию (чтобы удалить из страны). Вспоминая свою жизнь в 1926 г., Коллонтай писала: «Какие бы обязанности я ни выполняла в дальнейшем, мне совершенно ясно, что полное освобождение работающей женщины и заложение основ новой сексуальной морали навсегда останется наивысшей целью моей деятельности и моей жизни»[118].

Представление Коллонтай о сексуальности, свободной от экономических расчетов, разделяли многие представители советской молодежи в 1920-х гг. Например, из 1552 студентов Коммунистического университета им. Свердлова, опрошенных в 1922 г., только 21 % мужчин и 14 % женщин считали брак идеальным способом организации своей сексуальной жизни. Напротив, две трети женщин и половина мужчин отдали предпочтение долгосрочным отношениям, основанным на любви. Однако эти свободные взгляды не разделялись основным населением страны. Традиционный консерватизм русской крестьянской культуры в сочетании с советами не в меру стыдливых медицинских работников уничтожили попытки Коллонтай провести социальную реформу. Не имея средств надежного контроля рождаемости, женщины не могли управлять своей фертильностью, а мужчины, клявшиеся в вечной любви, исчезали, когда ребенок был на подходе. Суды пытались принудить мужчин платить алименты, но те уклонялись от своих обязанностей. Зарплата женщин была недостаточной, чтобы содержать детей, и многие, чтобы выжить, прибегали к проституции – тому самому типу экономического обмена, который Коллонтай надеялась искоренить. Советское государство постаралось создать сеть детских домов для заботы о беспризорниках и сиротах, но проект оказался очень дорогим. Коллонтай предприняла еще одну попытку заменить алименты фондом общего страхования, который позволил бы государству обеспечивать всех детей, но ее идеи были высмеяны и отвергнуты. К середине 1920-х гг. сотни тысяч «красных сирот» наводняли улицы городов Советской России, попрошайничая, воруя и воплощая провал незрелой попытки сексуальной революции[119].

Сталин, пришедший к власти в конце 1920-х гг., решил, что намного проще вернуться к системе, в которой женщины выполняют всю работу по вынашиванию и воспитанию детей бесплатно в рамках более традиционных форм брака, одновременно заставив их работать вне дома на создание советской промышленной мощи. Социальным консерваторам в Соединенных Штатах очень многое полюбилось бы в политике Иосифа Сталина: он снова запретил аборты, продвигал добрачное воздержание, запретил публичное обсуждение сексуальности, преследовал гомосексуалов и поддерживал традиционные гендерные роли в гетеросексуальном моногамном браке. Даже после смерти Сталина, когда закон об абортах снова был смягчен, большинство исследований подтверждали, что общественный дискурс вокруг сексуальности в СССР отсутствует. До этого большинство советских женщин считали секс супружеским долгом, имеющим единственную цель – продолжение рода, и советское общество было чрезвычайно пуританским. Коллонтай умерла в 1952 г., задолго до того, как ее видение советской сексуальности, основывающейся на любви и взаимном влечении, получило шанс на развитие[120].

Несмотря ни на что, предложенная Коллонтай еще в начале XX в. концепция общества, в котором сексуальность свободна от экономических ограничений, продолжала вдохновлять феминистскую мысль. Ее социалистическое видение сексуальности, основывающейся на взаимном влечении, и картина, нарисованная сексуально-экономической теорией, являются конкурирующими представлениями об организации гетеросексуальности. Один взгляд утверждает экономическую независимость женщины как предпосылку более естественной формы любви, второй считает экономическую независимость женщины лишь одним из факторов, влияющих на относительную стоимость секса на рынке, где секс является товаром, покупаемым мужчиной. Разумеется, между этими двумя моделями находится широкое разнообразие взглядов, но для простоты объяснения сосредоточимся на полюсах спектра возможных моделей гетеросексуальных отношений. Какая модель лучше?

Очевидно, здесь нет простого ответа. Человеческая сексуальность носит комплексный характер и весьма сложна для изучения, что делает проблемным любое нормативное суждение о сексе. Однако, исключив из рассмотрения людей, выбирающих работу в секс-индустрии без экономической необходимости, я рискну утверждать, что секс не так уж хорош, если вы вынуждены продавать его, чтобы оплатить аренду жилья. Более того, если мужчина понимает, что платит женщине за доступ к ее телу, с чего ему заботиться о ее удовольствии? Он убежден, что с нее довольно компенсации несексуального характера. Если он нанимает женщину убирать дом, волнует ли его, насколько ей нравится процесс? Стоит ли ждать этого от него? В то же время два человека, свободно обменивающиеся своей страстью, намного внимательнее относятся к потребностям друг друга, чем пара, сознательно или подсознательно озабоченная экономическим характером обмена. Но можем ли мы знать это наверняка?

В этом отношении интересен опыт социалистических стран Восточной Европы для понимания нами того, как политэкономия влияет на ухаживания в гетеросексуальных парах. Несмотря на свои недостатки, как мы видели, страны с другой стороны железного занавеса реализовали широкий спектр мер по обеспечению экономической независимости женщины (хотя и с большими национальными различиями), которые должны были бы снизить цену секса, согласно сексуально-экономической теории. Имеются ли свидетельства того, что женщины и мужчины стали видеть в женской сексуальности ценность, которой можно поделиться, а не обменять на ресурсы? По-разному ли воспринимались интимные отношения в капиталистических и социалистических странах? И что произошло после падения Берлинской стены? Вернулся ли описанный Баумайстером и Вос рынок сексуальности с приватизацией и маркетизацией бывшей социалистической экономики?

Все исследования так называемого субъективного благополучия – личной оценки человеком своего счастья или сексуального удовлетворения – имеют общую проблему: эмоциональные состояния людей трудно изучать объективно. При исследовании, например, рака врач может обследовать тело человека и эмпирически установить наличие или отсутствие раковых клеток. Исследуя боль, врачи вынуждены полагаться на сообщения самих пациентов о том, насколько сильно у них болит. Врачи часто оценивают боль по десятибалльной шкале. Это не абсолютная шкала, она строится относительно индивидуального болевого порога пациента. Например, если вы лежите в больнице, врачи и медсестры постоянно просят вас оценить свою боль, чтобы составить представление о вашей индивидуальной шкале и попытаться из нее вывести, какое лекарство вам требуется и в какой дозе. Боль объективно существует, и боль от сломанной бедренной кости сильнее, чем от вросшего ногтя, даже если человек с вросшим ногтем громче вопит, чем больной с раздробленной ногой. Мы знаем это, потому что собрали сообщения о боли всех пациентов с обоими диагнозами и сравнили средние показатели.

Чувства счастья и сексуального удовлетворения в этом отношении больше похожи на боль, чем на рак. Психологи, сексологи и другие исследователи составляют репрезентативные выборки из представителей определенных групп населения и задают индивидам вопросы об их эмоциональных состояниях или чувствах в отношении определенного опыта. Выбор вопросов, то, как именно они заданы, формулировки и последовательность – все это важные аспекты изучения субъективного благополучия. В правильно разработанных исследованиях респондентам многократно задают одни и те же вопросы в разных формулировках, чтобы учесть всевозможные недопонимания и предубеждения. Теоретически, если выборка достаточно велика, возникает определенный паттерн, и можно сделать обобщающие выводы (по крайней мере, в пределах определенного культурного ареала).

Оказывается, современные историки, антропологи и социологи проявили большой интерес к вопросу о том, отличалась ли некапиталистическая сексуальность по своему характеру от тех видов интимных отношений, которые люди имели (и имеют) в рыночной экономике на Западе. В поиске источников они обнаружили немало исследований, проведенных до и после 1989 г., на основании которых сделали вывод, что в переживании собственной сексуальности людьми за железным занавесом имелся ряд очень интересных особенностей. Эти результаты я рассмотрю в следующей главе. Поскольку ученые из социалистических стран были обеспокоены снижением рождаемости, они сосредоточились на гетеросексуальных отношениях между мужчинами и женщинами, но многие их наблюдения о вредоносном влиянии рыночных обменов на человеческие отношения применимы к людям с любой сексуальной ориентацией. Опять-таки, главное для меня не восславить социализм или предложить вернуться к социалистическому прошлому. Смысл в том, чтобы лучше понять, как капитализм влияет на наши самые интимные переживания, взглянув на социумы, в которых рыночные силы оказывали меньшее влияние. Если сексуально-экономическая теория описывает, как капиталистическая система сводит наши привязанности и ухаживания к статусу продаваемого товара, то какие у нас есть рычаги, чтобы нейтрализовать действие ничем не ограниченного свободного рынка? Возможно, мы сможем получать больше удовлетворения от частной жизни в обществе, которое гарантирует личные свободы и поддерживает здоровую общественно-политическую сферу, если устраним действие сексуально-экономической теории, не впадая в авторитаризм.


Почему у женщин при социализме секс лучше

Инесса Арманд (1874−1920): уроженка Парижа, французско-русская большевичка и феминистка, ставшая ключевой фигурой дореволюционного коммунистического движения. После 1917 г. была членом Моссовета и возглавляла Женотдел ЦК РКП(б), боролась за равенство полов и социализацию домашнего труда. Она трудилась над организацией детских домов, кафе для широких масс и общественных прачечных вплоть до безвременной, в возрасте 46 лет, смерти от холеры. Публикуется с разрешения «Спутника».


5

Каждой по потребностям: Женщины в сексуальных отношениях (Часть II)

Мы с Кеном недолгое время встречались в 1988-м, когда учились в колледже. Хотя он уже доучивался, а я была первокурсницей, мы жили в одном общежитии и имели общий круг знакомств. Однако мне было всего 18, а он готовился к выпуску; мы оба знали, что отношения неизбежно будут короткими, к тому же с самого начала понимали, что наша дружба более ценна, чем мимолетный роман. Нас объединяли интеллектуальные интересы, и мы много времени посвящали обсуждению книг, музыки и политики. Мы оба любили Спрингстина и Дилана. Он познакомил меня с Dire Straits, я заразила его страстью к U2. Я правила его статьи, он учил меня основам макроэкономической теории, тогда как я помогала ему готовиться к экзамену. Когда он получил диплом и уехал в Нью-Йорк, я бросила колледж и улетела в Европу. Мы регулярно обменивались письмами (бумажными), пока изобретение электронной почты не перевело наше общение из аналогового формата в цифровой. Когда я вернулась в Калифорнию оканчивать бакалавриат, мы стали созваниваться каждые пару недель. Ему не терпелось узнать, что я изучаю в университете. Думаю, он всегда подозревал, что я стану ученой дамой, – вероятно, поэтому мы ни разу не задумались о том, чтобы снова сойтись.

Кен погиб прежде, чем я получила степень PhD, и мне до сих пор не хватает его заинтересованных расспросов и неисчерпаемого любопытства. Много лет после 2001 г. я ловила себя на желании позвонить ему, чтобы рассказать о прочитанной статье или об исследовании для очередной своей книги. Модель, предложенная сексуально-экономической теорией, понравилась бы ему, и он привел бы бесчисленные данные, доказывающие справедливость этого взгляда на гетеросексуальные отношения. Долгое время Кена напрягало (в дальнейшем интриговало), что я не соответствую его представлению о том, чего хочет женщина. По его мнению, я попросту выпадала из статистики. Однако через много лет, погрузившись в стипендиальную программу изучения взаимосвязи экономической независимости и сексуальности женщин, я пожалела, что не могу сказать Кену, что его взгляд на женщин существует исключительно при капитализме. То, что он считал «естественным», было лишь следствием определенной организации общества.

Чтобы это доказать, я бы отправила ему ситуационное исследование из Советского Союза, показавшее, что в 1970-х и 1980-х гг. идеи Александры Коллонтай о социалистической сексуальной морали все-таки начали распространяться в социалистическом мире. В 1997 и 2005 гг. два российских социолога, Анна Темкина и Елена Здравомыслова, провели углубленные биографические интервью в двух группах российских женщин из среднего класса. Они изучили связанные со сменой поколений изменения в том, как женщины описывают свои романы, как при Советском Союзе, так и после. Исследование выявило пять основных нарративов в описании женщинами гетеросексуальных отношений с мужчинами, в терминологии авторов, «сексуальных сценариев»: ориентированный на рождение ребенка, романтический, дружеский, гедонистический и инструментальный. В интервьюировании 1997 г. русские исследовательницы обнаружили, что советское «молчаливое поколение» (родившиеся в 1920−1945 гг.) опиралось в основном на сценарий, ориентированный на рождение ребенка, согласно которому секс – нечто такое, что приходится терпеть в браке, чтобы иметь детей. Любовь и удовольствие тут ни при чем. Хотя советские женщины после 1955 г. снова имели возможность делать аборты, отсутствие средств контроля рождаемости и двойное бремя работы и семейных обязанностей угнетали сексуальную функцию многих из них. Сомневаться не приходится: у этого поколения советских женщин секс был ни к черту[121].

Ситуация начала меняться после смерти Сталина. Несмотря на прежний дефицит приватности из-за нехватки жилья, скудость официального секспросвета и полное отсутствие эротики (любая порнография была запрещена), в исследовании Темкиной и Здравомысловой горожанки из среднего класса, родившиеся между 1945 и 1965 г., свидетельствовали о выраженном отходе от сценария, ориентированного на продолжение рода. Взгляд на сексуальные отношения через призму чадородия сохранялся, но дополнился двумя новыми способами восприятия сексуальности: романтическим и дружеским. Появление романтического сценария стало результатом масштабного сдвига советских общественных нарративов о сексуальности. В позднесоветскую эпоху врачи, психологи и другие специалисты начали подчеркивать важность «настоящей любви», «общих интересов» и «духовного единства» как основы успешного брака. «Романтический сценарий предполагает, что сексуальная жизнь понимается как неотъемлемая часть сильной эмоциональной привязанности и чувств, – пишут русские исследовательницы. – Секс описывается как атрибут любви, увлечения и страсти. Любовь является центральной категорией в повествовании о сексуальном опыте». Романтический сценарий сексуальности – это именно то, что ранние социалисты, в частности Август Бебель и Александра Коллонтай, могли бы себе представить в обществе, в котором экономические соображения не давят на выбор партнера в любви[122].

Еще один взгляд на секс у женщин среднего класса в позднесоветский период – это дружеский сценарий. Секс без обязательств с партнером противоположного пола описывался как важная часть взаимной привязанности двух людей, работавших вместе или принадлежавших к одному кругу общения. Этот сценарий, предположительно, сложился потому, что женщины располагали собственными ресурсами и не зависели от мужчин в удовлетворении базовых потребностей. Некоторые советские городские жительницы чувствовали надежность своего экономического положения, и сексуальность утратила статус обменного ресурса, ею стало возможно делиться безвозмездно[123].

Если сексуально-экономическая теория верна, можно предположить, что появление свободных рынков и стремительное разрушение социального государства после краха СССР вызвало возвращение установок, согласно которым женская сексуальность вновь становится товаром. Именно это Темкина и Здравомыслова обнаружили, опросив в 1997 и 2005 гг. женщин постсоветского поколения. Помимо «гедонистического сценария», в котором секс имеет целью собственное удовольствие, часто связанное с сексуальными игрушками и другими товарами, которые можно купить (в советскую эпоху этот сценарий, по понятным причинам, отсутствовал), они заметили появление нарратива, который назвали «инструментальным сценарием». Он повсеместно распространился вместе со свободными рынками. «Коммерциализация различных сфер социальной жизни, гендерная поляризация и неравенство, а также отсутствие ресурсов оправдывают инструментальный сценарий сексуальности, – пишут Темкина и Здравомыслова. – Согласно этому сценарию, сексуализированную женственность (и молодость) можно выгодно обменять на материальные и другие блага. В этом сценарии брак представляется расчетом». Превращение в товар женской сексуальности в России проявилось в стремительном расширении сфер секс-индустрии и порнографии, распространении браков по расчету ради денег и, в терминологии авторов, «спонсорства», когда богатые мужчины обеспечивают своих женщин. По данным Темкиной и Здравомысловой, инструментальный сценарий «очень редко обнаруживался в нарративах о половой жизни» женщин старшего возраста, выросших в Советском Союзе[124].

Свидетельство преобладания инструментального сценария после 1991 г. имеется и в статьях Питера Померанцева о бурном распространении российских «академий охотниц за деньгами». Побывав на занятиях в этой особой разновидности учебных курсов в Москве, он описал «группу серьезных блондинок, тщательно ведущих конспекты», потому что «найти щедрого папочку – это мастерство, профессиональное искусство». Увлеченные «золотоискательницы» платили тысячи долларов в неделю за эти курсы в надежде найти «спонсора», который будет оплачивать их счета. Для многих молодых женщин узнать, как найти богатого мужа, – лучшая инвестиция, чем университетское образование или попытки сделать карьеру. Пройдя курс, рассказывает Померанцев, эти женщины вьются «вокруг созвездия клубов и ресторанов, созданных почти исключительно для спонсоров, ищущих девочек, и девочек, ищущих спонсоров»: «Мужчины называются “форбсеры” (из списка богачей Forbes), девушки – “телки”, скот. Это рынок покупателя: на каждого “форбсера” сотни “телок”». Таким образом, внедрение в России свободных рынков совпало с возвращением товаризации женщин, особенно по сравнению с позднесоветским прошлым[125].

Конфликт социалистического видения свободной сексуальности и капиталистической идеи сексуальности, превращенной в товар, проявляется также в обсуждениях и спорах по поводу объединения двух Германий – Германской Демократической Республики (ГДР) и Федеративной Республики Германии (ФРГ). До конца Второй мировой войны немецкая нация была едина, но после разгрома нацистов победители-союзники поделили Германию. С началом холодной войны союз Сталина и западных держав распался. Восточная Германия оказалась по советскую сторону железного занавеса под однопартийной властью Социалистической единой партии Германии (СЕПГ).

Разделенная Германия – интересный эксперимент по изучению прав и сексуальности женщин. Население двух стран было почти одинаковым и различалось только особенностями, обусловленными политическим строем. Сорок лет две Германии двигались разными путями, особенно в отношении создания идеалов маскулинности и феминности. Жители Западной Германии приняли капитализм, традиционные гендерные роли и модель буржуазного моногамного брака «мужчина-кормилец/женщина-домохозяйка». В Восточной Германии задача женской эмансипации в сочетании с нехваткой рабочих рук привела к массовому вовлечению женщин в рабочую силу. Как утверждала историк Дагмар Херцог в своей книге 2007 г. «Секс после фашизма», восточногерманское государство продвигало гендерное равенство и экономическую независимость женщин как уникальные характеристики социализма, желая продемонстрировать свое нравственное превосходство над демократическим капитализмом Запада. Уже в 1950-е гг. государственная печать призывала мужчин Восточной Германии участвовать в работе по дому, более справедливо делить тяготы ухода за детьми со своими женами, которые также работали на полную ставку[126].

По данным исследований немецкого профессора-культуролога Ингрид Шарп, в Восточной Германии были созданы условия, в которых женщины уже не зависели от мужчин и чувствовали себя автономными, что побуждало мужчин более внимательно относиться к потребностям своих сексуальных партнерш. Если подруги или жены мужчин из Западной Германии не были довольны сексуальным поведением партнеров, то почти не имели возможности расстаться с ними. Финансово завися от мужчин, они могли осторожно попытаться убедить партнеров проявлять больше внимания к их нуждам. В ГДР мужчины, желающие сексуальных отношений с женщинами, не могли просто купить их и имели стимулы совершенствоваться. Шарп объясняет: «Развод в ГДР был относительно легким и имел мало финансовых или социальных последствий для обоих партнеров. Уровень и браков, и разводов был намного выше, чем на Западе. СЕПГ утверждала, что эти показатели отражают предпочтение, отдаваемое браку по любви; выдохшиеся, неудовлетворяющие отношения можно было легко разорвать и столь же легко начать новые, продуктивные. Тот факт, что женщины инициировали бóльшую часть разводов, трактовался как признак их эмансипации. В отличие от Запада, экономическая зависимость не вынуждала женщин сохранять брак, уже не доставлявший радости»[127].

Экономическая независимость женщин и сопутствующее уменьшение числа отношений, основанных на экономическом обмене, давали Восточной Германии основание утверждать, что граждане социалистических стран получают больше удовлетворения от личной жизни. Однако исследователи Восточной Германии не сосредоточивались всецело на любви, как сделала бы Коллонтай, и сознательно старались продемонстрировать, что их сограждане имеют более частый и удовлетворяющий секс. Они утверждали, что социалистическая система улучшает сексуальную жизнь человека именно потому, что секс перестает быть товаром, продаваемым и покупаемым на нерегулируемом рынке. Херцог замечает: «Главной задачей в ГДР было показать гражданам, что социализм создает самые лучшие условия для долговременного счастья и любви. (Восточногерманские авторы часто указывали на то, что сексуальные отношения, действительно, в большей степени основывались на любви, следовательно, были более нравственными на Востоке, чем на Западе, именно потому, что при социализме женщинам не приходилось “продавать” себя в брак, чтобы прокормиться.)»[128]

Поскольку ученые из Восточной Германии сосредоточивались на сексуальном удовлетворении, особенно женском, они провели широкий спектр эмпирических исследований с целью продемонстрировать превосходство социализма в постели. С поправкой на методологические проблемы, рассмотренные в предыдущей главе, эти исследования содержат ряд интересных свидетельств, подтверждающих, что при социализме люди имели лучший секс. Например, в 1984 г. Курт Штарке и Вальтер Фридрих опубликовали книгу по результатам своего изучения любви и сексуальности жителей Восточной Германии до 30 лет. Авторы обнаружили, что молодежь ГДР, как мужчины, так и женщины, была чрезвычайно удовлетворена своей сексуальной жизнью; две трети молодых женщин сообщили, что получают оргазм «почти всегда», и еще 18 % сказали, что оргазмируют часто. Штарке и Фридрих утверждали, что такие показатели удовлетворения в постели являются следствием жизни при социализме – «чувства социальной защищенности, равенства обязанностей в образовании и труде, равенства прав и возможностей участия в жизни общества и ее формирования»[129].

Последующие исследования поддерживали эти начальные результаты. В 1988 г. Курт Штарке и Ульрих Клемент провели первое сравнительное исследование сообщений студенток Восточной и Западной Германии о сексуальном опыте. Они обнаружили, что восточногерманские женщины получают больше удовольствия от секса и чаще испытывают оргазм, чем их западные сверстницы. В 1990 г. другое сравнение мнений молодежи обеих Германий установило, что предпочтения мужчин и женщин ГДР лучше согласуются друг с другом, чем у молодежи ФРГ. Например, по данным одного исследования, 73 % женщин и 74 % мужчин из Восточной Германии хотели вступить в брак. Для сравнения, в Западной Германии 71 % женщин и только 57 % мужчин желали брака – разница в 14 %. Другое исследование сексуальности выявило значительно более высокую удовлетворенность женщин Восточной Германии. На вопрос о том, были ли они довольны своим последним свиданием, утвердительно ответили 75 % женщин и 74 % мужчин ГДР, в сравнении с 84 % мужчин и лишь 46 % женщин ФРГ. Наконец, респондентов спрашивали, чувствуют ли они себя «счастливыми» после секса. «Да» ответили 82 % восточногерманских и только 52 % западногерманских женщин. Обратный показатель: лишь 18 % женщин ГДР не были «счастливы» после секса, а в ФРГ – почти половина респонденток[130].

После объединения ФРГ и ГДР разные сексуальные культуры двух обществ столкнулись и стали предметом активных дебатов и разногласий. Ингрид Шарп изучила «сексуальное объединение Германии» и сделала вывод, что западные мужчины изначально фетишизировали образ страстной восточногерманской женщины. «Надежная статистика, – пишет Шарп, – с очевидностью подтверждает бóльшую сексуальную отзывчивость восточных женщин. Исследование женского сексуального поведения, проведенное гамбургским Gewis-Institut для Neue Revue, показало, что 80 % восточных немок всегда испытывают оргазм в сравнении с 63 % женщин Запада. Контекстом [этого исследования] была идеологическая битва между Востоком и Западом: противники в холодной войне сошлись на поле сексуальности, вооружившись оргазмическим потенциалом вместо ядерного». Действительно, по сообщению Шарп, убеждение восточных сексологов, что бóльшая сексуальная удовлетворенность женщин ГДР связана с их экономической независимостью и уверенностью в себе, угрожало чувству превосходства жителей Западной Германии. Западногерманские СМИ ополчились против идеи о том, что на Востоке могло быть что-то лучше, запустив, по словам Шарп, «великую войну оргазмов»[131].

Споры о сравнительном сексуальном удовлетворении восточных и западных немцев побудили историков Пола Беттса и Джози Маклеллан глубже изучить эту тему в книге «Любовь во времена коммунизма» (Love in the Time of Communism, 2011). Авторы соглашаются с тем, что экономическая независимость женщин способствовала возникновению уникальной, не товаризированной, более естественной и свободной сексуальности, процветавшей в Восточной Германии, – подтверждая, таким образом, что сексуально-экономическая теория верно описывает рынок сексуальности, но лишь в капиталистических странах. Однако, как отмечают Беттс и Маклеллан, различие сексуальных культур предопределили и другие факторы. Во-первых, церковь играла намного более заметную роль в управлении нравственностью и сексуальностью на Западе, чем на светском и атеистическом Востоке (хотя важно указать, что исследование, проведенное в 1984 г. Штарке и Фридрихом, не выявило различий в сообщениях о себе атеистов и последователей религиозных конфессий). Тем не менее культура Западной Германии в значительно большей степени придерживалась традиционных для католицизма и протестантства гендерных ролей, чем восточногерманская. Во-вторых, авторитарная власть ГДР контролировала общественную жизнь восточных немцев, и они отвечали на это бегством в частную жизнь, где выстраивали собственный уютный мир, спасаясь от всепроникающего государства. В-третьих, на Востоке было меньше возможностей для досуга в сравнении с Западом, и люди, возможно, имели больше времени для секса. Наконец, власти Восточной Германии поощряли людей получать удовольствие от своей сексуальной жизни, отвлекающей их от однообразия и относительной скудости социалистической экономики и ограниченных возможностей путешествовать[132].

Более того, как и в случае Коллонтай, восточногерманская идея секса оставалась консервативной в сравнении с нашими современными стандартами. Геи и лесбиянки, несмотря на отсутствие явного запрета, вели закрытую жизнь. Сколько бы государство ни убеждало мужчин помогать, женщины ГДР все равно выполняли бóльшую часть домашней работы. Несмотря на доступность противозачаточных средств и абортов, ГДР, как все остальные социалистические страны, сохраняла в своей идеологии выраженную ориентированность на продолжение рода, и социалисты склонны были считать секс занятием, ведущим к браку и детям. Наконец, хотя государство хотело, чтобы секс доставлял удовольствие и мужчинам, и женщинам, оно никогда не поощряло беспорядочные половые сношения. Предполагалось, что секс – это проявление любви и привязанности между равными товарищами.

Несмотря на эти важные оговорки, многие жители Восточной Германии считали, что до 1989 г. их сексуальная жизнь была более спонтанной, естественной и радостной, чем превращенная в инструмент сексуальность, с которой они столкнулись, соединившись с Западной Германией. Вместо того чтобы сохранить лучшее, что было в обеих системах, устранив их недостатки, объединение Германии привело к разрушению восточногерманского образа жизни, включая поддержку экономической независимости женщин. Появление капиталистических рынков означало стремительный пересмотр ценности человека. «Без сомнения, самой губительной для бывшего Востока стала утрата экономической безопасности и новая идея, что достоинство человека отныне измеряется, прежде всего, в деньгах, – пишет Херцог. – Граждане Восточной Германии испытывали колоссальную тревогу из-за потери работы и социального обеспечения, роста арендной платы и неясного будущего. Снова и снова на протяжении 1990-х гг. восточные немцы (гомосексуальные и гетеросексуальные в равной степени) выражали убеждение, что секс в ГДР был более искренним и полным любви, более чутким и удовлетворяющим – и менее зависящим от необходимости себя содержать, чем западногерманский секс»[133].

Соседняя Венгрия представляет собой другой пример того, как государственный социализм формировал сексуальную мораль. Венгерский социолог Юдит Такач изучила интимную жизнь своих соотечественниц до 1989 г. и утверждает, что та процветала, несмотря на репрессивный режим. В 2014 г. Такач предположила: хотя венгры испытывали дефицит частного пространства из-за нехватки жилплощади и в общественной жизни подвергались постоянной слежке, «они, судя по всему, сумели гармонизировать ограничения социалистического строя и собственное стремление к удовлетворяющим отношениям с партнерами другого и (или) того же гендера». Иными словами, как и в Восточной Германии и Советском Союзе, в Венгрии имел место заметный разрыв между частной жизнью и публичной сферой, но экономическая независимость женщин способствовала тому, что сексом делились, а не торговали.

Более того, хотя венгры так и не смогли пересмотреть традиционные гендерные роли и патриархальность этой страны была усилена пронаталистской семейной политикой, молодые граждане разделяют с молодежью Восточной Германии тренд к коммерциализации сексуальности. Социологическое исследование в начале 1970-х гг. изучило отношение к сексу 250 студентов и рабочих от 18 до 24 лет. Молодые венгры читали восемь рассказов о формах сексуального поведения, считавшихся типичными для их страны, и ранжировали их согласно симпатии или антипатии к действующим лицам. Героями этих рассказов были: (1) девственница, желающая повременить с началом половой жизни до брака; (2) «полудевственница», которая развлекается с мужчинами, но не допускает коитуса; (3) мать-одиночка, брошенная сексуальным партнером, от которого забеременела; (4) проститутка, находящая мужчин в барах и занимающаяся сексом за деньги; (5) холостяк-«сердцеед», стремящийся уложить в постель как можно больше женщин; (6) гей, имеющий тайные отношения с мужчинами; (7) мужчина, удовлетворяющий сексуальные потребности регулярной мастурбацией; и (8) парочка влюбленных, вступивших в половые отношения до брака.

Симпатии преобладающего большинства опрошенных студентов достались не связанной узами брака, но любящей паре (хотя женщины-работницы чуть выше поставили мать-одиночку). Большинство опрошенных студентов назвали наименее привлекательным персонажем проститутку. Она вызвала наибольшее отвращение как у студентов мужского и женского пола, так и у работниц; только мужчины-рабочие поставили гея еще ниже ее. Внизу списка оказались также «сердцеед», «полудевственница» (динамщица) и хронический «самоудовлетворитель». Девственница расположилась примерно посередине. В свете сексуально-экономической теории особенно примечательны объяснения респондентами своего отвращения к героине-проститутке. Опрошенные полагали, что у проститутки нет обоснованной причины продавать свои прелести, поскольку социалистическое государство удовлетворяет ее основные потребности. Они также считали «равнодушный секс» вредным для ее личности. Что любопытно, студенты и студентки больше симпатизировали мужчине-гею, а студентки даже поставили «сердцееда» ниже гея, – это свидетельствует о том, что отвращение к промискуитету (как мужскому, так и женскому) в начале 1970-х гг. было сильнее гомофобии. Сексуальность в социалистической Венгрии (по крайней мере, в этой группе мужчин и женщин 18−24 лет) идеализировала отношения влюбленных, основанные на взаимной страсти, что, по убеждению Коллонтай, должно было случиться, когда рыночные стимулы «продажи ласк» будут уничтожены.

Отношение этих студентов к браку, проституции и одинокому материнству подтверждается результатами более широкого опроса общественного мнения первой волны Всемирного обзора ценностей (1981−1984). Например, на вопрос, является ли брак «устаревшим», 16 % венгров и только 8 % американцев ответили утвердительно. В том же исследовании ученые спрашивали респондентов в Венгрии и в Соединенных Штатах: «Если женщина хочет иметь ребенка, будучи матерью-одиночкой, но не желает постоянных отношений с мужчиной, вы это одобряете или не одобряете?» Лишь 8 % венгров ответили «не одобряю», в сравнении с 56 % американцев, продемонстрировав намного более либеральное отношение к одинокому материнству и независимости женщины в социалистическом государстве. Более того, 63 % американцев и целых 80 % опрошенных венгров считали, что проституция «не имеет никаких оправданий». Еще больший разрыв наблюдается в ответе на этот вопрос с разбивкой по гендеру: только 55 % американских, но 76 % венгерских мужчин считали проституцию «непростительной». Возможно, венгры были сильнее настроены против проституции, потому что выросли в обществе, стремящемся отделить секс и влюбленность от экономического обмена[134].

Ситуация в католической Польше позволяет нам углубить понимание роли религии в формировании сексуального поведения человека. Из-за влияния церкви поляки почти не оспаривали традиционные гендерные роли, и сексологи эпохи социализма были склонны не только не подрывать, но укреплять досоциалистические идеалы маскулинности и феминности (в отличие от Восточной Германии). Однако женщины были полностью вовлечены в рабочую силу, а стараниями государственной женской организации Польши аборты остались разрешенными после 1956 г., и польское юношество получало сексуальное образование в школах с 1969 г. (хотя и до этого в стране выходили печатные издания на эту тему). Несмотря на относительную независимость, обязанности по дому оборачивались двойным бременем, которое ни мужчины-партнеры, ни коммунистическая партия почти не облегчили. Кроме того, женщины зарабатывали существенно меньше мужчин и имели меньше возможностей карьерного роста, из-за чего были более зависимы, чем в других социалистических странах. «Тем не менее, – пишет польский антрополог Агнешка Косьцяньская, – возможность зарабатывать, наряду с социальными связями и профессиональной жизнью, давала женщинам независимость и самостоятельность в отношениях с мужчинами, и многие семьи пытались освоить эту новую модель гендерных отношений»[135].

Вследствие новых вызовов традиционному польскому идеалу гетеросексуальных отношений социалистическое государство выделило средства на научное исследование интимной жизни. Ученые-сексологи опирались на работы французского теоретика Мишеля Фуко, исследовавшего, как официальная медицина влияет на индивидуальное субъективное восприятие здоровья и болезни. Например, на отношение к сексу очень сильно воздействуют религиозные ценности и социальные нормы, но наше представление о том, является ли собственная сексуальность здоровой, «хорошей», определяется и тем, что врачи и психологи считают «нормальным» и «ненормальным». Скажем, молодой гей, выросший в культуре, где врачи рассматривают гомосексуальность как болезнь, будет воспринимать свою сексуальность не так, как молодой мужчина, воспитанный в обществе, где врачи считают гомосексуальность чем-то нормальным и здоровым. Аналогично представления медиков и психологов о том, что есть хороший секс для мужчин и женщин, влияют на то, как люди оценивают качество собственной половой жизни. Если специалисты называют «ненормальным» то, что женщина не получает удовольствия в гетеросексуальных отношениях, женщины могут активнее добиваться удовлетворения своих потребностей, опираясь на авторитетные мнения представителей медицинских кругов.

Чтобы изучить этот вопрос, Косьцяньская исследовала профессиональные рекомендации польских сексологов эпохи социализма и последующего периода и обнаружила, что 1970−1980-е гг. являлись своего рода «золотым веком» понимания человеческой сексуальности. Взгляды поляков были противоположны традиционным американским концептуальным моделям, сосредоточенным на физиологии и предполагавшим, что «хороший секс» обеспечивается универсальным циклом сексуального отклика из четырех стадий. Это биологическое понимание, основанное на лабораторных экспериментах Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, в конечном счете привело к медикализации способов лечения половых расстройств. Фармацевтические компании искали (и продолжают искать) пригодные для коммерческого использования решения сексуальных проблем, желательно в форме запатентованной таблетки, что ограничивает рамки сексологических исследований погоней за лечебными средствами, способными приносить прибыль[136].

Напротив, в социалистической Польше сексология развилась в «целостную научную дисциплину, охватывающую достижения различных направлений медицины, социологии и гуманитарных наук, благодаря чему психология, социология, антропология, философия, история, религиоведение и даже теология стали источниками знаний для сексуального просвещения и лечения половых расстройств. Сексуальность рассматривалась как многомерное явление, укорененное в личных отношениях, культуре, экономике и обществе в целом». В отличие от большинства западных коллег, польские сексопатологи эпохи социализма исследовали стремление индивида к любви, близости и осмысленной жизни и внимательно относились к мечтам и фрустрациям пациентов. Социалистическое государство финансировало их зарплаты и исследования, что резко контрастировало с господством корпоративного финансирования на Западе. Это оказало особенно выраженное положительное влияние на понимание польскими специалистами женской сексуальности. По словам Косьцяньской, польские сексологи «не ограничивали секс телесными ощущениями и подчеркивали важность социального и культурного контекста для сексуального удовольствия». Даже самая совершенная стимуляция, утверждали они, не поможет достичь удовлетворения, если женщина подавлена или переутомлена, [либо] беспокоится о своем будущем и финансовом благополучии». Аналогично направлению, в котором двигалась Восточная Германия, в Польше секс при социализме был, по-видимому, лучше, потому что женщины пользовались большей экономической защищенностью, а сам секс не превращался в товар так, как это происходит на капиталистическом Западе. К тому же раз мужчины не платили за него, то, вероятно, больше думали об удовольствии партнерш[137].

После краха социалистического строя в Польше стремительно возродились консервативные гендерные роли, некогда гарантированная репродуктивная свобода была отобрана, как и многие достижения социализма в отношении прав женщин. Подъем польского национализма также ознаменовал собой всплеск гомофобии, ксенофобии и антисемитизма. Интересно, однако, что наследие целостного восприятия сексуальности, сформированного в 1970−1980-е гг., сохранилось. Теперь сфера сексологии была вынуждена работать под тем же давлением рынка, которое господствовало на Западе, но полячки, по словам исследователей, до сих пор сообщают о более высоком уровне сексуального удовлетворения, чем женщины Соединенных Штатов. Косьцяньская цитирует исследование 2012 г., согласно которому у трех четвертей польских женщин нет «нарушения половой функции», и сравнивает его с данными исследования 1999 г., обнаружившего, что только 55 % американок могут сказать то же о себе[138].

Опять-таки, нельзя делать общие выводы об опыте всех социалистических стран Восточной Европы до 1989 г. Каждая из них по-своему подходила к решению женского вопроса, хотя все исходили из единого теоретического базиса – трудов Бебеля, Энгельса или Коллонтай. На мой взгляд, худшим местом для того, чтобы быть женщиной, являлась Румыния, где социалистический строй почти не изменил деспотической патриархальной культуры. Весьма враждебная среда для интимных отношений царила и в Албании. Болгария была заметно более пуританской, чем Восточная Германия, тем не менее издаваемый государством женский журнал регулярно публиковал рубрику по сексологии. В 1979 г. правительство способствовало изданию и широкому распространению одного из самых популярных восточногерманских пособий по половой жизни «Мужчина и женщина. Интимные отношения» Зигфрида Шнабля. Несмотря на врачебный язык и недостаточную, с нашей точки зрения, просвещенность Шнабля в вопросах гомосексуальности и мастурбации, имеющееся у меня болгарское издание начинается со статистических данных об оргазмах женщин ГДР и включает анатомические диаграммы, показывающие, где находится клитор и как выглядит в разных стадиях возбуждения. По воспоминаниям болгарского романиста Георги Господинова, книга была грандиозным бестселлером, и в редком болгарском доме не нашлось бы экземпляра, спрятанного за томами на самой верхней книжной полке. По сравнению со своими северными соседками, румынками, болгарские женщины пользовались бóльшим доступом к противозачаточным средствам, и их сексуальность не была настолько табуирована. Например, в ответ на мою колонку о сексе и социализме в The New York Times молодая болгарка написала в «Фейсбуке»: «Я родилась при социализме. Когда я росла, сексуальность считалась нормальной, самой обыденной вещью: в семье об этом открыто говорили, книги по сексуальному просвещению почти не прятали, мы ходили на нудистские пляжи. Второе, о чем мама до сих пор спрашивает меня, когда я ей звоню (после “Как дела?”), – “Ты достаточно часто занимаешься сексом?” Не утверждаю, что при социализме было прекрасно, но меня особенно заинтересовала эта статья, потому что я имею личный опыт!»[139]

Последний интересующий нас пример – социалистическая Чехословакия – глубоко изучен чешским социологом Катериной Лишковой. Чехи и словаки давно, еще с 1920-х гг., уделяли внимание сексологии, а установление социалистического строя создало уникальную ситуацию, в которой социалистическая идеология соединилась с профессиональным медицинским дискурсом. С начала 1950-х гг. чехословацкие сексологи ставили во главу угла удовлетворение женщины и утверждали, что «хороший секс» возможен, только если мужчины и женщины в социальном отношении равны. Они выступали за доступ женщин к противозачаточным средствам и аборту, их полное включение в рабочую силу и меры, способствующие облегчению работы по дому или ее более справедливому распределению между женщинами и мужчинами. Как и в других социалистических государствах, всем гражданам были гарантированы работа и возможности для отдыха, общедоступное медицинское обслуживание и обязательная пенсия по старости, что уменьшило экономическую зависимость женщин от мужчин. Опять-таки, освобождение любви, секса и интимности от экономических соображений считалось уникальной особенностью социалистического строя.

Чехословацкие исследователи начали изучать женский оргазм еще в 1952 г., а в 1961 г. организовали целую конференцию о препятствиях для сексуального удовольствия женщины. Согласно их профессиональному мнению, женщины не могут получать полное удовольствие от секса, если экономически зависят от мужчин. «Капиталистическое общество осуждалось по большей части с женской точки зрения, – пишет Лишкова о взглядах чехословацких сексологов. – Хотя авторы были мужчинами, они рассматривали и критиковали капитализм с точки зрения женщин, занимающих в нем невыгодную маргинализированную позицию. Сексологи связывали дискриминацию в общественной и частной жизни с экономической зависимостью: в обществах экономического неравенства люди, особенно женщины, не могут искать спутников жизни в близких по духу личностях и страдают от несчастливых браков и двойных стандартов в сексе… Капиталистический строй приравнивался к подчинению женщин и патриархальности, а социалистические отношения рассматривались как лекарство против капиталистической эксплуатации женщин, будто собственности». Хотя первоначальный упор на гендерное равенство был пересмотрен после 1968 г., когда советские танки подавили Пражскую весну и жители Чехословакии в период «нормализации» устремились за душевным покоем в частную сферу, наследие более либеральной послевоенной эпохи сохранилось[140].

Опыт ряда социалистических стран Восточной Европы свидетельствует, что сексуальные отношения при социализме имели свою специфику и что существенным фактором была система социального обеспечения, созданная в интересах экономической независимости женщин. Хотя эти меры так и не были полностью реализованы и отчасти осуществлялись в поддержку целей развития социалистической экономики, одним из их последствий стало то, что женщины меньше зависели от мужчин экономически и, следовательно, им было проще разорвать неудовлетворяющие отношения, чем женщинам на капиталистическом Западе. Кроме того, социалистические государства, каждое в своей мере, продвигали мысль о том, что сексуальность должна быть отвязана от экономического обмена; политики и врачи Восточной Германии и Чехословакии открыто заявляли, что это делает отношения более «искренними» и «честными», чем на Западе. В таких странах, как Польша и Болгария, врачи-специалисты поддерживали мысль, что сексуальное удовольствие женщины важно для здоровых отношений, и распространяли просветительские материалы (книги, брошюры, статьи и прочее), чтобы познакомить мужчин с основами женской анатомии. (Сравните это с Соединенными Штатами, где даже сегодня многие молодые люди не получают необходимых знаний о том, как избежать беременности, не говоря уже о тонкостях женского удовлетворения.)

Идея, что равноправные отношения могут вести к лучшему сексу, продолжает занимать исследователей всего мира. Например, в Соединенных Штатах исследование на основании данных, собранных с конца 1980-х до начала 1990-х гг., позволяет предположить, что мужчины и женщины, сообща выполняющие обязанности по дому, реже занимаются сексом, чем пары, придерживающиеся более традиционного гендерного разделения домашних забот, – очевидно, следование разным гендерным ролям повышает сексуальную привлекательность. Однако последующее исследование «Гендерное разделение домашней работы и сексуальные отношения пар: повторный анализ» пересмотрело исходные данные и сравнило их с новыми – полученными в 2006 г. от американских домохозяйств с доходом от низкого до среднего и как минимум одним ребенком. Авторы этой работы обнаружили, что частота соитий увеличивается при более справедливом распределении обязанностей по уходу за ребенком. Ученые утверждали, что за годы между двумя исследованиями гендерные роли американцев изменились, и больше мужчин и женщин рабочего и среднего классов стали считать, что мужчины должны помогать по дому. Ощущение справедливости распределения домашних обязанностей стало главным фактором интимной жизни супругов, и авторы исследования провозгласили, что «секс значим не только как проявление гендера, но и как способ выразить любовь и увлеченность. Следовательно, пары имеют более частый и качественный секс, если довольны своими отношениями»[141].

Другое лонгитюдное исследование 1338 гетеросексуальных немецких пар, живущих вместе в среднем десять лет (69 % из них состояли в браке), подтвердило, что ощущение справедливости распределения забот по дому снижает количество конфликтов. Целью этого исследования было изучить отношения между «вкладом партнера-мужчины в домашние обязанности и половой жизнью» в течение пятилетнего периода. По мнению исследователей, «результаты ясно свидетельствуют: если мужчины честно возьмут на себя часть домашней работы, в будущем у пары будет более частый и удовлетворяющий секс». Поскольку мужчины Восточной Германии до сих пор больше трудятся по дому, чем их западногерманские собратья, наследие социалистического строя продолжает влиять на интимную жизнь[142].

Каким бы ни было идеальное распределение домашней работы, для современной сексуальности важно, что большинство отношений между людьми формируется в социальном контексте, пронизанном экономическими соображениями и переполненном стрессами. Необязательно жить при авторитарном режиме, чтобы иметь любящие отношения, основанные на взаимной привязанности, а не на материальном обмене. Современный рынок сексуальности полон молодых мужчин и женщин, незащищенных финансово и страшащихся будущего. Одна из моих бывших студенток призналась, что многие ее подруги и коллеги в возрасте около 25 лет принимают антидепрессанты, чтобы справиться с давлением повседневности. Эти лекарства подавляют тревогу, но часто уничтожают либидо, превращая молодых мужчин и женщин в покорных роботов-трудоголиков, которым не хватает времени на любовь. Культуролог Марк Фишер утверждал, что ухудшение психического здоровья людей на Западе может объясняться ненадежностью капиталистической экономической системы. Как изменение климата и разрушение окружающей среды, стремительное распространение депрессии и тревожности является отрицательным внешним эффектом системы, которая сводит человека до его меновой стоимости[143].

Нравится нам это или нет, капитализм превращает в товар практически каждый аспект нашей частной жизни, как и гласит сексуально-экономическая теория. Личные отношения требуют времени и сил, которых хватает лишь немногим из нас, пытающимся свести концы с концами в неустойчивой экономике краткосрочных контрактов. Мы опустошены и выжаты как лимон и не хотим тратить эмоциональные ресурсы на поддержание отношений с любимыми. Меня всегда поражало, как много молодых женщин и мужчин с высшим образованием ищут щедрых «папиков» и «мамочек» на сайтах вроде Seekingarrangement.com или работают в эскорт-агентствах. Любые отношения требуют некоторого эмоционального труда, и молодежь усваивает, что этот труд может быть оплачен[144].

Многие возразят, что в работе в сфере сексуальных услуг нет ничего зазорного и ее следует легализовать, поставить под защиту закона и профсоюзов и обеспечить честную плату тем, кто по доброй воле решает трудоустроиться в этом секторе экономики. Секс-индустрия существовала задолго до капитализма, сохранялась в социалистических государствах и будет существовать еще очень долго. Однако секс-индустрия, как и менее явные формы товаризации сексуальности, является продуктом экономической системы, почти не дающей женщинам материальной защищенности и побуждающей людей превращать все, что у них есть (труд, репутацию, эмоции, физиологические жидкости, яйцеклетки и т. д.), в продукт, который можно продать. Эта разновидность любовного обмена представляет собой не секс-позитивное расширение прав и возможностей женщин, а отчаянную попытку выжить в мире неразвитых механизмов социального обеспечения.

Если считать сексуально-экономическую теорию экстремальной моделью сексуальности в капиталистической экономике, то другой экстремум, «социалистический», покажет нам, как объединить положительные стороны обеих систем, отбросив очевидные недостатки. Женская занятость и участие в управлении (посредством гарантии трудоустройства или квотирования), а также финансируемый государством отцовский декретный отпуск и субсидирование детских дошкольных учреждений позволят женщинам не продавать секс ради удовлетворения насущных потребностей. Всеобщее медицинское страхование уже значительно уменьшает экономическую зависимость женщин от мужчин. Создание системы всеобщего медицинского страхования ни на шаг не приближает нас к авторитаризму, как бы ни убеждали нас в обратном правые. Критики американской системы здравоохранения часто указывают на то, что медицинская страховка от работодателя приковывает людей к ненавистной работе. Ведь индивидуальные программы страхования непомерно дороги. Редко, однако, упоминается, что зависимые жены точно так же прикованы к своим бракам, потому что наша система здравоохранения предоставляет им доступ к медобслуживанию через мужей. В случае развода женщина теряет привязку к оформленной на базе работодателя страховке бывшего мужа и вынуждена полагаться лишь на саму себя[145].

Американцы поклоняются двуглавому божеству свободы и выбора, но некоторые фундаментальные аспекты нашей экономической системы отнимают у простых людей возможность принять решение бросить работу или отношения, не приносящие удовлетворения, поскольку при этом они могут лишиться базовой медицинской помощи. «Это уродование индивидов я считаю худшим злом капитализма», – писал Альберт Эйнштейн в статье 1949 г. «Почему социализм?» Проведший последние годы жизни в Принстоне, штат Нью-Джерси, Эйнштейн считал, что «экономическая анархия капиталистического общества» подрывает базовые человеческие свободы, которые можно восстановить, если американцы примут некоторые аспекты социализма. Чтобы увеличить личные свободы, мы можем воспользоваться любыми из множества мер социальной политики, ряд которых сегодня действует в европейских социальных демократиях[146].

Я снова вспоминаю Кена и его бывшую жену. Поскольку он был моим другом, в его разводе я всегда стояла на его стороне, осуждая жену за расчетливость. Однако и она была жертвой. Все знали, что Кен бабник. Правила игры были очевидны: женщины позволяли ему пользоваться своей сексуальностью, а он оплачивал их счета. Именно так он познакомился с женщиной, на которой женился, и она знала правила обмена. Просто по ходу дела Кен в нее влюбился и решил, что она ответит на его нежные чувства. Они оба принимали деньги за привлекательность, а деловой обмен за любовную страсть. Предполагалось, что экономических возможностей Кена достаточно для секса, но Кен попытался переписать правила. Он понял, что сделки ему уже недостаточно; он захотел настоящей эмоциональной связи. Кен хотел, чтобы она желала его ради него самого, а не за то, что он может купить. Ему нужно было знать, что она будет любить его, даже если он лишится богатства. Самым честным с ее стороны в этот момент было бы сказать правду и разорвать отношения. Однако она была бедна и необразованна, и его предложение выйти за него замуж стало для нее счастливым шансом получить грин-карту и новую жизнь в Америке. Она продолжила игру. Изображать любовь к богатому мужчине было для нее очень выгодным вариантом.

Можно ли винить ее в том, что она по-настоящему влюбилась в другого мужчину, не имевшего денег Кена, но пробудившего в ней искреннее чувство? Получив документы на право пребывания в стране, она не захотела притворяться дальше и сбежала к мужчине, в котором видела свою «настоящую любовь». Бедняга Кен остался с разбитым сердцем, озлобленный ее лживостью, но если бы он только задумался о том, какими неравноправными были их отношения, то понял бы, что именно экономическая зависимость от него заставляла ее все время врать. В последние годы своей короткой жизни Кен осознал, что, если он хочет отношений с человеком, любящим его (а не вещи, которые он может купить), нужно взять пример со своего коллеги и найти женщину, способную обеспечить себя самостоятельно. Возможно, в XXI в. это звучит старомодно, но Бебель и Коллонтай были правы в главном. Интимные отношения, относительно свободные от делового духа, более честны, искренни, да и просто лучше.


Почему у женщин при социализме секс лучше

Роза Люксембург (1871−1919): один из виднейших социальных теоретиков европейского марксизма. Философ, экономист и пацифистка, Люксембург получила докторскую степень в Цюрихском университете в 1897 г. Выдающийся оратор и автор страстных текстов, она считалась светочем среди лидеров немецкого социализма своего времени. С началом Первой мировой войны порвала с коллегами из Социал-демократической партии Германии и участвовала в создании «Союза Спартака», впоследствии ставшего Коммунистической партией Германии. В 1919 г. ее убили вместе с коллегой Карлом Либкнехтом. Печатается с разрешения Rosa Luxemburg Stiftung.


6

С баррикад к избирательным урнам: Женщины и гражданственность

В 2006 г. я купила карту, которая должна быть у каждого. «Хронология событий всемирной истории», выпущенная Oxford Cartographers, – это диаграмма с цветовой кодировкой, на которой представлены всевозможные цивилизации и государства с 3000 г. до н. э. до 2000 г. н. э. По оси X – время, охватывающее 5000 лет истории человечества. По оси Y изображены шесть географических формаций, относительный размер которых соответствует их письменной истории, дошедшей до нас: Америки, Африка южнее Сахары, Европа, Северная Африка и Средний Восток, Азия, Австралия. Что мне нравится в этой карте и делает ее очень полезным учебным пособием, так это то, что она показывает преходящий характер любых империй и дает инфографику возможности социальных изменений.

Я почти 20 лет обучаю молодежь. Меня поражает, каким неизменным и статичным миллениалы считают мир и как легко это представление приводит их к полному разочарованию в политике. Я выросла в последнее десятилетие холодной войны, мне было 19, когда пала Берлинская стена, и 21, когда распался Советский Союз. Поэтому на третьем-четвертом десятке я отчетливо понимала, что крупные политические изменения происходят, когда их менее всего ожидаешь. Честно говоря, летом 1989 г. я решила бросить колледж, чтобы успеть повидать мир прежде, чем он будет испепелен в ядерной войне. В конце 1980-х гг. угроза гарантированного взаимного уничтожения ощущалась так ясно, что обычная жизнь лишалась смысла. Я определенно не желала сидеть в четырех стенах, сдавая внутрисеместровый экзамен по химии, когда начнут падать бомбы. Я купила билет до Испании в один конец и под занавес 1989 г. уехала из Соединенных Штатов. Менее чем через два месяца холодная война кончилась. Раз, и все.

Летом 1990 г. я налегке путешествовала по Восточной Европе. Помню эйфорию и ощущение бесконечных возможностей. Молодежь была убеждена, что ее ждет свободное и процветающее будущее, полное шансов, не выпавших их отцам и дедам. В те опьяняющие месяцы многие все еще верили, что улицы Нью-Йорка и Лондона вымощены золотом и что демократия и капитализм принесут потребительский рай на земле, где громоздятся горы из джинсов Levi’s и льются реки парфюма Cacharel. Позже, занявшись изучением этого региона, я услышала бесчисленные рассказы о самоубийствах, совершенных за считаные дни до 9 ноября 1989 г., когда рухнула Берлинская стена. Осмысляя свою жизнь, те мужчины и женщины пришли к убеждению, что их мир никогда не изменится. Несмотря на растущие протесты по всей Восточной Европе, лишь немногие предвидели масштаб грядущих трансформаций. Откуда людям было знать, что всего через несколько дней их мир станет совершенно другим? Если бы они продержались еще 48 часов, то могли бы провести оставшуюся жизнь в новой реальности!

Родившиеся после 1989 г. пришли в мир победившего капитализма. Он оказался единственной политической и экономической системой, сохранившейся после бурного XX в., когда Фрэнсис Фукуяма сделал знаменитое заявление о том, что человечество достигло «конца истории», вершины развития нашей цивилизации. Если они испытывали разочарование хаосом, порожденным разгулом неолиберализма, то не имели альтернативы. Их политическое сознание накрепко привязано к миру, где гегемония Америки казалась неизменной и неоспоримой. Говоря словами Борг, сопротивление бесполезно, вы будете ассимилированы, хотите вы этого или нет[147]. Идеологическое засилье демократического капитализма воспитало апатию и инертность во многих молодых людях, год за годом повторявших как заклинание: «Ничто не изменится, так уж устроен мир»[148].

Когда я слышу эту фразу в любых вариациях, то всегда берусь за «Хронологию событий всемирной истории» от Oxford Cartographers и призываю студентов задуматься, что значит утверждение о невозможности изменений. Посередине этой карты гигантская оранжево-красная область представляет Римскую империю, ее тысячелетнюю историю и географическое господство над большей частью Европы, Северной Африкой и Средним Востоком. Крах Римской империи вверг Европу в «темные века», и это падение обозначено резким обрывом, линией, отмечающей временную границу. Представьте, говорю я студентам, что вы родились в 456 г. в пригороде Рима. Ваш 20-й день рождения пришелся на 1 сентября 476 г., вся предшествующая жизнь прошла в империи, просуществовавшей почти тысячу лет. Разумеется, есть проблемы с варварами на севере, а всевозможные интриги и заговоры подрывают политическую стабильность, но это же Рим! Он пережил намного более серьезные испытания, чем несколько армий диких вестготов.

Попытайтесь представить, что бы вы испытывали 4 сентября 476 г., когда Флавий Одоакр сверг Ромула Августула, – эта дата считается днем окончания существования Римской империи. Место римского императора занял итальянский король, и вы были обречены всю дальнейшую жизнь балансировать в условиях необратимого упадка. В этот момент я указываю на маленький пурпурный квадратик в нижнем правом углу схемы. Он обозначает историю Соединенных Штатов, которая выглядит маленькой и незначительной по сравнению с долгой историей других культур и цивилизаций. Изучая эту карту, легко понять, что «ничего никогда не меняется» – самообман. Вся мировая история состоит из глубоких социальных изменений. Народы и государства возникают и исчезают. Иногда их побеждает нашествие извне. Иногда они разрушаются изнутри. Обычно сочетаются оба фактора. Почти всегда это происходит неожиданно. Антрополог Алексей Юрчак ухватил дух времени человека, выросшего в СССР в 1980-е гг., в названии своей книги «Это было навсегда, пока не кончилось»[149][150].

Изменения к лучшему могут произойти и происходят, и, хотя всегда действуют случайные исторические факторы, историю формируют люди своими совместными действиями. «Не сомневайтесь в том, что небольшая группа мыслящих и самоотверженных людей может изменить мир, – гласит высказывание, приписываемое антропологу Маргарет Мид. – В действительности лишь они и привносят эти изменения». Конечно, ситуация не всегда меняется к лучшему, в чем убедились Юрчак и многие его соотечественники в Восточной Европе. Упадок наблюдается столь же часто, как и прогресс, что, вероятно, и заставляет многих цепляться за существующее положение вещей. Однако наше стремление топтаться на месте лишь облегчает задачу тем, кто тянет нас назад. Только мощное стремление вперед способно противостоять усилиям людей, мечтающих о возврате к общественным нравам прошлого[151].

Женщины рискуют больше всех потерять в битвах, которые определят будущее. Уже звучат призывы лишить нас гражданских прав, как в переносном, так и в буквальном смысле. В 2020 г. Соединенные Штаты будут праздновать столетие со дня предоставления женщинам права голоса, но множество наших сограждан считают: побаловались, и хватит.

За несколько недель до президентских выборов 2016 г. в США в «Твиттере» появился хештег #Repealthe19th, ставший ответом на два твита писателя и популярного блогера Нейта Сильвера. На своем популярном сайте FiveThirtyEight.com Сильвер решил предсказать, каким был бы исход выборов, если бы голосовали только мужчины или только женщины. Карта голосования мужчин предсказывала легкую победу Дональда Трампа, а карта женского голосования обещала внушительный перевес Хиллари Клинтон. Некоторые сторонники Трампа тогда предложили, чтобы гарантировать Трампу победу, отменить в Соединенных Штатах Девятнадцатую поправку к Конституции, давшую женщинам право голоса. «Я бы отказалась от собственного права голосовать, лишь бы так и было», – написала одна из сторонниц Трампа. В «Твиттере» разразилась буря, попавшая в ведущие СМИ, включая Los Angeles Times, Salon и USA Today. Хотя впоследствии выяснилось, что среди людей, использовавших хештег, преобладали противники этой идеи, сам он отражал распространенное среди некоторых консерваторов беспокойство по поводу демографических тенденций и будущего Республиканской партии[152].

Еще в 2007 г. гуру правого движения Энн Коултер сказала в интервью, что американская политическая система значительно улучшится, если страна отменит Девятнадцатую поправку и только мужчины смогут голосовать. «Если мы лишим женщин права голоса, – объяснила она, – то никогда больше не столкнемся с угрозой очередного демократа [sic] в президентском кресле. Это моя голубая мечта, самая сокровенная». Далее Коултер заявила, что женщины, особенно одинокие, голосуют «тупо» и что Демократической партии нужно стыдиться, поскольку ее кандидатов поддерживает недостаточно много мужчин. Коултер объявила Демократическую партию женской, привлекающей «мамаш-наседок» обещаниями «услуг здравоохранения, дешевых школ и детских садов»[153].

Выпад Коултер против женского избирательного права, особенно в отношении одиноких женщин, возможно, был вдохновлен влиятельной статьей 1999 г. в Journal of Political Economy. Ее авторы Джон Лотт и Лоренс Кенни связывали рост бюджетных расходов США в начале XX в. с распространением по штатам права участия женщин в выборах (увенчавшимся принятием конституционной поправки в 1920 г.) и утверждали, что женщины чаще мужчин голосуют за кандидатов с прогрессивными взглядами по социальным вопросам. Лотт и Кенни предположили, что, поскольку женщины меньше зарабатывают и должны преодолеть больше препятствий на пути к экономической самостоятельности, то предпочитают меньший риск и бóльшую роль правительства. Авторы приводили эмпирические данные, стремясь показать, как женщины использовали свои голоса для неуклонного увеличения численности правительства: «Поскольку женщины имеют меньший доход, то получают больше выгод от всевозможных государственных программ, перераспределяющих доходы, например государственного налогообложения». С течением времени женщины, в особенности одинокие, понимают, что им выгодны более мощные системы социального обеспечения, и голосуют соответственно. Лотт и Кенни утверждают, что «женщины, вынужденные растить детей самостоятельно, чаще относят себя к либералам, голосуют за демократов и поддерживают такие меры, как прогрессивное налогообложение. Нетрудно увидеть, что предоставление женщинам права голоса сыграло определенную роль в том, на что направляются бюджетные расходы»[154].

Многим консерваторам, для которых увеличение государственных расходов – проклятие, Лотт и Кенни однозначно показали виноватых в неуклонном росте расходов федерального правительства США: это женщины, голосующие за свои экономические интересы. Достаточно заглянуть в блоги активистов – защитников «прав мужчин», чтобы понять, что они активно ссылаются на статью Лотта и Кенни 1999 г., обосновывая требование не позволять больше женщинам голосовать (но, если честно, полезнее читать этикетки на упаковках собачьего корма, чем блоги поборников прав мужчин)[155]. Хотя женское избирательное право появляется лишь в прошлом веке, главный лейтмотив движения за мужские права – участие женщин в выборах уничтожило западную цивилизацию. Гэри Нэйлер, автор книги «Проклятие 1920 года» (The Curse of 1920), заявляет: «Права женщин как раковая опухоль – если во время операции вырезать не все, она вернется. Единственным решением огромного множества неизбывных проблем нашей страны является устранение их причины – участия женщин в политике и государственном управлении». В собственном занудном рецепте спасения Запада блогер-антифеминист Руш Ви утверждает, что лишь отмена Девятнадцатой поправки убережет Соединенные Штаты от мрачного социалистического будущего. «Отнимите у женщин право голоса, и на следующих же президентских выборах все до единой левацкие партии будут разгромлены. На ближайших выборах, после нынешних, политики будут напрямую апеллировать к мужчинам и их безусловным интересам: патриархальности, экономическому успеху, стабильной семье и справедливому распределению самок в обществе». Не знаю, кто будет обеспечивать это справедливое распределение, но точно не сами самки![156]

Одержимые мизогинией, все поборники мужских прав сходятся на том, что женщины голосуют за прогрессивных кандидатов, потому что это в их экономических интересах. Хотя статья Лотта и Кенни, изданная в 1999 г., по-прежнему используется в женоненавистнических нападках, альтернативное прочтение их исследования показывает, что государственное перераспределение доходов является более надежным гарантом независимости женщин, чем неконтролируемый свободный рынок. На самом деле борцы за права мужчин знают то, что не осознают многие американки: женщины у избирательной урны обладают колоссальной политической властью.

Сторонники сексуально-экономической теории признают, что капитализм превращает женскую сексуальность в товар и что гендерное равенство и щедрая социальная поддержка предоставляют женщинам иные возможности удовлетворить свои жизненные потребности, чем продажа себя тому, кто предложит самую высокую цену. Аналогично Лотт и Кенни демонстрируют, что участие женщин в политическом процессе привело (по крайней мере, в долгосрочной перспективе) к правлению, более соответствующему интересам многих людей. Снова и снова крайне правые упрекают избирательниц в том, что те голосуют за лидеров-«социалистов», жаждущих покончить с патриархальностью и частной собственностью. Конечно, за редкими исключениями, у Соединенных Штатов не было лидеров, сколько-нибудь близких к социализму, но не исключено, что ультраправые консерваторы, параноидально переписывающие историю нашей страны, указывают женщинам путь к возможному будущему.

Призыв «отменить Девятнадцатую поправку» что-то значит в 2018 г. только потому, что демографический состав электората ближайшего будущего не сулит ничего хорошего мужчинам и их «безусловным интересам: патриархальности, экономическому успеху, стабильной семье и справедливому распределению самок в обществе». Вероятно, поэтому консерваторы готовы вымазать любого, кто заигрывает с социалистическими идеями, позорным дегтем сталинизма. Отчаянно стремясь дискредитировать политические требования «борцов за социальную справедливость», оппоненты кричат о пытках, голоде и ГУЛАГе, доказывая, что поддерживаемые избирателями попытки создания всеобщей системы медицинского страхования с полностью бюджетным финансированием или общенациональной сети качественных детских дошкольных учреждений неизбежно ввергнут нашу страну в бездну тоталитаризма. Однако после долгих лет преследования и запугивания голоса крайне правых (хотя они по-прежнему хорошо финансируются) начинает заглушать крепнущий хор миллениалов, по горло сытых идеей о том, что капитализму нет альтернативы.

Консерваторы боятся растущего недовольства молодежи. Они опасаются, что американские женщины, главным образом молодые, станут голосовать за кандидатов левого толка или социалистов, особенно когда поймут, что несопоставимо больше выигрывают от государственного регулирования рынков, бюджетного медицинского страхования, бесплатного высшего образования, государственной собственности на крупные предприятия, например сферы ЖКХ, или банки, «слишком крупные, чтобы рухнуть», и от других мер перераспределения доходов. Сегодня миллениалы и представители поколения Z считают демократический социализм ответом на многие свои разочарования – угнетающие либидо немногим меньше, чем селективные ингибиторы обратного захвата серотонина. В широко разошедшейся статье в Nation за январь 2017 г. «Почему миллениалы не боятся социализма» Джулия Мид описывает собственное знакомство с социалистическими идеями и то, как американский политический дискурс препятствовал их обсуждению вплоть до выхода Берни Сандерса на праймериз 2016 г. кандидатом от демократов:

Удаление социалистических идей из серьезного политического дискурса на протяжении большей части моей жизни не было случайностью. Оно стало ценой победы Запада в холодной войне. Итак, коммунизм был убит, а вместе с ним любое обсуждение социализма и марксизма. Таким был мир моего детства и отрочества, полный прогрессистов из правящей верхушки – агрессивных центристов и консерваторов, желавших обеспечить капиталу привилегии. Вспомните безоглядную экспансию так называемой свободной торговли или бесчеловечный военно-промышленный комплекс. Бóльшую часть жизни мне было бы очень сложно дать определение капитализму, потому что в новостях и в учебниках никакие другие способы организации экономики в принципе не признавались. Я не знала, что альтернатива возможна[157].

Мид утверждала, что миллениалы принимают социализм, потому что «устали от мира неравенства, который получили в наследство». Прошло ровно шесть месяцев, и редактор Nation Сара Леонард продолжила поднятую Мид тему в своей статье для The New York Times «Почему так много молодых избирателей голосуют за пожилых социалистов?». Размышляя о популярности пожилых белых мужчин, например Берни Сандерса в Соединенных Штатах и Джереми Корбина в Британии, Леонард утверждала, что растущая поддержка социализма миллениалами связана не столько с неизбежным радикализмом юности, сколько с неспособностью традиционных партий обуздать худшие перегибы капитализма: «Наша политика сформирована эпохой финансового кризиса и пособничества правительства. С 2008 г. мы особенно часто видим, как корпорации отнимают у наших семей дома, спекулируют нашими долгами за медобслуживание и лишают нас работы. Мы наблюдали, как правительства идут на самую бесчеловечную жестокость, чтобы потрафить банкирам. Капиталисты делают это ради прибыли, а прибыль вкладывают в наши политические партии. Для многих из нас капитализм – источник страха, а не гордости, и наш враг находится на Уолл-стрит и в лондонском Сити»[158].

Для политиков-республиканцев и их богатых сторонников чувства, выраженные Мид и Леонард, двумя молодыми женщинами левых взглядов, несут реальную угрозу. На выборах 2016 г. избиратели-миллениалы и представители поколения Х впервые превысили число беби-бумеров. К выборам 2020 г. миллениалы получат огромное влияние на исход голосования, если придут на избирательные пункты. В демографическом отношении их поколение более многочисленно, чем поколение Х, и дополнительно увеличится за счет иммигрантов. Для власть имущих республиканцев, стремящихся к отмене государственного контроля и снижению налогов для богатых, растущие ряды молодых избирателей представляют реальную угрозу. Согласно отчету Исследовательского центра Пью от июля 2017 г., избиратели-миллениалы намного более, чем их родители или деды, склонны относить себя к демократам или к внепартийным с демократическим уклоном[159].

Растущее влияние молодых избирателей означает, что, если они придут голосовать, реальные изменения станут возможны. Я не сомневаюсь, что консерваторы сделают все, чтобы подавить явку избирателей и демонизировать каждого, кто выступает за перераспределение доходов и регулирование рынка или за любые формы государственной собственности. Однако люди, вдохновленные идеалами социализма, не должны позволить сбить себя россказнями об ужасах прошлого. Слишком долго история государственного социализма XX в. служила дубиной для прекращения любых споров о том, возможно ли стряхнуть пыль с социалистических теорий и применить их в XXI в. Разумеется, нельзя игнорировать ошибки XX в., и честное обсуждение этого прошлого должно стать заметной частью общей интеллектуальной культуры. Хотя правительства некоторых восточноевропейских стран сейчас пытаются законодательно закрепить определенную версию прошлого, социальный прогресс требует всестороннего понимания того, как и кем обретается историческая правда.

В сущности, так называемое правительство не является дурным или хорошим само по себе. Это сосуд, наполняемый теми, в чьи руки он попал в конкретный момент времени. Отсюда выражение «корабль государства». Возьму также на себя смелость предположить, что и так называемый рынок не хорош и не плох – это лишь средство, которое может быть использовано людьми, считающими, что оно послужит их интересам. Сегодня рынок – инструмент, которым пользуются сверхбогатые, чтобы увеличивать свое богатство, покупать влияние и власть над правительством. Несмотря на то что мы каждые четыре года выбираем президента, реальная политическая власть сконцентрирована в руках сверхбогачей, и наше правительство угождает им, делая вид, что представляет интересы людей, как когда-то социалистические правительства Восточной Европы служили диктаторам и номенклатурной элите, прикидываясь поборниками интересов народа.

Разница между правительствами и рынками состоит в том, что правительства, во всяком случае демократические, теоретически призваны служить гражданам. В этом смысл системы «один человек – один голос». Рынки, напротив, всегда будут действовать в пользу игроков, вступающих в игру с самой толстой пачкой денег. Способ функционирования рынков прекрасно согласуется с постановлением Верховного суда по делу Citizens United 2010 г., разрешившим неограниченные пожертвования в избирательные кампании, – таким образом, чем больше у вас денег, тем выше влияние на правительство. Возникает порочный круг: нерегулируемые рынки подрывают власть государства. Это увеличивает прибыли людей, которые могут оказывать больше влияния на правительство и добиться отмены норм, защищающих нашу образовательную систему, окружающую среду и сферу социального обеспечения, вследствие чего богатые становятся еще богаче.

Выходом из этой ситуации является реальный контроль граждан над правительством. Мы должны заставить государство работать в интересах простых людей. Демократия означает власть людей; греческий корень демос обозначает рядовых граждан государства. Напротив, плутократия – это власть богачей, от греческого слова плутос, «богатство». Масштабные санации банков Уолл-стрит после всемирной рецессии и посягательства Дональда Трампа на налоговую систему в 2017 г. ясно показывают, в какой из этих двух политических систем мы живем. Это может казаться преувеличением, но нет ничего невозможного в превращении Соединенных Штатов в однопартийное государство, управляемое деньгами теневой Плутократической партии. Пока, впрочем, мы до этого не докатились. Экономические элиты еще вкладывают деньги в поддержание фасада демократии, и здесь очень многое зависит от молодых американок.

Если молодые женщины не пойдут на избирательные пункты, чтобы голосовать за собственные долгосрочные экономические и политические интересы, у них не будет возможностей предотвратить неизбежные социальные потрясения, которые готовит будущее. В ближайшей перспективе республиканцы создадут бюджетный дефицит, они уже присмотрели социальные программы, которые пустят под нож, чтобы не допустить банкротства Соединенных Штатов. Когда такие программы, как социальное страхование и Medicare, исчезнут, потому что правительство не сможет больше их оплачивать, вся работа по уходу за родителями ляжет на плечи женщин, и так уже прикованных к дому, потому что им не по карману услуги центров дневного пребывания детей. В отсутствие всеобщего медицинского страхования сокращения программы Medicaid приведут к тому, что все больше американцев будут нуждаться в постоянном уходе на дому, осуществлять который станут их дочери, матери, сестры и жены. Если бремя ухода за больными и престарелыми, лежащее на женщинах, будет расти, их автономия исчезнет и они окажутся в экономической зависимости – лишенные возможности разорвать отношения, которые их не удовлетворяют или связаны с насилием, физическим или эмоциональным.

Некоторые возразят, что уже поздно и что наша политическая система слишком повреждена, чтобы ее можно было починить. Действительно, если плутократы начнут вбрасывать бюллетени или вмешиваться в работу систем подсчета голосов, значит, дело труба и американским гражданам конец. Тогда нам нужно будет задуматься, как дальше быть. Пока же этот момент не настал, наш демократический процесс дает шанс на радикальное политическое изменение, или, говоря словами Берни Сандерса, «революцию снизу». Если молодые избиратели, особенно женщины, найдут в себе силы добраться до избирательного участка, то смогут все изменить. Поэтому крайние консерваторы хотят лишить их права голоса. Женщины-миллениалки имеют демографический ресурс повлиять на наше коллективное будущее, особенно если убедят своих родителей из поколения беби-бумеров, что тем придется рассчитывать только на себя, когда республиканцы, наконец, добьются своего и уничтожат систему социального страхования. Если молодежь сумеет избрать политических лидеров, которые составят правительство, более отзывчивое к нуждам своих граждан, то плутократы, чтобы сохранить существующее положение вещей, вынуждены будут окончательно разрушить видимость демократии. В этом случае мы будем жить уже не в Соединенных Штатах Америки, а в какой-то другой стране.

Итак, первый шаг – обязательно голосовать (и заставлять других идти голосовать), однако сунуть в урну бюллетень недостаточно. Молодые люди должны изучить основы политической теории. Читайте книги, смотрите видео, слушайте подкасты, рассматривайте инфографику – делайте все, чтобы расширить понимание того, как и почему мы организовываемся в государства и позволяем другим людям управлять собой, а также как и почему эта организация меняется с течением времени. Не оставайтесь в своей зоне комфорта; непредвзято отнеситесь к альтернативным источникам, как бы это ни было трудно. Если вы читаете Jacobin, пробегитесь по страницам Reason. Прокрутите на экране и The New York Times, и The Wall Street Journal. Если сумеете это переварить, отправляйтесь беседовать с людьми. Вылезайте из своего цифрового пузыря и при любой возможности делитесь тем, что узнали, – на учебе, на работе, в церкви, в районной библиотеке и т. д. Вступите в клуб книголюбов или группу совместного чтения, запишитесь в организационный комитет общественного движения или политической партии. Я интроверт и знаю, что для некоторых из нас проще сказать, чем это сделать, но, если вы готовы к публичности, найдите свою трибуну и пользуйтесь ею.

Кроме избирательного процесса, можно использовать и другие политические стратегии, чтобы заставить бизнес-элиту и правительственных деятелей откликаться на нужды обычных людей. Например, можно объединиться с другими людьми и агитировать за меры по расширению занятости в общественном секторе, за высококачественные субсидируемые услуги по уходу за детьми и гарантии сохранения рабочих мест, за оплачиваемые родительские отпуска с заложенными в эти программы стимулами для отцов брать их наравне с матерями и квоты для увеличения разнообразия в сфере лидерства, за создание всеобщей системы медобслуживания и снижение стоимости обучения в колледжах. Подобные меры во многом способствуют сокращению неравенства и построению общества, функционирующего в интересах большинства, которое находится внизу социальной пирамиды, а не одного процента на вершине. Более широкая система соцобеспечения, подобная тем, что действуют сегодня в странах Северной Европы, не только не уменьшит, а увеличит свободу личности, потому что вернет гражданам возможности принимать важные решения о собственной жизни. Ни одной женщине больше не придется оставаться на ненавистной работе ради медицинской страховки, терпеть партнера, который ее бьет, или заниматься сексом с престарелым папиком, чтобы заработать на учебники.

Главное, оберегайте свое время, эмоциональные силы и самоуважение от обесценивания. Вы не товар. Ваша депрессия и тревога – не просто химический дисбаланс в головном мозге, это обоснованная реакция на систему, питающуюся вашим расчеловечиванием. Как утверждал Марк Фишер в 2012 г., «психическое здоровье – вопрос политический», и в той мере, в которой наша личная жизнь обусловливает психическое здоровье, личные отношения также являются политическим вопросом. Мы должны отбросить господствующую идеологию, калечащую наши социальные связи, превращая их в точки экономического обмена. Мы можем уделять друг другу внимание, не вешая на него ценника, можем давать и получать, вместо того чтобы продавать и покупать. Женщины должны добиться того, что я бы назвала «эмоциональным суверенитетом», чтобы получить полный контроль над своим эмоциональным трудом. Летом 2017 г. над входом книжного магазина в Мюнхене можно было видеть навес с надписью «Любовь убивает капитализм». Если люди счастливы в своей интимной жизни, чувствуют, что их любят и поддерживают за то, что они из себя представляют, а не чем владеют, капитализм теряет один из своих самых действенных инструментов: он больше не может заставить нас покупать больше вещей, чтобы заполнить пропасть на месте отсутствующих личных уз. Наше усугубляющееся отчуждение приносит кому-то прибыль. Если мы не допустим превращения своих страстей в очередной предмет купли-продажи, то сделаем первый шаг в противодействии этому[160].

Изучая крах государственного социализма XX в. в Восточной Европе, я сделала важный вывод: люди там были совершенно не готовы к внезапным изменениям, вызванным введением свободных рынков. Поскольку их правительства контролировали поток информации о Западе, рядовые граждане почти ничего не знали о том, как функционируют капиталистические демократии. Если они слышали что-нибудь о бездомности, нищете, безработице или циклах подъемов и спадов рынка, то отмахивались от этих фактов, считая их пропагандой. Что самое главное, граждане Восточной Европы не могли ознакомиться с важнейшими трудами, объясняющими, чем и почему либеральная демократия отличается от строя, который они называли «социализмом, существующим в действительности» (в отличие от идеала, к которому стремились). Они не могли лично исследовать противоположности фундаментальных политических философий, поставившие мир на грань ядерного уничтожения. Во многих восточноевропейских странах сейчас есть популярная поговорка: «Все, что нам говорили о коммунизме, было ложью, но все, что говорили о капитализме, оказалось правдой».

Нам же никто не мешал читать, что захочется, но лишь немногие брали на себя труд задуматься о том, в каком обществе мы могли бы жить, если бы наша демократия зашла в тупик и мы оказались в постамериканской стране (или странах). Я видела радикальные социальные изменения в государствах Восточной Европы и знаю, что даже в случае мирного распада или «бархатного» развода (как называли разделение Чехословакии) процесс восстановления доверия в обществе будет болезненным. Если неожиданные социальные изменения приведут к насилию (как в Югославии), многие погибнут зря, и пройдут десятилетия, прежде чем заживут психологические раны выживших. Я понимаю, что гражданский долг – старомодная тема, но с углублением раскола западных демократий нам, мечтающим о более справедливом, устойчивом и равном мире, предстоит очень многое сделать, чтобы суметь развернуть ситуацию в прогрессивном направлении.

Можно возразить, что попытки реформирования лишь продлевают существование разрушающейся экономической системы и самое лучшее для нас – просто дождаться, когда капитализм рухнет, разорванный внутренними противоречиями. Однако внезапное обрушение капитализма XXI в. повлечет за собой катастрофические последствия для всего мира и обречет на страдания массы тех самых людей, которые в конечном счете выиграли бы от его исчезновения. Самопровозглашенные революционеры не согласятся с этим, но любые способы изменения правящего режима (даже хорошие) наносят людям урон, который нужно свести к минимуму. Одной из крупнейших проблем социализма XX в. в Восточной Европе стало то, что некоторые лидеры были готовы жертвовать жизнями своих граждан ради создания более справедливого и эгалитарного будущего. Роза Люксембург считала революцию и реформы не более чем разными путями к одной цели – социализму. Действительно, империи возникают и разрушаются, но обычным людям везет, если империя тихо сдувается, а не рушится с грохотом. Звезда капитализма может окончить свою жизнь во взрыве сверхновой, но переход к посткапитализму будет проще для большинства из нас, если она угаснет смертью белого карлика[161].

Я снова вспоминаю хронологическую карту истории человечества, в которой цветовыми блоками обозначены взлеты и падения империй. Ее созерцание вдохновляет, если испытываешь бессилие изменить будущее, разочарование черепашьим темпом перемен или страх перед современными вестготами, мечтающими ввергнуть всех нас в новые «темные века». Карту Oxford Cartographers населяет больше 100 млрд человек, хотя и оставшихся неизображенными, – все мужчины и женщины, когда-либо жившие на Земле. Каждый из них был рожден матерью и, если не умер в детстве, стал взрослым и жил в той или иной социальной организации – клане или общине. Все они ели, пили, спали, мечтали, занимались сексом, создавали семьи, в конце концов, заболевали и умирали во многом так же, как мы, сегодняшние. Именно они, эти миллиарды мужчин и женщин, создали нашу историю, а не только единицы, упомянутые в учебниках. Обычные люди делают детей, строят дамбы, растят урожай, сражаются в войнах, возводят храмы и начинают революции.

Если завтра гигантский метеорит не вмажется в нашу планету и не сотрет нас с лица земли, все те же обычные люди будут двигать историю дальше. Скоординированные совместные действия могут оказать на мир огромное влияние. Если 2 млрд человек завтра вдруг решат перестать пользоваться «Фейсбуком» или делать покупки на Amazon, две самые богатые и влиятельные корпорации в мире могут прекратить свое существование. Если миллионы мужчин и женщин в один день придут в банк и закроют свои счета, то сумеют обрушить даже самую мощную организацию. Во времена, когда профсоюзы были сильны, а рабочие совместно отстаивали свои права, граждане владели большей долей богатства, в создании которого участвовали. Самый опасный враг плутократии – многочисленные граждане, объединившиеся ради общей цели. Неслучайно капитализм процветает на идеологии эгоизма и индивидуализма, и его защитники постараются дискредитировать идеи коллективизма, основанные на альтруизме и сотрудничестве.

Я знаю, что нелегко найти общую цель без ущерба для уважения наших многочисленных различий, и нельзя забывать об опасности возникновения властных иерархий, дающих некоторым из нас больше привилегий, чем остальным. Формирование мощных гражданских союзов, признающих и поддерживающих наше разнообразие, – неотложная задача, и мы должны найти коллективный выход из сегодняшней политической и экономической трясины. Эксперименты XX в. с марксизмом-ленинизмом потерпели неудачу, но их провал должен преподать нам уроки, которые помогут избежать ошибок, а не спровоцировать рефлекторное отторжение всех идей коллективизма.

В выплеснутой воде был ребенок. Пора сплотиться и спасти его.


Почему у женщин при социализме секс лучше

Август Бебель (1840−1913): один из основателей Социал-демократической рабочей партии Германии, в дальнейшем возглавивший Социал-демократическую партию Германии. Автор влиятельной книги «Женщина и социализм» и видный поборник прав женщин, Бебель утверждал, что женщина будет освобождена от экономической зависимости от мужчины только при условии коллективной собственности и контроля рабочими средств производства. Бебель широко почитается как первый политический деятель, выступивший с речью в защиту прав геев. Публикуется с разрешения Библиотеки Конгресса США.


Рекомендованная литература

Пересечениям социализма и феминизма посвящено много прекрасных книг. Я привожу лишь небольшую выборку работ этой тематики для дальнейшего изучения.

Bebel, August. Woman and Socialism. Translated by Meta L. Stern. New York: Socialist Literature, 1910. (Доступно онлайн по адресу www.marxists.org.)

Boxer, Marilyn J., and Jean H. Quataert. Socialist Women: European Socialist Feminism in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries. New York: Elsevier, 1978.

Brown, Wendy. Undoing the Demos: Neoliberalism’s Stealth Revolution. Cambridge, MA: Zone Books, 2017.

Bucur, Maria. The Century of Women: How Women Have Transformed the World Since 1900. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2018.

Carleton, Gregory. Sexual Revolution in Bolshevik Russia. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2005.

Clements, Barbara Evans. Bolshevik Feminist: The Life of Aleksandra Kollontai. Bloomington: University of Indiana Press, 1979.

Cobble, Dorothy Sue. The Other Women’s Movement: Workplace Justice and Social Rights in Modern America. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005.

Cobble, Dorothy Sue, Linda Gordon, and Astrid Henry. Feminism Unfinished: A Short, Surprising History of American Women’s Movements. New York: W. W. Norton, 2015.

Collins, Patricia Hill. Black Feminist Thought: Knowledge, Consciousness, and the Politics of Empowerment. New York: Routledge, 2008.

Davis, Angela. Women, Race & Class. New York: Vintage, 1983.

Dodge, Norton T. Women in the Soviet Economy. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1966.

Du Plessix Gray, Francine. Soviet Women. New York: Bantam Doubleday Dell, 1990.

Ehrenreich, Barbara, and Arlie Russell Hochschild. Global Woman: Nannies, Maids, and Sex Workers in the New Economy. New York: Henry Holt, 2004.

Engels, Friedrich. The Origin of the Family, Private Property and the State. 1884. (Доступно онлайн по адресу www.marxists.org.)

Evans, Kate. Red Rosa: A Graphic Biography of Rosa Luxemburg. London: Verso, 2015.

Featherstone, Liza. Selling Women Short: The Landmark Battle for Workers’ Rights at Walmart. New York: Basic Books, 2005.

Federici, Silvia. Revolution at Point Zero: Housework, Reproduction, and Feminist Struggle. New York: Common Notions, 2012.

Fidelis, Malgorzata. Women, Communism, and Industrialization in Postwar Poland. New York: Cambridge University Press, 2010.

Firestone, Shulamith. The Dialectics of Sex: The Case for Feminist Revolution. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2003.

Fisher, Mark. Capitalist Realism: Is There No Alternative? Ropley, Hampshire, UK: Zero Books, 2009.

Fitzpatrick, Sheila. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. New York: Oxford University Press, 2001.

Fraser, Nancy. Fortunes of Feminism: From State-Managed Capitalism to Neoliberal Crisis. New York: Verso, 2013.

––. Scales of Justice: Reimagining Political Space in a Globalizing World. New York: Columbia University Press, 2010.

Frink, Helen H. Women After Communism: The East German Experience. Lanham, MD: University Press of America, 2001.

Gal, Susan, and Gail Kligman. The Politics of Gender After Socialism: A Comparative Historical Essay. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000.

––, editors. Reproducing Gender: Politics, Publics, and Everyday Life After Socialism. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000.

Ghodsee, Kristen. The Left Side of History: World War II and the Unfulfilled Promise of Communism in Eastern Europe. Durham, NC: Duke University Press, 2015.

––. The Red Riviera: Gender, Tourism, and Postsocialism on the Black Sea. Durham, NC: Duke University Press, 2005.

––. Second World, Second Sex: Socialist Women’s Activism and Global Solidarity During the Cold War. Durham, NC: Duke University Press, 2019.

Goldman, Wendy Z. Women, the State, and Revolution: Soviet Family Policy and Social Life, 1917–1936. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Grant, Melissa Gira. Playing the Whore: The Work of Sex Work. New York: Verso, 2014.

Havelkova, Hana and Libora Oates-Indruchova. The Politics of Gender Culture Under State Socialism: An Expropriated Voice. London: Routledge, 2014.

Hensel, Jana. After the Wall: Confessions of an East German Childhood and the Life That Came Next. New York: PublicAffairs, 2008.

Herzog, Dagmar. Sex After Fascism: Memory and Morality in Twentieth-Century Germany. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005.

––. Sexuality in Europe: A Twentieth-Century History. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Hochschild, Arlie Russell. The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. Berkeley: University of California Press, 2012.

Holmstrom, Nancy. The Socialist Feminist Project: A Contemporary Reader in Theory and Politics. New York: Monthly Review Press, 2004.

Holt, Alix. Alexandra Kollontai: Selected Writings. New York: W. W. Norton, 1980.

Kligman, Gail. The Politics of Duplicity: Controlling Reproduction in Ceausescu’s Romania. Berkeley: University of California Press, 1998.

Kollontai, Alexandra. The Autobiography of a Sexually Emancipated Communist Woman. New York: Prism Key, 2011.

Krylova, Anna. Soviet Women in Combat: A History of Violence on the Eastern Front. New York: Cambridge University Press, 2011.

Lapidus, Gail Warshofsky. Women in Soviet Society: Equality, Development, and Social Change. Berkeley: University of California Press, 1978.

Lišková, Kateřina. Sexual Liberation, Socialist Style: Communist Czechoslovakia and the Science of Desire, 1945–89. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Lorde, Audre. Sister Outsider: Essays and Speeches. New York: Crossing, 2007.

Luxemburg, Rosa. Reform or Revolution and Other Writings. New York: Dover Books, 2006.

McDuffie, Erik S. Sojourning for Freedom: Black Women, American Communism, and the Making of Black Left Feminism. Durham, NC: Duke University Press, 2011.

McLellan, Josie. Love in the Time of Communism: Intimacy and Sexuality in the GDR. New York: Cambridge University Press, 2011.

Meyer, Alfred G. The Feminism and Socialism of Lily Braun. Bloomington: Indiana University Press, 1985.

Millar, James R. Politics, Work, and Daily Life in the USSR: A Survey of Former Soviet Citizens. New York: Cambridge University Press, 1987.

Moraga, Cherríe, and Gloria E. Anzaldúa. This Bridge Called My Back: Writings by Radical Women of Color. 4th ed. Albany: SUNY Press, 2015.

Penn, Shauna, and Jill Massino. Gender Politics and Everyday Life in State Socialist Eastern and Central Europe. New York: Palgrave McMillian, 2009.

Piketty, Thomas. Capital in the Twenty-First Century. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014.

Porter, Cathy. Alexandra Kollontai: A Biography. Chicago: Haymarket Books, 2014.

Ruthchild, Rochelle. Equality and Revolution: Women’s Rights in the Russian Empire, 1905–1917. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2010.

Sanders, Bernie. Our Revolution. New York: Thomas Dunne Books, 2016.

Shaw, George Bernard. The Intelligent Woman’s Guide to Socialism & Capitalism. New York: Welcome Rain Publishers, 2016.

Stites, Richard. The Women’s Liberation Movement in Russia: Feminism, Nihilism and Bolshevism, 1860–1930. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1978.

Sunkara, Bhaskar, editor. The ABCs of Socialism. London: Verso, 2016.

Vaizey, Hester. Born in the GDR: Living in the Shadow of the Wall. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Varoufakis, Yanis. Talking to My Daughter About the Economy: A Brief History of Capitalism. London: Bodley Head, 2017.

Verdery, Katherine. What Was Socialism and What Comes Next? Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996.

Wagenknecht, Sahra. Prosperity Without Greed: How to Save Ourselves from Capitalism. Frankfurt: Campus Verlag Books, 2018.

Weeks, Kathi. The Problem with Work: Feminism, Marxism, Antiwork Politics, and Postwork Imaginaries. Durham, NC: Duke University Press, 2011.

Weigand, Kate. Red Feminism: American Communism and the Making of the Women’s Movement. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001.

Weigel, Moira. Labor of Love: The Invention of Dating. New York: Farrar, Straus, and Giroux, 2016.

Yalom, Marilyn. The History of the Wife. New York: Harper Perennial, 2002.

Yamahtta-Taylor, Keeanga. From #BlackLivesMatter to Black Liberation. Chicago: Haymarket Books, 2016.

Zheng, Wang. Finding Women in the State: A Socialist Feminist Revolution in the People’s Republic of China, 1949–1964. Berkeley: University of California Press, 2017.

Žižek, Slavoj. The Courage of Hopelessness: A Year of Acting Dangerously. New York: Melville House, 2018.


Почему у женщин при социализме секс лучше

Надежда Крупская (1869−1939): российский педагог-реформатор и видная деятельница дореволюционного коммунистического движения. Десять лет была заместителем народного комиссара просвещения Советского Союза и прославилась в качестве организатора системы массового образования и всесоюзной сети публичных библиотек. Крупская участвовала в создании организаций советской молодежи – юных пионеров и комсомола.


Благодарности

Работа над этой книгой заставила меня выйти за рамки академического круга. Мне очень помогли родственники, друзья и коллеги. Кортни Бергер, Сьюзен Фалуди, Дагмар Херцог, Агнешка Косьцяньская, Марван Краиди, Соня Мишел, Мира Николова, Митчелл Оренстейн, Кевин Платт, Рошель Ратчайлд, Расс Раймер, Лора Селл, Джулия Верколанстев и Алина Якубова убеждали меня продолжать заниматься этим проектом, поддерживали, давали редакторские советы и читали или комментировали отдельные главы. Я особенно благодарна своим коллегам Рэйчел Экс Коннелли, Джулии Мид и Скотту Сеону, которые прочли всю рукопись и помогли уточнить аргументацию. Я также признательна Линде Гордон и участникам семинара HOWAG в Нью-Йоркском университете за увлеченное обсуждение откликов на мою авторскую колонку, с которой все началось. Огромная благодарность Джоан Уоллак Скотт – вдумчивому посреднику, которая помогла мне рассмотреть политические аспекты этого проекта в более широкой исторической перспективе. Большое спасибо редакторам, восхитительным Алессандре Бастальи и Кэти О’Донелл, и команде National Books, особенно Кливеру Крузу – работать с ним было великолепно. В PublicAffairs я бесконечно благодарна за поддержку Клайву Приддлу, Линдси Фрэдкофф, Мигелю Сервантесу и Кристине Фаццаларо.

Наконец, неизменный оптимизм и огромный жизненный опыт профессора Фримена Дайсона убедили меня в том, что цинизм – это бегство от действительности и что мир сегодня намного ярче, чем был сто лет назад. В нашей электронной переписке в феврале 2018 г., когда я была в отчаянии из-за политики и положения дел в мире, профессор Дайсон (который был подростком в 1930-е гг. и служил в британской бомбардировочной авиации во время Второй мировой войны) помог мне увидеть ситуацию в перспективе. Он также поделился советом, полученным от одного из величайших мыслителей, с которым познакомился за свою 94-летнюю жизнь: «Другим мудрым советником был мой коллега по Принстону Альберт Хиршман, автор книги “Выход, голос и верность”, где описываются три варианта выбора для гражданина страны или члена организации, которая становится коррумпированной или тираничной. Выход означает ваше бегство и утрату надежды на реформы. Выбирая голос, вы рискуете жизнью в борьбе с силой зла. Предпочтя верность, присоединяетесь к победившей стороне и молчите. В реальном мире огромное большинство выбирает верность, основная масса меньшинства выход, и лишь немногие герои – голос».

Я, безусловно, не герой, но со словами профессора Дайсона в сердце решила предпринять, пусть слабую, попытку выбрать голос.


Почему у женщин при социализме секс лучше

Анна Паукер (1893−1960): румынская коммунистка и политик, неофициальная глава Румынской коммунистической партии после Второй мировой войны. Она стала первой женщиной в мире, занявшей пост министра иностранных дел, и в 1948 г. журнал Time поместил ее фотографию на обложку, назвав «самой могущественной из ныне живущих женщин». Паукер была влиятельным лидером, пока Сталин не решил, что настало время «чистки»[162]. Публикуется с разрешения Национального музея истории Румынии.


Почему у женщин при социализме секс лучше

Кристен Годси получила степень PhD в Калифорнийском университете в Беркли, профессор русских и восточноевропейских исследований Пенсильванского университета. Она написала семь книг по вопросам гендера, социализма и постсоциализма в Восточной Европе, в которых рассматривает повседневную жизнь в условиях социальных сдвигов и потрясений, последовавших за падением Берлинской стены в 1989 г. Также Годси пишет о проблемах женщин в The Chronicle of Higher Education и является соавтором книги «Мама-профессор: как согласовать работу и семью женщине-ученой» (Professor Mommy. Finding Work-Family Balance in Academia). Ее статьи и очерки публиковались в таких изданиях, как Eurozine, Jacobin, Dissent, Foreign Affairs и The New York Times.


Сноски

1

Шерил Сэндберг – американская предпринимательница, главный операционный директор в Facebook с 2008 г., с июня 2012 г. – член совета директоров компании. Ранее – вице-президент по международным веб-продажам и операциям в Google, директор по персоналу Министерства финансов США. В 2012 г. вошла в Time 100 – список наиболее влиятельных людей мира по версии журнала Time. – Прим. ред.

2

Cynthia Hess and Stephanie Roman, “Poverty, Gender, and Public Policies,” IWPR Briefing Paper, Feb. 29, 2016, iwpr.org/publications/poverty-gender-and-public-policies; Maria Shriver, “The Female Face of Poverty,” Atlantic, Jan. 8, 2014; Juliette Cubanski, Giselle Casillas, and Anthony Damico, “Poverty Among Seniors: An Updated Analysis of National and State Level Poverty Rates Under the Official and Supplemental Poverty Measures,” KKF.org, Jan. 10, 2015, www.kff.org/medicare/issue-brief/poverty-among-seniors-an-updated-analysis-of-national-and-state-level-poverty-rates-under-the-official-and-supplemental-poverty-measures; Heidi Moore, “Living Longer and Earning Less: Are Elderly Women Doomed to Be Poor?” Guardian (London), Sept. 26, 2013, www.theguardian.com/money/us-money-blog/2013/sep/26/are-elderly-women-doomed-poverty.

3

Elaine Tyler May, Homeward Bound: American Families in the Cold War Era (New York: Basic Books, 1988).

4

US Senate, “Sputnik Spurs Passage of the National Defense Education Act,” Oct. 4, 1957, www.senate.gov/artandhistory/history/minute/Sputnik_Spurs_Passage_of_National_Defense_Education_Act.htm; “Executive Order 10980 – Establishing the President’s Commission on the Status of Women,” Dec. 14, 1961, www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=58918; Tim Sharp, “Valentina Tereshkova: First Woman in Space,” Space.com, Jan. 22, 2018, www.space.com/21571-valentina-tereshkova.html; Susan Ware, Title IX: A Brief History with Documents (Long Grove, IL: Waveland, 2014).

5

Бетти Фридан (Бетти Наоми Гольдштейн; 1921−2006) – лидер американского феминизма, создательница и президент Национальной организации женщин США. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

6

Фридан Б. Загадка женственности. – М.: Прогресс, 1993.

7

Norton T. Dodge, Women in the Soviet Economy: Their Role in Economic, Scientific, and Technical Development (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1966).

8

Кундера М. Невыносимая легкость бытия. – СПб.: Азбука-классика, 2002.

9

Milan Kundera, The Unbearable Lightness of Being (New York: Harper Perennial, 2009), 254.

10

International Labor Organization, “Women in Economic Activity: A Global Statistical Survey (1950–2000),” A Joint Publication of the International Labor Organization and INSTRAW, 1985.

11

Слова Инессы Арманд цит. в: Barbara Evans Clements, Bolshevik Feminist: The Life of Aleksandra Kollontai (Bloomington: University of Indiana Press, 1979), 155; Fatos Tarifa, “Disappearing from Politics (Albania),” in Women in the Politics of Postcommunist Eastern Europe, edited by Marilyn Rueschemeyer (Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1998), 269.

12

Katherine Verdery, What Was Communism and What Comes Next (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996); Josie McLellan, Love in the Time of Communism: Intimacy and Sexuality in the GDR (New York: Cambridge University Press, 2011). Другие источники рассматриваются в следующих главах.

13

Susan Gal and Gail Kligman, The Politics of Gender After Socialism (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000).

14

Janine R. Wedel, Collision and Collusion: The Strange Case of Western Aid to Eastern Europe, 1989–1998 (New York: St. Martin’s, 1998); цит. по: Dagmar Herzog. “Post Coitum Triste Est…? Sexual Politics and Culture in Postunification Germany,” German Politics and Society 94, no. 28 (2010): 111–140; цитату о Советском Союзе приводит Даг Хенвуд в личной электронной переписке с автором от 18 августа 2017 г.

15

Kristen Ghodsee, “Fires,” in Red Hangover: Legacies of Twentieth-Century Communism (Durham, NC: Duke University Press, 2017).

16

Slavenka Drakulić, How We Survived Communism and Even Laughed (New York: Harper Perennial, 1993), 132; Peter Pomerantsev, Nothing Is True and Everything Is Possible: The Surreal Heart of the New Russia (New York: PublicAffairs, 2014); Justyna Pawlak, “Sex Slavery Plagues Romania and Bulgaria,” Reuters, Jan. 21, 2007, www.reuters.com/article/us-eu-candidates-trafficking/sex-slavery-plagues-romania-and-bulgaria-idUSEIC87273820061228; Krista Georgieva, “I Was Kidnapped by a Bulgarian Human Trafficking Ring,” Vice, Apr. 28, 2013, www.vice.com/en_us/article/avnb8g/human-trafficking-bulgaria-south-italy; Ana Maria Touma and Maria Cheresheva, “Modern Slavery Risk Highlighted in Bulgaria, Romania,” BalkanInsight.com, Aug. 17, 2017, www.balkaninsight.com/en/article/romania-bulgarians-at-great-risk-of-modern-slavery-experts-warn-08-16-2017.

17

INSCOP Research, “Barometrul,” Nov. 2013, на румынском языке: www.inscop.ro/wp-content/uploads/2014/01/INSCOP-noiembrie-ISTORIE.pdf; результаты для Польши см.: Janusz Czapiński and Tomasz Panek, editors, “Special Issue: Social Diagnosis 2011 Objective and Subjective Quality of Life in Poland Report,” Contemporary Economics: Quarterly of University of Finance and Management in Warsaw, 5, no. 3 (2011): 182, ce.vizja.pl/en/issues/volume/5/issue/3#art254; Pew Research Center, “End of Communism Cheered but Now with More Reservations,” Nov. 9, 2011, www.pewglobal.org/2009/11/02/end-of-communism-cheered-but-now-with-more-reservations; John Feffer, Aftershock: A Journey into Eastern Europe’s Broken Dreams (London: Zed, 2017).

18

Great Society – набор программ, предлагавшихся или принятых в США по инициативе президента Линдона Джонсона в целях построения «Великого общества», в котором не будет бедности. – Прим. ред.

19

Kristen Ghodsee, “A Tale of Two Totalitarianisms: The Crisis of Capitalism and the Historical Memory of Communism,” History of the Present: A Journal of Critical History 4, no. 2 (2014): 115–142; Bulgarian woman in audience, личная переписка с автором по электронной почте, 2011.

20

Costi Rogozanu, “Condamnarea ritualică a comunismului şi de unde începe reformarea stîngii,” December 18, 2014, voxpublica.realitatea.net/politica-societate/condamnarea-ritualica-a-comunismului-si-reformarea-reala-a-stingii-110586.html, пер. и цит.: Liviu Chelcea and Oana Druţă, “Zombie Socialism and the Rise of Neoliberalism in Post-Socialist Central and Eastern Europe,” Eurasian Geography and Economics 57, nos. 4–5 (2016): 521–544, 521.

21

Неофициальное название законов о расовой сегрегации, действовавших в ряде штатов США с 1890 по 1964 г.; названы по имени комического персонажа, бедного неграмотного чернокожего.

22

Kristen Ghodsee and Scott Sehon, “Anti-Anti-Communism,” Aeon.co, March 22, 2018, aeon.co/essays/the-merits-of-taking-an-anti-anti-communism-stance.

23

World Happiness Report 2017, worldhappiness.report/ed/2017/; Katie Baker, “Cockblocked by Redistribution: A Pick-up Artist in Denmark,” Dissent Magazine (Fall 2013), www.dissentmagazine.org/article/cockblocked-by-redistribution; Roosh V., Don’t Bang Denmark: How to Sleep with Danish Women in Denmark (If You Must) (self-published, 2011).

24

В решении по этому делу, принятом минимальным большинством голосов, Верховный суд признал неконституционным ограничение корпоративного финансирования независимых политических передач.

25

William Jordan, “Democrats More Divided on Socialism,” Yougov.com, Jan. 28, 2016, today.yougov.com/topics/politics/articles-reports/2016/01/28/democrats-remain-divided-socialism; Justin McCarthy, “In U. S., Socialist Presidential Candidates Least Appealing,” Gallup, June 22, 2015, news.gallup.com/poll/183713/socialist-presidential-candidates-least-appealing.aspx; Catherine Rampell, “Millennials Have a Higher Opinion of Socialism Than of Capitalism,” Washington Post, Feb. 5, 2016, www.washingtonpost.com/news/rampage/wp/2016/02/05/millennials-have-a-higher-opinion-of-socialism-than-of-capitalism; Marion Smith, “44 % of Millennials Prefer Socialism. Do They Know What It Means?” Dissident, Nov. 2, 2017, blog.victimsofcommunism.org/44-of-millennials-prefer-socialism-do-they-know-what-it-means.

26

Victims of Communism Memorial Foundation (VOCMF), “Annual Report on Attitudes Towards Socialism,” Oct. 2017, victimsofcommunism.org/wp-content/uploads/2017/11/YouGov-VOC-2017-for-Media-Release-November-2–2017-final.pdf.

27

George Orwell, 1984 (London: Harvill Secker, 1949).

28

См.: VOCMF mission statement, victimsofcommunism.org/education; см.: VOCMF educational initiatives, victimsofcommunism.org/initiative/educational-curriculum; Warner Todd Huston, “Billboards Against Communism Appear in New York’s Times Square,” Breitbart, Oct. 16, 2016, www.breitbart.com/big-government/2016/10/16/billboards-communism-appear-new-yorks-times-square; Jacqueline Klimas, “Cold War Casualties of Communism Seek Museum on National Mall,” Washington Times, June 17, 2014, www.washingtontimes.com/news/2014/jun/17/museum-honor-victims-communism-seek-spot-national/; Ghodsee and Sehon, “Anti-Anti-Communism.”

29

Patrick Sharkey, Figure 2 in Neighborhoods and the Black-White Mobility Gap, Pew Charitable Trusts, 2009, www.pewtrusts.org/en/research-and-analysis/reports/0001/01/01/neighborhoods-and-the-blackwhite-mobility-gap.

30

Baruch/Benedict Spinoza as quoted by David A. Teutsch, editor, Imagining the Jewish Future: Essays and Responses (Albany: SUNY Press, 1992), 139.

31

George Bernard Shaw, An Intelligent Woman’s Guide to Capitalism and Socialism (New York: Welcome Rain Publishers, 2016), 201.

32

Margaret Atwood, The Handmaid’s Tale (New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2017).

33

Marilyn Yalom, The History of the Wife (New York: Harper Perennial, 2001).

34

Shaw, The Intelligent Woman’s Guide, 197.

35

Emily Shire, “Why Sexism Persists in the Culinary World,” Week, Nov. 14, 2013, theweek.com/articles/456436/why-sexism-persists-culinary-world.

36

Richard Savill, “Harry Potter and the Mystery of J K’s Lost Initial,” Telegraph (London), July 19, 2000, www.telegraph.co.uk/news/uknews/1349288/Harry-Potter-and-the-mystery-of-J-Ks-lost-initial.html; Lillian MacNell, Adam Driscoll, and Andrea Hunt, “What’s in a Name: Exposing Gender Bias in Student Ratings of Teaching,” Innovative Higher Education 40, no. 4 (2015): 291–303.

37

Brocialists – «братья в социализме».

38

Claudia Golden and Cecilia Rouse, “Orchestrating Impartiality: The Impact of ‘Blind’ Auditions on Female Musicians,” American Economic Review 90, no. 4 (2000): 715–741.

39

Картина американского художника Нормана Роквелла (1943), ставшая знаменитой в качестве военного плаката.

40

Elaine Tyler May, Homeward Bound: American Families in the Cold War Era (New York: Basic Books, 1988); Anna Krylova, Soviet Women in Combat: A History of Violence on the Eastern Front (New York: Cambridge University Press, 2010).

41

International Labor Organization, “Women in Economic Activity: A Global Statistical Survey (1950-2000),” A Joint Publication of the International Labor Organization and INSTRAW, 1985.

42

Kristen Ghodsee, “Pressuring the Politburo: The Committee of the Bulgarian Women’s Movement and State Socialist Feminism,” Slavic Review 73, no. 3 (2014): 538–562.

43

Zsuzsa Ferge, “Women and Social Transformation in Central-Eastern Europe.” Czech Sociological Review 5, no. 2 (1997): 159–178, 161.

44

Niall McCarthy, “Scandinavia Leads the World in Public Sector Employment,” Forbes, July 21, 2017, www.forbes.com/sites/niallmccarthy/2017/07/21/scandinavia-leads-the-world-in-public-sector-employment-infographic/#19dd03061820; OECD, Government at a Glance, 2017, 96, www.oecd.org/gov/government-at-a-glance-22214399.htm; Sheila Wild, “The Growing Gender Pay Gap in the Public Sector Is a Problem for Us All,” Guardian (London), Nov. 9, 2016, www.theguardian.com/public-leaders-network/2015/nov/09/growing-gender-gap-public-sector-equal-pay-day.

45

Michael Greenstone and Adam Looney, “Should the United States Have 2.2 Million More Jobs?” The Hamilton Project, May 3, 2013, www.hamiltonproject.org/papers/does_the_united_states_have_2.2_million_too_few_jobs.

46

David J. Deming, Noam Yuchtman, Amira Abulafi, Claudia Goldin, and Lawrence F. Katz, “The Value of Postsecondary Credentials in the Labor Market: An Experimental Study,” American Economic Review 106, no. 3 (2016): 778–806; Mehrsa Baradaran, “Postal Banking Worked – Let’s Bring It Back,” Nation, Jan. 7, 2016, www.thenation.com/article/postal-banking-worked-lets-bring-it-back.

47

Экономика краткосрочных контрактов, сдельной и внештатной работы.

48

Thomas Piketty, Capital in the Twenty-First Century (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014); Oxfam International, “Just 8 Men Own Same Wealth as Half the World,” Jan. 16, 2017, www.oxfam.org/en/pressroom/pressreleases/2017-01-16/just-8-men-own-same-wealth-half-world. См. также: David Harvey, Seventeen Contradictions and the End of Capitalism (Oxford: Oxford University Press, 2014); Sif Sigmarsdottir, “Once More, Iceland Has Shown It Is the Best Place in the World to Be Female,” Guardian (London), Jan. 5, 2018, www.theguardian.com/commentisfree/2018/jan/05/iceland-female-women-equal-pay-gender-equality.

49

Center for American Progress, “Toward a Marshall Plan for America: Rebuilding Our Towns, Cities, and the Middle Class,” May 16, 2017, www.americanprogress.org/issues/economy/reports/2017/05/16/432499/toward-marshall-plan-america; Anne Lowrey, “Should the Government Guarantee Everyone a Job?” Atlantic, May 18, 2017, www.theatlantic.com/business/archive/2017/05/should-the-government-guarantee-everyone-a-job/527208.

50

Я пересказываю притчу своими словами на основе записей, которые сделала во время проповеди. Более подробное рассмотрение аспекта этой притчи, связанного с социальной справедливостью, см. в: Matthew Skinner, “Matthew 20:1–16: Justice Comes in the Evening,” HuffingtonPost, September 14, 2011, www.huffingtonpost.com/matthew-l-skinner/parable-of-the-workers-in-the-vineyard-commentary_b_961120.html.

51

Aditya Chakrabortty, “A Basic Income for Everyone? Yes, Finland Shows It Can Really work,” Guardian (London), Nov. 1, 2017, www.theguardian.com/commentisfree/2017/oct/31/finland-universal-basic-income; блестящую критику ББД см. в: Alyssa Battistoni, “The False Promise of Universal Basic Income,” Dissent (Spring 2017), www.dissentmagazine.org/article/false-promise-universal-basic-income-andy-stern-ruger-bregman.

52

Горацио Элджер (1832−1899) – американский литератор, эксплуатировавший тему жизненного успеха нищих бездомных детей, упорным трудом и оптимизмом добившихся богатства и счастья.

53

Один из главных героев фильмов «Уолл-стрит» (1987) и «Уолл-стрит: Деньги не спят» (2010), беспринципный финансист, мошенник.

54

Карл (Карой) Поланьи (1886−1964) – американский и канадский экономист, антрополог, социолог и политический философ, один из основоположников экономической антропологии.

55

A. Michael Spence, Market Signaling: Informational Transfer in Hiring and Related Screen Processes (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1974).

56

Alfred Meyer, The Feminism and Socialism of Lily Braun (Bloomington: Indiana University Press, 1986), 66.

57

International Socialist Congress, 1910; Second International Conference of Socialist Women, archive.org/details/InternationalSocialistCongress1910SecondInternationalConferenceOf, 22.

58

Richard Stites, The Women’s Liberation Movement in Russia: Feminism, Nihilism and Bolshevism, 1860–1930 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1978); Gail Lapidus, Women in Soviet Society: Equality, Development, and Social Change (Berkeley: University of California Press, 1978); Beatrice Brodsky Farnsworth, “Bolshevism, the Woman Question, and Aleksandra Kollontai,” American Historical Review 81, no. 2 (1976): 292–316, 296; Elizabeth Wood, The Baba and the Comrade: Gender and Politics in Revolutionary Russia (Bloomington: Indiana University Press, 1997).

59

Alexandre Avdeev, Alain Blum, and Irina Troitskaya, “The History of Abortion Statistics in Russia and the USSR from 1990 to 1991,” Population 7 (1995): 452.

60

CESifo: DICE [Database for International Comparisons in Europe], Parental Leave Entitlements: Historical Perspectives (Around 1870–2014), www.cesifo-group.de/ifoHome/facts/DICE/Social-Policy/Family/Work-Family-Balance/parental-leave-entitlements-historical-perspective/fileBinary/parental-leave-entitlements-historical-perspective.pdf.

61

Article 43, paragraph 1, Constitution of the People’s Republic of Bulgaria, 1971, parliament.bg/bg/19 (на болгарском языке); Milanka Vidova, Nevyana Abadjieva, and Roumyana Gancheva, 100 Questions and Answers Concerning Bulgarian Women (Sofia, Bulgaria: Sofia Press, 1983).

62

. Enhancing the Role of Women in the Building of a Developed Socialist Society: Decision of the Politburo of the Central Committee of the Bulgarian Communist Party of March 6, 1973 (Sofia: Sofia Press, 1974), 10.

63

Josie McLellan, Love in the Time of Communism: Intimacy and Sexuality in the GDR (New York: Cambridge University Press, 2011); Kristen Ghodsee, “Pressuring the Politburo: The Committee of the Bulgarian Women’s Movement and State Socialist Feminism,” Slavic Review 73, no. 3 (2014): 538–562.

64

Из личной переписки читательницы с автором по электронной почте, 4 октября 2017 г.

65

Kristen R. Ghodsee, “Sozialismus und Sex,” Die Weltwoche, 2017, www.weltwoche.ch/ausgaben/2017–34/artikel/sozialismus-und-sex-die-weltwoche-ausgabe-342017.html; Cambridge Women’s Pornography Cooperative, Porn for Women (San Francisco: Chronicle Books, 2007).

66

Myra Marx Ferre, Varieties of Feminism: German Gender Politics in a Global Perspective (Stanford, CA: Stanford University Press, 2012), 161; Cynthia Gabriel, “‘Now It Is Completely the Other Way Around’: Political Economies of Fertility in Re-Unified Germany,” in Barren States: The Population “Implosion” in Europe, edited by Carrie B. Douglass (New York: Berg, 2005), 73–92.

67

Dagmar Herzog, Sex After Fascism: Memory and Morality in Twentieth-Century Germany (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005); Helen Frink, Women After Communism: The East German Experience (Lanham, MD: University Press of America, 2001).

68

Gail Kligman, The Politics of Duplicity: Controlling Reproduction in Ceausescu’s Romania (Berkeley: University of California Press, 1998).

69

Jessica Deahl, “Countries Around the World Beat the U. S. on Paid Parental Leave,” National Public Radio, Oct. 6, 2016, www.npr.org/2016/10/06/495839588/countries-around-the-world-beat-the-u-s-on-paid-parental-leave.

70

Steven Saxonberg and Tomas Sirovatka, “Failing Family Policy in Post-Communist Central Europe,” Journal of Comparative Policy Analysis 8, no. 2 (2006): 185–202.

71

Susan Gal and Gail Kligman, The Politics of Gender after Socialism (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000).

72

Valentina Romei, “Eastern Europe Has the Largest Population Loss in Modern History,” Financial Times, May 27, 2016, www.ft.com/content/70813826-0c64-33d3-8a0c-72059ae1b5e3; Ruth Alexander, “Why Is Bulgaria’s Population Falling Off a Cliff?” BBC News, Sept. 7, 2017, www.bbc.co.uk/news/world-europe-41109572.

73

CESifo: DICE, Parental Leave Entitlements; Nadja Popovich, “The US Is Still the Only Developed Country That Doesn’t Guarantee Paid Maternity Leave,” Guardian (London), Dec. 3, 2014, www.theguardian.com/us-news/2014/dec/03/-sp-america-only-developed-country-paid-maternity-leave.

74

Nancy L. Cohen, “Why America Never Had Universal Child Care,” New Republic, April 24, 2013, newrepublic.com/article/113009/child-care-america-was-very-close-universal-day-care; Richard Nixon, “387 – Veto of the Economic Opportunity Amendments of 1971,” Dec. 9, 1971, www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=3251.

75

“The Relation of Child Care to Cognitive and Language Development: National Institute of Child Health and Human Development Early Child Care Research Network,” Child Development 71, no. 4 (2000): 960–980, and Ellen Peisner-Feinberg and Margaret Burchinol, “Relations Between Preschool Children’s Child-Care Experiences and Concurrent Development: The Cost, Quality, and Outcomes Study,” Merrill-Palmer Quarterly 43, no. 3 (1997): 451–477; John R. Lott Jr., личная переписка по электронной почте с автором, 14 и 15 августа 2017 г.; John R. Lott, “Public Schooling, Indoctrination, and Totalitarianism,” Journal of Political Economy 107, no. 6 (1999): S127 – S157.

76

John R. Lott, “The New York Times Wants Us to Believe Communists Have Better Sex,” Fox News, Aug. 14, 2017, www.foxnews.com/opinion/2017/08/14/new-york-times-wants-us-to-believe-communists-have-better-sex.html.

77

Pew Research Center, Women and Leadership: Public Says Women Are Equally Qualified, but Barriers Persist, Jan. 14, 2015, www.pewsocialtrends.org/2015/01/14/women-and-leadership.

78

США; образ из национального гимна Соединенных Штатов Америки.

79

Все данные взяты с сайта Межпарламентского союза, www.ipu.org, в частности из базы данных о женщинах в политике: archive.ipu.org/wmn-e/classif.htm.

80

Данные о Соединенных Штатах: Catalyst, “Women the S&P 500 Companies,” www.catalyst.org/knowledge/women-sp-500-companies, данные о Скандинавии взяты из отчета Форума Гарвардской школы экономики по корпоративному управлению и финансовому регулированию: “Gender Parity on Boards Around the World,” Jan. 5, 2017, corpgov.law.harvard.edu/2017/01/05/gender-parity-on-boards-around-the-world; Nathan Hegedus, “In Sweden, Women Make Up 45 % of Parliament But Only 13 % of Corporate Leadership,” Quartz.com, Dec. 17, 2012, qz.com/37036/in-sweden-women-make-up-45-of-parliament-but-only-13-of-corporate-leadership; Cristina Zander, “Even Scandinavia Has a CEO Gender Gap,” Wall Street Journal, May 21, 2014, www.wsj.com/articles/how-sandvik-scania-are-addressing-the-ceo-gender-gap-1400712884.

81

Ghodsee, “Pressuring the Politburo: The Committee of the Bulgarian Women’s Movement and State Socialist Feminism,” Slavic Review 73, no. 3 (2014): 538–562.

82

Мэри Уолстонкрафт (1759−1797) – британская писательница и феминистка, жена предтечи анархистского движения Уильяма Годвина и мать писательницы Мэри Шелли.

83

Джон Стюарт Милль (1806−1873) – британский философ, социолог, экономист и политик, один из основоположников философии либерализма.

84

Clare Goldberg Moses, “Equality and Difference in Historical Perspective: A Comparative Examination of the Feminisms of the French Revolutionaries and the Utopian Socialists,” in Rebel Daughters: Women and the French Revolution, edited by Sara Melzer and Leslie Rabine (New York: Oxford University Press, 1992), 231–253.

85

L. Goldstein, “Early Feminist Themes in French Utopian Socialism: The St.-Simonians and Fourier,” Journal of the History of Ideas 43, no. 1 (1982); “Degradation of Women in Civilization,” Théorie des Quatre Mouvements et des Destinées Générales (The Theory of the Four Movements and of the General Destinies), 3rd ed. (originally published in 1808, this ed. 1841–1848, reprinted in Women, the Family, and Freedom: The Debate in Documents, Volume One, 1750–1880, edited by Susan Groag Bell and Karen M. Offen (Stanford, CA: Stanford University Press, 1983), 40–41.

86

S. Joan Moon, “Feminism and Socialism: The Utopian Synthesis of Flora Tristan,” in Socialist Women: European Socialist Feminism in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries, edited by Marilyn J. Boxer and Jean H. Quataert (New York: Elsevier, 1978).

87

Friedrich Engels, The Origin of the Family, Private Property, and the State, 1884, www.marxists.org/archive/marx/works/1884/origin-family/ch02c.htm.

88

Engels, The Origin of the Family.

89

См. также: Rochelle Ruthchild, Equality and Revolution: Women’s Rights in the Russian Empire 1905–1917 (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2010), 235, and Rochelle Ruthchild, “‘Going to the Ballot Box Is a Moral Duty for Every Woman’: The Great War and Women’s Rights in Russia,” in Russia’s Home Front in War & Revolution, 1914–22, Book 2: The Experience of War and Revolution, edited by Adele Lindenmeyr, Christopher Read, and Peter Waldron (Bloomington, IN: Slavica, 2018), 1–38.

90

Louise Bryant, “Mirrors on Moscow,” 1923, www.marxists.org/archive/bryant/works/1923-mom/kollontai.htm.

91

R. C. Elwood, Inessa Armand: Revolutionary and Feminist (New York: Cambridge University Press, 2002); Robert McNeal, Bride of the Revolution: Krupskaya and Lenin (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1972); Cathy Porter, Alexandra Kollontai: A Biography (Chicago: Haymarket Books, 2014). О русской кампании по распространению грамотности см.: Ben Eklof, “Russian Literacy Campaigns 1861–1939,” in National Literacy Campaigns and Movements: Historical and Comparative Perspectives, edited by Robert F. Arnove and Harvey J. Graff (New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 2008), 128–129; Helen McCarthy and James Southern, “Women, Gender, and Diplomacy: A Historical Survey,” in Gender and Diplomacy, edited by Jennifer Cassidy (New York: Routledge, 2017), 15–31, 24.

92

Anna Krylova, Soviet Women in Combat: A History of Violence on the Eastern Front (New York: Cambridge University Press, 2011).

93

Mateja Jeraj, “Vida Tomšič,” in A Biographical Dictionary of Women’s Movements and Feminisms: Central, Eastern and South-Eastern Europe, 19th and 20th Centuries, edited by Francisca de Haan, Krasimira Daskalova, and Anna Loutfi (Budapest: Central European University Press, 2006), 575–579; Chiara Bonfigioli, “Revolutionary Networks: Women’s Political and Social Activism in Cold War Italy and Yugoslavia (1945–1957),” PhD diss., University of Utrecht, 2012.

94

Kristen Ghodsee, “The Left Side of History: The Legacy of Bulgaria’s Elena Lagadinova,” Foreign Affairs, April 29, 2015, www.foreignaffairs.com/articles/bulgaria/2015-04-29/left-side-history; Kristen Ghodsee, The Left Side of History: World War II and the Unfulfilled Promise of Communism in Eastern Europe (Durham, NC: Duke University Press, 2015); Krassimira Daskalova, “A Woman Politician in the Cold War Balkans: From Biography to History,” Aspasia: The International Yearbook of Central, Eastern, and Southeastern European Women’s and Gender History 10 (2016); and John D. Bell, The Bulgarian Communist Party from Blagoev to Zhivkov (Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1985).

95

“A Girl Who Hated Cream Puffs,” Time, Sept. 20, 1948, 33; W. H. Lawrence, “Aunty Ana,” New York Times, Feb. 29, 1948; Robert Levy, Ana Pauker: The Rise and Fall of a Jewish Communist (Berkeley: University of California Press, 2001); Valentina Tereshkova, Valentina Tereshkova, The First Lady of Space: In Her Own Words, Spacebusiness.com, 2015.

96

Michael Parks, “Profile: Galina Semyonova: No Mere Token in Soviet Politburo,” Los Angeles Times, Jan. 15, 1991, articles.latimes.com/1991-01-15/news/wr-327_1_soviet-union; Leonid Lipilin, “Woman of Action,” Soviet Life (March 1991): 22–23; Bill Keller, “A Soviet Woman’s Point of View,” New York Times, Jan. 24, 1989, www.nytimes.com/1989/01/24/world/a-soviet-woman-s-point-of-view.html.

97

. Women in the Politics of Postcommunist Eastern Europe, edited by Marilyn Rueschemeyer (Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1998); Marilyn Rueschemeyer and Sharon Wolchik, editors, Women in Power in Post-Communist Parliaments (Bloomington: Indiana University Press, 2009); The World’s Women 1970–1990: Trends and Statistics, United Nations, 1991; Kerin Hope, “Bulgaria Builds on Legacy of Female Engineering Elite,” Financial Times, March 9, 2018, www.ft.com/content/e2fdfe6e-0513-11e8-9e12-af73e8db3c71; Peter Lentini, “Statistical Data on Women in the USSR,” Lorton Paper #10, 1994.

98

Susan Wellford, “A Quota Worth Making,” U. S. News and World Report, Feb. 21, 2017, www.usnews.com/opinion/civil-wars/articles/2017-02-21/the-us-should-consider-gender-quotas-to-increase-women-in-politics.

99

Квоты не только способствуют гендерному разнообразию, но и в целом увеличивают выбор квалифицированных кандидатов. Имеются некоторые свидетельства того, что корпорации с более разнообразным составом совета директоров более прибыльны. Marcus Noland, Tyler Moran, and Barbara Kotschwar, “Is Gender Diversity Profi able? Evidence from a Global Survey,” Working Paper Series of the Peterson Institute for International Economics, Feb. 2016; Margarethe Weirsema and Marie Louise Mors, “What Board Directors Really Think of Gender Quotas,” Harvard Business Review, Nov. 14, 2016; Oliver Staley, “You Know Those Quotas for Female Board Members in Europe? They’re Working,” Quartz.com, May 3, 2016, qz.com/674276/you-know-those-quotas-for-female-board-members-in-europe-theyre-working; and Daniel Boffey, “EU to Push for 40 % Quota for Women on Company Boards,” Guardian (London), Nov. 20, 2017, www.theguardian.com/world/2017/nov/20/eu-to-push-for-40-quota-for-women-on-company-boards.

100

Pew Research Center, Women and Leadership: Public Says Women Are Equally Qualified, but Barriers Persist, Jan. 14, 2015, www.pewsocialtrends.org/2015/01/14/women-and-leadership.

101

The Rockefeller Foundation, “Women in Leadership: Why It Matters,” May 12, 2016, www.rockefellerfoundation.org/report/women-in-leadership-why-it-matters, and KPMG, “KPMG Women’s Leadership Study,” Sept. 13, 2016, home.kpmg.com/ph/en/home/insights/2016/09/kpmg-women-s-leadership-study.html.

102

“A Girl Who Hated Cream Puffs,” 33.

103

Slavenka Drakulić, How We Survived Communism and Even Laughed (New York: Harper Perennial, 1993), 31.

104

Roy Baumeister and Kathleen Vohs, “Sexual Economics: Sex as Female Resource for Social Exchange in Heterosexual Interactions,” Personality and Social Psychology Review 8, no. 4 (2004): 339–363.

105

Roy Baumeister, Tania Reynolds, Bo Winegard, and Kathleen Vohs, “Competing for Love: Applying Sexual Economics Theory to Mating Contests.” Journal of Economic Psychology 63 (Dec. 2017): 230–241.

106

Baumeister et al., “Competing for Love.”

107

См., напр.: Laurie A. Rudman, “Myths of Sexual Economics Theory: Implications for Gender Equality,” Psychology of Women Quarterly 4, no. 3 (2017): 299–313.

108

Видео Остинского института «Экономика секса»: www.youtube.com/watch?v=cO1ifNaNABY. Интересный анализ влияния просмотра этого видео на молодую аудиторию: Laurie A. Rudman and Janelle Fetteroff, “Exposure to Sexual Economics Theory Promotes a Hostile View of Heterosexual Relationships,” Psychology of Women Quarterly 4, no. 1 (2017): 77–88. Экономический аспект абортов: George Akerlof, Janet Yellen, and Michael Katz, “An Analysis of Out-of-Wedlock Childbearing in the United States,” Quarterly Journal of Economics 11, no. 2 (1996): 277–317. Работы Шошаны Госсбард по экономической стороне любви также являются интересными предшественниками сексуально-экономической теории.

109

Simon Chang, Rachel Connelly, and Ping Ma, “What Will You Do If I Say ‘I Do’?: The Effect of the Sex Ratio on Time Use Within Taiwanese Married Couples,” Population Research and Policy Review 35, no. 4 (20164): 471–500, and Simon Chang and Xiaobo Zhang, “Mating Competition and Entrepreneurship: Evidence from a Natural Experiment in Taiwan,” IFPRI Discussion Paper 01203, Aug. 29, 2013, papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2143013.

110

Roy Baumeister and Juan Pablo Mendoza, “Cultural Variations in the Sexual Marketplace: Gender Equality Correlates With More Sexual Activity,” Journal of Social Psychology 151, no. 3 (2011): 350–360.

111

В оригинале – буржуазия. Далее цит. по: Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. – М., 1955.

112

Karl Marx and Friedrich Engels, The Communist Manifesto, 1848, www.marxists.org.

113

August Bebel, “Woman of the Future,” in Woman and Socialism, translated by Meta L. Stern (New York: Socialist Literature, 1910), www.marxists.org/archive/bebel/1879/woman-socialism/index.htm.

114

Bebel, Woman and Socialism; John Lauritsen, “The First Politician to Speak Out for Homosexual Rights,” 1978, paganpressbooks.com/jpl/BEBEL.HTM. Хотя социалистические страны в XX в. в общем рассматривали гомосексуальность как тяжелое наследие буржуазного упадка, которое должно преследоваться, сексологи Чехословакии и Восточной Германии постепенно перешли к менее критическому отношению. Восточная Германия готовилась санкционировать однополые отношения незадолго до падения Берлинской стены. См.: Josie McLellan, Love in the Time of Communism: Intimacy and Sexuality in the GDR (New York: Cambridge University Press, 2011); Friedrich Engels, The Origin of the Family, Private Property and the State, 1884, www.marxists.org/archive/marx/works/1884/origin-family/ch02c.htm.

115

John Simkin, “Alexandra Kollontai,” Spartacus Educational, Sept. 1997, updated Oct. 2017, spartacus-educational.com/RUSkollontai.htm; Alexandra Kollontai, Autobiography of a Sexually Emancipated Communist Woman, 1926, www.marxists.org/archive/kollonta/1926/autobiography.htm; Alexandra Kollontai, “Theses on Communist Morality in the Sphere of Marital Relations,” 1921, www.marxists.org/archive/kollonta/1921/theses-morality.htm.

116

Cathy Porter, Alexandra Kollontai: A Biography (Chicago: Haymarket Books, 2014); Alix Holt, Alexandra Kollontai: Selected Writings (New York: W. W. Norton, 1980).

117

Kollontai, “Theses on Communist Morality.”

118

Wendy Z. Goldman, Women, the State, and Revolution: Soviet Family Policy and Social Life, 1917–1936 (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), and Kollontai, Autobiography.

119

Данные о 1552 московских студентах цит. в: Sheila Fitzpatrick, “Sex and Revolution: An Examination of Literary and Statistical Data on the Mores of Soviet Students in the 1920s,” Journal of Modern History 50, no. 2 (1978): 252–278. См. также: Goldman, Women, the State, and Revolution; Richard Stites, The Women’s Liberation Movement in Russia: Feminism, Nihilism, and Bolshevism, 1860–1930 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1978); Gail Lapidus, editor, Women, Work, and Family in the Soviet Union (New York: Routledge, 1981); Gail Lapidus, Women in Soviet Society: Equality, Development and Social Change (Berkeley: University of California Press, 1978).

120

Frances Lee Bernstein, The Dictatorship of Sex: Lifestyle Advice for the Soviet Masses (DeKalb: Northern Illinois University Press, 2011).

121

Mikhail Stern and August Stern, Sex in the Soviet Union, edited and translated by Mark Howson and Cary Ryan (New York: Times Books, 1980).

122

Anna Temkina and Elena Zdravomyslova, “The Sexual Scripts and Identity of Middle-Class Russian Women,” Sexuality & Culture 19 (2015): 297–320, 306.

123

Temkina and Zdravomyslova, “The Sexual Scripts,” 307.

124

Temkina and Zdravomyslova, “The Sexual Scripts,” 308.

125

Peter Pomerantsev, Nothing Is True and Everything Is Possible: The Surreal Heart of the New Russia (New York: PublicAffairs, 2015).

126

Dagmar Herzog, Sex After Fascism: Memory and Morality in Twentieth-Century Germany (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007); Dagmar Herzog, “East Germany’s Sexual Evolution,” in Socialist Modern: East German Everyday Culture and Politics, edited by Katherine Pence and Paul Betts (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2008), 72. См. также: Donna Harsch, Revenge of the Domestic: Women, the Family, and Communism in the German Democratic Republic (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008).

127

Ingrid Sharp, “The Sexual Unification of Germany,” Journal of the History of Sexuality 13, no. 3 (July 2004): 348–365.

128

Herzog, “East Germany’s Sexual Evolution,” 73.

129

Kurt Starke and Walter Friedrich, Liebe und Sexalität bis 30 (Berlin: Deutcher Verlag der Wissenschaften, 1984), 187, 202–203, цит. в: Herzog, “East Germany’s Sexual Evolution,” 86.

130

Ulrich Clement and Kurt Starke, “Sexualverhalten und Einstellungen zur Sexualität bei Studenten in der DRD und in der DDR,” Zitschrift für Sexualforschung 1 (1988) цит. в: Herzog, “East Germany’s Sexual Evolution,” 87; Werner Habermehl, “Zur Sexualität Jugendlicher in der BRD und DDR,” in Sexualität BDR/DDR im Verhleich, 20–40, 38; and Kurt Starke and Konrad Weller, “Differences in Sexual Conduct Between East and West German Adolescents Before Unification,” статья, представленная на Ежегодной конференции Международной академии изучения сексуальности в Праге, 1992, обе работы цит. в: Sharp, “The Sexual Unification of Germany,” 354–355.

131

Sharp, “The Sexual Unification of Germany,” 356.

132

Paul Betts, Within Walls: Private Life in the German Democratic Republic (Oxford: Oxford University Press, 2013), and Josie McLellan, Love in the Time of Communism: Intimacy and Sexuality in the GDR (New York: Cambridge University Press, 2011).

133

Herzog, “East Germany’s Sexual Evolution,” 90.

134

Все данные взяты из результатов первой волны Всемирного обзора ценностей (1981−1984) с использованием интернет-страницы “Online Data Analysis”: www.worldvaluessurvey.org/WVSOnline.jsp.

135

Agnieszka Kościańska, “Sex on Equal Terms? Polish Sexology on Women’s Emancipation and ‘Good Sex’ from the 1970s to the Present,” Sexualities 19, nos. 1–2 (2016): 236–256. О польском женском комитете см.: Jean Robinson, “Women, the State, and the Need for Civil Society: The Liga Kobiet in Poland,” in Comparative State Feminism, edited by Dorothy McBride Stetson and Amy G. Mazur (Thousand Oaks, CA: Sage, 1995), 203–220, и Malgorzata Fidelis, Women, Communism, and Industrialization in Postwar Poland (New York: Cambridge University Press, 2014).

136

Agnieszka Kościańska, “Beyond Viagra: Sex Therapy in Poland,” Czech Sociological Review 20, no. 6 (2014): 919–938, 919.

137

Агнешка Косьцяньская, личная переписка по электронной почте с автором, август 2017 г.; Agnieszka Kościańska, “Feminist and Queer Sex Therapy: The Ethnography of Expert Knowledge in Poland,” in Rethinking Ethnography in Central Europe, edited by Hana Cervinkova, Michal Buchowski, and Zdenek Uherek (New York: Palgrave MacMillan, 2015).

138

Agnieszka Kościańska, “Beyond Viagra: Sex Therapy in Poland,” Czech Sociological Review 20, no. 6 (2014): 919–938.

139

См., напр.: Maria Bucur, “Sex in the Time of Communism,” 2012, www.publicseminar.org/2017/12/sex-in-the-time-of-communism, and Gail Kligman, The Politics of Duplicity: Controlling Reproduction in Ceausescu’s Romania (Berkeley: University of California Press, 1998); Georgi Gospodinov, “Секс по време на социализъм: хигиена, медицина и физкултура” in Любовта при социализма, edited by Daniela Koleva (Sofia: RIBA, 2015). Цитируемый фрагмент взят из публичного обновления статуса в «Фейсбуке», 12 октября 2017 г.

140

Kateřina Lišková, “Sex Under Socialism: From Emancipation of Women to Normalized Families in Czechoslovakia,” Sexualities 19, no. 2 (2016): 211–235.

141

Оригинальное исследование с использованием только данных за 1992−1994 гг.: S. Kornrich, J. Brines, and K. Leupp, “Egalitarianism, Housework, and Sexual Frequency in Marriage,” American Sociological Review 78 (2013): 26–50. Последующее исследование на основе данных 1992−1994 гг. и 2006 г.: Daniel Carlson, Amanda Miller, Sharon Sassler, and Sarah Hanson, “The Gendered Division of Housework and Couples’ Sexual Relationships: A Re-Examination,” Journal of Marriage and Family 78, no. 4 (2016): 975–995.

142

Лонгитюдное исследование немецких пар: M. D. Johnson, N. L. Galambos, and J. R. Anderson, “Skip the Dishes? Not So Fast! Sex and Housework Revisited,” Journal of Family Psychology 30, no. 2 (2016): 203–213.

143

Mark Fisher, Capitalist Realism: Is There No Alternative? (Ropley, Hampshire, UK: Zero Books, 2009).

144

Об эмоциональном труде см.: Arlie Russell Hochschild, The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling (Berkeley: University of California Press, 2012).

145

Elizabeth O’Brien, “People Are Stalling Their Divorce So They Don’t Lose Health Care,” Time, July 24, 2017, time.com/money/4871186/people-are-stalling-their-divorce-so-they-dont-lose-health-care.

146

Albert Einstein, “Why Socialism?” Monthly Review 1 (1949), monthlyreview.org/2009/05/01/why-socialism.

147

Борг – связанные коллективным разумом кибернетические организмы из вселенной «Звездного пути».

148

Информацию о Борг см.: www.startrek.com/database_article/borg; Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992).

149

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. – М.: НЛО, 2014.

150

Alexei Yurchak, Everything Was Forever Until It Was No More (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005).

151

Эти слова приписывают Маргарет Мид, хотя письменный источник отсутствует. Подробное объяснение высказывания можно найти на сайте Института межкультурных исследований: www.interculturalstudies.org/faq.html.

152

. Seema Mehta, “Trump Backers Tweet #Repealthe19th After Polls Show He’d Win If Only Men Voted,” Los Angeles Times, Oct. 12, 2016, www.latimes.com/nation/politics/trailguide/la-na-trailguide-updates-trump-backers-tweet-repealthe19th-1476299001-htmlstory.html.

153

Matthew Biedlingmaier, “Coulter: ‘If We Took Away Women’s Right to Vote, We’d Never Have to Worry About Another Democrat President,’” Media Matters, Oct. 4, 2007, www.mediamatters.org/research/2007/10/04/coulter-if-we-took-away-womens-right-to-vote-we/140037.

154

John R. Lott and Lawrence Kenny, “Did Women’s Suffrage Change the Size and Scope of Government?” Journal of Political Economy 107 (1999): 1163–1198, 1164.

155

См. сайт The Curse of 1920: thecurseof1920.com/index.html.

156

Gary D. Naler, The Curse of 1920: The Degradation of Our Nation in the Last 100 Years (Salem, MO: RTC Quest Publications, 2007), 48; Roosh V., “How to Save Western Civilization,” Rooshv.com, March 6, 2017, www.rooshv.com/how-to-save-western-civilization. Оригинальная статья Рамзпола «Как женский суфраж уничтожил западную цивилизацию» была размещена здесь: www.theapricity.com/forum/showthread.php?164336-How-Female-Suffrage-Destroyed-Western-Civilization.

157

Julia Mead, “Why Millennials Aren’t Afraid of Socialism,” Nation, Jan. 10, 2017, www.thenation.com/article/why-millennials-arent-afraid-of-the-s-word.

158

Sarah Leonard, “Why Are So Many Young Voters Falling for Old Socialists?” New York Times Sunday Review, June 16, 2017, www.nytimes.com/2017/06/16/opinion/sunday/sanders-corbyn-socialsts.html.

159

Richard Fry, “Millennials and Gen Xers Outvoted Boomers and Older Generations in 2016 Election,” FactTank, July 31, 2017, www.pewresearch.org/fact-tank/2017/07/31/millennials-and-gen-xers-outvoted-boomers-and-older-generations-in-2016-election.

160

Mark Fisher, “Why Mental Health Is a Political Issue,” Guardian (London), July 6, 2010, www.theguardian.com/commentisfree/2012/jul/16/mental-health-political-issue.

161

David Harvey, Seventeen Contradictions and the End of Capitalism (Oxford: Oxford University Press, 2015).

162

«Чистку» не следует понимать буквально. А. Паукер была смещена со всех постов в рамках борьбы с «космополитизмом», провела два месяца под арестом; в последние годы жизни работала переводчицей в издательстве.


home | my bookshelf | | Почему у женщин при социализме секс лучше |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу