Book: Страна утраченной эмпатии. Как советское прошлое влияет на российское настоящее



Страна утраченной эмпатии. Как советское прошлое влияет на российское настоящее

Страна утраченной эмпатии. Как советское прошлое влияет на российское настоящее

© Рощин А.В., текст, 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019 Введение

Вот все говорят – «совок», «совок»… Одни жалуются, что «народ не тот попался», другие их в этом обвиняют: «Ага! Вам еще и народ какой-то другой подавай! Убирайтесь-ка лучше в свой Израиль!» В общем, одни обличают, другие обижаются, но ясно, что тема актуальна. Такое неоднозначное отношение к своему народу – а значит, к самим себе – прорывается постоянно.

С одной стороны, любим кичиться, что «мы – белые люди», «европейцы» (не то что какие-то азиаты или, прости Господи, «лица кавказской национальности»), словом, не дикари. С другой – какой-то тайный зуд, национальный комплекс неполноценности не дает покоя, похоже, даже самым истовым русофилам и «путинолюбам». Есть у наших людей подозрение, что мы – какие-то не такие. То ли не совсем белые, то ли не совсем люди. Возможно, даже наверняка лучше, чем то и другое. У нас ведь «особый путь», и Христа мы славим правильнее всех.

Но все-таки, все-таки…

Так все-таки – кто мы? Такие же, как все? Или у нас «особый путь» и «Третий Рим»? Или – Азия-с, «Азиопа»? Или, может быть, справедлив компромисс, предложенный Галковским, – мол, русские – это «самая глупая белая нация»?

Как нам к себе относиться? Согласитесь, от этого многое зависит. Какие-то шаги будут эффективны, если иметь в виду «европейцев», и совсем не сработают, если окажутся направлены на носителей сакрального знания о «третьем пути». А меры, рассчитанные на «азиатскую деревенщину», вызовут отторжение у «Европы». Как быть?

Самый простой вариант – постулировать, что мы такие же, как и все, и нечего тут копаться. Однако это сомнительно. Как-никак, а у нас за плечами более 70 лет коммунистической диктатуры – опыт уникальный для любого народа. Не стоит забывать, что коммунизм – это ведь была самая настоящая тоталитарная идеология, то есть такая, которая претендовала на контроль не только над поведением индивида в общественных местах и на работе, но и везде: в семейной жизни, на досуге. Государство «совка» хотело знать о своих гражданах все – что они едят, о чем разговаривают у себя на кухне, что читают, какую слушают музыку, изменяют ли супругам. Даже то, о чем они думают, не совершают ли при этом какого «мыслепреступления».

И весь этот тотальный контроль велся не просто так. Коммунисты не скрывали, что они все это проделывают с конкретной целью – «воспитать нового человека».

Огромная государственная машина – а ведь в мире «совка», собственно, кроме нее, ничего и не было – крутилась 70 лет, утюжа три или четыре поколения, производя из «человеческого материала» нечто новое и невообразимое!

Так почему бы не допустить – хотя бы в качестве гипотезы – что им это, хотя бы отчасти, удалось? И что «новые люди», о которых шла речь, – это и есть мы? Причем не только мы, но и наши дети; ведь если новый человек сделан, то в результате спаривания новых людей будут рождаться на свет тоже новые люди. Не так ли?

Рассмотрим для начала самую распространенную «народную» гипотезу о том, как именно повлияло 70-летнее коммунистическое правление на состояние нынешнего народонаселения. Часть I


«Совок» по сути «Генетическая теория»

Популярное воззрение заключается в том, что «большевики уничтожили цвет нации» – частью расстреляли, частью сгноили в ГУЛАГе, частью выслали из страны. И от этого, мол, все беды – стало появляться гораздо меньше талантливых ученых, деятелей искусств и прочего, потому что «испортили генофонд». При этом приверженцы такого мнения часто крайне смутно представляют, что такое «генофонд нации», как именно и какие «гены» влияют на проявление талантов в области науки и искусства, что, впрочем, никак не влияет на их абсолютную убежденность в своей правоте.

В ответ на это сторонники СССР не без оснований тут же вспоминают про ракеты, перекрытый Енисей и несомненные успехи совка в области балета. При объективном рассмотрении можно найти и еще массу примеров, подтверждающих, что с талантами в СССР – в самых разных областях – дела обстояли вовсе не так уж катастрофично.

Однако дело даже не в этом.

Человеку, знакомому с современной генетикой и психологией, прекрасно известно, что столь сложные и многоуровневые функции, как «талант» и «интеллект» очень слабо соотносятся с наследственностью.

Интеллект – птица вольная, веет, где хочет. Да оно и понятно: если бы дело обстояло иначе, сейчас в Академиях наук заседали бы сплошь внуки Эйнштейна и дети Ландау. То же и с талантами: потомки выдающихся писателей и художников нередко проявляют выдающиеся способности только в проматывании доставшегося материального наследства, но никак не в творчестве.

Таким образом, теорию «оскудевшего генофонда» можно смело признать несостоятельной. Никакой прямой связи между генами и разнообразием творческих и научных потенций общества, по всей видимости, нет. Что же тогда? Или, может быть, стоит признать «нулевую гипотезу», которая говорит о том, что большевики, при всем старании, все же никак не могли изменить нас? Кишка у них тонка! На генном уровне модификация невозможна, значит, она вообще невозможна! Не так ли?

Но не будем торопиться с выводами. Эксперимент с шестью обезьянами

Этологи – специалисты, изучающие поведение животных, – провели за последние сто лет тысячи разных экспериментов с обезьянами, но один из них, на мой взгляд, особенно красив. Редко кому удавалось достичь на этой ниве не то что блестящих научных результатов, но и самых настоящих философских глубин.

Вот его описание. В большой, просторной клетке обитают шесть обезьян. В дальнем углу клетки затейники-экспериментаторы подвешивают целую гроздь спелых, вкусных, соблазнительных фруктов. Рано или поздно одна из обезьян обнаруживает этакое богатство и, естественно, тянет к лакомству передние конечности. За ней начинают подтягиваться и другие обезьяны. Но, не успевает она до них даже дотронуться, как происходит страшное: в клетку с диким шумом и гиканьем врывается целая орава экспериментаторов, которые, оказывается, все это время были начеку и только ждали момента!

В итоге нежданно-негаданно на бедных обезьян обрушивается страшная кара: в руках у экспериментаторов – мощные брандспойты, всех без разбору обезьян безжалостно поливают водой и сгоняют их в противоположный от лакомства угол клетки. Через некоторое время они уходят, и на «поле боя» остаются лишь обитательницы клетки – жутко напуганные, до костей вымокшие и замерзшие.

Через какое-то время другая обезьяна пытается все ж подобраться к фруктам – и сцена повторяется, а на полу клетки появляются новые лужи воды. Все, урок усвоен! Наши человекообразные родственники занимаются в клетке своими делами, и ни одна даже не смотрит в сторону по-прежнему аппетитно висящих в дальнем углу фруктов.

До сих пор в эксперименте не было ничего интересного – так, обычное научение с отрицательным подкреплением. Но терпение! Самое интересное только начинается.

Когда обезьяны окончательно успокаиваются, экспериментаторы аккуратно изымают из клетки одну обезьяну и выпускают вместо нее другую, «новенькую». «Новенькая» знакомится с «соседками по общежитию», начинает обследовать клетку и, естественно, натыкается на ту самую гроздь лакомства. Едва только она собирается закусить – к ней мгновенно с криками бросаются сразу несколько «старых» обезьян и, схватив «за руки», оттаскивают прочь. В крайнем возбуждении они втолковывают «новенькой», что эти фрукты брать нельзя! Нет! Еще бы – они-то знают на своем горьком опыте, чем это чревато для обитателей клетки…

«Новенькая» быстро соображает, что к чему, и тоже, как и все, больше не делает даже попыток подойти к нахально вывешенному лакомству.

Тогда экспериментаторы идут на следующий шаг: они забирают из клетки еще одну «старенькую», пережившую налет с брандспойтами, обезьяну – и так же заменяют ее «новенькой». С ней происходит та же история: она натыкается на фрукты в дальнем углу, пытается ими полакомиться, но на нее налетают остальные и, громко визжа, предупреждают о недопустимости этого. Характерно, что в церемонии «убеждения» принимает активное участие и та, что была «вброшена» в клетку недавно, перед этой обезьянкой.

Далее процедура повторяется еще четыре раза: экспериментаторы последовательно убирают из клетки «старый состав» и заменяют его – по одному – на «новеньких». В конечном итоге наступает апофеоз: в клетке сидят шесть обезьян, которых никто и никогда не поливал из брандспойта, на которых вообще никогда не обрушивалась никакая внешняя кара за попытки полакомиться, – но тем не менее все они полностью игнорируют свежие, аппетитные фрукты в зоне прямой досягаемости. То есть ведут себя совсем не так, как, казалось бы, должны себя вести обычные, «простые» обезьяны.

Финита!

Смысл описанного эксперимента куда шире, чем наука этология. Его значение вполне можно распространить и на социологию.

По сути, нам в максимально упрощенном виде продемонстрирована технология, как можно – без всякой генетики – достичь требуемого устойчивого и воспроизводимого поведения в достаточно большой группе.

Можно этот эксперимент мысленно продолжить: к примеру, предположить, что у обезьян в этой же клетке родились дети, подросли, сами стали взрослыми обезьянами – и все они точно так же «знали» бы, что соблазнительные фрукты трогать категорически запрещено!

Можно ли было бы сказать в этом случае, что данное «знание» у этих обезьян «в генах»? Очевидно же, что нет. Это «знание» закреплено не в генах, а социально – в том обществе, которое составляют данные шесть особей.

Мне кажется, что мы вполне вправе говорить о «социалистическом эксперименте» в терминах данного выше «эксперимента с шестью обезьянами». Просто в случае с СССР «клеткой» оказалась 1/6 часть суши, а «шестью обезьянами» – наши деды, отцы, да и мы сами.

И вот именно в этом смысле я и намерен далее говорить о «психологии «совка».

Страна утраченной эмпатии[1]

Начнем рассмотрение с одного из наиболее бросающегося в глаза отличия. Многие уже не раз обращали внимание на то, что у нас в России люди как-то на удивление толерантны к огласке различных случаев террора в отношении мирных граждан, садизма, пыток в милицейских отделениях и в тюрьмах, «судебным ошибкам», в результате которых невиновные люди получают невероятные сроки, и т. п.

Не раз отмечалось, что россияне удивительно спокойно переживают даже самые шокирующие события в обществе – скажем, случаи насилия и жестоких убийств детей. Европейцы в подобных вопросах гораздо более возбудимы. Их небольшие (по сравнению с российскими мегаполисами) города то и дело сотрясают многотысячные демонстрации и митинги, устраиваемые возмущенными гражданами, узнавшими, к примеру, об орудующей в стране банде педофилов-убийц или о чем-то в этом роде. А что творится, если вскрываются факты пыток со стороны «правоохранителей»!

У нас же – тишина. Хотя в средства массовой информации периодически проникают дикие, по европейским меркам, скандалы: то смерть арестованного по ложному обвинению Магнитского в тюрьме от пыток и отсутствия медпомощи; то недавно вскрывшиеся факты истязаний в санкт-петербургских и казанских отделениях милиции; то массовые убийства мирных женщин и детей по типу Кущевки… Можно вспомнить и грандиозные катастрофы, унесшие человеческие жизни, – например, взрывы на шахтах, авария на СШГЭС – в западных странах такие жуткие по своим последствиям события тоже, как правило, становятся поводом для различных акций гражданского протеста. Не говорим уж о таких весьма неоднозначных по результатам действий спецслужб терактах, как «Норд-Ост» и Беслан: во многих странах спецслужбы не смогли бы столь вольно отнестись к сохранности жизней заложников (в особенности женщин и детей) именно потому, что побоялись бы сильного общественного резонанса. Как видим, в России это не создало спецслужбам никаких проблем – никакого «резонанса снизу» просто не было.

Примеров можно привести еще массу, их общая особенность – практическое отсутствие какой бы то ни было реакции российской «улицы», рядовых граждан.

Все российские скандалы, связанные с пытками, убийствами детей, вопиющим глумлением судебной системы над невиновными людьми и пр., носят у нас чисто медийный характер, то есть они начинаются в прессе и в ней же, как правило, и заканчиваются.

Почему так? Почему мы, россияне, столь инертны в сравнении с другими такими же, как мы, «белыми людьми»? Безусловно, на то есть причины: юридические (несовершенство законодательства о митингах), политические (в стране неразвита политическая жизнь), исторические (после стольких лет большевизма у людей нет привычки собираться на стихийные митинги)… Но все-таки, как мне кажется, одна из важнейших причин – социально-психологическая. А именно – у наших людей действительно есть значительные (в сравнении с тем же Западом) проблемы с эмпатией. Что такое эмпатия

Эмпатия – это качество, изначально присущее виду homo sapiens. Однако есть она и у многих высших животных. Словари определяют эмпатию как «способность сопереживать эмоциональному состоянию другого человека». Говоря попросту, это способность чувствовать чужую эмоцию.

Вполне возможно, что отдельной особи способность ощущать, скажем, боль и страдания другого существа особой радости не доставляет, однако ясно, что в принципе это качество весьма полезно для выживания вида: оно побуждает людей и зверей помогать более слабым и может служить лучшей сохранности популяции.

Кроме того, можно сказать, что в ряде случаев эмпатия действительно «прописана» в генах: например, все мы «запрограммированы» так, что плач ребенка внушает нам беспокойство, «действует на нервы», побуждает сделать что-нибудь для малыша.

Детский плач действует на всех – независимо от того, любит или не любит детей тот или та, кто его слышит.

Так уж задумала мать-природа, видимо считая, что человекообразным обезьянам особенно важно всем миром заботиться о детях; слишком долог у них период взросления и, соответственно, относительной беспомощности…

А теперь давайте прочтем этот фрагмент из знаменитых «Писем Шолохова Сталину» – тех самых, где описываются особенности коллективизации на Кубани.

«Было официально и строжайше воспрещено остальным колхозникам пускать в свои дома ночевать или греться выселенных. Им надлежало жить в сараях, в погребах, на улицах, в садах. Население было предупреждено: кто пустит выселенную семью – будет сам выселен с семьей. И выселяли только за то, что какой-нибудь колхозник, тронутый ревом замерзающих детишек, пускал своего выселенного соседа погреться. 1090 семей при 20-градусном морозе изо дня в день круглые сутки жили на улице. Днем, как тени, слонялись около своих замкнутых домов, а по ночам искали убежища от холода в сараях, в мякинниках. Но по закону, установленному крайкомом, им и там нельзя было ночевать! Председатели сельских советов и секретари ячеек посылали по улицам патрули, которые шарили по сараям и выгоняли семьи выкинутых из домов колхозников на улицы.

Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском Лебяженского колхоза ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками. Да разве же можно так издеваться над людьми!

Мне казалось, что это один из овчинниковских перегибов, но в конце января или в начале февраля в Вешенскую приехал секретарь крайкома Зимин. По пути в Вешенскую он пробыл два часа в Чукаринском колхозе и на бюро РК выступил по поводу хода хлебозаготовок в этом колхозе. Первый вопрос, который он задал присутствовавшему на бюро секретарю Чукаринской ячейки: «Сколько у тебя выселенных из домов?» – «Сорок восемь хозяйств». – «Где они ночуют?» Секретарь ячейки засмеялся, потом ответил, что ночуют, мол, где придется. Зимин ему на это сказал: «А должны ночевать не у родственников, не в помещениях, а на улице!»

После этого по району взяли линию еще круче. И выселенные стали замерзать…»

Представим себе эту картину: богатое русское село. Мороз. На улице слышны плач и стоны детей и матерей, которые в буквальном смысле замерзают заживо. Эти крики и плач слушают целыми сутками станичники в своих теплых домах – но пускать замерзающих в свои дома нельзя, таков строгий приказ советской власти…

На что это более всего похоже? Садизм, «перегибы на местах», «головокружение от успехов»? Безусловно. Но есть и еще кое-что. Вспомним описанный «эксперимент с шестью обезьянами». Разве не похоже все происходившее в станице – и, видимо, еще в сотнях и тысячах подобных станиц, деревень, сел и аулов по всему коллективизируемому СССР – на какой-то безумный обучающий эксперимент? Эксперимент, в котором с людьми обращались, примерно как с теми же обезьянами?



Чему же «обучали» раскулаченных коммунисты? «Обучали» не их. Для коммунистов выселенные «кулаки» – расходный материал. Истинный объект обучения, точнее научения – те станичники, которые оставались в домах и потом должны были старательно работать на советскую власть в колхозах и на стройках коммунизма.

Их «научали» именно этому – подавлять эмпатию. Так же, как шестерых обезьян учили подавлять естественное чувство голода, вызываемое видом аппетитных фруктов.

В обоих случаях налицо безусловный рефлекс. Банан вызывает у здоровой обезьяны слюноотделение и желание его схватить; плач замерзающего у тебя под окном ребенка вызывает столь же безусловное желание что-то для этого ребенка сделать. Это Природа!

Однако большевики спор с природой считали для себя делом привычным. «Течет вода Кубань-реки, куда велят большевики». В данном случае – Шолохов не зря выяснил, что происходившее было не «инициативой на местах», а партийным указанием – партия четко указала: наличие такого чувства у своих колхозников она считает абсолютно нежелательным.

Как видим, с теми, кто поддавался «животному» чувству и пускал несчастных в дом погреться, не церемонились ни минуты – тут же самих вышвыривали на мороз, вместе со всей семьей.

Именно это я и называю «созданием нового человека». Новый Человек, по мысли архитекторов Светлого Коммунистического Завтра, должен спокойно сидеть дома и, скажем, пить чай, никак не реагируя на плач и крики замерзающих прямо у него под окнами почти раздетых в мороз односельчан.

Важно понять, что большевики в данном случае стремились «вырезать», удалить у будущих колхозников не сочувствие как таковое, а именно эмпатию – способность к чувству, к восприятию чувства других людей.

В дальнейшем, если мы посмотрим на историю СССР, в особенности – на историю так называемого «диссидентского движения», мы увидим, что «научение» не прошло даром. В точности, как в нашем примере с обезьянами, в социуме закрепилось убеждение, что всем тем, кто находится в конфликте с государством «рабочих и крестьян», то есть «политическим», просто нельзя сочувстовать.

Способы подавления эмпатии

Безусловно, в СССР применялись и другие способы «подавления эмпатии». Например – непременное «единогласие». Многие наблюдатели ретроспективно с удивлением отмечали, что при Советах государству и его партийным органам было совершенно недостаточно осудить какого-нибудь человека или «антипартийную группу» простым большинством голосов. Нет, решение непременно должно было бы быть единогласным, а в адрес «отщепенцев» со словами гнева и презрения должны были выступить все поголовно. Даже отказ проголосовать, сказавшись «больным», требовал особого гражданского мужества и рассматривался мемуаристами чуть ли не как подвиг, на который были способны единицы.

Почему это делалось? Какой был в этом психологический смысл? Смысл все тот же – подавление эмпатии. Человек, на которого обрушилась вся мощь государственного или партийного аппарата, пусть даже он осужден за реальные грехи, априори вызывает сочувствие… Точнее, должен вызывать его у тех, в ком еще жива способность к эмпатии.

И именно пробуждения этой способности советская власть стремилась всячески избежать. Потому и должен был всякий потенциальный «сочувствующий» с максимально возможным пылом осудить «отщепенца», публично заявить, что ему еще «мало дали», потребовать «расстрелять, как бешеную собаку» и т. п. За натуральностью выражения «гнева» бдительно следили «старшие товарищи», и горе было тому, кто «осуждал» не слишком ретиво…

Отсюда же – неформальный, но явственный для всех запрет на любые контакты с «наказанным» властью. Многочисленные мемуаристы советской поры рассказывали, как в моменты «опалы» вокруг них мгновенно образовывалось «безвоздушное пространство», все «друзья и коллеги» моментально испарялись из зоны видимости.

Происходило это потому, что все были в курсе негласного правила, что с «наказанным» общаться нельзя, это табу. Откуда это «знание»? Да оттуда же, откуда у обезьян из эксперимента.

В некоторых мемуарах авторы с каким-то удивлением вспоминают о смельчаках, которые не покидали их даже в самые тяжелые моменты «опалы» – давали подработки, помогали с едой и одеждой – и их даже никто за это не наказывал! Думается, тут тот же самый случай: экспериментаторы с брандспойтами давно уже думать забыли о своем «эксперименте» – а обезьяны все еще ходят голодными под связкой бананов, боясь к ним притронуться: «Таков обычай!»

Еще один мощнейший механизм подавления эмпатии, который работал в СССР, – это Советская армия.

Каждые полгода она поставляла в «народное хозяйство» миллионы молодых мужчин с надежно блокированной способностью к эмпатии.

Каким образом? Это достигалось «само» через господствовавший практически во всех воинских частях социально-психологический механизм «дедовщины». Более подробно о «дедовщине» я рассказываю в своем специальном исследовании данного феномена, здесь же лишь отмечу, что «дедовщина» в армии, построенная на непрерывных издевательствах и унижениях, служит прекрасным средством подавления эмпатии. В в/ч, пораженной «дедовщиной», склонный к эмпатии военнослужащий просто не мог долго протянуть в казарме: постоянное лицезрение сцен насилия и унижения собственных «однополчан» этому мало способствует. В результате те призывники, которые изначально были мало склонны к эмпатии, «дубели» окончательно. Те же, в ком эта способность оставалась жива, или вступали в безнадежный конфликт со всем «воинским коллективом», включая офицеров, и погибали (избиение «дедами», самоубийство), или же – подобно шолоховским станичникам – приучались успешно давить в себе непрошеные чувства. Отступление о чувствах

Кстати, о непрошеных чувствах. Многие люди, мало знакомые с психологией, склонны считать эмоции вредными. Они, дескать, лишь мешают эффективно принимать решения и достигать поставленных целей, «путают» человека, «превращают его в размазню» и т. п. Вот, дескать, как было бы здорово, если б можно было у человека эмоции вообще отключить! Какой бы эффективный получился деятель, настоящий мачо или женщина-вамп! Не правда ли?

Нет, не правда. Точнее сказать, дело обстоит прямо противоположным образом. Расстройства психики, связанные с «отключением» эмоциональной сферы у больных, достаточно хорошо известны в психиатрии. Вызываются они, как правило, органическими поражениями головного мозга. Такие больные в самом деле не в состоянии испытывать практически никаких эмоций… Но это вовсе не делает их «эффективными биороботами».

Наоборот: главная проблема «безэмоциональных» больных заключается в том, что они, оказывается, вообще неспособны к действиям! Нет эмоций – нет мотивации, нет мотивации – нет действий. Главная проблема психиатров с больными без эмоций – научить их принимать хоть какие-то, самые простейшие решения: есть кашу или овощи, лежать или стоять и т. п. Интеллектуально они, как правило, вполне сохранны, могут многое объяснить, обо всем поговорить, все обосновать… Единственное – сделать ничего не могут.

Не правда ли, есть в этих людях что-то похожее на наш народ, на «дорогих россиян»? Те же, удивляющие многих вялость и апатия, неспособность отстаивать даже свои простейшие права. У нашего народа, как у социального организма, тоже отключены эмоции… Точнее, то, что я бы назвал «Главной Социальной Эмоцией», – эмпатия. Нет эмпатии – нет и социальных действий. А ее в самом деле нет – она надежно блокирована.

Возможно, именно поэтому у нас в стране до сих находится в столь странном, полумертвом состоянии профсоюзное движение. Ведь в основе любых профсоюзных действий лежит солидарность, а солидарность невозможна без эмпатии.

Иначе зачем люди будут начинать забастовку, требуя, к примеру, вернуть работу своим уволенным товарищам?

Если нет эмпатии, «эмпатоэктомированному»[2] приходится прибегать к рациональным доводам, как, например: «Если я не выступлю сейчас в поддержку уволенных, то завтра, возможно, уволят уже меня…» Проблема всех рациональных доводов в том, что они – как мы уже знаем от психиатров – не могут составлять надежной мотивационной основы. И понятно почему: ведь на любой довод «за» всегда можно найти десяток «против» и еще сотню «не совсем «за».

В итоге профсоюзники вяло обмениваются между собой различными доводами «за» и «против», а профсоюз влачит, в основном, виртуальное существование…

Попытка самоанализа

Рассуждая о не совсем приятных особенностях собственного народа, всегда надо иметь в виду, что ты тем самым в определенном смысле выносишь приговор и самому себе. Ведь о чем мы сейчас говорим? По сути, о чем-то вроде «народного БИОСа». О неких «предпрограммах», заложенных в наше сознание и подсознание еще до нашего рождения.

Значит, следуя логике, все это должно быть характерно и для меня самого. Я ведь тоже – часть народа. Значит, мой биос точно так же поврежден. Тот есть такое «нарушение эмпатии» должно быть характерно и для меня самого…

Я думал над этим. И все время возвращался к своей большой работе над проблемой «дедовщины в армии». Я ведь действительно много копался во всем этом – разговаривал с «дембелями», читал отчеты, делал классификации… В процессе ко мне периодически приходила шальная мысль, что «в этом есть что-то не то».

Я все-таки думаю, что человеку с нормальной эмпатией было бы чрезвычайно трудно перебирать все эти случаи стационарных издевательств, составляющих суть нашей армии, издевательств, поставленных «на поток», ставших системой. Описывать эту систему, выяснять ее целесообразность – зачем? Возможно, в том, что я выбрал само это направление, и проявляется этот внутренний порок – сниженная эмпатия. Коммунистический парадокс

Из всего вышеизложенного есть одно следствие, которое можно назвать парадоксальным: очень похоже, что коммунистическая пропаганда имеет чрезвычайно мало шансов на успех именно у нас, в «постсовке».

Почему? Ответ прост. Исторически и содержательно «красная» пропаганда чрезвычайно эмоциональна и даже слезлива. В сущности, она вся и построена на эксплуатации чувства «братства» и той же самой эмпатии. Вспомним хотя бы текст самой популярной песни времен Октябрьской революции – «Варшавянки»:


Мрет в наши дни с голодухи рабочий,


Станем ли, братцы, мы дальше молчать?



В России 10-х годов прошлого века песня имела несомненный успех, звала людей на баррикады. Однако теперь, в 10-х годах века нынешнего, мы имеем народ, прошедший через долгое и целенаправленное «психическое моделирование» теми же коммунистами. И как теперь подействует на народ «Варшавянка»?

Никак, и это совершенно очевидно. Сегодняшний человек даже не поймет, о чем тут, собственно, речь. Мрет с голодухи какой-то рабочий… Ну и что? А какие, собственно, действия ожидаются от нас?

Современные коммунисты, трогательно привыкшие действовать «по старинке», от подобных вопросов, совершенно естественных для Новых Людей, ими же и выведенных, буквально теряются. А современным россиянам действительно непонятно, чего от них пытаются добиться россказнями о голодухе каких-то неведомых рабочих.

Увы, из этого видна и изначальная обреченность «голодовок» типа той, что затеял Шеин в своей Астрахани.

«Голодовка протеста» – это вообще по самой своей сути акция, целиком нацеленная на людей с развитой эмпатией.

«Человек голодает», «ему плохо», «у него, наверно, жуткая слабость», «он на грани смерти», «как это остановить?!» – вот какие мысли должны, по идее, давить на современников голодающего.

Однако у нас у всех в анамнезе – крики и плач полураздетых детей, замерзающих под окнами наших дедов. Почему на них не реагировали, мы уже давно забыли, но точно помним, что реагировать нельзя. Конечно, в этой ситуации никакие голодающие шеины не имеют ни малейшего шанса привлечь наше внимание. Лишенный эмпатии постсоветский человек просто в полном недоумении смотрит на Шеина, откровенно не понимая, чего этот человек хочет и зачем он это все делает. Смотрит недолго, а отвернувшись, забывает о нелепом голодающем навсегда.

Вспомним единственные по-настоящему массовые митинги последнего времени – Болотную и Сахарова. Чем они были вызваны? Что заставило массы выйти все-таки на улицы? Кому эти массы сочувствовали?

Да никому, и в этом заключается второй величайший парадокс нашего времени. Ни пытки беззащитных, ни убийства детей в «нулевых» и начале «десятых» не заставили выйти и сотую часть «новых сердитых».

А что же их спровоцировало? Абсолютно рациональная причина – комично-неправильный подсчет бюллетеней. С ошибками. В сумме должно быть 100 %, а по телевизору показали 146 %. Это непорядок.

У нас нет эмпатии, вот в чем дело. Мы не можем спорить с властью из-за ерунды наподобие человеческих страданий или слезинки ребенка. А вот арифметические ошибки – это другое дело. Это можно. За указание на ошибки в расчетах даже товарищ Сталин не расстреливал, а бывало, и награждал… Как ни странно, но на откровенно лоялистский («ребята, вы неправильно считаете!») характер «протестов» зимой прошлого года обратили внимание очень немногие. Антиэмпатия

Люди с зачатками эмпатии в стране, где проявления эмпатии запрещены, естественно, страдают. Они вынуждены сопереживать чужой боли, чужому страданию, сострадать – но молча, никак себя не проявляя. Однако естественным образом в «совке» имелась категория вполне эмпатийных людей, которым вся эта ситуация нисколько не мешала. Они, таким образом, оказывались значительно лучше приспособленными к социалистической действительности, и соответственно, сама эмпатийная способность «выживала» и развивалась в «совке» в основном через них.

Речь идет о садистах.

Ведь что такое с точки зрения психологии садизм? Эта та же самая эмпатия, но с обратным знаком. То есть человек способен чувствовать, воспринимать дискомфорт, боль и страдания другого человека – но все это им на субъективном уровне воспринимается как удовольствие.

Садист в советском обществе от своей извращенной эмпатийной способности не страдал, а наоборот – мог или наслаждаться молча, или же присоединяться к травле (что поощрялось властью) и таким образом добавлять к своему удовольствию «новые градусы».

Человек с обычной эмпатией, переживающий страдания другого как свой личный дискомфорт, находился (и находится) в наших условиях в состоянии перманентной фрустрации – так как попытки «исправить ситуацию» «не приняты» или же прямо запрещены. В то же время садист находится полностью в «своей тарелке».

«Совковому» миру, как и любому другому, все же нужны были свои творцы, свои художники. Одновременно с этим никакое творчество невозможно без переживания сильных и ярких эмоций. Здесь у «совка» было перманентное затруднение, ведь один из самых сильных классов «социальных эмоций» – эмпатия – был в «совке» под запретом.

Однако выход был найден. Удивительно ли, что значительная часть «советской культуры» создана мастерами с более или менее ярко выраженными садистическими наклонностями? Наиболее, впрочем, ярко сие проявилось уже в постперестроечную эпоху.

Воля к управлению

В стране уже вроде бы 20 лет демократия, свободные выборы, коммунистическая диктатура повержена. Но тем не менее жители страны не демонстрируют никакой особой приверженности идеям демократии – вплоть до того, что само слово «демократ» является для большинства россиян ругательным и почему-то прочно ассоциируется со словом «воровство». В чем дело? Разве жители постсоветского государства не хотят сами управлять собственной жизнью?



Не хотят. И это весьма интересный результат того эксперимента, который мы здесь разбираем. Тело, в котором мы родились

Приблизительно год назад участвовал я – как социолог – в одном любопытном исследовании российского Министерства образования. Оно касалось детей с ограниченными возможностями здоровья.

Я делал интервью и проводил групповые беседы с родителями таких детей, посещал специализированные школы, общался с преподавателями, которые пытаются приспособить их к жизни в суровом мире относительно здоровых россиян. В основном исследование касалось детей с детским церебральным параличом. У них всегда в той или иной степени нарушена координация движений, они с трудом передвигаются (чаще всего при помощи коляски), с трудом говорят, для многих огромная проблема – донести ложку до рта, на обучение этому уходят годы.

Как-то мы, уже после «глубинного интервью», сидели и пили чай с очень опытной специалисткой именно по обучению детей с ДЦП, посвятившей этому без малого 30 лет. Ее ученики даже в вузы поступают и успешно их оканчивают! В разговоре я еще раз выразил свое неподдельное потрясение и сострадание к этим детишкам: как же им тяжело живется, сколько трудов им приходится прикладывать для того, чтобы выполнить простейшие, на наш взгляд, действия!



В ответ опытный педагог кинула на меня взгляд исподлобья и сказала с легкой усмешкой:

– Да вы не торопитесь их так уж жалеть!

Ответ показался мне циничным, и я, каюсь, мысленно записал его в разряд «примеров профессиональной деформации». Вот, мол, все врачи таковы – от вида человеческих страданий черствеют, грубеют… А собеседница меж тем продолжала:

– Поймите, они ведь не такие, как мы. Если бы нас – меня или вас – засунуть вот прямо сейчас в такое тело, как у них – да, мы бы безмерно страдали. Оттого, что мы бы с вами знали, какие возможности по координации движений, по самим движениям – у нас были и какие теперь, какая малость осталась. Но вся штука в том, что эти дети в таком теле родились! Понимаете? Оно у них такое всегда было, и то, что вам кажется жутким ограничением, для них – норма!

– Но они ведь видят других… э-ээ… здоровых, – проблеял я. Честно говоря, я был жутко шокирован. – Видят, что у них… то есть у нас… все просто…

– Видят, конечно, – безжалостно и твердо закончила заслуженная учительница. – Но собственного опыта, личного переживания этой «простоты» у них нет. Мы с вами тоже смотрим, к примеру, в цирке на воздушных гимнастов. Нам чисто зрительно нравится, как они там летают – но разве мы жутко страдаем от того, что сами так не можем?

Я вспомнил об этом разговоре, когда размышлял над темой данной главы. Ведь в некотором смысле постсоветское общество тоже пребывает в состоянии этакого «социального ДЦП»: простейшие общественные движения даются нам с огромным трудом, координация между различными частями социального организма вообще практически отсутствует. Как результат – общество или вообще не движется, или движется хаотично и куда-то не туда.

Налицо, казалось бы, критическая неприспособленность к жизни. Но в умах тем не менее господствуют благодушие и чуть ли не гордость, беспокойства никто не ощущает.

Объяснение парадоксу, оказывается, очень простое: мы все в этом теле родились. Немного фантастики

Сложившейся сейчас в стране ситуации можно подобрать такую фантастическую аналогию: допустим, в некой стране власти в один прекрасный день решили отучить жителей от традиционного процесса приема пищи как от «контрпродуктивного»[3]. Людей заставили получать два раза в день внутривенные инъекции некоего питательного вещества. Укол болезненный, раствор питательный в меру и одинаков для всех – но со временем все, так или иначе, к этому привыкают. Вот уже и поколения выросли на таком «рационе».

А потом – вдруг! – старая власть рухнула и для потомков граждан, прошедших через эксперимент, открыли альтернативу. Провозгласили, что отныне можно есть не только «традиционно», но и «как на Западе», то есть употреблением разнообразной пищи через рот! Безусловно, для страны это целая революция.

Вроде бы, преимущества «западного способа» должны быть всем очевидны. Во-первых, он как бы более естественен, более соответствует «человеческому естеству». Во-вторых, питание «через рот» более разнообразно. В-третьих – немаловажно – человек, питающийся за столом, получает возможность подбирать себе еду по собственному выбору, есть то, что ему нравится, и не есть того, что противно. Самое главное – человек видит, что он ест! Это не какой-то непонятный раствор, вливаемый на государственных пунктах раздачи, про который вообще до конца неизвестно, кто и из чего его приготовил!

Наконец, сам процесс еды – это ведь новые, в основном приятные ощущения, это вкусно! Не так ли?

Однако не менее очевидно, что среди «обработанного» населения, точнее, его потомков, сразу же возникнет и мощная, многочисленная оппозиция «западным веяниям». И аргументы «оппозиции» тоже будут весомы.

Во-первых, скажут они, централизованное питание обеспечивает единство нации. Все в одно время получают одну и ту же полезную инъекцию – разве это не сплачивает и не дает ощущения единения?

Во-вторых, питание через шланги – это наш путь. Такая у нас специфика родной страны. Так делали наши отцы и наши деды и были, между прочим, прекрасные люди. Зачем же нам предавать своих предков?

В-третьих, вот вы говорите «разнообразие». А зачем оно? Мы жили без всякого разнообразия, принимали в вену что дают – и, слава богу, выжили и живем до сих пор! А самое главное – ведь, выбирая себе еду самостоятельно, недолго и отравиться! Разве это не реальная опасность? Так стоит ли очертя голову забывать свои корни и тащить в рот что ни попадя?

Наконец, эту самую еду еще надо где-то добывать, потом готовить, а потом еще жевать! Такое количество усилий и личного времени, а зачем? Мы привыкли, что все то, над чем мучаются «обычные люди», делается кем-то и без всякого нашего участия!

Зачем нам снова разрабатывать себе десны, зубы, вспоминать давно забытые в нашей стране поварские книги… Ради некоего «вкуса»? Да гори он огнем! Ведь эта ваша еда – это низменно, недостойно, это грязно, в конце концов!

Вот так бы наверняка спорили с культуртрегерами люди, с пеленок привыкшие получать питательные вещества из инъекций «государства». Примерно такого же плана споры сотрясают российское общество, когда заходит речь «демократии», «навязываемой нам Западом».

Немногочисленные «западники» упирают на «естественность» демократии с точки зрения природы человека, говорят о том, что она обеспечивает разнообразие, что она гораздо больше «заточена» под потребности конкретного индивида, что политическая жизнь при демократии – это интересно, это вкусно, что с ее помощью человек обретает контроль над важнейшей стороной своей жизни…

Люди с советской и постсоветской психологией слушают все эти «бредни» угрюмо и недоверчиво. И возражают, напоминая и про «особый путь», и про «отраву»… И намекая, что «вся эта политика» – это что-то бесконечно низменное, животное и что «жевать» – то есть стараться вникать в особенности политической борьбы и принимать свои собственные ответственные политические решения – глупая, ненужная и непонятная работа.

Оккупационный принцип

Когда копаешься в собственном «БИОСе», важно определить базовые понятия максимально четко и вместе с тем просто. Иначе малейшие неточности или двусмысленности заведут потом неизвестно куда. А уж если мы говорим о таком заезженном и захватанном слове, как «демократия»… Тут, главное, не стоит прежде времени вдаваться в мутные процедурные вопросы типа способов голосования, составе избирательных комиссий, надо или не надо защищать права меньшинства, чем сувенирная демократия отличается от суверенной и т. п.

Основополагающая, ключевая отличительная черта в данном случае – способы наделения властью: в случае демократии это происходит «снизу вверх», от рядовых участников некой общности к руководству.

Вообще, для простоты можно выделить всего два типа наделения властью: демократический и оккупационный. В случае первого процесс идет «снизу вверх», в случае второго – «сверху вниз».

Основной особенностью построенного коммунистами «единственного в мире государства рабочих и крестьян» было то, что демократический способ наделения властью в нем отсутствовал – на всех уровнях, что называется, «как класс». И соответственно на всех уровнях, от октябрятской «звездочки» до «выборов» Председателя Президиума Верховного Совета СССР, жестко и неукоснительно соблюдался оккупационный принцип. Любого рода власть в Стране Советов делегировалась только «сверху вниз», и никак иначе.

Важно, что примеры оккупационного принципа формирования «руководящих органов» окружали будущего «гражданина СССР» с детства, с младших классов школы, если не с детского сада. Я не зря упомянул октябрятские «звездочки». Разъясню для молодого поколения – заботливая советская власть начинала «вовлекать в общественную жизнь» своих юных граждан буквально с первого класса школы: сначала их принимали в октябрята (1–4 класс), потом в пионеры (5–8 класс), далее в комсомольцы (9 класс и до 28 лет).

В 20-е годы прошлого века считалось, что октябрятами, пионерами и комсомольцами должны быть «избранные» – то есть самые лучшие, сознательные и беззаветно преданные «делу Ленина и родной Коммунистической партии» юные советские граждане.

Однако довольно быстро «концепция изменилась»: в соответствующие «детские организации» должны вступать все дети, поголовно.

То есть появление у школьника значка на лацкане или красного галстука на шее быстро стало знаком не избранности, а попросту – лояльности, свидетельством, что данный ребенок такой же, как все, «обычный советский ребенок».

Зачем все это было сделано? Что за странная идея – создавать «общественные организации», в которых состоят все? Идея проста и понятна – контроль. Единообразные «детские организации» пронизывали весь «совок» «от Москвы до самых до окраин». Дети Страны Советов должны были с самого начала «процесса коммунистического воспитания» учиться голосовать единогласно и по команде и считать естественным членство в организации, в которой от них, как от рядовых участников, ровным счетом ничего не зависит.

Далее этот навык только совершенствовался. Во всех случаях главным был принцип – никакой «командир звездочки» или «председатель совета отряда» не может быть избран иначе как по указанию классного руководителя. Любой «председатель совета дружины» немыслим иначе как по указанию администрации школы. Подход очень правильный с точки зрения социального конструктора: то, что усвоено в детстве, воспринимается потом как норма, без критики. «Демократический централизм[4]»

Как и в предыдущем случае, «экспериментаторов» отличает завидная откровенность. Если отсутствие эмпатии по отношению к «классовым врагам» (то есть к соседям, родным, детям, старикам и женщинам) открыто провозглашалось абсолютно правильным и единственно возможным поведением, то и отсутствие у себя демократии коммунисты признавали открыто и для смеха называли «демократическим централизмом».

Суть «централизма» понятна – решения вышестоящего органа обязательны для нижестоящего. Но почему «демократический»? А потому что в «совке» «централизм» трактовался максимально расширительно: вышестоящий «избираемый» орган считал себя вправе контролировать все процессы внутри нижестоящего, включая и то, как и за кого его участники голосуют.

Суть советской демократии предельно проста – это единогласное голосование «за», причем за единственного возможного кандидата, заранее одобренного «сверху». Попытки голосовать «против» или «воздерживаться» преследовались. «Вольнодумцы» же рисковали нажить себе серьезные неприятности. Окружение «совка»

Итак, с детства советских граждан приучали к «правильному» восприятию того, как может быть устроено управление. Но пионерией и комсомолией дело не ограничивалось. На Западе, скажем, реальной «школой демократии» выступают различные самодеятельные и общественные организации «по интересам», многие из которых весьма влиятельны. В школах и вузах есть и органы ученического самоуправления, и «родительские комитеты», действуют и мощные структуры типа Национальной стрелковой ассоциации в США. Посмотрит иной западный школьник на маму, вернувшуюся с бурных дебатов в родительском попечительском совете школы, на старшего брата, сочиняющего «предвыборную программу» для своего выдвижения в Совет студенческого самоуправления, на отца, борющегося за смещение бездарного, на его взгляд, председателя местной ячейки Стрелковой ассоциации, – и понимание демократии приходит к такому школьнику как бы даже помимо его воли.

Не то было в СССР. Во-первых, общественных организаций было намного меньше. Во-вторых, были они вовсе не самостоятельными, а наоборот – изначально находились под плотнейшим колпаком «кураторов» из государственной и партийной администрации. Соответственно никакие отклонения от правильного курса в советских общественных организациях были просто невозможны. Члены всех этих ДОСААФ, профсоюзов и «учебно-воспитательных комиссий» в вузах делали ровно то же самое, что и во всех прочих организациях «совка» – единогласно голосовали за решения, которые уже до них и без них были написаны в вышестоящих инстанциях. Демократический централизм в действии!

Собственно, точно такая же картина наблюдается и сейчас. К примеру, чьей поддержкой должен заручиться общественно активный ветеран, желающий стать председателем какого-нибудь областного или районного Совета ветеранов? Смешно было бы думать, что ветеранов. Ветераны тут ни при чем, и об этом сами они знают лучше, чем кто-либо еще. Главное – это поддержка соответствующей администрации города или области.

Таков принцип работы практически всех общественных организаций в «совке».

Или давайте возьмем для примера такую достаточно крупную общественную организацию, как Российская Православная Церковь. Попробуйте задать православным вопрос: в какой степени они оказывают влияние на формирование руководящих органов своего прихода? Впрочем, с некоторых пор такие вопросы, по всей видимости, лучше не задавать, дабы не нарваться на «Закон о защите чувств верующих».

Однако для жителей «совка» РПЦ также была весьма зримым воплощением все того же оккупационного принципа формирования власти, на языке коммунистов – «демократического централизма». Впрочем, на простом языке этот принцип можно выразить тоже максимально просто и доступно: «Начальством делает только начальство».

Демократия как недобросовестность

Есть такой удивительный феномен в отношении советского и постсоветского народа к своим «вождям». Заключается он в следующем: всенародная любовь достается самым кровавым из них. Если «вождь» знаменит как кровавый тиран, который самолично 24 часа в сутки 7 дней в неделю пачками отдавал приказы о расстрелах, сажал, гноил, гнобил и вообще держал народ в ежовых рукавицах, – упырю практически гарантирована эта любовь и вечная благодарность «дорогих россиян». Сталин – самый яркий объект такой «любви», но, в общем, и Ленин недалеко ушел в этом плане.

И наоборот: если совначальник известен тем, что стремился «отпускать гайки», «разводить демократию», а то и вообще – давать свободу, вплоть до освобождения «политических» или бросания фразами «берите суверенитета, сколько хотите», то поистине нет таких проклятий, которые не произносил бы денно и нощно в его адрес неблагодарный народ. Презрение, улюлюканье и смачные плевки на могилу – вот все, на что могут рассчитывать незадачливые деятели подобного рода в исторической перспективе, зовись они хоть Горбачев, хоть Ельцин, хоть какой-нибудь Хрущев.

Почему так? Что за странный парадокс? Почему угнетатели у нас традиционно в почете, а освободители, наоборот, «купаются» в народном презрении?

Для того чтобы понять этот феномен, нужно вспомнить сказанное в первой части: факт, что обитатели «совка» приучены всей «совковой» историей воспринимать оккупационный принцип управления как единственно возможный. В «совке» это называлось «демократический централизм».

Так вот, одним из неизбежных следствий «демократического централизма» является Вертикаль. Если каждый нижестоящий начальник поставлен на свое место кем-то вышестоящим – тот, кто поставил, тот может и снять. Важно понимать, что при оккупационном типе управления вообще ни один начальник чего бы то ни было не является самодостаточным – над ним всегда есть кто-то, «Другой Начальник», от которого он всецело зависит.

Поскольку никаких примеров иного советская действительность не давала, «совки» с детства привыкали к тому, что иначе просто не может быть: над любым начальником есть другой начальник, повыше, который, «если что», должен нижестоящего «поправить»!

Фактически на уровне «записи в БИОСе» «совок» привыкал считать, что у вышестоящего начальника такая работа – следить за всем, что делают нижестоящие, и, в случае чего, вмешиваться.

И вот теперь давайте посмотрим, как воспримет человек с такой установкой появление «начальника-демократа», транслирующего лозунги: «Больше самостоятельности на местах! Даешь свободные выборы! Больше полномочий местным органам власти!» и т. п. Пока все это остается на уровне деклараций, «совок» продолжает мирно спать под кепкой – «начальство что-то опять придумывает, делать ему нечего». Но когда дело доходит до реализации…

Представим себе такую ситуацию: есть некто, кто, по вашему мнению, занимается тяжелой и довольно грязной работой – к примеру, за неплохую зарплату подметает пол в вашей конторе. И вот в один прекрасный день вы являетесь на службу – и видите, что в помещении подметать перестали! И мало того: чертов уборщик подходит с метлой в руке прямо к вам! И говорит, что он из-за каких-то высоких и малопонятных соображений подметать больше не будет. А кто будет? Вы! Это он, оказывается, так решил. А дальше – еще круче: вконец обнаглевший подметальщик заявляет, что зарплату он будет получать по-прежнему, а вот подметать за него – то есть делать его работу – вы должны будете бесплатно!!

Не правда ли, какая-то просто несусветная наглость?

Если вы сумели проникнуться этой ситуацией – вам будет уже нетрудно воспринять и чувства «совковых» жителей в отношении Ельцина и тем более Горбачева. Ведь, с «совковой» точки зрения два реформатора сделали то же самое, что и наш гипотетический уборщик: попытались взвалить на вовсе не просивших об этом граждан СССР тяжкий труд по контролю над деятельностью всех бесчисленных «совковых» начальников, труд управления!

То есть в восприятии населения «совка» начальники-«демократы» – это просто лентяи, отлынивающие от своих обязанностей, недобросовестные работники, решившие заставить совершенно посторонних людей – нас! – делать бесплатно то, за что самим им платят деньги. Тут, думает «совок», или какая-то совсем уже несусветная наглость со стороны высшего начальства, или его же непроходимая тупость.

И наоборот: те же «совки», как правило, крайне благожелательно воспринимают вождей в процессе «ручного управления». Это «западникам» нелегко объяснить, чего ради Путин и Медведев без устали ездят по разным предприятиям в разных концах все еще необъятной РФ и в спецодежде лично давят на разные кнопки, а то и публично распекают местных руководителей, к примеру за то, что у них «котельные плохо работают». Конечно, для стороннего глаза диковато смотрится такое усердие начальника уровня президента или премьер-министра – неужели они всю восьмую часть суши намерены таким образом инспектировать? Пупок ведь развяжется! Однако «совку» картинка такого «руления» как бальзам по сердцу: с его точки зрения, Большой Начальник таким образом как раз и отрабатывает свою зарплату «на полную» – «лезет во все дыры», «контролирует все и вся». Ведь это и есть его функция! Пример Крымска

Возьмем, для примера, Крымск. Как известно, глава Крымского района повел себя во время страшного наводнения весьма недостойным образом. Сначала он «не принял достаточных мер по оповещению населения о стихийном бедствии». Потом тайком за пару часов до прихода большой воды вывез из города свою семью. И после этого сам благополучно сбежал, в точном соответствии с принципом «спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

Также и мэр того самого города Крымска проявил себя в ночь трагедии немногим лучше. Оба они были сняты с должности и отданы под суд. Да что говорить, вся страна убедилась воочию: местная власть в час суровых испытаний проявила себя в Крымске абсолютно беспомощной.

Кто же виноват в случившемся? Откуда взялись на голову несчастных жителей Крымска такие мерзавцы-начальники, развалившие всю работу, думающие только о себе, из-за которых погибли страшной смертью в пучине грязной воды почти две сотни человек?

Оказывается, они вовсе не прилетели с Марса. Их выбрали сами же жители. В 2010 году ныне осужденный глава Крымского района набрал аж 78 % голосов, а в мае 2012 года на выборах мэра Крымска, за два месяца до трагедии, будущий мэр Улановский – более 90 %! Вот уж действительно всенародная поддержка.

Случай, казалось бы, химически чистый: что жители себе выбрали, то в итоге и получили.

Однако если бы большинство действительно думало так – это была бы другая страна. В реальности же в трагедии чаще всего винят… Путина. И, что самое смешное, так думает, похоже, и сам Путин. Это видно было в его загнанном взгляде в дни, когда он прилетел в Крымск сразу после наводнения, чтобы «разруливать». Ведь Путин – тоже плоть от плоти «совка», и именно эта общность «ментального тела» со своими согражданами существенно помогает ему столько лет удерживаться у власти.

Пленники конспирологии[5]

Советское наследие делает обитателей всего постсоветского пространства людьми абсолютно открытыми в отношении всяческих «теорий заговора». Страсть наших «пикейных жилетов», причем практически независимо от возраста, материального статуса и социального положения, обсуждать самые заковыристые и самые порой абсурдные версии, касающиеся «тайных правительств», жидомасонов и т. д., давно уже вошла не только в художественную литературу, но и в анекдоты и поговорки.

Откуда в нас такая детская готовность поверить в «скрытую подоплеку» или «второй смысл» известных событий? Откуда эта массовая готовность читать «между строк» все, даже телефонный справочник? Разгадка проста: ведь сама политическая реальность СССР была бесконечно обманчивой. Устройство политической системы, каким оно было описано в сталинской Конституции СССР, ни в малейшей степени не соответствовало тому, как была устроена политическая система на самом деле.

Реальные решения, по которым впоследствии жила вся страна, принимались на уровне КПСС, в цепочке «райкомы – горкомы – обкомы – ЦК КПСС».

Это и была настоящая власть в стране – власть, на которую обычный житель страны не имел ни малейшего влияния даже на формальном уровне. Комитеты КПСС принимали решения, обязательные для всех, – но при этом реальных прав избирать их не имели не только беспартийные, но и 20 миллионов так называемых «рядовых коммунистов». Рядовые коммунисты, не входящие в номенклатуру, могли повлиять на кадровый состав партийных комитетов примерно в той же степени, что и прочие граждане СССР, то есть – ни в какой. Все формировалось «сверху вниз».

При этом, исходя из советских же законов, было невозможно даже объяснить – а почему, собственно, власть Партии так велика? С какой стати органы КПСС напрямую вмешиваются во все стороны жизни, произвольно тасуют органы управления везде – на заводах, в газетах, в армии, в милиции? Такие вопросы не то что «не принято» было задавать. Долгое время, почти до самого конца СССР, эти вопросы задавать было нельзя, поскольку сам вопрос квалифицировался как «попытка поставить под сомнение руководящую роль Партии». За такое в советской действительности была предусмотрена уголовная ответственность, а в самые лихие, 30–40 годы мог грозить и расстрел.

Советский человек жил с четким ощущением, что все эти «президиумы верховного совета» и «советы народных депутатов» – не более чем пышная бутафория, а настоящая власть совсем не здесь, законы – ничто, «позвоночное право» – все. Но говорить об этом вслух – ни в коем случае нельзя! Это на Западе наивные американцы были до глубины души потрясены нехитрой мыслью из «мистического сериала», что «совы не то, чем они кажутся».

В наших широтах «Твин Пикс» был гораздо менее успешен, и, думается, не в последнюю очередь потому, что для советского человека мысль о совах – не откровение, а нечто само собой разумеющееся. Банальность.

Мы, постсоветские люди, – все конспирологи от бога. Все двусмысленности мы ловим на лету, никаким декларациям (включая и «Программу строителей коммунизма», и «Декларацию прав человека») не верим по определению. Наоборот: в общении с «совком» главная, практически неодолимая трудность – убедить его, что порой все-таки совы – это просто совы, и ничего больше.

Если говорить о зрительском успехе, то запутанные триллеры здесь не идут – «совки» их разоблачают «на раз», невзирая ни на какие хитросплетения. Пробрать «совка» до глубины души может только открытое, ясное, прямое высказывание. При этом ясно и прямо выражаться в «совке» не принято. Да и некому. Честь «совка» Советская честь

В 2010 году произошло памятное нападение неизвестных с битами на журналиста Кашина, едва не стоившее ему жизни. Оно не раскрыто до сих пор, несмотря на то что сразу было объявлено, «президент взял расследование под свой контроль». Наиболее популярной версией случившегося с самого начала было то, что «кто-то наказал журналиста за длинный язык» и «защитил таким образом свою попранную честь». Некоторые даже прямо указывали на одного тогдашнего губернатора, которого грубый Кашин осмелился у себя в блоге непечатно обозвать, а тот внезапно явился в комментах собственной персоной и потребовал извинений, дав журналисту время – 24 часа. Журналист отказался – и вот вскоре после этого с ним случилась такая неприятность. Как ни странно, одной из тем бурных дискуссий, закипевших в то время в блогах, стало: а был ли прав губернатор, если это был он? Причем многие яростно доказывали, что да.

Я написал тогда по этому поводу у себя в блоге небольшую заметку.

«В дворянском собрании уездного города N офицер А при всем обществе назвал дворянина Б подлецом и дал ему пощечину. Дворянин Б смолчал, никак не отреагировал – однако вечером отправил двух своих слуг к дому, где проживал А. Слуги подстерегли А, напали на него из-за угла и убили согласованными ударами ножей в спину. Теперь, как говорят в клубе знатоков, «внимание, вопрос»: защитил ли дворянин Б свою честь таким образом? Можно ли считать, что в глазах общества он восстановил свое реноме?

По меркам XIX века сама постановка такого вопроса кажется абсолютно дикой, даже дикарской. Однако сейчас на дворе век XXI, «дворян нет» – и, как показывают многочисленные обсуждения того же случая с покушением на убийство журналиста Кашина, никакого единодушия в вопросах «защиты чести» у нас не наблюдается. В Сети можно найти массу отзывов, в которых говорится, что Кашин «доигрался», «не надо было дерзить и хамить», «кто-то защитил свою честь от мерзких нападок Кашина» и т. п.

Вот, к примеру, достаточно типичный образчик такого рода рассуждений: «А я надеюсь, что эта практика будет шириться и расти. В этой богом забытой стране нет никаких других возможностей реально, эффективно защитить свою честь и достоинство… Так что ничего не остается людям, как действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Безумству храбрых поем мы песню. Гадишь, измываешься, уничижаешь – получи».

Или еще: «Общее же резюме такое: если ты не следишь за своими словами, позволяешь себе неприкрытое хамство и дерзость, то не стоит удивляться тому, что однажды тебе сломают пальцы, станцуют на голове зажигательный танец или выстрелят в лицо мелкой дробью, пятеркой например» (забавно то, что этот второй юзер аттестует себя как юриста и всем предлагает свои юридические услуги). И такого рода суждений в Сети можно найти сколь угодно много. Собственно, перед нами очередное свидетельство «смены парадигмы» в развитии нашего общества. Смена эта произошла в начале XX века, а обозначить ее можно как переход от европейского вектора к вектору азиатскому, что особенно ярко выражается в изменении самого понятия о чести.

В чем суть «азиатского», или, если хотите, православного подхода? Как обычно – в соблюдении внешнего ритуала и приличий.

Солнцеликий падишах блюдет свою честь тем, что никто ни в государстве, ни за его пределами не смеет назвать его «рябым уродом». Не потому что это неправда, а потому что любой наглец будет живьем сварен в кипящем масле или, на худой конец, размозжен ледорубом даже в самой далекой стране.

То есть абсолютно неважно, каков падишах на самом деле. Важно, что он настолько силен и могуч, что в состоянии заткнуть любую глотку и заставить говорить о себе только то, что хочет слышать сам. Именно такое положение является для советских и постсоветских людей идеалом, вызывает восторженное благоговение, именно к этому идеалу они стремятся хоть как-то приблизиться.

В целом же – многие совершенно искренне убеждены, что для защиты своей «чести» достаточно «наказать» того, кто на нее «покусился». Наказать словом или делом. Очень забавно, что многие при этом вспоминают о своем «дворянстве» и «благородстве»: я, мол, не стерпел, как Вася надо мной насмехался, вот мы и подстерегли его ввосьмером возле дома! Пусть знает, как покушаться на мою честь и достоинство!

Разруха в головах такова, что люди, не моргнув глазом, горюют о том, что «дуэль исчезла до конца». Мол, «дуэли же запрещены», поэтому «пришлось» «отоварить» оскорбителя ночью бейсбольной битой по затылку – и потом лежачего ногами, ногами… А что делать? Честь ведь превыше всего!

Между тем «честь» в европейских, или, если хотите, старороссийских представлениях – это несколько другое. Наши «наивные» предки почему-то считали, что, убивая оскорбившего тебя из-за угла, да еще и чужими руками, поруганную честь не восстановишь.

Почему? Объяснить это на самом деле достаточно просто. Вот самое элементарное: человека с честью и достоинством нельзя заставить лизать сапоги своего палача, даже приставив ему пистолет к виску или нож к горлу. А человек, соответственно, бесчестный не увидит в этом проблемы. Почему бы, собственно, нет – не расставаться же, в самом деле, с жизнью из-за такой ерунды?

То есть для благородного человека его честь и достоинство дороже его жизни, а для бесчестного и низкого – наоборот. Этим все и измеряется. Уточню специально: для человека благородного (по меркам ушедшего XIX века) его честь и достоинство дороже его жизни (не чужой!). Азиаты тут часто путают.

Отсюда и полное современное непонимание смысла дуэли. По великолепной дикарской наивности многие сейчас уверены, что смысл дуэли в том, чтобы убить обидчика. Они ведь и фразу слышали, долетевшую до нас из глубины веков, – что «оскорбление смывается только кровью». Смышленый азиат сразу же начинает развивать полученное знание: ага! Если надо просто избавиться от обидчика и дело в шляпе, то, может, и хорошо, что дуэли запрещены? Зачем это надо, в самом деле, сходиться один на один в чистом поле? Так ведь, чего доброго, можно и самому под пулю подставиться! А как же справедливость?! Меня обидели – и меня же еще и застрелят! Каково? Нет, тут надо с умом: или в подъезде подстеречь, или, еще лучше, снайпера на крышу посадить…

Между тем европейский смысл дуэли именно как способа защиты чести противоположен: не «убить обидчика», а «предоставить обидчику возможность убить себя». Для азиатского уха звучит парадоксально. Однако прямо вытекает из европейского понимания чести: благородный человек, вызывая обидчика на дуэль, демонстрирует, что для него честь дороже жизни. Не будем также забывать, что по большинству дуэльных кодексов человек, получивший вызов, автоматически получал право первого выстрела.

То есть считающий себя оскорбленным уже самим фактом своего «картеля» оказывался в заведомо невыгодном положении.

Мало того что оскорбили, так еще и надо спокойно стоять, не смея отклониться ни влево, ни вправо, изображать из себя живую мишень и уповать лишь на то, что обидчик промахнется! Нельзя ни скакать, как заяц, ни прятаться за «складками местности», ни попросить верных кунаков прикрыть плотным огнем… Ничего нельзя – просто стой и смотри, как тебя убивают!

Как мы помним из школьной программы, Онегин в подобной ситуации не промахнулся и убил Ленского, так и не дав последнему возможности «отомстить» бывшему приятелю.

Какой же смысл в такой дуэли? Почему было Ленскому не подстеречь Онегина с шайкой верной дворни во время, скажем, его одиноких конных прогулок? Или самому Пушкину – не вызывать Дантеса на дуэль, а накатать на него хороший, со всей писательской фантазией, донос в Тайную канцелярию да не надавить на старые связи – того же Бенкендорфа? Глядишь, Дантеса упекли бы в Сибирь – честь Пушкина, а заодно и жизнь были бы спасены!

Но в том-то и дело, что честь благородного человека не страдает напрямую ни от каких злобных наветов, пасквилей и ухаживаний за его женой. В обществе того времени подобные ситуации рассматривались как ситуации испытания: на честь такого-то совершено покушение; сейчас мы увидим, что для него дороже – честь или жизнь.

Недаром в том же обществе имел место и такой совершенно непостижимый азиатскому уму факт: конфликт считался исчерпанным при любом исходе дуэли. Даже в том случае, если никто из дуэлянтов не был ранен и, таким образом, «обидчик оставался безнаказанным»! Как бы то ни было, сатисфакция была получена.

Это все кажется сложным только на первый взгляд. Представители российского «благородного сословия» впитывали подобные взгляды, что называется, «с молоком матери» и в ситуациях, касающихся чести, ориентировались не как мы здесь – многословно и на ощупь, а на уровне фактически инстинктов. Потому что в основе все действительно просто.

А теперь взглянем на ситуацию «обидевшегося» и подославшего убийц персонажа, вооруженные этим новым-старым взглядом. Есть ли у этого персонажа честь?

Получается, нет. Ведь он, посчитав свою честь задетой, предпочел воздействовать на обидчика чужими руками и анонимно; это, несомненно, означает, что идти лично он испугался; если в делах чести он боится за свою жизнь – значит, своя жизнь для него дороже чести. То есть, исходя из традиционных взглядов наших благородных предков, перед нами человек бесчестный в самом строгом смысле этого слова. С дулом у виска он станет послушно лизать сапог, а таких в приличное общество не допускают…

Вопрос в том, где оно, это приличное общество?

Наше общество, к сожалению, последние лет 80 подвергалось весьма жестокой и последовательной селекции именно в вопросах личной чести и достоинства. Грубо говоря, выводили первых 100 человек и приказывали: «Лижите сапоги!» Допустим, 35 человек отказывались – их тут же отводили в сторонку и расстреливали. Затем – следующие 100 человек…

И так – из года в год, из десятилетия в десятилетие, из поколения в поколение. Процент отказывающихся, естественно, снижался: 35, 30, 20, 15, 10 человек на сотню… До нуля. Потом и тут норматив ужесточали: к примеру, стреляли тех, кто лизать бросался, но недостаточно проворно, позволял себе секундные промедления. Так вот и вывели новую историческую общность – советских людей. Вспоминая, естественно, при этом о повышенной жестокости и бесчеловечности дикой России XIX века – ведь там – подумать только – на дуэлях людей убивали!

В итоге целенаправленно довели до того, что поведение Человека, который в защите собственного достоинства готов рисковать своей жизнью, в массе даже не рассматривается. Жестокие законы советского искусственного отбора доказали, что такое поведение абсолютно неадаптивно и ведет к однозначной и быстрой гибели особи. Почти как привычка выходить на улицу из окна восьмого этажа.

Можно добавить пару слов о еще одной «защите чести», ставшей предметом общественного внимания, – об известном «вызове на дуэль» Навального начальником Росгвардии генералом Золотовым. Опять видный чиновник счел себя оскорбленным журналистом – только на этот раз не бранным словом, а опубликованным расследованием, доказывавшим, что в ведомстве чиновника, говоря словами Карамзина, «воруют».

Там тоже было занятно, как генерал(!), посчитавший, что задета его честь, представлял себе «дуэль»: Золотов, как мы помним, вызвал Навального… на татами. Предложил, грубо говоря, подраться – и в драке решить, кто кому «наваляет». Помериться, в общем, силушкой богатырской.

Какое отношение богатырская силушка имеет к защите чести – такого вопроса носитель одного из высших воинских званий «новой России», похоже, себе даже не задавал.

Им двигало, судя по всему, одно желание – пустить негодяю-журналисту юшку из носа, а потом и превратить его в «мешок с костями». Мотивация, как видим, примерно та же, что была и в случае с Кашиным, – только в этот раз ритуал избиения бравый офицер готов был «благородно» произвести своими руками.

Это и есть советский, рациональный подход к делу: свою «честь» мы защищаем только таким образом, чтобы это было максимально безопасно для нас. Если же ради «чести» придется вдруг идти на какой-то риск – то зачем она нужна, такая честь?

Участковый Каттани

Почему начальство, скажем губернаторы и мэры, не стреляют людей – простых обывателей – забавы ради? А почему они не приказывают своим телохранителям похищать хорошеньких простушек, чтобы потом смачно насиловать их в своих покоях? Почему, наконец, они просто не отбирают у обычных граждан понравившееся им имущество – безделушки там, квартиры, автомобили? Вот так просто, используя силу госмашины, – пришел и отнял?

Вопрос кажется странным и даже диким. Однако он помогает нам выявить весьма существенное различие в восприятии сложившейся системы власти между западным и типичным «постсовковым» обывателем. Дело в том, что ответы на него – принципиально разные по ту и по эту сторону бывшего «железного занавеса».

Для западного обывателя (после того как он придет в себя от самой постановки вопроса) ответ крайне прост. Он недоуменно пожмет плечами и скажет: конечно, все возможно, но ведь есть прокуроры, есть суд, есть шерифы и вообще правоохранительные органы. Едва ли начальник будет настолько безумен, что пойдет против всей отлаженной веками правоохранительной системы.

Обыватель же из «постсовка», быть может, и рад был бы ответить так же – но, к сожалению, большинству такой ответ даже не придет в голову.

Причина в том, что люди «родом из Страны Советов» просто не выработали привычки воспринимать «правоохранительную систему» отдельно от, собственно, Власти.

Для них «полиция, прокуроры и судьи» – неотъемлемая часть Системы, причем – подчиненная часть. Поэтому для истинно советского человека предполагать, что взбесившегося губернатора или мэра станет преследовать «честный прокурор», этакий «русский Каттани» – все равно что, наблюдая за сбежавшим от санитаров буйнопомешанным, надеяться, что его левая рука и правая нога вмешаются и не допустят кровопролития.

Представители третьего или даже четвертого поколения «совков» твердо знают, что этого не будет, «потому что не может быть никогда». Вспомним известный, по крайней мере на уровне народной молвы, пример Лаврентия Берии – который, до тех пор пока не вышел из доверия, именно этим и промышлял – посылал нукеров, чтобы те похищали на улицах Москвы красивых девушек и доставляли ему для плотских утех. Причем делал он это годами.

Предположим, об этом сняли бы фильм. Смог бы новейший сценарист ввести в сценарий «честного районного судью» или «неподкупного участкового» из Москвы 40-х, который вступил бы в беспощадную борьбу со сталинским визирем за поруганную девичью честь и торжество социалистической законности? Очевидно, что такое развитие событий не приняли бы даже самые истовые сталинисты, полностью находящиеся во власти советских мифов и легенд.

Советские люди еще готовы кое-как поверить, что «правоохранительная система» защитит их от таких же, как они, каких-нибудь ополоумевших аптечных ковбоев-юристов или майоров Евсюковых. Но чтобы она сработала против начальства? Настолько наивных среди советских нет. Советский не воспринимает (совершенно справедливо) российский суд как самостоятельную ветвь власти – а это значит, что он вовсе не считает суд властью. Это просто часть механизма – как же она может идти против власти настоящей, которую мэр или губернатор, собственно, и олицетворяет?

Такое мироощущение, скорее всего, совершенно чуждо и непонятно «западникам» – но я уверен, что мои советские читатели уже ощутили в нем что-то родное, исконно-посконное, отвечающее чему-то внутри, «впитанному с молоком». (Да-да, друзья мои, это «БИОС», он безошибочно указывает на «норму»!) Но тогда, спрашивается, как же отвечает наш советский человек на вопрос, вынесенный в преамбулу? Или у него нет ответа?! Но как же тогда он живет – неужели в постоянном страхе за свою жизнь?

Поскольку жить в постоянном страхе, не имея ответа даже на такой простой вопрос, слишком разрушительно для психики, ответ у «совка», безусловно, есть… Но ответ действительно совсем не такой, как на Западе. Ответ «совка»

Ни о каком суде, естественно, «совок» и не вспоминает. Но он твердо знает другое: над каждым начальником есть начальник. Даже над тем же прокурором, мэром или губернатором! Начальство «повыше» может быть не здесь, но оно бдит! Оно не даст совсем уж беспредельничать!

Говоря совсем уж по-простому: «совок» знает, что над губернатором есть Путин. Он далеко, где-то в Кремле, – но он, если что, даст укорот.

Это по большому счету единственная, но она же и Главная Надежда. В представлении «совка» (и «постсовка») способность (и наклонность) местного начальства к беспределу сдерживается только наличием над этим начальством другого, более высокого начальства. То есть уповает советский обыватель не на суд, а на Вертикаль.

В этой логике «совка» вроде бы нетрудно отыскать слабое звено. Например, такое: допустим, злодея среди местной власти сможет укоротить условный «Путин», но как быть, если злодеем окажется сам представитель высшей власти? Что тогда?!

Если вы думаете, что такой вопрос поставит «совка» в тупик, – вы не угадали. Народная психика уже выработала на него вполне удовлетворительный ответ. «Совок» рассчитывает, что жестокость высшего начальства будет компенсироваться его отдаленностью!

Ну, в самом деле. «Путин» сидит высоко, живет далеко, под ним 140 миллионов человек. Так уж ли он страшен простому обывателю? Если кого «обычного» вдруг заметит – что ж, не повезло, как говорится, «не стой под стрелой». Зато губернаторы с мэрами и прочими «главами» да министрами – пусть трясутся, это хорошо.

Страх как основа

Как раз вот этой тонкости народной психологии совершенно не чувствуют наши «оппозиционеры», все сплошь «западники». Оппозиция ведь так и не дала себе труд осмыслить, почему, к примеру, настолько безболезненно и легко для Кремля прошла отмена губернаторских выборов. Почему никто, нигде на всей шестой части суши даже не обозначил протеста? Почему народ до сих пор без всякого энтузиазма относится к этому «величайшему завоеванию демократии» – выборности губернаторов?

Причина крайне проста. Люди – обычные обыватели – в глубине души панически боятся самодостаточной власти. Особенно – на местном уровне. Если про начальника известно, что он прочно «встроен в Вертикаль», – это успокаивает, значит, на него «есть управа», за ним присматривают сверху. А если он вдруг станет «полновластным хозяином территории» – как же на этой территории жить тогда простым людям?!

Мы настолько привыкли жить в отсутствие суда – независимого суда как идеи, – что просто не осознаем весь ужас такого существования именно с точки зрения обывателя. Ведь, собственно, что такое суд в нормальном государстве? Это, по сути, единственная защита так называемого «простого человека» от произвола любого представителя власти. Жизнь без суда равносильна жизни человека в одной набедренной повязке и без всякого оружия в одном вольере с крупными хищниками. У тех – длинные клыки, зубы и когти, у человека – только добрая улыбка.

Проиллюстрируем еще раз то, о чем мы здесь все время говорим, – то есть «оккупационный принцип». Давайте воспримем его буквально – то есть представим, что мы оказались вдруг действительно на оккупированной территории. То есть кругом – какие-то чужаки в мундирах и с автоматами: они патрулируют улицы, занимают все общественные здания, ввели комендантский час… Какие у нас с вами по этому поводу будут чувства? По-моему, очевидно, что одно из главных чувств, которое мы будем испытывать, – страх. Жить на оккупированной территории банально страшно.

И вполне понятно, почему: оккупанты от нас никак не зависят. Они теперь тут хозяева, а мы – непонятно кто. У них автоматы, а нам запрещено на них даже глаза поднимать. Непонятно, что у этого вооруженного человека на уме: вдруг он захочет поселиться у тебя в доме? Снять с тебя твое пальто? Просто поднять автомат и застрелить тебя, потому что ты ему не понравился? Как писал один из свидетелей эпохи становления «оккупационного принципа»: «Мы живем, под собою не чуя страны». Именно потому что страна-то уже – чужая.

И вот сейчас мы, пожалуй, добрались до основной особенности психики «совка». Это страх, загоняемый глубоко внутрь.

Нам постоянно внушают, что жить в отсутствие разделения властей, когда одна власть и законы пишет, и исполняет, и судит – это якобы такая особенность «русского менталитета», «русский путь», «суверенная демократия» и тому подобные словеса.

На самом же деле жизнь в такой ситуации – постоянный стресс, глубоко травмирующий психику, от которого личность защищается при помощи вытеснения и всяческих фантазмов[6] вроде того, что «коммунистическая власть тебя любит», а значит, конечно же, не причинит никакого зла.

Очень неполезно, когда достигшие зрелости мужчины и женщины постоянно ощущают свою полную беззащитность перед «представителями власти». Это приводит к вечной «недовзрослости», то бишь массовому инфантилизму. Особенно губительно в плане созревания личности такая ситуация действует, естественно, на мужчин. Назойливые конструкты

Представление о своей «оккупированности», безусловно, живет в коллективном бессознательном «совков». Периодически оно проявляется – к примеру, в мечтаниях некой части наших сограждан о том, как, дескать, было бы хорошо, если бы страна была оккупирована. Как правило, эти мечтания вызывают чрезвычайно резкую эмоциональную реакцию со стороны более «правильных» сограждан. Во всех случаях мечтатели уверены, что оккупанты «наладят нормальную жизнь», «наведут порядок», «справятся с коррупцией», «обеспечат справедливость» – словом, излагается что-то крайне похожее на предвыборную программу раннего Путина.

В этом проявляется также одна из основных черт «постсовка», успешно выработанная в поколениях благодаря направленному воспитанию и селекции пассивность. Мечтать об общественном переустройстве можно, но только в виде смены одной оккупирующей силы на другую, без какого-либо участия самого «совка».

Второй, не менее часто встречающийся речевой конструкт[7] во всех разговорах на общественные темы – это все выражения, связанные с темой домашнего скота: «бараны», «стадо», «овцы» и, конечно же, польский вариант – «быдло». Очень часто используется, когда самые разные люди говорят о своем народе.

Как видим, этот образ «барана», то есть беззащитного домашнего животного, находящегося в окружении хищников, на самом деле очень глубоко соответствует образу реальной ситуации, в который «совок» живет всю свою жизнь. Вероятно, именно поэтому он столь назойлив, особенно в последнее время, когда «коллективное бессознательное» в очередной раз стало показываться наружу.

Правда, все же чаще всего он звучит в отрицательном смысле, в духе «ну мы же не бараны!». А это, как мы видим, не так. Мы – именно бараны, в силу вполне объективно сложившихся причин. Обществу было бы полезно осознать наконец этот очевидный факт – и заново продумать, как же нам жить в связи со вскрывшимися обстоятельствами.

Часть II


Три дискурса российской политики

Три основные силы, все время так или иначе проявляющиеся в российской политике, всем хорошо известны. Это либералы, коммунисты и русские националисты. Важно, что все три этих направления хорошо представлены не просто на уровне идей, но и на уровне социума, они понятны не какой-то «кучке высоколобых», но и «человеку с улицы». У каждого дискурса – свои многочисленные сторонники, свои «зоны влияния». Каждое направление в принципе перспективно – то есть имеет основания рассчитывать на то, чтобы стать государственной идеологией и провести своих «лучших представителей» к вершинам российской власти.

При этом каждое из трех в принципе враждебно двум другим. Спорят меж собой политики каждого из лагерей, плохо переносят друг друга «рядовые представители» каждого из течений. Конечно, в живой политике всегда возникают временные союзы, но в целом – коммунисты традиционно враждебны националистам, либералы любят называть «красных» «упоротыми», а националисты часто прямо обвиняют либералов в предательстве интересов русского народа.

До сих пор все три дискурса рассматривались сами по себе, каждый в отдельности. Здесь я покажу, что все три, в специфических условиях современной России, растут, оказывается, из одного корня. Он и обеспечивает каждому из этих направлений свой, специфический успех у самой широкой аудитории, перспективы и понимание на уровне значительной части постсоветских обывателей.

Этот корень – беззащитность обывателя.

Люди на постсоветском пространстве невротизированы[8] на протяжении нескольких поколений. Вся система управления в стране была выстроена по оккупационному принципу, то есть «сверху вниз». Начальство более высокого уровня назначало начальство низшего уровня, а сами обыватели были (и по большому счету остаются) полностью исключенными из этого процесса. Им дозволялось лишь условно «вотировать»[9] назначения, произведенные не ими, на своеобразных «выборах без выбора».

Еще более вопиющая ситуация закреплена в сфере правоохраны. Судьи, полицейские, государственные обвинители – обо всех этих людях рядовые обыватели, как правило, не знают вообще ничего (не говоря уж о возможности как-то на них влиять). На протяжении поколений совграждане не имели понятия, откуда берутся их правоохранители, кто их назначает, кто продвигает, по какому принципу это происходит и т. п.

Получалось, что в весьма «чувствительной» сфере, сфере защиты своих прав, включая права на жизнь, свободу и имущество, советский и постсоветский обыватель вынужден всецело полагаться на добрую волю неких абсолютно ему неизвестных и неподконтрольных «людей в форме».

Ситуация психологически тяжелая, по сути порождающая постоянный стресс. Реальный ужас своей полной беззащитности осмеливаются осознавать немногие. Чаще происходит массовое вытеснение ужаса в подсознание (что и позволяет говорить о массовой, социальной невротизации). «На поверхности» сознания остаются представления, рожденные защитными механизмами. Как всегда бывает с невротиками, их «защита» со стороны выглядит диковато. В данном случае – по-оруэлловски[10].

Наиболее распространены два представления: первое – что «никакие права человека вообще не нужны, от них только хуже» (то есть буквально – быть полностью беззащитным перед враждебным социумом – это правильно и нормально, «мир – это война»). И второе – что «главное – это государство, «жила бы страна родная, и нету других забот». То есть индивид, зная, что не сможет защитить себя, пытается растворить свою личность в более широкой общности, государстве – и тем самым все-таки обрести иллюзорную защиту.

На территории «постсовка» в плане Социальной Защиты ничего не изменилось по сравнению с СССР – вся система правоохраны остается заботливо выведенной из сферы контроля общества. Обыватель по-прежнему не имеет никаких способов контроля за полицейскими, прокурорами и судьями. Чаще всего он даже не знает, кто это такие, до тех пор пока не столкнется с ними лично. Он социально беззащитен – как беззащитен каждый житель оккупированной страны.

По большому счету обывателям, по примеру безоружных людей, помещенных в вольер к хищникам, остается только рассчитывать на то, что их очень много, а обитатели вольера, похоже, сыты. «Всех сразу не сожрут». Кто такие эти хищники? Это – очень «любимое» всеми обывателями государство.

Вот эта массовая невротизация и порождает три течения, три основные силы постсоветского общества – либералов, коммунистов и националистов. Она обеспечивает каждому из течений надежную поддержку и сочувствие масс.

Почему? Потому что невротизированный, беззащитный обыватель в постсоветском обществе чувствует постоянную угрозу со стороны трех своих «врагов». Это Чиновник, Бизнесмен и Нацмен. 1. Либералы

Либералы «специализируются» на том, что обещают избавить обывателя от страха перед Чиновником. Чиновник – то есть часть, «винтик» действующего в стране оккупационного механизма власти – реально вызывает у обывателя подспудный страх и ненависть.

В фокус-группах в любом конце страны при обсуждении с обывателями их отношения к представителям власти всегда очень четко проступает разделение – «они» и «мы». «Мы» – это рядовые, обычные жители, «те, которые работают» или «живут на пенсию». «Они» – это «люди из Белого дома» (в каждом городе есть свой «белый дом», где располагаются административные учреждения), «люди из власти», «начальство».

Обыватели прекрасно отдают себе отчет, что «они» – это закрытая, привилегированная группа. Она не только получает неправомерно большую часть общественного богатства (в просторечии – «ворует»), но и чувствует себя намного более защищенной, чем простой обыватель! Вплоть до того, что сынок какой-нибудь местной «шишки» может спокойно переехать автомобилем одного или нескольких обывателей – и ему за это ничего не будет.

Тут важно отметить, что само по себе такое соседство беззащитного с защищенным – то есть обывателя с чиновником – создает у первого стресс.

Даже в том случае, если защищенный не проявляет никакой агрессии. Ведь обыватель сознает (пусть даже краешком сознания): если агрессия у защищенного вдруг возникнет – ей ничто не сможет помешать. Защиты-то у обывателя нет «по дефолту»!

На этом общем страхе и ненависти к чиновникам и сыграл либерализм в период своего возникновения, в конце 80-х. Насколько сильны были тогда эти чувства в обществе – настолько мощным оказался подъем либеральных идей и их представителей.

Что обещали либералы? Они обещали резко «укоротить руки» чиновникам, привести их «к общему знаменателю». Уничтожить привилегии, убрать всевластие КПСС, изгнать государство (то есть тех же чиновников) из различных сфер жизни (а в СССР практически и не было сфер жизни, куда бы ни проникло госрегулирование)…

Заметим главное (то, что мы потом увидим и в деятельности «конкурирующих течений»): либералы не говорили о том, что поднимут уровень защищенности самих обывателей; они лишь обещали понизить уровень защищенности «раздражающего фактора» – чиновников…

В дальнейшем, однако, в деятельности либералов возникла неприятная двойственность. Во многом из-за того, что на волне первого успеха очень многие из них сами стали чиновниками и заняли теплые места в той же самой системе власти «совка» (ужавшейся, но сохранившей в главном свой оккупационный принцип формирования).

Эта двойственность, даже, можно сказать, разорванность сознания очень ярко проявляется, к примеру, в деятельности одного из самых ярких либеральных публицистов – Юлии Латыниной[11]. С одной стороны, она гневно клеймит «путинский режим» за фальсификации на выборах и прочие нарушения демократических принципов – с другой стороны, открыто выступает в поддержку Пиночета и неустанно доказывает, что всеобщая и широкая демократия на самом деле есть зло.

Говоря попросту, наши либералы-демократы до сих пор никак не могут для себя решить вопрос: как сохранить реальную основу либеральной идеологии – атаку на чиновников и при этом не потерять свои собственные, и очень дорогие во всех смыслах места в чиновной иерархии? Собственно, этим и только этим объясняется нынешний, признаваемый многими «кризис либеральной идеологии».

2. Коммунисты

Коммунисты обещают избирателю, что станут защищать его от Бизнесмена (он же Предприниматель, он же Богатей, он же Толстосум и еще куча прозвищ, в большинстве своем оскорбительных). В чем у постсоветского обывателя проблема с «богатеями»?

Основная проблема все та же – богатые, в представлении беззащитного обывателя, хорошо защищены от произвола. Они могут откупиться. У них для этого есть лишние деньги. И уже поэтому Бизнесмены опасны! Как я уже неоднократно писал раньше, любая самодостаточность пугает простого обывателя – просто потому, что сам он ею не обладает. Проклятие российского богатства

Люди, занимающиеся в нашей стране выборными кампаниями, хорошо знают: в глазах большей части избирателей богатство кандидата на любую выборную должность является не просто минусом: оно является компроматом. При этом совершенно не важно, как именно это богатство было нажито. Избирателю по большей части все равно – получил ли человек свои миллионы «в результате неправедной приватизации» или же заработал непосильным трудом копеечка к копеечке, «выдавливая апельсины».

Примечание. Имеется в виду характерный анекдот еще советских времен «Как Ротшильд стал миллиардером». Начинается он с указания, что еще юным ребенком Ротшильд проявил большие способности к предпринимательству: он купил апельсин, выдавил из него стакан сока, сок продал и на вырученные деньги купил два апельсина. Затем смышленый ребенок выдавил из них два стакана сока, продал, на выручку купил 4 апельсина… и т. д. Заканчивается анекдот, в зависимости от терпения слушателя, на 16-м или 32 апельсине, короткой сентенцией: «И тут у Ротшильда умер отец, и он действительно стал миллиардером».

Избирателя никогда особо не волнует, почему некий кандидат богат.

Торгует он сигаретами и водкой, владеет ли сетью ночных клубов или же строит детские дома. Сам факт владения любым бизнесом нашего избирателя – причем в любой точке страны – настораживает, слово «бизнес» он не переносит на дух, обозвать кандидата «предпринимателем» тоже значит почти наверняка «потопить кандидата» – то есть лишить его всяких шансов на избрание.

Эту особенность российского избирателя политтехнологи всей страны давно уже принимают как данность. На выборах предпринимателей стараются представить как угодно – директорами благотворительных фондов, «производственниками», «общественными деятелями» – главное, не собственно бизнесменами. Также и доходы должны быть представлены в декларациях по минимуму, «светить» богатство – верный путь к тому, чтобы не преодолеть и планку в 5 %. Назвать кандидата «миллионером» – значит с гарантией убить все его электоральные перспективы…

Не зря режим охотно пошел на регистрацию Михаила Прохорова кандидатом в президенты: всем заранее было ясно, что клеймо «миллиардер» напрочь лишает сравнительно молодого и обаятельного, нравящегося женщинам Прохорова малейших шансов на успех. В итоге так и вышло – Прохоров набрал «аж» чуть меньше 8 %, и то это было всеми экспертами расценено как абсолютно неожиданный успех, почти триумф.

Почему же это так, настолько тотально и везде? Что за ненависть такая к предпринимателям, что за нетерпимость к богатству? Может быть, причина в зависти: «русский народ завистлив, и поэтому он до такой степени терпеть не может «выскочек», тех, кто осмеливается жить лучше, чем большая часть остальных»?

Это объяснение весьма популярно в кругах нашего образованного сословия (наряду с мнениями: «народ – быдло», «в обывателях ненависть ко всему живому и интересному, а ведь богатые всегда интересны» и прочими истерическими причитаниями).

Однако дело здесь отнюдь не в зависти.

Обыватель в «совке» и «постсовке» испытывает подспудный, но тотальный, постоянный страх перед произволом.

Как «сверху», так и «снизу». То есть страх перед властью и перед криминальным миром. Люди краешком сознания отдают себе отчет, что в случае «наезда» защищать их никто по-настоящему не будет. В малые группы, в местные сообщества, в ассоциации и «клубы по интересам» обыватели по всему «совку» тоже, как правило, никак не включены (об этом тоже неустанно заботилась еще советская власть).

То есть наш обыватель, а проще говоря – мы с вами, дорогой читатель, постоянно одни и беззащитны. И вот на этом фоне относительно недавно – 20 лет назад – начали появляться, причем во все большем количестве – какие-то люди, которые могут себе позволить. От «криминала снизу» они защищаются, нанимая телохранителей, а от «наездов сверху» – засылая чиновникам взятки.

Что чувствует любой простой обыватель – даже сегодня, в большом городе, – встречаясь с богатым человеком? Зависть? Может быть. Но более всего он ощущает тревогу. Обыватель сознает, что «богач», если вдруг захочет, сможет сделать с ним все что угодно – и никто не защитит. Этот страх тем больше, чем больше вокруг богачей. И это не просто страх – это, по сути, стресс, так как «избыть» этот страх обывателю нечем: время идет, но никаких средств защиты от произвола у обывателя не появляется.

Вот в этой нише и обосновываются – с большим удобством – коммунисты и прочие «левые». Медийный образ богатства

Тут важно отметить интересный момент – образ того самого «богатея» в массовой художественной продукции: популярных книгах, телесериалах, фильмах последних двадцати, а особенно – десяти лет. Нетрудно заметить, что и массовая литература, и популярная кинопродукция неустанно предъявляют массовому потребителю именно вышеописанный образ богатого человека как Чрезвычайно Опасного Существа.

Например, практически ни один телесериал не обходится без образа отрицательного персонажа – какого-то богатого(!) человека, предпринимателя(!!), с помощью подкупа(!), наемных бандитов и коррумпированных чиновников стремящегося посягнуть на самые что ни на есть корневые права положительных героев. Он может отбить девушку, отобрать законное имущество, посадить в тюрьму честного человека, натравить на него же банду отморозков с бейсбольными битами, а то и просто подставить под прицел профессионального киллера…

Основной посыл такого рода произведений современного искусства прост: они в полной мере показывают читателям, что их тайные страхи небезосновательны – «богатеи» действительно опасны и способны на все. А кто ж спасет? Конечно же, «честные менты», реже – «честные сотрудники спецслужб», еще реже – адвокаты и (подразумевается) честный суд.

Утешают ли такие хеппи-энды зрителей и читателей? Скорее всего – не очень: они ведь понимают, что «хороший и честный сотрудник спецслужб», презревший поганые сребреники распоясавшегося богатея – это скорее везение, чем гарантия…

Ниша «красных»

В древнегреческом языке недаром слова «страх» и «ненависть» обозначались одним словом – «фобия». Страх, если он долгий и неизбывный, имеет свойство легко переходить в ненависть. Наши российские обыватели богатых боятся, и, соответственно, многие быстро начинают и ненавидеть. В такой ситуации «красная», коммунистическая пропаганда ложится на хорошо подготовленную почву. Содержащаяся в ней ненависть к богатым «вообще» прекрасно отвечает невротическим мечтам обывателя.

Как и либералы в примере выше, «красные» в России не обещают обывателю поднять его собственный уровень безопасности так, чтобы он соответствовал защищенности «богатеев». Но они обещают другое: уничтожить богатых, отобрать у них деньги, сделать их такими же беззащитными и, следовательно, неопасными, как и большая часть обычных жителей.

Как ни странно, но этой простой, хотя и печальной правды не понимают сами же российские предприниматели – оттого и все до сих пор возникавшие «предпринимательские партии», «политические объединения в поддержку бизнеса» и прочие подобные начинания ждала печальная судьба в электоральном плане. Как правило, предприниматели в РФ монотонно жалуются людям на «поборы со стороны властей», «отсутствие свободы ведения бизнеса», «бесчисленные инструкции и проверки», «неподъемные налоги» и т. п. – не понимая, что люди не могут им сочувствовать. Более того: с точки зрения простого человека, хорошо, если у предпринимателя останется мало свободы и мало денег – ведь это значит, что предприниматель будет занят решением своих проблем и, как следствие, менее опасен. Социальные правила арифметики

И наоборот: любые, кажущиеся «людоедскими» и грубыми наезды «красных» на бизнес – «обобрать», «задушить налогами», на худой конец «поставить под жесткий контроль властей» – встречаются «широкими массами» как минимум с сочувствием. Особенно им нравится идея про «жесткий контроль властей». В принципе, обыватель в РФ вполне бы устроило, если бы весь бизнес «сидел» под контролем чиновника, мэра, прокурора или губернатора, покорно носил им «дань» и не смел шагу ступить без разрешения «хозяина края». Такая картинка большинству кажется очень даже правильной.

Почему? Почему, если в какой-то области местный бизнесмен стал «хозяином», «кормит с рук» и местных бандитов, и всю местную власть, такая картина внушает ужас обывателю?

И наоборот: если «хозяин» – это чиновник, то «все в порядке»? Ведь, казалось бы, очевидно, что и там и там – мафия, поскольку «от перемены мест слагаемых сумма не меняется»?!

Меняется. Мы уже писали, что более всего пугает нашего обывателя самодостаточность. Богатей, ставший «хозяином», подмявший под себя все органы власти территории, – это ночной кошмар рядового жителя, потому что над таким «мафиозо» нет никакой власти «сверху». Он сам по себе – то есть в представлении обывателя – держит в руках жизни всех рядовых граждан.

Если же во главе «всех» чиновник, это не так страшно, с точки зрения «совка». Ведь чиновник «встроен в Вертикаль», и на него – хотя бы теоретически – есть управа… Главный вывод

Коммунисты будут всегда собирать свою «жатву» голосов, если предприниматели продолжат свою старую тактику завоевания симпатий электората. Жителей в гораздо меньшей степени, чем того хотелось бы бизнесу, интересуют «новые рабочие места» и «благотворительность». Жителями в отношении к «богатым» движет не какая-то иррациональная зависть, а иррациональная ненависть, базирующаяся на вполне рациональном страхе. 3. Националисты

Третья сила – так называемые «русские националисты». Их основная специализация в России – защита невротизированного постсоветского обывателя от зловещей фигуры, которую мы здесь обобщенно обозначим как Нацмен[12]. Чем же, собственно, Нацмен так пугает обывателя? Почему «борцы с нацменами» смогли выделиться в отдельную силу – ведь это означает, что страх перед Нацменом оказался у обывателя сопоставим по силе со страхом перед Чиновником и Бизнесменом?

Основы могущества Чиновника и Бизнесмена вполне понятны: это в первом случае власть, во втором – деньги. Властью и деньгами обычный обыватель обделен, и поэтому, как мы показывали ранее, он и чувствует себя перед ними беззащитным, так сказать, «голеньким».

Но, казалось бы, что такого страшного в представителях нацменьшинств? На первый взгляд страх перед ними кажется каким-то нелогичным. Ведь подавляющая часть нацменов от обычных обывателей ничем не отличается, кроме разве что забавного акцента или просто недостаточного знания русского языка. Более того, многие нацмены (например, приезжие из Таджикистана, работающие на стройке) очевидно, много беднее среднего обывателя. Да и власти вроде бы у подавляющей части нацменов еще меньше, чем у обывателя (то есть меньше «нуля»).

Откуда ж этот иррациональный ужас, который, по законам «фобии», то и дело переходит в ненависть?

Некоторые даже начинают объяснять его какими-то якобы особенностями русского народа – будто бы врожденной ксенофобией, «общинным сознанием» и т. д.

На самом деле все намного проще. У каждого отдельного нацмена может быть очень мало денег и совсем никакой власти, но обыватель все равно его боится, так как видит за ним тень всесильной диаспоры.

В принципе, «диаспора» – мудреное слово, им козыряют в основном на националистических форумах «продвинутые» обыватели, стоящие на грани превращения в «пехоту» националистических движений. Средний обыватель менее образован, слова «диаспора» может вообще не знать, однако общий смысл термина чувствует, что называется, печенкой. В простонародном понимании та же самая идея «диаспоры» может заключаться в одной фразе: «они там все заодно».

То есть в представлении обывателя отдельно взятый нацмен может ничего собой не представлять, однако за каждым из них стоит некая могущественная организация из его соплеменников. И вот эти самые объединенные соплеменники всегда готовы предоставить нацмену поддержку и вытащить его из любых неприятностей, в особенности – если эти неприятности вызваны конфликтом с бесправным, беззащитным и никому не нужным российским обывателем.

Интересно, что не только у рядовых обывателей, но и у «продвинутых», и даже у их вождей из числа «идейных националистов» представления о диаспоре довольно размытые. Мало кто представляет себе, как эта организация (организации) функционирует (-ют), кто там у них главный, есть ли у них штаб-квартира, каким образом принимаются решения и т. д. По сути, националистам о диаспорах известно лишь то, что диаспоры есть, – и этого знания достаточно. Лишняя таинственность и недосказанность здесь только создают дополнительный ореол страха – поскольку все не до конца понятное пугает.

В любом случае и самому простому обывателю понятно, что таинственные диаспоры могут «скинуться» и решить для своих нацменов любые проблемы. В сознании «постсовка» диаспора, в зависимости от ситуации, может выступить как Бизнесменом, так и Чиновником – то есть либо подкупить властей предержащих, либо решить все свои проблемы через «своих людей» во властных структурах.

В представлении наших обывателей о «всемогущих диаспорах» как нигде видна невротическая составляющая. Дело в том, что постсоветский обыватель в социуме не просто одинок – он чувствует себя брошенным.

И это не универсальное, неоднократно описанное выдающимися философами Запада «экзистенциальное одиночество», присущее человеку во все времена и во всех странах. Мы здесь говорим об одиночестве социальном или даже, точнее сказать, политическом. Обыватель «постсовка» предоставлен самому себе: местное самоуправление в российской структуре власти является фикцией, политическая активность, не связанная с обслуживанием местных органов власти, придушена по максимуму, всякого рода самодеятельные общественные организации, клубы по интересам, советы жильцов, советы родителей и т. д. – находятся в зачаточном или уже сразу в предсмертном состоянии.

А самое главное – полностью, напрочь и навсегда советской властью у обывателей отбита тяга к любого рода силовым объединениям между собой. Таким образом, ни объединяться между собой, ни влиять на силовые органы власти обыватель неспособен, да и не имеет возможности. он одинок.

Любопытно, каким образом в головах у российских обывателей эта беззащитность, неспособность совместно отстаивать свои интересы компенсируются на рациональном уровне. Часто такого рода неспособность обозначается как признак цивилизованности. Нацмены, мол, образуют диаспоры, потому что они «дикари». А вот, скажем, татары, по мнению обывателей, являются цивилизованным народом: они диаспор не образуют, и соответственно обыватели их не боятся. «И мы, русские, тоже не образуем диаспор, потому что мы – цивилизованные, мы – европейцы!» – подобные мнения тоже часто приходится слышать.

Отсюда и так же очень часто встречающееся чувство в отношении представителей нацменьшинств – обида. «Зачем они образуют диаспоры?! Это нечестно!» На форумах националистов в связи с этим нередко звучит и «крик души» – что диаспоры надо запретить. Законодательно.

Очевидно, что в основе этого страха № 3, страха перед нацменами и их диаспорами, – собственное сильнейшим образом фрустрированное[13] и оттого вытесненное желание обывателя: быть под защитой какой-то сильной и доброй к нему общности.

Что же предлагают в связи со всем этим обывателю националисты? Какой именно «товар» он у них покупает?

Этот товар, как и в двух предыдущих случаях, из того же разряда «ложных защит». Предлагается не повысить уровень защищенности обывателя, а просто сначала ограничить, а затем и просто убрать, элиминировать[14] «раздражающий фактор». Как либералы предлагают ограничить всевластие чиновников, коммунисты – «загнобить» и придушить бизнесменов, так и националисты – всего лишь обещают ограничить для нацменов и мигрантов возможности въезда в страну, передвижения по стране, а в перспективе – и вовсе запретить им появляться в ее пределах.

В идеале «русских националистов» возникает «Русская республика» – полностью однородная в национальном отношении страна, где нет ни нацменов, ни мигрантов, а все жители в равной степени абсолютно одиноки, беззащитны и беспомощны перед Властью (очевидно – властью русских националистов). И эта однородность оставшихся в стране «русских» каким-то образом утешает.

Заключение

Все три описанных дискурса объединяет общий недостаток: они так же невротичны, как и тот обыватель, которого они обслуживают. Сказанное, конечно, не означает лживости этих дискурсов. Наоборот, основа их силы и влияния на умы как раз и заключается в том, что они базируются – каждый – на своей, определенной правде.

Безусловно, чиновники в действующей системе власти обладают вседозволенностью и стоят над законами, а значит – могут быть просто опасны для рядовых жителей. Правда либералов состоит в том, что эту вседозволенность надо ограничивать. Слабость либералов – в том, что часть этой вседозволенности они хотят непременно зарезервировать для себя – и этот «секрет Полишинеля»[15] давно уже всем известен.

Бизнесмены в действующей системе власти действительно тем в большей степени стоят над законом, чем больше средств на взятки они могут себе позволить потратить. Несомненно, они могут быть опасны для рядового обывателя. Коммунисты правдивы в том, что «власть чистогана» может быть хуже и противнее, чем обычная тирания. Слабость коммунистов в том, что, на словах уничтожая имущественное неравенство, сами они всегда хотят быть «равнее, чем другие» – и люди это все еще прекрасно помнят.

Нацмены и мигранты в действующей системе власти – одновременно и самые бесправные, и самые неуловимые. Безусловно, они из тех, кто в современной России может себе позволить быть если не «поверх», то «вне» законов. И этим они тоже могут быть опасны для обывателя. Правда националистов состоит в том, что в системе власти, построенной по оккупационному принципу, малые сплоченные группы всегда будут выигрывать у одиночек. Слабость националистов – в том, что они играют хоть и на реальном, но все-таки на самом малом из трех страхов обывателя. Как ни крути, но пока чиновников и бизнесменов обыватель боится все же больше, чем мигрантов.

Общее для всех трех направлений – то, что они стремятся не поднять уровень защиты обывателя, а просто опустить «раздражающие факторы» до уровня обывательской беззащитности и одиночества, до уровня «совка».

В сущности, все три дискурса видят своим идеалом, «конечной точкой», этот самый уровень «совка».

Проблема же в том, что уровень «совка» – очень низкий и неприемлемый. 4. «Партия власти» Дополнение к «трем дискурсам»

После того как я представил системный взгляд на три основные силы в российской политике, некоторые читатели остались не вполне удовлетворены: им не понравилось, что без освещения осталась еще одна сила, то есть, собственно, сама власть. Сначала я не хотел об этом писать, полагая, что реальная российская власть попросту не имеет отношения к публичной политике. Она находится вне нее – в этом, собственно, и есть главный парадокс. «Кощеева смерть в яйце», а где то яйцо…

Но потом подумал и решил, что, наверно, был не прав, а читатели, наоборот, правы. Пусть самой власти в публичном поле нет, но ведь «партия власти» точно есть! Значит, надо и ее охарактеризовать, вписать в систему. Что ж, восполняю пробел. Общая картина

Для начала напомню основные идеи прошлых частей. В качестве трех основных действующих сил российской политики я, не претендуя на оригинальность, обозначил либералов, коммунистов и националистов. Также можно вести речь о трех основных дискурсах – либеральном, «левом» и националистическом.

Основной потребитель всех трех дискурсов – российский обыватель, он же «постсовок» – то есть человек, глубоко травмированный, в том числе через поколения, семьюдесятью годами социалистического процветания. Основной «товар», который предлагают обывателю политические игроки, – это защита. Дело в том, что «постсовок» ясно видит три основные угрозы: это Чиновник, Бизнесмен и Нацмен.

Либералы специализируются на том, что обещают защитить «постсовка» от всевластия Чиновника, «левые» клянутся дать укорот Бизнесменам, а националисты всех мастей сулят, что «загонят обратно в кишлаки» всех Нацменов. Все три предложения находят спрос, поскольку обыватель боится всех, а главное – благодаря особенностям постсоветского государственного устройства – не только чувствует себя, но и объективно является совершенно беззащитным в социальном смысле.

Очевидно при этом, что все три указанные политические силы ущербны в том смысле, что не абсолютны: будучи доведены до логического предела, их идеологии предстают не в виде идеала, а в виде антиутопии. Например, либералов принято попрекать тем, что они призывают фактически к уничтожению государства как такового – ведь что такое государство без чиновников? Обыватель чиновников не любит, но и совсем без них ему тоже как-то неуютно. Точно так же большинство хорошо себе представляют, к чему может привести бескомпромиссная «борьба с буржуями» – примеры сталинского ГУЛАГа, Кампучии[16] Пол Пота[17] и современной КНДР на слуху. Ну, и о том, к чему приводят нацистские призывы к «сохранению чистоты расы», тоже пока не все забыли.

Поэтому в постсоветской России спрос на указанные три «защиты» постоянно конъюнктурно колеблется, в зависимости от того, чье засилье кажется на данный момент обывателю особенно нестерпимым. Можно выделить несколько периодов: так, в конце 80-х – начале 90-х выше всего был спрос на либералов, поскольку обыватель устал жить в тотально забюрократизированном государстве под абсолютной властью коммунистических функционеров. После победы либералов в 1991 году государство начало стремительно разваливаться и, как при отливе, ушло разом из многих сфер жизни… Обыватель быстро взвыл. Поэтому сразу после 1991-го спрос на либералов начал резко снижаться, и это логично: их «товар» перестал быть востребованным, чиновники по всей стране пережили падение влияния, бояться их почти перестали, сам чиновничий аппарат был полностью деморализован.

Зато, как грибы после дождя, в большом количестве после 1991 года стали появляться бизнесмены, «малиновые пиджаки», которые очень быстро напугали обывателя до колик. В результате, на фоне утраты либералами своих позиций резко поднялись коммунисты: их «товар» – борьба с «буржуями» – находил стабильный и растущий спрос.

Все 90-е прошли под знаком борьбы между слабеющими либералами и крепнущими коммунистами. И лишь в «нулевые», когда в европейскую часть России переехало в поисках работы и лучшей доли некое критическое количество мигрантов из республик Средней Азии, Кавказа и Закавказья, – начали формироваться как заметная сила националисты. На их «товар» тоже возник спрос – обыватель стал все больше опасаться нацменов и стоящих за ними диаспор.

Параллельно шло всемерное укрепление «вертикали власти», ползучая национализация и централизация. В результате Россия почти вернулась к привычному состоянию всевластия чиновников – и, естественно, на этом фоне снова довольно быстро начали расти акции либералов. «Протестная зима» 11–12-х годов XXI века показала текущий расклад политической конъюнктуры: на первых ролях – либералы, «красные» сохраняют влияние, националисты остаются третьими, но их влияние растет.

Вопрос: а что же тогда «партия власти»? Она-то с кем борется и кого от кого защищает?

Товар «партии власти»

До сих пор могло складываться впечатление, что, согласно нарисованной картинке, Россия – обычная демократическая страна. Везде ведь есть свои либералы, левые и националисты, верно? Однако, как раз с «партии власти» начинаются парадоксы, обусловленные тем, что российская политическая система обманчива, «совы не то, чем они кажутся[18]».

Феномен «партии власти» в России заключается именно в том, что она никому ничего не предлагает. Если у трех вышеуказанных сил есть некие Главные Идеи, которые при полном воплощении ведут прямиком в некие страшненькие антиутопии, то у «партии власти» идей нет. Совсем.

Причем здесь все честно – отсутствие идей провозглашается вполне открыто.

У «Единой России», как известно, нет идеологии, а лидер партии всегда отказывается от участия в каких-либо дебатах с политическими противниками.

Почему так? Дело в том, что «партия власти» в России вообще не ориентирована на взаимодействие с обывателем. Между нею и обывателем нет диалога, так как «партия власти», собственно, вообще не собирается с обывателем разговаривать и что-то ему доказывать. Нет у «партии власти» и никакого «товара» – поскольку Власть в России не собирается ничего покупать у обывателя: она им и так владеет. С потрохами.

Что же такое эта «партия власти»?! Для того чтобы все понять, достаточно посмотреть на ее персональный состав. Из кого состоит в России «партия власти»? Ответ очевиден: конечно, из чиновников, бизнесменов и нацменов. Причем не простых нацменов, а как раз «тех самых», которые «из диаспор». «Чуть более чем полностью», как говорится на Лурке[19].

Оттого и «товар» у «партии власти» один, и предлагает она его самой себе в основном. Суть выражается фразой «Мы вас пока не тронем». На более красивом политтехнологическом наречии то же самое звучит в одном слове, коим, собственно, и исчерпываются все Программы «партий власти», сколько их ни было. Мы все прекрасно знаем его – это слово «стабильность». Смысл конструкции

Мы видим, что обыватель в России не является субъектом политики и что реальная политика в России носит непубличный характер. И иначе быть не может, пока обыватель в массе своей – подневолен и социально беззащитен.

Кто же тогда субъект политики? Очевидно, они: чиновники, бизнесмены и нацмены.

Играя на трех клавишах – либеральной, красной и коричневой, а также периодически нажимая на педаль прямого силового принуждения, – реальная власть заставляет указанных членов «партии власти» давить на зависимых от них обывателей, с тем чтобы те «оказали поддержку» решениям партии и правительства.

И мы все прекрасно знаем, как это происходит. Как чиновники гоняют то на выборы, то на митинги своих бюджетников и пенсионеров, как бизнесмены заставляют работников своих предприятий фотографировать избирательные бюллетени перед тем, как опустить их в урны, как «убеждают» своих соплеменников действовать «правильно» соответствующие диаспоры.

В указанной конструкции все – клоуны, все пляшут под дудку, все несамостоятельны. Это так, потому что реальная власть не здесь. Так будет до тех пор, пока обыватель не станет реальным субъектом политического процесса. А пока…

Обыватель подневолен. Публичной политики нет. Вся власть у силовиков. Часть III


Мир «совка»


(Заметки социолога о российской провинции) Откуда взялся извечный русский флегматизм по отношению к власти О местном самоуправлении

Не так давно в социальных сетях активно обсуждали очередного «ворошиловского стрелка»[20] из города Орска. Дело там обстояло так: «Не сумев попасть на прием к мэру с наболевшими вопросами, 30-летний житель Оренбургской области с автоматом пришел к зданию горадминистрации, угрожая открыть стрельбу по чиновникам… Причиной его поступка стало недовольство денежными выплатами ветеранам боевых действий»[21].

И далее следовали душераздирающие подробности: ветеран боевых действий в Чечне вернулся домой инвалидом 2 группы, на работу устроиться не может который год, живет на скудные «ветеранские» выплаты в размере 4 тыс. рублей в месяц и т. д. Показательна реакция Сети: она полна словами возмущения (в адрес властей и лично мэра), сочувствия и поддержки (в адрес несчастного ветерана), и лишь немногие позволяют себе робко усомниться – мол, а не слишком ли круто, сразу с автоматом? Может, надо было как-то помягче?

При этом никто – ни журналисты, ни комментаторы, ни в фейсбуке, ни в ЖЖ – не задают самый естественный, казалось бы, вопрос: а мэр-то тут при чем?

Чего, собственно, ждал израненный молодой человек от городского главы и чиновников администрации города Орска, зачем он так рвался к ним на прием?

Разве не очевидно, что уж точно не мэрия Орска отправляла молодого человека воевать в Чечню, что это делала иная, гораздо более крупная, федеральная инстанция? И сама война в Чечне – разве по приказу мэра Орска началась? И разве молодой человек не читал российскую Конституцию, в которой черным по белому написано, что городская власть, она же муниципальное, то есть местное самоуправление, – вообще «не входит в систему государственной власти Российской Федерации»?

А если все это так – чего же хотел от мэра молодой ветеран? Как может мэр отвечать за раны, полученные ветераном на государевой, то есть государственной, службе?

Поставим себя на место мэра. Чем он может помочь молодому человеку – если даже, допустим, он и не под дулом автомата сочувствует ему всей душой? Назначить ему, как ветерану и инвалиду боевых действий, дополнительную пенсию или пособие из городского бюджета? Но ведь в Уголовном кодексе предусмотрена (введена в действие при президенте Путине) специальная статья 285 – «Нецелевое расходование бюджетных средств». Как раз для таких вот мэров. Между прочим, до 5 лет лишения свободы.

Городской бюджет может расходоваться только на цели, обозначенные в «Законе о местном самоуправлении». И поддержка ветеранов к этим целям не относится. То есть любая помощь ветерану со стороны местного бюджета тут же была бы опротестована «государевым оком» – прокурором (он для таких случаев и приставлен).

Вышеперечисленное – вроде бы элементарные вещи, проще говоря, основы официального государственного устройства. Фокус, однако, в том, что все это – про независимость местного самоуправления, разницу между местным, региональным и федеральным уровнями власти и т. д. – знание чисто абстрактное. Жители – не только наш конкретный ветеран, вообще жители страны, в особенности жители глубинки, провинции – всего этого себе просто не представляют.

На 22-м году «независимой России» подавляющее большинство населения страны искренне не понимает разницы между уровнями власти. Нет, люди знают, что есть мэры, есть губернаторы, есть президент, есть министры. Но все эти фигуры видятся большинству как составляющие некоего большого целого по имени «государство». И с этой точки зрения совершенно не важно, кого именно брать в заложники, от кого «требовать справедливости» – от мэра ли, от губернатора, от министра обороны… Лучше всего, конечно, от мэра – просто потому, что он ближе.

В массе своей провинциальные жители не имеют ни малейшего понятия ни о 12-й статье Конституции, ни о 285-й статье Уголовного кодекса.

Для них кажется абсолютно естественным, что мэр должен подчиняться губернатору и уж тем более – президенту. А бюджет у них у всех – у города, области и федерации – общий, откуда каждый может взять себе столько, сколько необходимо на «добрые дела», к которым, без сомнения, относится достойное обеспечение жизни героя, ветерана боевых действий.

Русские люди не разделяют в своих представлениях власть по вертикали. Впрочем, по горизонтали тоже.

О трех ветвях

Участникам фокус-групп мы часто задаем вопрос: вот есть у вас в городе депутаты, а есть мэр; кто кому подчиняется? Как правило, везде – и в средней полосе России, и на Дальнем Востоке, и на нефтяном Севере, и в бедном Поволжье – такие вопросы ставят обывателей в тупик. Бывает очень интересно наблюдать за тем, как участники обсуждений ищут ответ. Обычно дело даже не в том, что люди ответа не знают, – а очевидно, что они впервые задумались на эту тему.

В самом деле – кто там кому подчиняется? Примерно половина всегда отказывается от ответа. Другая половина, обычно люди старшего возраста, приходит к убеждению, что, конечно же, депутаты – это подчиненные мэра. И наверно, их работа в том, чтобы выполнять какие-то его поручения. Несложные – к примеру, заботиться о том, чтобы во дворах стояли скамейки… Граждане обычно низкого мнения о депутатах: на их взгляд, это какие-то бездельники, от которых, впрочем, все равно мало что зависит.

Представление же о том, что депутаты – это некая независимая ветвь власти, дается жителям провинции с трудом, даже если это напрямую высказать. Людям непонятно: как такое может быть? Ведь мэр – это реальный Начальник, который «решает вопросы», как же мелкие и незначительные депутаты могут быть от него «независимы»?!

Оценить же отношение русского человека к суду легче всего, исходя из результатов опросов о «лидерах мнений», «самых уважаемых людях».

Практически в каждом городе жители назовут мэра, губернатора, директора крупного предприятия или даже заслуженного врача или учителя. Судью – практически никогда.

Судьи в городах России – почти тотально непубличные фигуры. Проще говоря, их никто не знает и знать особо не хочет. Московская судья Егорова с ее явственной одиозностью – то самое исключение, которое скорее подтверждает правило.

Это, конечно, сильно отличает российскую глубинку от многократно описанных в литературе особенностей провинциальных городов Европы или американского Дикого Запада. Там судья – это всегда одна из ключевых и наиболее уважаемых фигур, едва ли не более значимая, чем местный мэр или даже шериф.

Почему у нас не так? Ответ очевиден: судебная ветвь власти не оформилась как независимая, суд не воспринимается большинством населения как какой-то самостоятельный институт. Собственно, то же – и с «представительной властью», с депутатами. В умах большинства понятия «власть» и «государство» полностью слиплись – как по вертикали, так и по горизонтали. О выборах

Многими писателями, публицистами и исследователями отмечалось выдающееся «долготерпение» русского народа по отношению к многообразным чудачествам и даже безумствам властей предержащих на всем протяжении русской истории. Некоторые даже выводят это долготерпение как одну из определяющих черт для русского народа вообще; мол, ни один народ не проявляет столько выносливости относительно родного государства!

Самые же яростные критики склонны называть это качество не «долготерпением», а «рабской покорностью» русского народа в отношении любого начальства. Так ли это?

Длительные наблюдения за реальным процессом принятия политических решений в провинции позволили мне выявить иную природу отношения русского обывателя к власти в целом. Тут две особенности: во-первых, как уже было сказано, он ее особо не различает ни по персоналиям, ни по функциям; и, во-вторых – превалирует отношение к власти как к погоде.

Вообще Россия – страна с не очень благоприятным климатом. Погода меняется быстро, непредсказуемо и порой смертельно для неподготовленного человека. Причем люди, живущие в таком климате с младенчества, привыкают к тому, что сетовать на погоду бесполезно и нужно лишь быть в постоянной готовности к ее любым, самым жутким капризам.

Точно такое же отношение у русских и к власти. Как и погоду, ее редко оценивают – ибо оценка давно понятна и принята по умолчанию: «гнусная». Все изменения рассматриваются с сугубо практической точки зрения: как к ним надо приспособиться, чтобы понести минимальный ущерб. В этом смысле для подавляющего большинства населения и слишком жаркое, невыносимое лето, и «нулевое промилле», и внезапно морозная зима, и запрет на ввоз иномарок с правым рулем – явления одного порядка. Во всех случаях спорить бесполезно – надо думать, как встретить напасть.

«Погодное» отношение к властям выпукло проявляется и в наиболее часто используемом совете для тех, кто недоволен – властями или погодой: «Уезжайте! Пора валить! Чемодан, вокзал, Израиль!» и т. п. Если человеку не нравится холод по шесть месяцев в году или слишком малое количество солнечных дней, странно советовать ему бороться. Очевидно, тут способ один – или смириться, или переехать туда, где солнца больше. О партийных инициативах

Отношение русских к политическим партиям, как правило, не выходит из русла общего «погодного» отношения к власти вообще. То есть в представлении большинства обывателей партии представляют собой нечто вроде объединений «Даешь меньше снега с дождем!» или же «Партии солнца сквозь тучи» – и каких-то подобных благих погодных пожеланий.

Отсюда и поражающее юных романтиков всегдашнее каменное спокойствие среднего обывателя в отношении всевозможных нарушений при голосовании и подсчете голосов.

Ведь для него очевидно: партии «Солнца сквозь тучи», «Теплого лета» и «Сказочной осени» могут как угодно бороться на выборах, любыми способами агитировать, голоса могут быть подсчитаны хоть так, хоть этак – все равно. В одном можно быть уверенным твердо: на погоду за окном это никак не повлияет. Погода – как и власть – все равно будет такая, какая будет. И к ней в любом случае придется приспосабливаться.

Слипшийся огромный ком «государства» висит над жителем русской провинции, как тяжелые тучи или злое солнце Родины. Самая тяжелая, почти не решаемая задача – как-то убедить его, что он все-таки способен всем этим управлять. На сегодняшний день обыватель убежден, что в его силах лишь вечная, непрерывная адаптация.

Половой вопрос в провинции

С гендерными (то есть половыми) различиями среди изучаемого контингента мне приходится сталкиваться постоянно – и как политическому, и как промышленному социологу. Мужчины и женщины в своих установках, действиях и восприятии окружающей действительности в самом деле очень разные; порой приходится только удивляться – как вообще они умудряются уживаться вместе?! Мужики и бабы: трагедия нетолерантности

Возьмем для начала политическую сферу. Первое, что, конечно, бросается в глаза по всей России, – огромное преобладание мужчин на всех без исключения общественно-значимых командных постах. Мужчины составляют близкое к 100 % большинство среди глав городов, районов, губернаторов и прокуроров. В депутатском корпусе женщин чуть больше в процентном отношении, но и там они появляются главным образом через партийные списки, то есть тогда, когда их выбирают «до кучи»; при выборах по одномандатным округам у женщин почти всегда заведомо меньше шансов на победу. И вполне «раскрученная», известная женщина может легко проиграть выборы какому-нибудь «завалящему» мужичонке (например, блистательная Ирина Хакамада проиграла в 2003 году выборы по округу невзрачному Геннадию Селезневу).

Даже немногочисленные триумфы российских женщин-политиков были с каким-то неприятным привкусом: так, Валентина Матвиенко в 2003 году, несмотря на полную поддержку весьма популярного тогда президента Путина в его же родном городе, с огромным трудом, в двух турах и при нижайшей явке избирателей сумела-таки протиснуться на пост губернатора Санкт-Петербурга. По слухам, нервотрепка, связанная с теми выборами, послужила одной из важных причин отмены губернаторских выборов в стране.

То есть при взгляде на российский политический ландшафт не остается никаких сомнений, что Россия – очень патриархальная, «мужская» страна, в которой женщины играют подчиненную роль. Однако при анализе собственно электорального поведения россиян картина меняется практически на противоположную!

Анализируя предвыборные опросы в различных провинциальных городах и весях, я практически везде сталкиваюсь с одной тенденцией: главной, даже преобладающей силой на выборах любого уровня у нас является женский электорат. Мужчины в российских выборах олицетворяют силы хаоса и деструкции, женщины – порядка и стабильности.

В прямом смысле: если у нас и есть какая-то стабильность в политической жизни, то ею мы обязаны, безусловно, женщинам.

Начать с того, что женщин просто банально больше. В стране мужская смертность традиционно и очень существенно превышает женскую практически во всех возрастах. Мужчины чаще болеют, больше пьют, чаще гибнут в различных авариях и катастрофах. Естественно, при таких условиях наибольшее преобладание возникает у женщин над мужчинами в старших возрастах, после 60. А, как известно, в России лучше всех голосуют пенсионеры!

Вдобавок к этому, женщины намного более дисциплинированные, чем мужчины, в явке на избирательные участки. Таким образом, изначально существующий разрыв становится просто преобладающим. Кроме того, как показывают опросы, мужчины гораздо больше склонны к тому, чтобы портить свой бюллетень или забирать его с собой – то есть, даже придя на участок, все равно делают так, чтобы их голос «не сыграл».

Казалось бы, при таком перевесе именно женщины должны продвигать «своих» на все выборные должности. Почему происходит наоборот? Как социолог, я могу ответить на этот вопрос. Тут опять парадокс: по всем опросам и фокус-группам выходит, что наибольшую нетерпимость к женщинам, баллотирующимся на какие-либо должности, проявляют именно… женщины! И наоборот, совет политтехнолога: женщине-кандидату изначально в большей степени стоит рассчитывать на «мужские» голоса. В России именно мужчины гораздо более толерантно настроены по отношению к женщинам и скорее готовы их поддержать.

Реакция женщин на своих товарок, вступивших в жесткую политическую борьбу с мужчинами, по всей провинции довольно однотипна: «а эта еще куда полезла», «зачем бабе во власть?», «лучше бы дома сидела и щи варила мужу» и т. п. Благожелательные мужские голоса обычно тонут в этом дружном женском хоре.

В этом, собственно, и заключается трагедия женщин-кандидаток: их электорат мужской, мужчин у них еще есть шанс убедить – но, как мы только что видели, мужчин просто в принципе меньше и их элементарно труднее заманить на участки. В таком же, немного дурацком положении находятся у нас молодежные лидеры, когда решаются попытать счастья в политике: они могут иметь сколь угодно высокую популярность у молодежи, но это не приносит им заметных электоральных результатов, поскольку молодежь в России практически не голосует. Разница политических предпочтений

В российской провинции у мужчин и женщин вообще сильнейшим образом различаются политические предпочтения. Например, вот передо мной предвыборный опрос незадолго до думских выборов 2011 года в одном из городов Поволжья: если в целом – обычные цифры: «Единая Россия» лидирует, КПРФ довольно далеко, на 15 % позади. Но стоит взять данные отдельно по мужчинам и женщинам – картина резко меняется. Точнее, мы фактически видим два совершенно разных по своим политическим предпочтениям города.

В одном городе, «женском», – полная гегемония[22] «Единой России»: показатели ЕР и ее ближайшего преследователя, КПРФ, различаются в 3(!) раза. При этом довольно низка доля «неопределившихся» – только треть от всех избирателей.

И полностью другая картина в городе, населенном только избирателями-мужчинами: в нем количество поклонников «Единой России» и КПРФ примерно одинаково, более того, тех, кто «за красных», даже больше! Зато и количество «неопределившихся» – 48 %, то есть практически половина.

Добавим сюда еще и такую пикантную деталь: практически всегда при опросах оказывается, что о самом факте выборов в определенную дату знает гораздо больше женщин, чем мужчин.

Мужчины в нашей стране, по всей видимости, гораздо более склонны пропускать такую информацию мимо ушей.

Если же мы еще немного покопаем, то увидим, что и «различительная способность» у женщин и мужчин не одинаковая: как правило, женщины всегда могут назвать больше известных им партий и политических персоналий, у них четче выражены политические пристрастия, они просто реже говорят «не знаю». В качестве примера можно взять стандартную социологическую процедуру, часто применяемую для определения «лидеров мнений» в провинции. Составляется список из 20–30 общественно значимых персон (видные местные чиновники, бизнесмены, депутаты, журналисты и т. п.), а затем респондентам предлагается выразить свое отношение к этим людям, к примеру сказав, готов или не готов он поддержать каждого из них на выборах. По опыту, могу сказать, количество «оцененных» у опрошенных женщин будет на 20–30 % выше, чем у мужчин. Так везде.

Словом, мужчины гораздо хуже женщин проявляют себя на всех этапах выборного процесса: они хуже осведомлены о самом факте выборов, среди них гораздо меньше желающих пойти проголосовать, они хуже различают партии и кандидатов, и вообще – куда меньше женщин следят за общественными и политическими новостями, склонны к «закукливанию» в своей сугубо частной жизни.

То есть мы имеем удивительный, поистине парадоксальный факт: итоги избирательного процесса в нашей стране определяются женщинами.

Их и больше, и голосуют они чаще, и разбираются в политике они – в массе – не в пример лучше мужчин. А мужчины по большей части склонны у нас в стране политикой и выборами манкировать[23]. Однако при этом среди избираемых персон преобладают мужчины! Более того – есть все основания полагать, что если бы мужчины на выборах были активнее, то у женщин в политике появилось бы намного больше шансов.

Политика в России пока что являет собой пример не то что даже отсутствия какой-либо «гендерной солидарности», а наоборот – ее полной противоположности. Статистически значима тенденция голосовать на выборах за представителей «не своего» пола.

Половой вопрос в труде

Вопрос половой дифференциации по профессии мы уже затрагивали и раньше, когда говорили, к примеру, об отечественном образовании. Действительно, многие профессии в России давно приобрели специфически гендерную окраску. Это не только учителя, но и врачи. В этих «женских» профессиях в провинции можно выделить только некоторые, напротив, «мужские» островки: среди педсостава школ традиционно выделялась «мужская тройка» – трудовик, военрук и физрук, а среди врачей есть одна чисто мужская епархия – хирургия. Нетрудно заметить, что во всех указанных случаях «мужскую» направленность обуславливает наличие в этих сферах очевидной физической, силовой компоненты. То есть мужчины остаются в них потому, что без них просто никак нельзя обойтись.

По роду деятельности мне часто приходится сталкиваться со сферой муниципального управления в разных городах. Легко заметить, что здесь тоже наблюдается своего рода «женское царство»: если не все, то 80 % позиций нижнего и среднего звена во всех многочисленных отделах и департаментах занимают женщины. Они пишут, считают, подшивают, готовят отчеты и делают всю массу кропотливейшей бумажной работы. Соотношение полов волшебным образом меняется на противоположное лишь на верхних этажах местной чиновной иерархии: среди заместителей мэра и начальников ключевых департаментов мужчин примерно 80 %, да и сам мэр чаще всего – мужчина. Когда в сентябре 2013 года мэром Петрозаводска вдруг внезапно была избрана женщина, да к тому же молодая и симпатичная, – это не зря было воспринято как всероссийская сенсация. Настоящей звездой всероссийского масштаба Галина Ширшина не стала только по одной причине: она прошла от оппозиции, сокрушив ставленника ЕР, – и федеральные СМИ ощутимо «притормозили» в ее продвижении.

Единственное гендерное исключение в нашей госмашине – судейский корпус. Среди судей в России женщины очевидным образом преобладают. Но, по всей видимости, это говорит лишь о сугубо подчиненном, безвластном статусе судов в российской чиновной иерархии. Было бы иначе – женщин среди судей было бы на порядок меньше.

Впрочем, во время проведения фокус-групп с рабочими мне встречались и более печальные примеры «женских» профессий. Например, на железнодорожном транспорте есть такая специальность – сигналист. Одна из основных обязанностей сигналиста – закрепление железнодорожных составов на станциях, чтобы они никуда не «укатились» сами по себе. Делается это при помощи так называемых «тормозных башмаков», которые устанавливаются под колесами товарных вагонов в «голове» и «хвосте» поезда. Вес одного «башмака» – 7,5 кг. На фиксацию одного состава надо как минимум 4 «башмака».

Каково же было мое удивление, когда я раз за разом видел на фокус-группах в качестве сигналистов… хрупких девушек в возрасте едва за 20 и весом около 50 кг, а то и меньше! Потом я узнал, что это – обычное явление. Сигналистами вообще чаще всего работают девушки. «Как же так? – спрашивал я. – Как вы таскаете эти «башмаки»? (длина одного состава, как известно, может быть до километра). «По два обычно, – отвечает мне воздушное создание, сама весом, как она призналась, 48 кг. – Но начальство ругается, говорит, что надо по 3». И так таскают «башмаки» на расстояние до 1,5 км – всю смену, 12 часов подряд.

Я спрашивал начальство этих девушек – почему на такую, явно мужскую работу берут женщин? «Мы пробуем брать мужиков, – вздыхает начальство по всей стране. – Но с мужиками беда: зарплата у сигналистов маленькая, порядка 10–12 тысяч в месяц; мужики на этой работе или не задерживаются, или начинают пить. А зачем мне пьющий сигналист?! Он спьяну под поезд упадет, отвечай за него!» Поэтому приходится брать женщин. Они исполнительные и, главное, не пьют!

Точно такую же картину я потом наблюдал на одном промышленном предприятии по переработке древесины. В одном из цехов главная работа – перекладывать деревянные заготовки весом от 60 кг с одного поддона на другой. Работают вдвоем. На фокус-группе собрались представители этого цеха – 9 женщин и один мужчина. «А где же остальные мужики? – спросил я. – А у нас их больше нету! – смеясь, ответили женщины. – Вот Вася, он у нас один. Мы его любим!» Вася, совсем не похожий на богатыря, сидел и смущенно улыбался щербатым ртом.

Из дальнейшей беседы выяснилось то же самое: мужчины в этот цех не идут, потому что мало платят, да и начальство брать их тоже особо не хочет – потому что мужчины пьют, а когда у них запой – они прогуливают.

Женщины, считается, лучше – и не пьют, и не пререкаются, и вообще реже «права качают».

Это, видимо, общая тенденция по стране: женщины вытесняют мужчин даже из традиционно мужских, «силовых» специальностей в сфере физического труда – потому что, с точки зрения работодателей, женщины в России обладают очень важным конкурентным преимуществом: они гораздо меньше подвержены алкоголизму.

Куда же деваются мужчины? Они работают охранниками. Охранник – самая востребованная мужская специальность в России. Не считая бандитов и «силовиков», конечно. Русский человек и ЖКХ

Мы разобрали отношение российской провинции к власти. Однако власть – предмет во многом для русского человека абстрактный, есть куда более насущные темы. И одна из них – это «три веселые буквы», огромный и страшный монстр по имени ЖКХ. Без преувеличения можно сказать, что взаимоотношения с собственным «жилищно-коммунальным хозяйством» есть одна из важнейших составляющих жизни российского народонаселения, а одновременно – одна из наиболее жгучих и безнадежных проблем российского государства.

Чье это хозяйство

Обуздание ЖКХ – это битва, которую русский человек ведет неутомимо и отчаянно, но каждый год, шаг за шагом проигрывает. Противник сильнее. Например, недавно один дотошный пенсионер в городке, где мне довелось работать, поднял свой архив квитанций и выяснил удивительный факт: оказалось, что квартплата за его квартиру за 11 лет выросла в 29 раз. Согласно квитанциям, в 2000-м за скромную «двушку» супруги платили 70 руб. 38 коп., а в 2011-м – 2047 руб. в месяц. При этом, по его же подсчетам, средняя пенсия выросла в 9,5 раз, а средняя зарплата – в 13 раз.

Безусловно, примерно та же картина наблюдается и по всей стране. Несколько сглажена она лишь в Москве, в которой феноменальные доходы городского бюджета долгое время позволяли сдерживать рост квартплаты и к тому же доплачивать малоимущим, прежде всего пенсионерам. Однако мы говорим сейчас о российской провинции, а здесь давно уже все знают: Россия – не Москва, по всей России квартплата выше, а пенсии ниже.

Власти на всех уровнях тоже относятся к ЖКХ с суеверным ужасом: эта сфера приобрела репутацию «черной дыры», которая без следа засасывает не только любые средства, в нее вливаемые, но и репутации любого уровня управленцев, имевших неосторожность ассоциировать свое имя с «тремя веселыми буквами».

Корень всех проблем в отношении к ЖКХ населения и власти очевиден: на третьем десятке лет без советской власти никто в стране так и не смог четко сформулировать – чье оно, это самое хозяйство? Кто за него отвечает?

Возможно, решающая и уже непоправимая ошибка была допущена в самом начале новой эры – когда разрешили приватизировать квартиры, а не дома целиком. В результате в стране появились десятки миллионов квартировладельцев, однако так и остался непроясненным вопрос – а чей, собственно, дом? Тот дом, в котором и находятся те самые приватизированные хоромы?

Этот вопрос так и остается поистине гамлетовским для злосчастного российского ЖКХ. И причина не в юристах, которые якобы не могут прописать правильный ответ в законах; причина в «клинче представлений»: народное представление о том, чей должен быть дом, находится в жесточайшем противоречии с представлением правительства о том же самом, и примирить позиции не удается вот уже третий десяток лет. Родом из СССР

Корни проблемы, понятно, уходят в то самое советское прошлое. А именно – в известную патерналистскую[24] позицию советской власти: «Государство дает вам, дорогие совграждане, жилье, и оно же обеспечивает вас и ваше жилище всеми необходимыми коммунальными услугами». В этом утверждении, усвоенном всеми нами с пеленок, содержится дьявольский соблазн. Потому что формула народу очень нравилась. И продолжает нравиться сейчас. Причем – как первая, так и вторая ее часть. Пусть государство дает нам квартиры, и пусть оно же обслуживает весь наш жилкомхоз – а кто ж еще будет это делать?!

Правда, в изложенной формуле была и еще дополнительная, менее афишируемая, третья часть. Касалась она того, что первое в мире государство рабочих и крестьян хотело, коль уж оно так плотно включено в жилищно-коммунальную сферу, заодно и самостоятельно, по своему усмотрению распоряжаться жилплощадью окормляемых. То есть решать, где жить, кому, переезжать или не переезжать и т. п. Собственно, поэтому при советской власти права граждан распоряжаться недвижимостью были сильно ограничены. Несчастным «квартиросъемщикам» приходилось всячески ловчить и шустрить: вместо нормальной купли-продажи в ход шли десятиступенчатые обмены, процветали фиктивные браки и т. д.

Вот от этой неприятной третьей части в ходе рыночных реформ и приватизации нам всем удалось избавиться, и рынок недвижимости невиданно расцвел. Однако кому при этом пришло бы в голову отказаться от того, чтобы государство выполняло первые две части привычной формулы?! Никому.

В итоге граждане по всей стране до сих пор ждут, что государство так или иначе станет «давать квартиры», а также именно от государства, от властей требуют обеспечения предоставления коммунальных услуг в надлежащем качестве.

Тут и находит коса на камень. Потому что российская власть вовсе не считает себя в этом вопросе правопреемницей советской власти! Все «годы реформ» – летопись постоянных и чаще всего безуспешных попыток властей откреститься от заботы о ЖКХ. А если говорить точнее – от заботы о домах. В своих мечтах все российские начальники и госчиновники давно видят сферу ЖКХ абсолютно частной, не имеющей к ним ни малейшего отношения.

Собственно, по закону, оно сейчас так и выходит. Предполагается, что дом, то есть все связанное с ним хозяйство, является совместной собственностью собственников жилья. И все владельцы квартир должны образовать ТСЖ, нанять на работу УК – и жить счастливо, не беспокоя государственных чиновников… Надо чего в доме – клумбу разбить, стояк поменять, сосульки с крыши сбить – собрались всем домом, договорились, деньгами скинулись, указания управляющей компании дали… Лепота! Европа! Денег нет

Беда в том, что эта умильная картина существует только в мечтах российского чиновничества. А на деле практически все ТСЖ существуют исключительно на бумаге. И претензии по плачевному состоянию жилищного комплекса люди, как ни странно, адресуют вовсе не себе как собственникам, – а властям.

Причин несколько. Одна из основных – вышеуказанная инерция, идущая еще с «совковых» времен. Но есть и не менее важные, например – известная атомарность[25] постсоветского общества, привычная неспособность к объединению, априорное недоверие большинства к любым формам самодеятельных союзов и вообще – к любой общественной активности. Простая иллюстрация: допустим, человек владеет квартирой в большом доме, в котором 400 квартир. Соответственно, его доля в общей собственности – 1/400, или 0,25 %. Такова же и мера его влияния на общее решение того или иного вопроса. Но при этом, если с домом что-то не так, если произошла ошибка управления – повреждается стояк, прекращается подача отопления или нет газа, – наш владелец квартиры остается без воды, без тепла или без газа вовсе, то есть на 100 %!

И кому предъявлять претензии? Людям из ТСЖ или УК, которые от пострадавшего зависят на 0,25 %?

Очевидно, что ситуация в таком виде нерешаема. Индивидуал из многоквартирного муравейника точно так же зависим и беззащитен перед руководством поднебесного ТСЖ и УК, как… Как и перед любым чиновником в родном государстве, конечно же. Но кто такие ТСЖ и УК, рядовой жилец, как правило, вообще не имеет понятия; а вот про чиновника – про депутата или мэра он знает. И идет к нему.

Основная же проблема в том, что государство отказалось от «советской схемы» содержания ЖКХ вовсе не только из вредности. Куда более важная причина – крайняя изношенность всей инфраструктуры. Во всех муниципалитетах России чиновники прекрасно знают – денег нет. Их едва хватает на текущую эксплуатацию домов, но, к сожалению, большинство из них давно нуждается в капитальном ремонте, о котором просто смешно даже думать.

И тут мы подходим к самому главному выводу. Тот самый дом, который все 20 лет, как горячую картошку, народ и власти отпихивают туда-сюда, от одного к другому, – дико нуждается в капитальном ремонте. На который ни у населения, ни у властей по большому счету нет денег.

И поэтому вопрос стоит не о том, кто будет этим домом владеть. Единственный вопрос – кто будет отвечать, когда этот дом в конце концов рухнет. Народ и власть показывают пальцами друг на друга и в унисон кричат: «Это они, они виноваты!»

«Народный бюджет»

Недавно в одном из небольших провинциальных городов я решил для разнообразия дополнить обычный соцопрос заковыристым заданием под названием «Народный бюджет». Суть такая: участнику опроса предлагается представить себе, что ему поручено распределить по разным статьям расходов «лишние» 10 млн руб. На что он их потратит – на поддержание общественного порядка, на образование, на помощь малоимущим? Или, может быть, на многострадальное ЖКХ? Или «ухнет» всю сумму на ремонт дорог?

Никаких ограничений не ставилось, кроме того что все распределяемые суммы должны были быть кратны 1 млн руб. Дальше респондент мог делать с «деньгами» что хотел: мог распределить все деньги равномерно или выделить все 10 млн на какую-то одну, особо беспокоящую его/ее проблему. Можно было даже отвергнуть все предлагаемые стандартные «статьи расходов» и придумать какую-то свою, хоть «разведение морских свинок»…

Сначала мои интервьюеры даже взбунтовались и не хотели брать анкеты с «бюджетом»: многие были уверены, что «это слишком сложно», «люди не поймут», «простые люди не имеют представления о бюджете», «у нас бабушки неграмотные и юноши бестолковые, они и слов таких не знают – «бюджет», «статьи расходов»…» и так далее. С большим трудом уговорил своих опытных опросчиков «просто попробовать». И что б вы думали? Все получилось! Опасения были напрасны: подавляющая часть опрошенных прекрасно поняла, чего от нее хотят.

Даже старушки – «божьи одуванчики», казалось, уже равнодушные к мирской суете, не манкировали. Они деловито «раскидывали» виртуальные миллионы: «сюда – 3 миллиона пиши, сюда – пять… нет, еще на экологию давай один, а там тогда остается 4…»

Даже юнцы обоего пола, у которых, как всегда, «ветер в голове», которые очень плохо различают политические партии и не знают зачастую, кто в городе мэр, – на вопросе про «народный бюджет» как-то оживлялись и даже увлекались, делили «народные деньги» не абы как, а с толком.

И потом, когда при обработке данных мы все эти распределенные миллионы сложили – получилась весьма красноречивая «картинка» народных предпочтений, народных приоритетов. Как вы думаете, на что люди выделили больше всего средств?

Лично у меня первоначально была гипотеза, что «победит» сфера ЖКХ. Уж больно плачевна сегодня ситуация с жильем, слишком много домов требуют капитального ремонта, в массе квартир то сыро, то холодно, то с водоснабжением перебои, комары в подвале, щели на чердаках… Словом, все то, о чем мы уже писали в предыдущей части этого цикла.

Но нет! ЖКХ по части финансирования даже не вошло в «тройку». А на самом первом месте – как в целом, так и в подавляющем большинстве возрастных и социальных групп этого города, – оказалось здравоохранение. Единственно, только у пенсионеров на первое место вырвалась «социальная помощь пенсионерам и малоимущим» (то есть они сначала выделили деньги самим себе) – однако сразу вслед за этим и у пенсионеров шла та же статья «здравоохранение». Нищее богатое здравоохранение

Невероятный результат! Даже молодые – до 25 лет – старались «дать» как можно больше именно врачам, хотя, казалось бы, какие у молодежи проблемы со здоровьем?!

И я думаю, что этот результат – вовсе не случайность. И что-то похожее будет, если опросить людей методом «народного бюджета» не в одном маленьком городке, а и в масштабах всей страны. Потому что тема «здравоохранение» давно стала общей озабоченностью. Люди по всей России, от мала до велика, просто знают: у нас в здравоохранении страшное недофинансирование.

Однако такое утверждение вызовет крайнее возмущение у самой влиятельной категории граждан – у чиновников. «Как же так?! – скажут они. – Какое недофинансирование?! Люди не могут не знать, что за последние годы нами в здравоохранение вбуханы огромные миллиарды из бюджета! Недофинансирование – это какая-то клевета!»

Самое смешное, что слова про вбуханные миллиарды – тоже правда.

Дело в том, что государство в последние годы усиленно закупало различное, порой даже самое современное оборудование для медицинских центров, больниц и поликлиник, проводило ремонты и иногда даже строило новые здания. Однако при всем при этом оно очень старательно не замечало, что сами врачи при огромной нагрузке остаются буквально нищими, если судить по их зарплате.

Логика чиновника всегда примерно одинакова, но в случае с врачами она носит особенно откровенно циничный характер. Ход его рассуждений легко воспроизвести. Да, – думает он, – с одной стороны, эффектно потратить большую сумму и об этом отчитаться «наверх» – хорошо, полезно для карьеры; но, с другой стороны, деньги-то в бюджете имеются только сегодня; будут ли они там завтра – большой вопрос! Поэтому очень важно не просто потратить с помпой, но и потратить единоразово: так, чтобы в связи с одной крупной тратой у бюджета не возникало «на потом» больших и длительных обязательств!

С этой точки зрения, конечно, «правильно» вложить средства в оборудование, к примеру, закупить те же томографы: один раз потратить на них большую сумму, да еще в валюте. А про амортизацию, закупку запчастей, текущие регламентные работы и прочее можно и не думать. Это «не принято»: закупили «железяку» – дальше пусть уж врачи сами придумывают, как заставлять ее работать, им на то дипломы и вручали.

А вот повышать зарплату медработникам было бы ошибкой! Ведь зарплаты назад не ходят! Повысишь сейчас, когда деньги вроде бы есть, а что делать через год, через три, если денег не будет?! Поэтому зарплаты врачам или не повышают вовсе, или, если уж не повышать становится совсем невозможным, повышают не базовые оклады, а различные надбавки, начисления и прочее. То есть то, что «в случае чего» можно быстро и без хлопот «снять», оставив врача или санитара с носом… И при все том же мизерном базовом окладе.

Отсюда и известный по различным новостным сюжетам со всех концов страны казус: оборудование в тот или иной перинатальный или кардиоцентр завезли и поставили новейшее – а врачей, чтобы на нем работать, и медтехников, чтобы его обслуживать, не найти днем с огнем. Все давно разбежались ввиду мизерных зарплат и отсутствия всяких перспектив.

Представляет ли себе эту необычную ситуацию наш народ? Как видим, представляет прекрасно. Никакие ухищрения госпропаганды и «Единой России» оказались не в состоянии его обмануть: несмотря на постоянные бравурные реляции типа «в очередную больницу Энской области привезли новый томограф», льющиеся из всех проправительственных СМИ, люди твердо усвоили: в здравоохранении работать некому, врачи нищие, им надо помочь.

И как раз это «давление снизу», желание избирателей заставить власти что-то, наконец, сделать ради улучшения работы врачей весьма ощутимо. К примеру, главы городов и районов, весьма зависимые от воли избирателей, его очень хорошо чувствуют.

Одно время в начале «нулевых», когда немного стало лучше с финансами, мэры довольно многих известных мне городов – и больших, и средних, и маленьких – пытались поддержать своих врачей, выделяя для них из муниципального бюджета некие доплаты или пытаясь хотя бы, к примеру, облегчать иногородним врачам аренду квартир.

Доплаты были особенно необходимы врачам-специалистам, таким как эндокринологи, аллергологи и т. п., поскольку на мизерные федеральные оклады в небольшие города просто никто не шел работать! Надо тебе к эндокринологу? Поезжай за сотни километров куда-нибудь в областной центр или даже в Москву, просто чтобы поставить диагноз. Или жди месяцами, пока в твою поликлинику заглянет «гастролер».

Но лафа с доплатами длилась недолго: очень скоро к мэрам заглянули прокуроры… и прямо пригрозили им уголовными сроками за растраты и «нецелевое расходование бюджетных средств». Как оказалось, по закону «О местном самоуправлении в России» городские и районные власти просто не имеют права из своего бюджета хоть каким-то образом финансировать здравоохранение. Это – исключительная прерогатива региональных и федеральных властей.

Российская специфика

В результате в России на сегодня со здравоохранением сложилась крайне интересная ситуация. С одной стороны, есть врачи и еще более бедный вспомогательный медперсонал, который влачит самое настоящее нищенское существование и массово бежит из «бесплатной медицины» куда глаза глядят, а кое-где уже дело доходит и до забастовок.

С другой стороны, есть народ, который в массе своей прекрасно понимает ситуацию и, в сущности, очень хотел бы своим врачам как-то помочь. Например, выразив свою волю как избиратель – «помогите здравоохранению!».

Беда в том, что повлиять в этом смысле на власти народ практически не в состоянии. Законодательство выстроено таким образом, что основные денежные потоки идут через федеральный Минздрав и губернаторов. Никаких электоральных рычагов воздействия на федеральных министров у избирателя нет (даже если избрать мятежную Думу, она все равно по закону не в состоянии отправить в отставку правительство и не имеет никаких возможностей влиять на министров). На губернаторов избиратель вплоть до недавнего времени вообще никак влиять не мог, так как они не избирались, а назначались.

Оставалось «давить» на мэров – но именно мэры и главы районов, единственные, кому действительно приходилось считаться в своей работе с «мнением народным», благодаря все тем же федеральным законам оказались полностью лишены возможностей что-то делать для врачей под угрозой уголовного преследования.

Отношение российской глубинки к своей «бесплатной медицине» можно выразить просто: русские люди сочувствуют своим врачам и очень хотели бы их поддержать.

Однако российские законы выстроены таким образом, что это желание обречено оставаться неосуществимым.

В итоге несчастны все: врачи остаются нищими и озлобленными, а люди жалуются, что их некому лечить. Зато в больницах все больше новых хитроумных агрегатов с надписями на непонятных языках. Россияне и милиция

Атеперь – о том, что думают простые российские граждане о так называемой российской «правоохране», прежде всего, конечно, – о милиции/полиции. Чьи права, по мнению народа, защищают «правоохранители»? И самое главное – от кого? У регионов нет контроля над правоохранителями

На самом деле дела с российской правоохраной обстоят довольно необычно. В реальности ни прокуроры, ни милиционеры, ни ОМОН, ни судьи не подчиняются и не подотчетны ни местным, ни даже региональным властям. Это целиком и полностью органы федерального подчинения, то есть, по сути, самостоятельная и совершенно независимая ни от кого, кроме федерального центра, власть. Она, собственно, так и называется – «силовая вертикаль».

Ни мэры, ни губернаторы, ни, тем паче, рядовые избиратели никаких реальных рычагов воздействия на «силовую вертикаль» не имеют. Финальные штрихи в правовую конструкцию, закрепившую такое положение вещей, были внесены как раз новой редакцией закона «О полиции». «Для широкой публики» единственной целью этого закона было переименование милиции в полицию (мера, кстати, резко негативно воспринятая большинством населения). Но помимо этого шумного переименования новая редакция закона содержала в себе и такие «незначительные детали», как перевод всех региональных отделений новоявленной полиции исключительно на федеральное финансирование (прежний закон еще как-то дозволял регионам принимать участие в «поддержании штанов» собственных милиционеров, например давать деньги на ремонт милицейских зданий).

Теперь это закончилось: переведя в 2011 году полицию на одноканальное финансирование, центр, в лице послушной Госдумы, запретил региональным властям хоть как-то, через «пряник», влиять на собственных полицейских. Конечно, о том, чтобы даже минимально наказать, а уж тем более снять с должности не то что прокурора, а хотя бы завалящего участкового, ни для кого из выборных начальников или представителей законодательных органов не может быть и речи. В этом смысле все «выборные» практически равны в бесправии со своими избирателями: максимум, что они могут сделать в отношении правоохранителей, – это пожаловаться и кротко ожидать, что жалобу рассмотрят и примут по ней какое-то решение.

Таким образом, в вопросах, касающихся полной «независимости» от местных жителей и их начальников, «силовая вертикаль» напоминает оккупационную. Особенно если вспомнить слова классиков политологии, уверявших, что, по сути, государство есть не что иное, как аппарат насилия – откуда следует, что люди, не имеющие возможности влиять на аппарат насилия, просто не контролируют собственное государство.

Случайно ли создалась нынешняя «оккупационная» схема построения «силовой вертикали»? Если взглянуть на новейшую историю России, можно понять, что совсем не случайно. Наоборот, мы видим довольно отчетливую тенденцию – федеральный центр последовательно стремился выводить «правоохранителей» из-под любых форм контроля «на местах». Будь иначе – может, и капитализм в России сложился бы несколько другой.

Так, еще на самой заре «рыночной, демократической России», в начале 90-х, без какого-либо шума произошел отказ принципа выборности судей. Как известно, в СССР судьи избирались прямым «всенародным» голосованием, то есть это был обычный советский фарс – один кандидат на одно место. Однако если в отношении депутатов, а потом уже мэров и губернаторов произошел переход к настоящим выборам, то в отношении судей этого так и не было сделано. Процедура назначения судей осталась абсолютно не прозрачной и не понятной для граждан.

Также в начале 90-х, на волне демократизации, довольно широко обсуждалась тема «муниципальной милиции» – то есть создания на местах органов поддержания правопорядка, непосредственно подчиняющихся и подотчетных не МВД, а местным органам власти. В Москве энергичный мэр Лужков даже успел создать свою муниципальную милицию, однако ему быстро «дали по рукам», и вся идея контроля над правопорядком была еще в середине 90-х аккуратно вычищена из всех документов, регламентирующих работу местного самоуправления.

О финальном аккорде, законе «О полиции», лишившем местные и региональные власти возможности «помогать материально» собственным полицейским, мы уже говорили.

Создавая видимость

Понимает ли народ своеобразие ситуации, сложившейся с теми, кто, по идее, призван обеспечить его безопасность? На первый взгляд – не вполне. Тем более что в этом вопросе СМИ и все органы власти не перестают старательно наводить тень на плетень. Самый свежий и яркий пример – врио московского мэра Собянин, который, собираясь на выборы, вдруг принялся гневно обличать «этническую преступность», будто бы «заполонившую» Москву и с которой он, Собянин, будет после избрания всячески «бороться». Такие речи ощутимо добавляют популярности, и наверняка другие кандидаты в мэры или станут повторять тезисы Собянина, или даже постараются перещеголять его в демонстрации готовности к «борьбе».

Фокус тут даже не в том, велика ли в Москве этническая преступность и надо ли с ней бороться. Он скорее в том, что мэр (он же в данном случае губернатор) просто не имеет в своих руках абсолютно никаких рычагов для того, чтобы реально бороться с преступностью на подведомственной ему территории. Начальники ГУВД, ОВД, ОМОН и т. д., равно как и всех прочих силовых структур, не подчиняются в РФ ни мэру, ни губернатору и могут слушать самые громкие их декларации вполуха.

Наоборот – сами мэры и губернаторы, не обладающие неприкосновенностью, легко уязвимы для «правоохранителей». В начале «нулевых», приводя к покорности губернаторов, этим обстоятельством активно пользовался центр: на глав регионов и их окружение уголовные дела заводили пачками. Примерно с середины «нулевых» фокус сместился и под раздачу попали мэры – по некоторым оценкам, за прошедшее десятилетие их было арестовано около тысячи (что позволило причислить работу мэра к одной из самых опасных в РФ).

Самое время поинтересоваться – почему же все это время главы городов продолжают давать избирателям заведомо невыполнимые обещания, как, например, «мы будем бороться с преступностью»? Ответов два: во-первых, избирателей вопросы безопасности и охраны правопорядка действительно волнуют; а во-вторых – видимо, выборным лицам элементарно не хочется признаваться в собственной беспомощности. Пусть она не личностная, а, так сказать, институциональная – все равно ведь понятно, что шансов на выборах такая честность не прибавит. Отчуждение

Популярные голливудские фильмы часто и с умилением показывают патриархальные отношения местных жителей американской провинции и шерифа. Шериф знает практически всех местных по имени, в курсе всех дел и старается постоянно «держать руку на пульсе» – и все, естественно, знают своего шерифа. Часто создается стойкое ощущение, что для жителей шериф является куда более четким и недвусмысленным воплощением подотчетной им власти, чем даже мэр их городка.

У нас в России дела обстоят совсем не так. С отдаленным аналогом американского шерифа – местным участковым – знакомы от силы 5 % «контингента».

Остальная часть населения о своих «охранниках безопасности» не знает ничего, даже несмотря на спорадические попытки МВД проводить пиар-кампании типа «Участковый от слова «участие».

Такая же ситуация с «известностью», а точнее, безызвестностью местных прокуроров и судей. Похоже, что жители попросту предпочитают вообще ничего не знать об этих весьма влиятельных фигурах. Обратная ситуация только на Кавказе – в российском «коллективном бессознательном». «Бессознательным» Кавказ можно называть потому, что там отчетливо и бесстыдно видны многие процессы, которые в иных частях России протекают подспудно, скрытно от глаз.

Так вот на Кавказе должности прокуроров и милиционеров вплоть до начальников ГУВД, согласно наблюдениям разных экспертов, хоть и не являются выборными, но при этом включены в рыночный оборот, то есть покупаются и продаются, как почти все «хлебные» должности. Особенность в том, что прокурор и начальник ГУВД – это самые дорогие должности, они дороже, чем, казалось бы, более почетная мэрская должность. Дело, очевидно, в том, что прагматичные горцы прекрасно понимают ценность прямого контроля над государственным аппаратом насилия.

Подлинное же отношение основной массы российского населения к своим «правоохранителям» можно наблюдать, к примеру… в караоке-барах. Скажем, при исполнении одной из наиболее популярных для народного исполнения песен некоего Гарика Кричевского с текстом «Давай быстрее, брат, налей – за бизнесменов и врачей – за музыкантов и воров – и участковый будь здоров!». Неоднократно в разных городах и весях (я поклонник караоке) приходилось слышать, как люди с энтузиазмом повторяют за автором и про музыкантов, и про врачей, и даже про бизнесменов – а вот финал азартно перепевают.

В принципе, весь жанр так называемой «блатной песни», ныне облагороженный под названием «шансон», очень популярный в народе, совершенно недвусмысленно показывает реальное отношение рядовых россиян к милиции, а также к прокурорам и судьям. Если вкратце, то это – отношение зэка к собственным охранникам и к тем, кто «засадил», что, в общем, странно видеть у мирных, свободных и чаще всего никогда не сидевших граждан.

Впрочем, если мы вспомним то, что говорили об «оккупационной модели», такое отношение становится более понятным.

Кстати, беседы с местными жителями на фокус-группах в разных городах неизменно показывают весьма негативное отношение большинства к случившемуся переименованию из милиции в полицию. «Это что же, – саркастически спрашивают люди, – милиция, значит, теперь больше не с народом?!» По всей видимости, вопрос правомерный.

Народ и труд

Для начала надо дать некоторые пояснения – откуда у меня, изначально политического технолога, познания на сей счет. Дело в путинской «заморозке» конца «нулевых», когда жалкие остатки публичной политики в нашей стране почти полностью сошли на нет, а выборы на всех уровнях практически превратились в фикцию. В этих условиях мне пришлось, подобно Остапу Бендеру, спешно переквалифицироваться – но специальность нашлась рядом: как раз в это время, после кризиса 2008 года, у наших промышленных магнатов появилась острая потребность в промышленных социологах.

Если вкратце, то перед хозяевами производственных холдингов встала острая потребность понять, что же на самом деле происходит на их предприятиях.

Сделать это можно было, только пообщавшись с персоналом предприятий, разбросанных по всей необъятной территории матушки России. В результате, я почти за 5 лет в очередной раз объездил и облетел почти всю страну от Хабаровска до Калининграда. За это время мне довелось поговорить примерно с пятью тысячами работников из сферы металлургии энергетики, энергетического машиностроения, нефтедобычи, и др. Моими собеседниками были как рабочие (слесари, токари, проходчики, водители «КАМАЗов» и т. п.), так и руководители нижнего и среднего звена (бригадиры, мастера, начальники цехов и начальники производств). Беседы наши велись как поодиночке, так и группами и занимали от 40 минут до 2 часов. На заводе и у частника

Прежде всего надо отметить, что провинция не балует своих жителей большим разнообразием рабочих мест. Особенно если мы говорим о малых городах, в которых до сих пор проживает большая часть населения страны. У человека, умеющего и желающего работать руками, выбор там невелик: можно устроиться на, как правило, единственное сохранившееся крупное производственное предприятие (из-за их наличия такие поселения называют моногородами), а можно пойти работать к частнику – например, на лесопилку.

Фабрики и заводы, если они еще худо-бедно функционируют, обычно входят в какой-нибудь большой производственный холдинг со штаб-квартирой в далекой Москве. Работа на таком предприятии дает некую минимальную социальную защищенность (во всяком случае, с человеком заключают трудовой договор и даже забирают трудовую книжку) и очень небольшую зарплату, на начальной стадии обычно даже менее 10 тыс. рублей в месяц. Почти всегда работникам обещают льготы, но в результате чаще всего оказывается, что из льгот имеется разве что оплачиваемый отпуск.

Интересно, что по всей России нынче рабочие люди фактически уже приучены воспринимать оплачиваемый отпуск как льготу. Спрашиваешь, бывало, на фокус-группе (групповом обсуждении с рабочими) – какие у вас имеются льготы здесь как у работников? И люди начинают перечислять: отпуск дают, больничный оплачивают… Да, зарплату «белую» платят…

В первое время я даже переспрашивал – да нет, вы не поняли, какие ж это льготы? Это вам по Трудовому кодексу положено! А льготы-то какие? Вот тут рабочие растерянно замолкают…

И понятно, откуда такое представление. Потому что альтернативой работе на заводе является работа у частника. У частного предпринимателя на небольшой фирме, той же лесопилке, – можно заработать побольше, чем на заводе, порой и в разы, то есть 20–30 тысяч за месяц. Однако и трудовых договоров с частником не заключают, зарплату он платит «черным налом», больничных, как правило, не признает, да и оплачиваемых отпусков у него не бывает. То есть вся работа с частником – это чистая сделка: сколько сделал, столько и получил. Да и рабочий день у частника ненормированный даже теоретически, «работаем, пока не закончим».

К частнику с завода уходят самые крепкие мужики, работа у него – не женская. Плохо то, что работа у частника, как правило, сезонная, неритмичная, да и с заказами у него то густо, то пусто. Оттого для рабочего человека постоянно есть опасность еще и просто не получить обещанных и заработанных денег. При этом и требовать свою зарплату проблематично, так как чаще всего в основе «трудового соглашения» лежит только устная договоренность.

Помимо завода и частника, в малых городах остается разве что возможность устроиться на работу в бюджетную сферу, однако и это тоже далеко не сахар. Зарплаты в муниципальных учреждениях – бывших ЖЭКах, домах культуры, детских садах – откровенно нищенские (зарплата воспитателя в детсаду 5 тыс. рублей – практически норма). Но главное, что и сами муниципалитеты обычно в России бедные, как церковные мыши, из-за чего в малых городах в последние годы даже наблюдается такой «привет из 90-х», как задержки зарплат в муниципальных учреждениях. Да, как ни странно, но эти жалкие 5 тысяч еще и задерживают порой на 2–3 месяца.

Естественно, что в бюджетной сфере практически на всех должностях в таких условиях работают женщины, демонстрируя те самые уникальные, воспетые в веках «русское терпение и неприхотливость».

Мужчинам из малых городов, если их не привлекает ни одуряющая работа на конвейере, ни работа «на рывок» у частника, остается только традиционный для Руси «отхожий промысел». И действительно, малые города часто выглядят пустыми. В них остаются жены с детьми, а самые энергичные мужчины уезжают «пытать счастья». Едут они в мегаполисы вроде Москвы и Санкт-Петербурга, где удачей считается устроиться работать в охрану. Или «на Севера». Многие, даже проживая за тысячи километров от Москвы, работают вахтами – неделя в Москве, неделя дома.

Из-за этого постоянного оттока рабочей силы даже успешное, загруженное заказами предприятие в глубинке оказывается неспособным породить полноценный местный рынок труда: все время оказывается, что, собственно, свободных рабочих рук в округе не просматривается, в очередь у заводской проходной никто не стоит. Обычная история для моногородов: предприятие выгоняет рабочего за прогул или за пьянку на рабочем месте, всем торжественно объявляется, что «в соответствии с корпоративной политикой таким не место на нашем славном заводе!». А уже через два-три месяца этого рабочего тихо принимают обратно. Причина в том, что образовавшуюся вакансию заполнить так и не удалось, а работать надо.

Парадокс: в 50–70-тысячном городе стабильно не находится «с избытком» рабочих для предприятия, где работают 2–3 тысячи человек. Где все люди? Люди в отъезде.

Очевидно, что для создания полноценного рынка труда надо, чтобы в городе работало не одно, а два-три более-менее крупных предприятия. Однако новые предприниматели, видя, что даже у единственного завода в городе возникают проблемы с рабочей силой, естественно, не рискуют открывать производства. Возникает порочный круг.

Продолжительность рабочего дня, переработки

В России, в соответствии с Трудовым кодексом, приняты за норму 8-часовый рабочий день и пятидневная рабочая неделя. Однако, по моим наблюдениям, крупные предприятия по всей стране почти повально переходят на работу посменно, причем «смена» длится 12 часов. В ходе таких смен предусматривается один обеденный перерыв, как правило полчаса (!). Чаще всего почти всю смену рабочий должен проводить на ногах.

Я спрашивал рабочих из самых разных отраслей, какая продолжительность трудового дня им нравится больше, 8 или 12 часов, – ожидая услышать, что, конечно, 8. Ведь 12 часов – это очевидная сверхэксплуатация. Однако, как ни странно, по большей части рабочие высказываются за 12-часовую смену. Одна из главных причин – при такой периодичности чаще выпадают выходные дни (через два дня на третий).

Выходные сутки жителям малых городов требуются не для отдыха, а для подработок. Рабочие – отцы семейств в эти выходные часто таксуют, если у них есть автомобили (тем же самым занимается и младший состав ИТР). И женщины, и мужчины в выходные и «отсыпные» дни (после ночных 12-часовых смен) занимаются своим подсобным хозяйством: большинство выращивает запасы на зиму на своих огородах. А вот скотину или птицу держат уже немногие, объясняя тем, что это стало невыгодно, слишком дорогие комбикорма.

Подработки и выращивание своей картошки на зиму – жизненная необходимость для рабочего в провинции, так как зарплаты в 10–15 тысяч «на жизнь» очевидно недостаточно (цены на продукты в провинции примерно такие же, как в Москве, а коммунальные платежи даже выше).

Таким образом, в сменной работе по 12 часов совпадают интересы и владельцев завода, и рабочего. Для владельца выгода очевидна – такая работа позволяет держать на заводе не три, а две смены.

Однако являются ли 12 часов работы в день пределом? Очень часто – нет.

Оборудование на большинстве заводов в России крайне изношено и периодически выходит из строя; кроме того, ввиду той же изношенности и морального устаревания даже для вроде бы работающего станка требуется больше времени на выполнение необходимой трудовой операции, чем заложено в нормативе. В итоге по ходу выполнения работ регулярно возникают простои. На большей части заводов, где я побывал, картину мне обрисовывали одну и ту же: вместо ритмичной работы цеха стоят, пока где-то по цепочке устраняется поломка, а потом со страшной силой начинают наверстывать упущенное время… И часто не укладываются.

В этих случаях как само собой разумеющееся подразумевается, что рабочий должен продолжить и завершить работу после окончания своей смены. Смельчаков, которые ровно в 5 или 8 часов вечера (или утра), поглядев на часы, выключают станок, снимают шлем и идут в душ, невзирая на то, что там сделано или не сделано, на всех предприятиях набираются считаные единицы. Да и те, как правило, на работе не задерживаются, их выживают разными способами. Можно сказать, что такому отчаянному индивидуализму противостоит не только администрация предприятий, но и трудовая этика российских рабочих.

В итоге зачастую рабочие задерживаются после окончания своих смен на 2–3, а то и 5 часов. Порой люди, «завершая начатое», остаются на своих рабочих местах до суток. На значительной части предприятий подобные «авралы» и «форс-мажоры» являются не исключением, а вполне рутинным явлением – так выстроен сам трудовой процесс, что без постоянных авралов работа просто встанет.

Самое интересное то, как оплачиваются подобные переработки. За 5 лет я привык к тому, что упоминание в контексте оплаты сверхурочных Трудового кодекса вызывает у рабочих нервный смех. Люди слышали, что за сверхурочные им должны платить сначала полторы, а потом и две ставки, но в большинстве случаев этого не происходит.

Чаще всего на российских предприятиях за сверхурочные вообще не платят – вместо денег предоставляют отгулы.

Отгул – это как бы право прогулять один рабочий день, получив за это обычную дневную плату.

Однако и использовать отгулы удается далеко не всем: ввиду постоянных сокращений на предприятиях хронически не хватает персонала для затыкания всех «дыр» и начальники просто не отпускают работников, постоянно перенося отгулы на потом. Нередко приходилось выслушивать жалобы работниц и работников, что у них к концу года накапливалось отгулов фактически на второй отпуск. Проблема с такими накоплениями в конечном итоге решается просто: в начале года работнику объявляют, что все его отгулы «сгорели» и, таким образом, отсчет начинается заново.

В беседах с мастерами и начальниками цехов я задавал вопрос о причинах столь вопиющих нарушений ТК при оплате сверхурочных. У начальства, однако, тут своя правда: как правило, у начальника цеха, да и у директора завода, есть спущенный ему «сверху», из Москвы, фонд оплаты труда, утвержденный на год вперед, – и в нем просто нет денег на оплату сверхурочных. По плану предполагается ритмичная работа предприятия. Но, коли денег в ФОТ нет, то и взять их неоткуда. На вопросы «наверх» в духе «что же нам делать в таком случае» ответ тоже один – мол, начальник должен своим авторитетом побудить рабочего отработать норму, а иначе какой же он начальник?!

Впрочем, в ряде случаев оплата за переработки все-таки предоставляется, хотя и по-прежнему в одинарном размере. Это происходит, когда после бездумных сокращений, как правило инициированных из Москвы, на предприятии просто образуется хроническая нехватка персонала для выполнения производственных планов. В этом случае среди кадровых работников кидают клич: «Кто готов подработать?» Соглашаются многие. В итоге иные феноменальные работники отрабатывают по 25–28 двенадцатичасовых смен в месяц (!): я видел этих женщин (!!) – это, без сомнения, трудовые героини.

Хотя наиболее поразивший меня случай рассказали на шахте. Выяснилось, что там не такая уж редкость, когда проходчик, отработав 12-часовую смену под землей, через час снова лез обратно – отработать еще одну смену! Я был в шахте. Честно говоря, даже сам путь на 1,5 км вниз (40 минут туда, 40 минут обратно) чрезвычайно меня утомил…

За вторую смену подряд проходчику платят ту же ставку, без двойной оплаты. А дорогу – вот эти 1 час 20 минут туда и обратно до собственно «рабочего места» – не оплачивают. Дорогу, сколько бы она ни занимала, в России не оплачивают практически никогда, даже если выездные бригады едут в разбитых автобусах по диким лесным дорогам несколько часов. Видимо, считается, что в дороге работник отдыхает – за что ж ему платить?

Условия труда

Толоконникова в своем нашумевшем письме из мордовской колонии описывала жуткие условия работы в производственных помещениях исправительного учреждения. В так называемой «промке» – холод, устаревшие и часто ломающиеся станки, давление надзирателей, требующих выполнять немыслимо высокие нормы, постоянные переработки. Москвичам и петербуржцам, конечно, сложно воспринимать такие откровения бывшей «Русси». Ведь для них даже сломавшаяся в офисе кофемашина – это ужас и произвол работодателя и повод жаловаться в ООН. Им кажется, что узница ведет рассказ о каком-то ином измерении и иной, намного более дикой и первобытной жизни.

Самые искренние и ранимые столичные жители были просто потрясены до глубины души – они решили, что мордовская ИК-14 есть филиал ада на земле, немыслимый выброс сил зла на грешную российскую землю, но тем не менее, все описанное, конечно, «нетипично».

Однако так ли воспримет то же самое обычный рабочий из провинции (если, конечно, найдет время прочитать)? Холод

Начнем с холода в цехах. На самом деле это стандартная жалоба практически всех работающих на производственных предприятиях по всей России, независимо от отрасли. Цеха огромны, а зимы в России и затяжные, и порой – особенно в Сибири – морозные. Естественно, их полноценное отопление влетает в копеечку, и поэтому владельцы предприятий всячески стремятся на этом как-нибудь сэкономить. Положение усугубляет крайняя изношенность самих производственных зданий: в стенах щели, оконные рамы рассохлись, даже разбитые ненароком стекла заменяют далеко не сразу ввиду повсеместного сокращения вспомогательных служб (чтобы что-то заменить и вызвать людей, начальнику цеха приходится вступать в длительную «деловую переписку»).

Был пару лет назад на Урале, на машиностроительном предприятии, входящем в один из крупнейших производственных холдингов страны: там ввиду общей ветхости здания летом ураганом сорвало крышу. Крышу кое-как подлатали своими силами – и всю зиму работали при –8 °C на рабочем месте.

На многих предприятиях в целях «оптимизации» котельные, отапливающие здания, отданы на аутсорсинг»[26] частным или дочерним предприятиям. В этих условиях начальники цехов сами постоянно делают отопление «поменьше» – чтобы меньше средств уходило с баланса цеха.

Таким образом, на вполне «цивильных», вовсе не тюремных производствах зачастую зимой в цехах поддерживается температура около +1 °C. Рабочие вынуждены утепляться как только можно. Ситуацию усугубляет низкое качество спецодежды, которая, как правило, или плохо греет, или, если греет хорошо, громоздка и стесняет движения. Жара

Впрочем, проблемы рабочим создает не только холод зимой. Почему-то забывают, что во многих регионах страны в летний период устанавливается немыслимая жара. Например, на юге России – Волгоград, Астрахань, Ростов и т. п. – температура летом может подниматься до +50 °C, причем такая погода устанавливается не на пару дней, а на месяцы. Однако речь может идти не только о юге, но и о городах, расположенных в «сердце континента», в Сибири. В той же Чите летом бывает и +40 °C, и +50 °C. Это и есть резко-континентальный климат: зимой до –50 °C, летом – до +50 °C.

Как это отражается на климате в производственных цехах?

Естественно, помещения превращаются в ад – учитывая, что свой вклад в общую температуру вносят и работающие агрегаты.

Температура доходит до +60 °C и выше – то есть цеха превращаются в сауну. Здесь опять пару «незлых тихих» стоит сказать о спецодежде: стандартны и повсеместны жалобы на то, что «спецуху» почему-то всегда заказывают самую дешевую, из синтетики, которая «не дышит» и тем самым усугубляет эффект жары.

С жарой предприятия борются еще менее эффективно, чем с холодом. Кондиционеры если и устанавливаются, то только в кабинетах самого высокого начальства. Если кондиционер когда-то установили в производственном помещении, его обычно не обслуживают – то есть после первой же поломки он выходит из строя навсегда.

Но чаще всего никаких кондиционеров вообще нет. Максимум, на что иногда идет руководство предприятия, – это выдача вентиляторов самым страдающим работникам (например, цеховым крановщикам, которые работают под крышей и зачастую им вообще нечем дышать: крыша раскалена солнцем, а теплый воздух, как известно, поднимается вверх).

На фокус-группах с работниками южных предприятий я часто наивно спрашивал – а почему, мол, не делать что-то вроде сиесты в такие не просто жаркие, а очевидно опасные для здоровья часы? На меня смотрели с непониманием. Сиеста – это для Италии и Испании, а мы же, мол, в России… На самом деле, конечно, дело не в этом, а в том, что руководство элементарно не желает нарушать производственный процесс – это негативно отразится на выполнении плана.

Поэтому на предприятиях летом случаются обмороки и сердечные приступы – хотя и не так часто, как простудные заболевания зимой. Вредность

Вредных для здоровья факторов на подавляющем большинстве российских предприятий (опять же не важно, какой отрасли) хоть отбавляй – это сразу становится очевидным любому, кто совершит по ним хотя бы 5-минутную экскурсию. Чаще всего это обусловлено физическим и моральным устареванием установленного оборудования и самих фабричных стен.

Одна из очень частых проблем – вентиляция. Она или давно сломалась, или, что тоже очень часто бывает, установлена неправильно – то есть дует не туда и воздух не освежает. На одном из крупнейших машиностроительных предприятий страны тяжба вокруг переделки вентиляционной системы идет уже много лет: рабочие, поддержанные мастерами и даже начальниками цехов, пишут «наверх», уже чуть ли не сами разработали правильную схему… С их расчетами никто не спорит, но руководство холдинга денег не выделяет. Рабочие прекрасно понимают почему: ведь исправление вентиляции никак не влияет на выпуск, то есть на выполнение плана.

Такая и подобные ей ситуации типичны.

На ряде производств используются вредные для здоровья вещества, такие как, например, фенол. Они попадают в воздух, которым постоянно дышит весь персонал предприятия.

В некоторых случаях заботливое руководство даже обязывает рабочих постоянно ходить в респираторах и включает это как требование к технике безопасности.

Однако рабочие при первой возможности от респиратора отказываются и дышат ртом.

Я спрашивал их – почему? Вы же знаете, что это очень вредно? Мои собеседники виновато разводили руками: да мы знаем – но попробуйте вы поработать 12-часовую смену в респираторе! Очевидно, авторы правил техники безопасности не учитывают, что труд рабочего является физическим и весьма интенсивным, и для этого он ДОЛЖЕН дышать полной грудью.

В результате рабочих без респираторов постоянно ловят бдительные инженеры по ТБ – и лишают их премии, то есть фактически штрафуют.

Помимо запыленности и загазованности воздуха вредными веществами, чрезмерной жары и чрезмерного холода, почти на всех предприятиях есть, конечно, и такие вредные факторы, как шум и вибрация. Причем из шумов особенно опасны низкие, то есть инфразвуки, «от которых у нас стаканы на столах постоянно трясутся», как говорят рабочие.

При этом самое интересное, что работодатели по всей стране крайне неохотно, с огромным скрипом идут на то, чтобы признавать вредность на своих производствах. Технология отработана: в первый год я удивлялся – а потом, когда в четвертом городе на предприятии совсем другой отрасли мне описали ту же самую схему, привык.

Для того чтобы производство признали «вредным», должны быть произведены определенные замеры соответствующими государственными службами, следящими за экологической обстановкой на предприятиях. Делается это всегда стандартно: перед приездом комиссии все работы останавливаются, помещения проветриваются.

Приехавшие тетеньки из госструктур, не моргнув глазом, замеряют уровень вибрации и шума, а также загрязнения воздуха при неработающих станках – и, кто бы мог подумать, приходят-таки к выводу, что все показатели в норме и оснований для признания вредности нет. О чем и пишут красивые заключения, которыми потом администрация предприятий тычет в нос слишком склочным рабочим, жалующимся на эффекты типа такого: «распухают губы, как у негра; лопаются. Язык как пчела укусила…» и т. д. (цитата из реальной фокус-группы).

Почему работодатели стоят насмерть в вопросах вредности, порой вплоть до бунтов?

Я имел дело с рабочими, которым вредность все-таки оплачивали. Отметим, что, как правило, это ничтожные суммы в размере 300–400 руб. в месяц, т. е. порядка 2–3 % от зарплаты. Казалось бы – о чем тут говорить?

Дело в том, что признание производства вредным влечет для работодателя, помимо повышения выплат, еще и кучу других последствий по ТК. Среди них главное – более ранний выход на пенсию и увеличение продолжительности отпусков. Ввиду постоянных «оптимизаций» и сокращений персонала сами по себе отпуска для всех работодателей – нож острый, «работать некому!». А тут еще и их продолжительность увеличивать… Нет, уж лучше «поработать» с комиссиями Ростехнадзора и прочих служб!

Медицинская помощь

Как наследие советских времен, на многих заводах и после падения советской власти оставались медики и медицинские кабинеты – однако в настоящее время их уже практически повсеместно извели, со стандартной формулировкой – «в связи с нерентабельностью». Большинство работодателей считают, что содержать на предприятии медкабинет слишком накладно.

А там, где они все-таки пока сохранились, в целях той же экономии уровень помощи понижен максимально. Скажем, вместо двух медработников оставлен один, вместо дипломированного врача работает фельдшер. Медицинское оборудование тоже, как правило, практически отсутствует, а по поводу остального рабочие шутят: «Из лекарств – одни носилки».

Это притом, что вообще производственные травмы руководству цехов не нужны, так как производственный травматизм отражается в документах, предоставляемых инвесторам. Травмы портят отчетность, а для предприятий, входящих в холдинги, чьи акции котируются на мировых биржах, они так и вовсе понижают капитализацию. Чем больше травм и смертей на производстве – тем ниже котировки акций, то есть ниже капитализация!

Поэтому в нашей провинции нередки случаи, когда покалеченного или раненного на производстве просто выводят куда-нибудь за ворота и вызывают «Скорую», а самого настоятельно просят сказать, что травма у него бытовая: «шел, поскользнулся, упал…» и т. д. За правильные слова обещают единовременную премию и отгулы, за неправильные (то есть за правду) – увольнение с «волчьим билетом». Большинство соглашается на первое.

Рабочие на большинстве предприятий относятся к отсутствию медкабинетов, можно сказать, с пониманием: ворчат, прошлое вспоминают с ностальгией, но самое частое резюме – «м-да, теперь другое время…» Обеды, прием пищи

Время на прием пищи работодатели стараются максимально сократить. Нередко при 12-часовой смене на обед отводится полчаса, и также предоставляются в остальные часы один или два 15-минутных перерыва на «попить чаю» (а заодно и на все прочие надобности).

Рабочие столовые на большинстве предприятий подвергаются сильнейшим сокращениям или переводятся на аутсорсинг, то есть передаются частникам. Предприятия повсеместно отказываются содержать как столовые, так и буфеты. Зачастую это приводит к тому, что столовых и буфетов не остается вообще никаких. Рабочие и мастера питаются тем, что принесли из дома в судках. Впрочем, сейчас на большинстве крупных предприятий ввели специальные «комнаты для приема пищи»: они находятся прямо в цеху, там есть микроволновка, чтобы разогреть принесенное, и холодильник.

Такую льготу, как бесплатные обеды для персонала, я встречал обычно лишь в воспоминаниях.

Из них можно понять, что еще в 90-е частные хозяева предприятий так или иначе пытались организовать бесплатное питание для работников – или вводя специальные талоны, или еще каким-то образом.

Однако теперь, после состоявшегося почти повсеместно перехода больших заводов и производств в руки московских промышленных холдингов, эта практика ушла в прошлое. Сотрудники предприятий повсеместно на «подножном корму». Некоторые за 12-часовую смену так и не находят возможности сходить даже в «комнату для приема пищи» – и едят прямо на рабочем месте. Камеры слежения

Влияние прогресса все же ощутимо даже на российских производствах. В последнее время все чаще приходится сталкиваться с тем, что рабочие места оснащаются камерами слежения, с выводом на общий монитор. Благодаря камерам мастера и начальники цехов получают возможность непрерывного наблюдения за тем, что делает каждый сотрудник на своем рабочем месте.

Рабочие в ряде мест, как я слышал, пытались протестовать против этой слежки; на фокус-группах видно, что она всех крайне раздражает. Однако их возражения, как правило, не воспринимаются.

Смысл камер прост: представители работодателя не могут отделаться от ощущения, что работники используют любую возможность, дабы повалять дурака и побездельничать, вместо того чтобы делать план. Причем такое чувство мучает прежде всего Москву: работники московских головных офисов тоже жаждут напрямую видеть, чем же «на самом деле» занимается персонал их предприятий.

Ведь надо же как-то объяснить, почему производительность труда по-прежнему далека от западных аналогов?! Экономика риска

В 90-е по НТВ шел один из первых русских качественных сериалов – «Дальнобойщики», с Гостюхиным и безвременно ушедшим Галкиным в главных ролях. Сериал рассказывал о приключениях на бескрайних просторах России двух напарников – водителей-дальнобойщиков.

Прошло чуть больше 10 лет, но сериал уже устарел. Дело в том, что нынче дальнобойщики почти не ездят парами – «невыгодно». Дальнобойщик сейчас в кабине один. Причем не сказать, чтобы время доставки грузов существенно удлинилось… Отставший от жизни читатель спросит – как так? Ведь два водителя всегда будут быстрее одного! Когда едут вдвоем, один отдыхает, второй ведет машину, потом меняются. А если за баранкой один – значит, он спит, и в это время машина стоит!

Не совсем так.

Нынешние «Гостюхины», потерявшие в бурных волнах путинской России своих «Галкиных», просто едут «так» – то есть без отдыха. Сидят за рулем до упора. Падают, но ведут машину – свой огромный «трак».

Принято считать, что таковы нынче требования «современного капитализма»: мол, ничего не поделаешь, приходится работать вдвое больше, больше утомляться… Дело, однако, в том, что утомлением вопрос вовсе не ограничивается: водители «траков» не просто устают – они рискуют. Когда дальнобойщик вместо 10 часов за рулем проводит за ним все 20 – у него притупляется реакция, начинают слипаться глаза, становятся менее резкими движения. Это неизбежно. Особенно если это происходит ночью, на темной дороге, когда свет фар выхватывает из темноты лишь узкий участок трассы…

Все дело в том, что это – общая тенденция. По всей России на производстве возрастает, говоря попросту, уровень эксплуатации – то есть когда рабочего вынуждают (часто – практически за те же самые деньги) выполнять больше работы за меньшее время. Это считается хорошо, это «рост производительности труда». Однако повсеместно этот самый «рост производительности» обеспечивается параллельным – а то и опережающим! – ростом уровня риска. Почему-то в нашей бедовой стране производительность растет вместе с опасностью самого процесса производства. Дальнобойщик тут только один из примеров, и не самый яркий.

Приведу еще несколько из того же ряда. Почти по всем «живым», то есть что-то производящим или перевозящим предприятиям в РФ за последние годы прошли не одна, а несколько волн так называемых «оптимизаций». Говоря проще – сокращений персонала. Штаты сокращали пачками, в итоге на множестве заводов, фабрик и комбинатов они нынче меньше не на проценты, а в разы – 3, 4, 5 и более. Принцип, очевидно, тот же, что и в случае с парой дальнобойщиков: избавились от «лишнего рта» – сократили издержки, следовательно, – увеличили прибыль.

Проблема, однако, в том, что «лишний» напарник не был совсем лишним – он все-таки должен был в определенные моменты вести машину. По идее, сокращение персонала надо было бы компенсировать какими-то иными мерами – автоматизацией там, или какой-то революционно более эффективной организацией труда оставшихся… На деле же во многих случаях вся «компенсация» ограничилась лишь повышением нагрузки на оставшихся. На них «повесили» функции уволенных напарников, с копеечной оплатой за совмещение или вообще без оной. Причем на многих предприятиях персонала стало не хватать просто физически – из-за чего работники вынуждены чаще трудиться сверхурочно, выходить на 2 смены подряд, переходить на 3-сменный график при 12-часовом рабочем дне и т. п. Естественно, в этом случае не так уж мала вероятность, что на переутомленном шахтере или слесаре скажется «эффект дальнобойщика». Отличие лишь в том, что если прикрывший на минуту глаза шофер улетит в кювет, то рабочий прозевает приближение сзади многотонного крана, а шахтер заснет на конвейерной ленте и свалится с 5 метров вместе с тоннами угля в углехранилище…

Но «оптимизация» и связанное с ней переутомление – далеко не полный перечень угроз. Все чаще в последнее время хозяева и менеджеры производственных холдингов с ужасом смотрят на цифры травматизма на своих предприятиях. Люди гибнут или получают серьезнейшие увечья, ведя себя так, словно вообще незнакомы с правилами техники безопасности. Они упорно работают в так называемой активной зоне огромных заводских агрегатов, проводят мелкий ремонт и уборку конвейеров без их обязательного выключения, проводят сварку, стоя на неустойчивой лестнице, гоняют тяжелые грузовики на повышенной скорости по гололеду, чинят проводку высокого напряжения, не отключая это самое высокое напряжение, и т. д. и т. п. Причем все это проделывают не какие-то новички, еще не знающие что к чему, а наоборот – опытнейшие работники, часто со стажем в 10, 20 и более лет!

Апофеоз – это, конечно, проникшие в прессу рассказы о шахтерах «Распадской», которые якобы сами специально портили импортные приборы контроля уровня метана в воздухе шахты. По сигналу о повышенной концентрации метана они должны были бы срочно прекращать все работы и подниматься на поверхность – но не захотели. Хотели делать план – вот и сделали…

Ко мне, как к специалисту по производственной социологии, обращались представители холдингов: проведите исследование, объясните – что происходит? Почему наши рабочие так себя ведут? Они что все – самоубийцы? Им жизнь не дорога?! Московские специалисты по корпоративному управлению персоналом говорили даже с некоторой обидой: мы их (работников холдинга по всей России) учим-учим, разрабатываем плакаты, правила по ТБ, заставляем все учить, сдавать зачеты и экзамены – а поди ж ты! Они все равно переутомляются, выходят на работу как сомнамбулы, лезут в активную зону, снимают очки и каски… Почему?

И излагали даже свою теорию, которую им хотелось бы подтвердить: мол, дело действительно в каком-то специфически искаженном восприятии реальности, присущем старым, опытным работникам, в каком-то притуплении чувства опасности, будто бы всем им свойственном. Другими словами, если говорить попросту: они очень хотели бы услышать, что рабочие немного (или «много») сумасшедшие, «не такие, как мы» – потому и лезут, куда не надо, и гибнут от этого…

Рассказывать о конкретных примерах из моего исследования я, естественно, не могу – не позволяют корпоративная этика, конфиденциальность и т. д. Но в этом и нет нужды. Для иллюстрации вполне достаточно информации, имеющейся в открытых источниках. Въедливым читателям могу лишь сказать, что я знаю, поверьте, гораздо больше примеров, чем привожу здесь, – причем из самых разных производственных сфер. Ситуация везде примерно одна и та же.

Я провел фокус-группы с рабочими на десятке разных предприятий – и одно могу сказать на 100 %: они показались мне какими угодно, но только не сумасшедшими.

Я бы даже сказал, что это люди не просто нормальные, а супернормальные. Они работают за очень небольшие деньги, и их нагрузка действительно колоссальна, причем – постоянно растет. Я побывал внутри многих из этих предприятий (заказчики хотели, чтобы я изучил все «на своей шкуре») – некоторые из них показались мне буквально настоящим адом. Но там, в диких условиях, при нагрузках порой на грани физического выживания – они-таки дают продукт. Которым, между прочим, все мы так или иначе пользуемся.

Так вот вопрос, мучивший моих заказчиков из теплых офисов: хотят ли эти люди жить? Ответ таков: безусловно да. Так почему же тогда они идут – да, идут! – на постоянное, систематическое нарушение правил техники безопасности?!

Давайте вернемся на минуту к тем, с кого мы начали, – от рабочих к дальнобойщикам. Шофер спит 4 часа, 20 часов без перерыва гонит свою фуру по весьма и весьма непростым российским дорогам – все, лишь бы успеть «в срок». Вопрос – надо ли ему доплачивать, помимо платы за стандартные транспортные услуги, еще и за риск? Ведь он реально рискует своей жизнью?!

Если вы зададите такой вопрос грузоотправителю, то он сначала не поймет, о чем вы, а потом, вполне возможно, обидится. За что платить? Какой риск? Да, – скажет он вам, – допустим, что «дальнобой» уснет за рулем на 19-м часу «гонки» – и на полном ходу врежется в стоящую на обочине цистерну с бензином. Он, понятно, погибнет в огне. Но ведь вместе с ним погибнет и весь мой груз! К чертовой матери полетят обязательства поставки, груз не просто не придет вовремя – он не придет никогда!

Ни грузоотправитель, ни хозяин фуры – работодатель водителя – не могут платить ему за риск, так как этот риск включает в себя не только жизнь работника, но и сохранность груза и самой фуры. Факт в том, что никто – ни заказчик, ни работодатель – не заинтересован, чтобы дальнобойщик рисковал. Им этот риск совершенно ни к чему. Для них груз и сама фура стоят гораздо дороже жизни работника.

Поэтому «за риск» никто не платит. «По умолчанию» обеими сторонами риск понимается как исключительно личная ответственность работника. «Да и как это будет выглядеть? – спросит нас хозяин фуры. – Что, «я тебе заплачу, чтобы ты рискнул чужим грузом и моей фурой?!»

Мы опять приходим к тому же вопросу: почему же на риск идет работник? Идет, понимая, что ему никто не будет его риск компенсировать? Более того – зная, что если «не повезет», то на 99 % его риск будет интерпретирован работодателем как его же вина?

Планы и риски

Отчего же люди рискуют, причем – массово? На фокус-группах я специально просил рабочих рассказать мне о причинах тех или иных несчастных случаев. Официальная интерпретация мне уже была известна: «неосторожность», «халатность», «безрассудство», «нежелание рабочего соблюдать требования ТБ». Однако в подавляющем большинстве случаев более подробный анализ с участием рабочих показывал иное: жертва нарушала, потому что хотела выполнить план.

Напряженность плановых заданий на российских заводах постоянно растет, невзирая на все «оптимизации».

Причем – не только персонала: на заводах нынче «оптимизируют» все. К примеру – количество плановых ремонтов оборудования (ремонтируют реже, следовательно – оборудование меньше простаивает). Или – закупают новые мощные агрегаты, не оплачивая постпродажное обслуживание. Тоже экономия! А ремонтировать заморские машины будут заводские умельцы из подручных материалов – правда, если их тоже раньше не «оптимизируют».

Повсеместно продлеваются сроки эксплуатации оборудования, и никакой государственный Ростехнадзор не в состоянии с этим справиться. По бумагам, к примеру, некий станок или конвейер лет 5 назад выработал уже второй срок эксплуатации – однако ему продлевают этот срок еще лет на 10, да заодно повышают для него норму выработки. Это не какой-то Кафка – это факты. Говорить с рабочими очень интересно – после них любой Беккет не удивит, покажется МХАТом… Рабочие знают – они на этих агрегатах 50-х, 60-х, а то и 40-х годов выпуска работают, дают план.

Как это влияет на безопасность труда? Естественно, самым пагубным образом. Чем «древнее» станок или агрегат, тем чаще он выходит из строя, тем чаще его надо подлатывать – однако времени на ремонты нет! Оборудование должно давать план. Поэтому опытные рабочие изловчаются ремонтировать капризную технику на ходу, не выключая – или же умудряясь втискиваться с ремонтом в узкие технологические перерывы. О том, чем чреваты попытки копаться во включенных центнерах и тоннах металла, написано в методичках по ТБ и показано в учебных фильмах…

Не лучше становится ситуация и когда поступает новая техника. Рабочие уже это знают и редко радуются новым поставкам. Они понимают, что новая импортная техника стоит дорого и, значит, с ее появлением план резко увеличат – ведь деньги надо отбивать. Причем, скорее всего – план увеличат непропорционально ее возможностям: новая техника станет работать сразу на износ, форсированно – и, соответственно, возрастет опасность для тех, кто работает рядом с ней.

Слушая рабочих, я пришел к выводу, что рискуют они вовсе не потому, что у них «бурлит адреналин», не потому, что они этого хотят. Самое поразительное – они рискуют, потому что осознают это как свою должностную обязанность. Корпорации воздействуют на них двусмысленно: с одной стороны, они повсюду развешивают плакаты с правилами ТБ, показывают учебные фильмы и проводят инструктажи. Но с другой – всем строем реальной организации труда они доказывают работнику другое: что главное для работника – это план и что ради этого он должен идти на риск.

Лучше всего сказал об этом один бригадир. Когда я спросил его, чем отличается опытный работник от молодого, зеленого новичка, он ответил, пожав плечами: «Опытный, квалифицированный работник – это такой, который может делать свою работу опасным образом». Вот так! Молодой будет работать «по правилам», поскольку по-другому не умеет. Он сделает работу, но будет делать ее долго и, следовательно, неэффективно. А старый, опытный работник сделает «по понятиям», пусть неправильно, но быстро, то есть опять-таки эффективно.

Что значит в данном случае эффективность? Да все тот же план, количественные показатели.

Тот, кто работает быстро, произведет больше единиц продукции за заданное время. Работать по правилам, в том числе и по правилам ТБ, неэффективно, потому что время. Таковы и есть на сегодня правила – Правила Российского Производства. Надо:

а) Минимизировать издержки (на персонал, ремонт, обновление, закупки) – и таким образом резко повысить уровень эксплуатации всего имеющегося в наличии и персонала, и «железа».

б) Максимизировать выпуск, то есть выполнить и перевыполнить плановые задания.

Отсюда и повышение риска: если и кадровый состав, и оборудование работают в буквальном смысле на износ – сбои и аварии в таком режиме не просто неизбежны, они запрограммированы. Их не может не быть. Они и есть. Взрывы на «Распадской»

И вот теперь давайте вернемся к самой, пожалуй, жуткой в новейшей российской истории производственной катастрофе – взрывам на шахте «Распадская» в Кемеровской области, когда погибло более сотни шахтеров, а сама шахта вышла из строя на неопределенный срок.

Ответа на вопрос о том, почему не сработала сигнализация об опасных концентрациях метана, от официальных структур так и не последовало. Однако наиболее распространенная версия – что все-таки шахтеры там что-то «подкручивали», потому что при жестко сдельной оплате труда им было крайне невыгодно при каждой «тревоге» подниматься на поверхность.

Я говорил с шахтерами и горными инженерами (не оттуда, с другими) о «Распадской». Их мнение таково: да, рабочие вполне могли заклеивать скотчем или еще чем-то датчики уровня метана, которые есть во всех «стволах» и штреках. Другое дело, что те же шахтеры подняли на смех идею, будто бы такой простой способ достаточен, чтобы обмануть автоматику. Все на шахте знают: данные со всех датчиков выводятся «наверх»: все заклеить невозможно, а заклеивание некоторых, «чтобы не мешали», станет сразу же заметно диспетчерам в здании шахтоуправления.

Другими словами, «игры» с датчиками были возможны только в одном случае: если бы руководство, по крайней мере средний инженерно-технический персонал, было в курсе этих игр и дало на них свое негласное «добро». Почему? Да все по той же причине: нужен план, необходимо обеспечить непрерывность производства, уголь на-гора должен поступать постоянно, без сбоев. Шахтер-ГРОЗ (горный рабочий очистного забоя) шел, безусловно, на огромный риск – но он не мог обеспечить себе его самостоятельно. Ему разрешила система, просто потому, что она так устроена и «наверху» – то есть нацелена прежде всего на обеспечение плана добычи угля.

Так что, правы коммунисты?

И вот тут мы подходим, пожалуй, к самому главному – тому, ради чего я это все пишу. До этого момента, соглашусь, я не говорил ничего особо нового. Все, о чем я веду речь, в рамках привычного всем в России «левого» дискурса – о закабаленных людях труда, о буржуях-кровопийцах и т. д. Та же «Распадская» – это, как считается, чуть ли не исконно-посконная «территория коммунистов», их база, ключевая тема, с которой их не собьешь и откуда они могут пачками извлекать свои лозунги. С их объяснениями согласится любой средний российский читатель, даже если он «в целом» коммунистам не слишком сочувствует.

Как объяснят взрыв коммунисты? Ну, конечно же, на их взгляд, дело тут в том, что «таков капитализм». «Вы этого хотели – вы это получили». Безусловно, «буржуям сто раз наплевать на простых людей». Да, «они отправили на смерть сотню шахтеров, оставили сиротами их детей и вдовами их жен – а почему? Да потому, что им наплевать на жизни рабочих (как и учили нас Маркс – Энгельс – Ленин), им главное – прибыль!» Разве нет?

Конечно, буржуи и олигархи – владельцы «Распадской» – проигнорировали соображения безопасности – им ведь важен только план, этот их проклятый уголь, за который они наверняка уже получили в предоплату свои кровавые доллары или там евро! Миллионы – что по сравнению с ними сотня простых русских людей?! Такие риторические вопросы – при полной поддержке аудитории – коммунист может задавать часами. Горе огромно, катастрофа ужасающа, сотни семей действительно лишились кормильцев… И виновато, безусловно, в том числе и руководство шахты. С чем тут спорить?

Можно лишь обратить внимание на одно бесспорное обстоятельство. А именно на то, что некий неведомый управленец, группа управленцев или сам хозяин, решившие рискнуть жизнями шахтеров «ради своего бабла» – как раз бабла-то и не получили.

Мы можем легко допустить, что некто «пошел на сознательный риск» ради сохранения непрерывности добычи угля – но несомненный факт, что в итоге добыча угля все ж таки прервалась. Причем – на неопределенный срок.

Буржуи со значками доллара вместо зрачков, толкнувшие несчастных шахтеров на риск и страшную гибель – да, это очень понятный и похожий на правду образ. Но за исключением одной детали: полного краха. Шахта не просто встала: при взрывах погибло новейшее оборудование на десятки миллионов долларов, оказались сорваны долгосрочные договоры о поставках угля с ведущими металлургическими комбинатами России и зарубежных стран, «курица, несущая золотые яйца» – то есть сама шахта, ценнейший актив – получила почти смертельный удар…

Миллиардные неустойки, угроза банкротства, необходимость вести дорогостоящие спасательные и поисковые работы, новые миллиардные вложения в восстановление шахты – вот итог «риска ради непрерывности добычи». И что самое, должно быть, печальное для «буржуя» – никакой непрерывности!

Система, заставлявшая шахтеров идти на риск «ради плана», закономерно привела к краху – и к краху плана прежде всего. Выходит, что наш гипотетический «буржуй» не только крайне жесток, но и безмерно при этом глуп? Обратная сторона риска

Самое главное, что под этим дамокловым мечом катастрофы работают сегодня большинство производственных предприятий. Да иначе при работе на износ и не может быть. Мы начали с того, что долго бились над вопросом – что же заставляет рисковать работника? Однако, по всей видимости, куда важнее вопрос другой: что же заставляет так рисковать предпринимателя?

Все те факторы «оптимизации», о которых мы говорили выше, – это ведь факторы риска еще и для хозяина. Не стоит думать, будто бы «Распадская» – какое-то исключение. На грани взрыва, обрушения, пробоя сегодня – масса заводов, электростанций и так далее. Мы можем допустить, наученные марксистско-ленинской идеологией, что «буржуям-капиталистам на людей плевать». Но почему им плевать также на капитал? Чем объясняется такое дикое легкомыслие?

Я не знаю точного ответа, могу предложить лишь несколько гипотез.

Первый вариант, «народный». Собственностью в РФ владеют – в основном через подставных лиц или напрямую – бандиты. Версия на вид примитивная, но я бы не стал ее отвергать с порога. На самом деле очевидно, что уровень проникновения криминала в собственность должен быть очень глубок – просто потому, что в насквозь коррумпированном государстве с мафией бороться некому, и «серое» владение «заводами и пароходами» распространяется беспрепятственно.

В чем – теоретически рассуждая – должна быть основная особенность «бандитского владения»? В том, что оно не персонифицировано, бандит не рассчитывает и не стремится к легализации владения, и его интересует в основном кэш. То есть та самая интенсификация сегодня, без особых планов на будущее. Почему бы бандиту не выжать предприятие досуха? Я не вижу причин.

Второй – политэкономический. Чрезвычайно низкий – практически для всех в РФ – «горизонт планирования». Даже вполне законные собственники предприятий сегодня не могут быть уверены в том, что будут владеть им и завтра. При разгуле рейдерства и полной деградации судов кто может поручиться за сохранность собственности? Никто. Оттого люди стараются планировать на короткие сроки, извлечь максимум прибыли уже сегодня. Очевидно, что сверхэксплуатация, стремление убрать все издержки сразу и выжать из железа и рабочих максимум – отсюда.

Наконец, третья гипотеза чуть более сложная. Причина многих описанных перекосов – в «вертикализации собственности». Огромные холдинги, поглотившие десятки и сотни предприятий по всей России, просто не в состоянии «чувствовать риски». Опасаясь воровства и мошенничества со стороны «провинциалов», сегодня владельцы холдингов концентрируют в своих руках – то есть фактически в руках московских клерков-экономистов – практически все нити управления производством. Такой «экономический» подход ведет к тому, что клерк из московского управления, который по должности старше любого директора провинциального комбината, просто не в состоянии услышать тиканье часового механизма стремительного износа, который он же и запускает своими оптимизациями и «напряженными планами».

Грубо говоря, если некий котел грозит взорваться в Пензе, в московском офисе этого никогда не заметят – до тех пор, пока он действительно не взорвется.

А пока люди в Пензе будут смотреть на этот котел каждый день с нарастающим ужасом, не имея никакой возможности что-то с ним сделать. Тут спасает только одно – классический русский пофигизм…

Собственность у нас в стране не защищена. Система управления страной выстроена в корне неправильно, слишком много централизации. Если бы не это – дикие, уродливые, фактически неуправляемые холдинги не могли бы возникнуть, а бандиты не имели бы в стране столько власти…

А пока все так, как сейчас, работники по всей стране привыкают к мысли, что работа не только тяжкий труд, но и постоянный риск. Быть слесарем или токарем в России сродни тому, чтобы быть артистом цирка. Российский цирк, бессмысленный и беспощадный.

Народ и школа Женская профессия

Учителя в России – профессия гендерная. Летчики-испытатели у нас – только мужчины, а в школах работают почти сплошь женщины. Достаточно посмотреть на состав студенческих групп бесчисленных педфаков – зачастую там не имеется ни одного юноши.

Такой явный перекос полового состава давно воспринимается как почти само собой разумеющийся. Однако анализ советской и постсоветской художественной реальности показывает, что все-таки это не вполне норма – так как в прозе и в кино авторы почему-то с куда большей охотой отображают учителей-мужчин. Достаточно вспомнить такие советские хиты проката, как «Доживем до понедельника» и «Учитель» или, к примеру, один из самых популярных рассказов В. Токаревой «День без вранья». Не отстают и уже современные российские авторы: одно из самых заметных произведений постсоветской прозы – роман А. Иванова «Географ глобус пропил» – опять же посвящен учителю, на этот раз учителю географии в провинциальной Перми.

Обществу определенно не хватает маскулинности[27] в учительском сословии. И это давняя тоска. Именно поэтому учитель (а не банальная учительница), выведенный в книге или на экране, неизменно воспринимается со жгучим, отчасти даже болезненным интересом. И наоборот: собственно, учительницы, то есть преобладающий школьный контингент, – изображаются в фильмах, как правило, в негативных или пренебрежительных, а то и просто зловещих тонах (например, перестроечный фильм «Вам и не снилось»).

Вопрос – отчего же, даже несмотря на тектонические сдвиги – распад страны, смену укладов, изменение флага, конвертацию рубля и всеобщую приватизацию, – учительство сохранило в неприкосновенности свое женское лицо? Традиционный, общепринятый ответ – школьным учителям всегда сравнительно мало платили. Так было при социализме, так осталось (и еще усугубилось) при рыночной экономике.

Мужчины не идут в школу, так как им надо «кормить семью», а на учительские зарплаты это сделать, дескать, невозможно.

Правда, это противоречит наблюдаемому явлению – тому, что среди учительниц неизменно высок процент матерей-одиночек, то есть прокормить семью на их зарплату все же можно… Но общество не склонно вникать в такие детали.

На деле мы имеем непонятный феномен: население дружно млеет от образов «настоящих Учителей с Большой буквы У» – и при этом негласно считает работу преподавателя в школе «немужской профессией». Почему так?

По все видимости, дело в двойственности, амбивалентности отношения населения страны к образованию как таковому (и к школе как к общественному институту). Началось это не вчера, но в наши дни разрыв все обостряется. О ценности образования

Дело, скорее всего, в том, что наши люди со временем преисполняются все большего и большего скепсиса в отношении ценности образования. Сейчас этот скепсис зашел уже так далеко, что то и дело декларируется вполне открыто, причем не встречая особого осуждения. Моя гипотеза, что народ наш живет с этим ощущением – «а зачем оно надо, это ваше образование?» – достаточно давно, с 60-х примерно годов прошлого века. Однако долгое время произносить такое вслух считалось неприличным, люди стыдились. Сами-то давно уже считали профессию «училки» чисто женской, то есть маловажной. Да-да, у нас ведь весьма патриархальное общество, гендерная метка – это, по сути, клеймо. Но одновременно в душе лелеяли мечту: надо, чтобы кто-то небывалый в реальной жизни (мужчина!) пришел и стал учить правильно – и тогда это будет нужно и противоречие снимется…

Однако чем дальше, тем больше становится у людей, особенно в провинции, сомнений в такой уж пользе образования. Причиной стала нарастающая, если можно так выразиться, феодализация российского общества.

Ведь образование, по сути, есть одна из разновидностей социального лифта, способ повышения статуса.

Однако люди в России (за исключением узкой страты в основном столичных профи, так или иначе завязанных на высокие технологии и на Запад) привыкли к тому, что не образование повышает статус. По их мнению, все как раз наоборот: только изначально высокий статус и дает возможность иметь образование (или, по крайней мере, знаки того, что оно у тебя есть). И в то же время сам по себе социальный статус (если ты не собираешься работать так или иначе на иностранцев) зависит вовсе не от образования.

Недаром одним из самых популярных анекдотов из серии «о новых русских» стал – про «вот на эти два процента и живу»[28]. В нем – вся накопленная горечь «образованного сословия» по поводу полной бесполезности и даже бессмысленности самообразования и высокого уровня знаний.

Текущие скандалы с ЕГЭ и с «фальшивыми диссертациями» хорошо иллюстрируют нынешнее отношение к образованию в российской провинции и не только. Нашим людям привычно, что «высокие баллы ЕГЭ» должны быть у детей начальства, у потомства местных богатеев и еще у кавказцев, которые давно уже воспринимаются как самая привилегированная, не считая москвичей, часть населения России. Также и учиться в самых престижных – московских и иностранных – учебных заведениях должны те же самые дети тех же самых высокостатусных лиц. Наконец, «корочки» – то есть дипломы, кандидатские и докторские степени – это тоже принадлежность высокого статуса. То есть не образование как личное умственное усилие позволило достичь высоких степеней – а наоборот: личные усилия помимо образования (например, торговля на рынке, «крышевание» и т. п.) позволяют достичь высокого статуса, и уже этот статус сам по себе обеспечит «ученые степени».

Но, коли так – зачем образование?

Социальные аусвайсы

Если приглядеться к российским учителям, а точнее, учительницам, нетрудно заметить, что их основная проблема – это даже не низкие зарплаты. Более всего педагогическое сословие угнетает комплекс неполноценности: у учителей нет уверенности, что они действительно востребованы обществом. В глубине души они понимают, что низкие зарплаты – лишь следствие общего подспудного родительского скепсиса в отношении школьных знаний.

Впрочем, к ауре родительского скепсиса учителя как-то привыкли – многие родились, когда это отношение было уже господствующим. Однако после падения социализма на школу обрушилась другая напасть – и вот с ней справляться школы до сих пор толком не научились.

Речь об особо чувствительных учениках, уловивших этот растворенный в воздухе «образовательный скепсис» – и более-менее демонстративно отказывающихся учиться. Постсоветский учитель внезапно с отчаянием обнаружил, что у него сегодня в распоряжении почти не осталось средств воздействия на нерадивых учеников.

В СССР существовала продуманная и всесторонняя система контроля над лояльностью учеников.

Для этого в Стране Советов функционировали октябрятские, пионерские и комсомольские организации. На первый взгляд эти организации казались избыточными и чересчур громоздкими – ведь в них заставляли вступать практически всех учеников соответствующего возраста поголовно. Какой смысл в организации, если в ней состоят все?

Смысл, однако, был. Членство во всех перечисленных организациях не давало никаких привилегий и не накладывало никаких особых обязанностей – но сам по себе пионерский галстук или комсомольский значок играли функцию «знака лояльности». Как бы удостоверяли, что носящий их ребенок – обычный, ничем не отличающийся от остальных советский школьник, имеющий те же права и обязанности, что и все прочие дети.

Все, однако, резко изменялось, если ученик этого знака лишался за какие-то провинности – это называлось «исключить из пионеров/комсомола». Отсутствие нагрудного знака сразу же и неумолимо означало, что этот ученик – изгой, пария[29], что его права урезаны максимально. Более того – об исключении сообщали на работу родителей, и это был повод для их морального, а то и даже материального осуждения и наказания.

Таким образом, в советской школе действовала как бы двойная система членства: формальная – «я ученик такой-то школы» и социальная – «я лояльный советский школьник». Членство в пионерии и комсомолии играло роль своего рода «социального аусвайса»[30], которым был вынужден дорожить каждый школьник. И преподаватели, естественно, вовсю пользовались угрозой «исключить из пионеров/комсомола» для того, чтобы воздействовать на нерадивых.

Однако с уходом социализма «система социальных аусвайсов» отмерла и замены ей так и не было найдено.

В результате сегодня учитель, если она не обладает какими-то совсем уж выдающимися педагогическими талантами, практически беспомощна в обращении с буйными, плюющими на учительский авторитет классами, особенно старшего возраста (нашумевший сериал «Школа» – как раз об этом). Учителя изнемогают в этой неравной борьбе, где они связаны по рукам и ногам.

Конечно, они могли бы обратиться за помощью к родителям – с тем чтобы всем вместе воздействовать на горе-учеников. Но – тут мы возвращаемся к тому, с чего начали: родители чаще всего отговариваются занятостью, некомпетентностью в вопросах воспитания, а на самом деле – они сами себя не в состоянии убедить, что образование действительно зачем-то нужно.

Учителя бессильны, родители сомневаются, ученики плюют. Кризис в российском образовании далек от завершения, и, пожалуй, он не прекратится до тех пор, пока не будет преодолена кастовая, феодальная система «статусов» в нашем обществе. Народ и криминал

Мы уже обсудили отношение провинциалов к самым разным явлениям повседневной жизни, но до сих пор эти темы объединяло одно – они были явлениями легального, законного порядка. Теперь настала пора рассмотреть противоположную, теневую сторону общественной жизни. Какие чувства испытывают российские обыватели к людям, «ходящим по краю (родному)», «разбойникам», к тем, кого на суконном советском языке называли «преступным элементом»?

На первый взгляд заданная тема нелепа и не стоит сколь-нибудь длительного обсуждения. В самом деле, ну как может относиться честный рядовой житель российской провинции к преступности и преступникам? Конечно же, он плохо к ним всем относится! Душегубы, воры, жулики, мошенники, прочая уголовная нечисть – это ведь все «отбросы общества». Простой обыватель наверняка испытывает к ним ненависть и отвращение… ну еще, наверно, и какую-то долю страха, ведь понятно, что от преступников можно ожидать любой пакости.

Может быть, на этом и прекратим разговор? «Криминал рвется во власть!»

Однако нет. При ближайшем рассмотрении все оказывается далеко не так просто и однозначно. Начать с того, что сама российская власть вовсе не уверена в сколько-нибудь единодушном неприятии так называемыми простыми гражданами «уголовного элемента». Президент Путин внес в Думу специальные поправки в избирательное законодательство, согласно которым запрещается регистрировать кандидатами на выборные должности лиц, когда-либо осужденных за тяжкие или особо тяжкие преступления. Даже в том случае, если судимость погашена. Естественно, поправки были со свистом и без обсуждения приняты депутатами.

Смысл запрета прочитывается без труда: власти, стало быть, вовсе не уверены в благонадежности… основной массы избирателей! Путин и его законодатели всерьез опасались, принимая такой закон, что иначе мирные обыватели, если только дать им такую возможность, возьмут да и навыбирают мэрами, депутатами и губернаторами всяких рецидивистов – убийц, грабителей да мошенников в прошлом.

И, надо сказать, основания для таких опасений имелись. В 1990-е и «нулевые», когда законодательство было более лояльно к судимым, избиратели частенько отдавали голоса за весьма сомнительных с точки зрения закона личностей. Особенно в свое время нашумело дело коммерсанта Андрея Климентьева, которого с двумя судимостями выбрали было мэром Нижнего Новгорода в 1998 году, – но выборы были тут же с громким скандалом отменены под давлением федеральных властей.

И Климентьев был отнюдь не белой вороной. Более того – в первой половине «нулевых» в ряде регионов, а в Подмосковье так вообще чуть ли не в половине городов и районов главами и мэрами были «братки», не то что не скрывавшие, а едва ли не кичившиеся своим уголовным прошлым. В ту пору фальсификаций на выборах было не в пример меньше, чем сейчас, да и побеждали бандиты, как правило, как раз разного рода бюрократов из «Единой России», то есть механизм фальсификаций, по идее, должен был работать против них, а не за. Значит, бандит проходил во власть именно потому, что его поддерживал народ, большая часть избирателей.

Но как же так? Почему?

Вспоминаю случай из собственной практики работы на выборах. В одном из подмосковных городков (около ста тысяч избирателей) в середине 2000-х годов тоже баллотировался местный бандит по кличке Барон. Образования бандит был соответствующего – едва школу закончил. Повадки, манера общения – в том числе и с избирателями – тоже узнаваемо блатные, с готовностью чуть что срываться в истерику.

Благоприятным моральным фоном для кампании Барона служило то, что соседними с нами городами и районами уже «рулили» благополучно избранные жителями местные деятели с репутацией бандитов.

Я в той кампании помогал переизбраться действующему мэру – бюрократу из «старой колоды», работавшему в горисполкоме еще при советской власти. Довольно скоро нам всем стало понятно, что Барон у нас – самый серьезный соперник. Уже тогда меня очень заинтересовал этот феномен: почему обычные, законопослушные обыватели без всякого содрогания и внутреннего сопротивления готовы голосовать за типичного отморозка? Может быть, они все-таки не в курсе, не знают, кто это такой?

Мы выпустили и распространили гигантским тиражом брошюру с изложением реальной биографии Барона и числящегося за ним списка уголовных дел. Потом эту информацию перепечатали самые смелые местные газеты. Казалось, вопрос после этого должен был быть закрыт. Однако рейтинг бандита чуть пошатнулся, но устоял! Даже обладая полной информацией, многие все равно были готовы отдать за него свой голос!

Из бесед с жителями я с удивлением выяснил главную мотивацию предпочтения «криминального авторитета»: оказывается, люди готовы были его избрать, так как думали, что он обеспечит порядок!

В частности, многие почтенные матери семейств, беспокоящиеся за своих великовозрастных чад, верили обещаниям бандита «покончить с наркоторговлей в городе» и «побороть хулиганство».

Глупость? Как может взрослый человек ожидать порядка от «антисоциального элемента»?! Но тут все не так просто.

Система понятий

Парадокс в том, что простой русский обыватель менее всего склонен представлять себе «мир криминала» как царство какой-то анархии, вседозволенности и антиобщественного поведения. И сам по себе не склонен, и к тому же всевозможные печатные СМИ (типа популярнейшей некогда «Криминальной хроники», всероссийской газеты), книги, отдельные специальные радиостанции (знаменитое «радио Шансон»), телепередачи и телесериалы постоянно убеждают его в том, что мир криминала, наоборот, крайне упорядоченный. Обывателя учат, что в этом мире есть свои власти, съезды и законы – то есть «авторитеты», «сходки», и «понятия». Есть там и свой бюджет – он называется «общак».

Самое интересное, что многим нашим провинциалам принципы функционирования преступного мира кажутся вполне ясными и понятными. Гораздо более ясными, понятными и прозрачными, чем сложные и запутанные законы легального государства, то есть той РФ, в которой мы все живем. Что «по понятиям», а что «беспредел» – уверенно могут сказать даже гопники, с трудом закончившие 4 класса школы. А вот насчет того, что законно, а что нет – тут с объяснениями и многие интеллигенты с дипломами вузов теряются. Плюс – и тут согласятся почти все жители РФ – в эффективность российских законов верится с трудом, слишком много примеров того, как их безнаказанно нарушают власти предержащие. А вот «понятия» – так мнится обывателю – попирать безнаказанно нельзя, за то кара будет быстрая и суровая…

Получается, что, голосуя за «преступника», обыватели чаще всего считают, что они выбирают не какого-то антисоциального отморозка, а, наоборот, представителя некоего альтернативного, более понятного и более эффективного мира, «другой системы». И очень важное следствие из этого. Обыватель думает, что у «преступника» во власти есть очень важное отличие от простого, обычного «честного человека»: преступник обладает собственным Силовым Ресурсом. Ресурсом, который действует помимо, «поверх государства».

Мамочки и пенсионеры, с открытыми глазами решившие голосовать за бандита, прекрасно ведь отдавали себе отчет, как собирается их избранник «наводить порядок» в городе – справляться с хулиганами и бандитами, а заодно уж и «уменьшать тарифы ЖКХ» да «смирять аппетиты торговцев, задирающих цены на товары».

Все прекрасно понимали, что не силами полиции и не предписаниями это будет делаться – а силами «братков». Понимали – и не возражали.

В этом разгадка феномена Кущевки и множества подобных ей населенных пунктов, где у власти годами стояли (и сейчас стоят) реальные банды. Вспомним того же Цапка – он ведь действительно был депутатом районного совета от «Единой России». И люди голосовали за него не только из-за запугивания – многие и по доброй воле. Три причины выбора криминалитета во власть

Выделим, наконец, три основных причины, по которым российские обыватели не видят ничего особо страшного во власти бандитов.

Первая. Российский провинциал считает бандитов не отдельными отморозками – «асоциальными элементами», а системной силой. При этом о законах и правилах функционирования преступного мира обыватель обычно имеет куда более четкое представление, чем о законах и устройстве собственной страны – Российской Федерации. Так, во всяком случае, обыватель сам думает; разочарование бывает горьким, но постигает оно не всех и не сразу.

Вторая. Российский провинциал уважает Силу, и за преступником он видит то, чего, как правило, лишен «обычный», цивильный депутат или хозяйственный руководитель – Силовой Ресурс. В России, как я уже не раз отмечал ранее, вся так называемая «силовая вертикаль власти» полностью выведена из-под контроля избирателей и подчиняется только президенту. Обыватель редко осознает эту особенность госустройства, однако очевидно, что эту системную слабость депутатов, губернаторов и мэров он все-таки каким-то образом чувствует. И зачастую готов отдать предпочтение – и рули управления – тому, у кого есть своя «силовая вертикаль».

И наконец, третья – по очереди, но не по важности. Преступный мир (опять же, в представлении обывателя) намного менее централизован и иерархичен, чем мир «легальный». И это отвечает глубинным представлениям русского жителя провинции о том, как должна быть устроена жизнь: то есть именно местная власть, напрямую избираемая жителями, должна решать большинство вопросов местной жизни – от поддержания порядка на улицах до установления тарифов, предельных уровней цен и качества обслуживания в больнице. В этом смысле бандит, который «своими методами» берется «решать» все вопросы, тоже, безусловно, выгодно отличается в глазах избирателя. Он лучше и надежнее «просто» мэра или районного главы, у которого на большинство вопросов лишь три ответа: «это не в моей компетенции», «на это у нас нет денег» и «об этом надо обратиться за разрешением в центр».

Говоря попросту, многие россияне охотно прислушиваются к посулам бандитов, так как давно уже с крайним недоверием относятся к «легальной власти», боятся ее и не понимают.

И очередными запретами власти, понятно, ситуацию отнюдь не исправили.

Да, а Барона мы в тот раз хоть и с трудом, но победили. Правда, для этого пришлось отнестись к нему как к обычному кандидату на выборах и провести полномасштабную кампанию по его дискредитации: жители «сломались», когда нам удалось достоверно обвинить его в намерении построить в черте города очень вредный химический завод.

Народ и церковь Между полным отрицанием и обожанием

Итак, насколько народ в провинции религиозен и богобоязнен? Мнения на этот счет есть совершенно разные. Одни уверяют, что по всей России нынче идет мощная волна «религиозного возрождения»: народ «повернулся к Богу», «воцерковился», начал массово креститься и жениться посредством православных священников, ездит паломничать по святым местам, читает религиозную литературу, смотрит религиозные передачи и слушает благочестивое радио «Радонеж». «А какие сейчас собираются мощные крестные ходы! – восхищаются православные оптимисты. – А как высок в обществе авторитет патриарха Кирилла!» Словом, осталось только возвести в каждом городе «храмы шаговой доступности» из подручных материалов да ввести во все школьные программы «Закон Божий» – и Россия вплотную приблизится к идеалу, то есть к самой себе образца 1913 года. Так мечтательно вздыхают апологеты «церковного возрождения».

Существует и прямо противоположная точка зрения. Ее сторонники с не меньшим жаром уверяют, будто бы русский народ, напротив, погряз в безбожии, разврате и пьянстве. Церковь он не посещает, а если и посещает, то «по большим праздникам». В бога не верит – как недавно прозвучало в одном из опросов, 80 % опрошенных признали себя православными, из них 34 % заявили, что в бога не верят. Русское православие критики презрительно именуют «обрядоверием» – потому что большинство апологетов привлекает в нем исключительно пышная внешняя, обрядовая сторона. Они же говорят, что к церкви у таких верующих потребительское отношение – как к своего рода «бюро добрых услуг» или «супермаркету чудес». Люди, дескать, ждут от церкви личных благ в обмен на незначительные пожертвования или ритуальные действия вроде крестного знамения, – но не желают ни «жить по-божески», ни чтить заповеди, ни даже знать, что это за заповеди такие и в чем они заключаются.

То есть скептики не верят в то, что бурная суета вокруг церкви каким-то образом отражается на самосознании населения; они считают, что все усилия «возродить церковь» пропадают втуне или приводят лишь к чисто внешним изменениям. Зачем властям церковь

Не будем вдаваться в спор, кто более прав – православные оптимисты или скептики. Поскольку изучаем мы здесь социологию практическую, то есть, прежде всего, политическую, констатируем одно: да, действительно в последние годы и даже в последнее десятилетие в России явно усилился государственный акцент на «церковное возрождение». Мало кто станет спорить с очевидным – с тем, что государство взялось за всестороннюю поддержку РПЦ, причем на всех уровнях: не только президент с премьером послушно часы напролет выступают в качестве «подсвечников», но и мэры небольших городков где-то в самой глубинке, где на дорогах зачастую и асфальта нет, – тоже каким-то образом напрягают скудные муниципальные бюджеты, «нагибают» олигархов районного разлива и пытаются возводить храмы. Всякому понятно, что без активнейшего содействия властей большинство церквей не было бы даже заложено.

Ключевой вопрос – зачем? Зачем властям это нужно? Темпы «религиозного возрождения» не думают снижаться. Наоборот, все отчетливее звучат призывы ввести в школах предмет «Закон Божий» в полном объеме, а не в усеченном варианте и не под псевдонимом вроде «Религии народов мира». Власти допустили даже такой откровенный «прогиб» перед церковью, как принятие закона «О защите чувств верующих» – буквально протолкнули его, несмотря на многочисленные и весьма обоснованные экспертные возражения, что сам факт такого закона грубо нарушает основные конституционные права разных категорий граждан, прежде всего атеистов.

Главное, что можно отметить, наблюдая реальную жизнь российской провинции: на самом деле никакого «запроса» на религию, идущего снизу, со стороны собственно обывателей, не наблюдается. Церкви действительно большую часть времени почти пусты, а если объявляется «сбор пожертвований на строительство храма», то приток собственно народных денег от частных лиц почти всегда смехотворно мал. Нет у людей и большого желания идти в священнослужители и монахи. Находить батюшек на работу в отдаленные приходы – большая головная боль для церковного начальства по всей стране, а монастыри (особенно мужские) испытывают постоянный дефицит рабочей силы для своих бесчисленных хозяйственных нужд, ибо монахов мало.

И на этом фоне настойчивость властей поражает. Может быть, дело объясняется неким религиозным просветлением, которое сначала охватило верхи, а теперь таким образом понемногу «проливается» вниз, в народные массы?

Думается, причина все же не в этом. Государство резко «развернулось лицом к церкви» примерно с середины нулевых, то есть начиная со второго срока Путина. По странному, казалось бы, совпадению, этот разворот начался почти одновременно со все более откровенным сворачиванием в стране реальной демократии и с урезанием, в тех или иных формах, гражданских свобод.

Эти процессы взаимосвязаны.

Ни сама по себе церковь, ни «религиозное возрождение» нашей власти не нужны. Ей, однако, очень нужна легитимация, получаемая от церкви.

Легитимация, выражаемая одной из самых часто цитируемых фраз Христа – насчет того, что «всякая власть – от бога». И такая легитимация тем нужнее, чем условнее становится гражданская легитимность – получаемая посредством победы на свободных и независимых выборах по понятным и прозрачным для народа процедурам.

Российская власть, в какой-то момент урезавшая демократию практически до нуля, оказалась в сложном положении: ей стало трудно объяснять – и своим подданным, и самой себе – на каком, собственно, основании она правит? Или, если точнее сформулировать, – почему ей должны подчиняться? У нашей власти нет ни прикрытия наследственной монархии: «Я правлю, потому что таков обычай и мои предки всегда правили». Ни оправдания, присущего КПСС: «Мы правим, потому что владеем самой передовой в мире идеологией ради всего человечества».

По сути, тотальная поддержка РПЦ властью началась от неуверенности последней: условные Сурков с Путиным утратили уверенность в том, что когда-либо впредь они смогут выигрывать по-настоящему конкурентные и свободные выборы, и поэтому преисполнились решимостью никогда больше таких выборов не допустить. Вот тогда и возник вопрос: а что предложить населению вместо этого?

Похоже, способ «а давайте окунем их снова в религиозный дурман» показался наиболее подходящим. Как-никак, он проверен тысячелетиями. Сбоев, правда, давал много (последний из них – в 1917 году, когда «помазанника божьего» сначала свергли, а потом и расстреляли свои же православные). Но выбора-то особого и нет. «Утопающий хватается за соломинку». А вдруг на сей раз сработает?

Есть ли у ислама шанс занять место РПЦ

Впрочем, на взгляд незаинтересованного исследователя, у благочестивого проекта Кремля под девизом «возродим православие на Руси!» может быть совершенно неожиданный итог. Есть угроза, которая игнорируется энтузиастами и их кураторами из Кремля, – а тем не менее она весьма реальна. Наиболее кратко и афористично ее сформулировал академик Назаретян[31]: «Русская православная церковь, как бульдозер, разравнивает в России площадку для пришествия ислама».

Некоторые признаки этого можно разглядеть, к примеру, в популярной литературе. Вот есть такой Вадим Панов[32] – весьма популярный в России писатель-фантаст. В каком-то смысле даже футуролог. У него есть целый цикл романов о том, как будет выглядеть мир будущего. Там и о будущем Китае, и о будущей Америке… А о России будущего там совершенно безапелляционно утверждается, что это будет мусульманская страна. Ханство.

И во всех романах фигурируют жители «Москвы будущего» с русскими именами и фамилиями, но – мусульмане. При этом никакое православие даже не упоминается – видимо, жители считают эту религию однозначно вымершей.

Казалось бы, бред. Однако Панова читают запоем – то есть, видимо, какого-то совсем уж нутряного отторжения у русского читателя его оригинальная идея не вызывает. Что это, курьез?

К серьезным пиар-преимуществам ислама можно отнести и то, что эта религия до сих пор сохраняет серьезный жертвенный потенциал, о чем свидетельствуют многочисленные шахиды и шахидки. На рациональном уровне можно приводить множество возражений, однако факт заключается в том, что если что и производит впечатление на обывателя, помимо силы, то это – жертвенность (которая всегда понимается как свидетельство силы духа).

Можно обратить внимание и на то, что многие из недавно уничтоженных «мусульманских террористов» оказались на самом деле этническими русскими. Русскими, которые «приняли ислам и вступили на путь джихада».

Проблема в том, что православие не годится для той роли, в которой его хотели бы видеть наши молодцы-чекисты. РПЦ как инструмент управления не годится – это было полностью выхолощено еще русскими царями. И думается, что рано или поздно власти поймут, что вваливают тучу усилий в пустоту, а «благословение патриарха» как было для русского человека чем-то далеким, так и будет оставаться впредь.

И вот тогда, поняв, что ловили обманку, власти, возможно, и обратят самое пристальное внимание на ислам. Потому что ислам – это религия повиновения. Более того, в нем есть уже заранее встроенный механизм светского, по сути, управления – шариат. На фоне полной деградации всей системы «правосудия» в России он уже и сейчас, судя по Кавказу, смотрится очень выигрышно.

РПЦ же может готовить площадку в том смысле, что она подавляет ростки рационального и материалистического восприятия мира, приучает народ к «единственно правильной вере». Но какой эта вера в итоге окажется – тут РПЦ может ждать сюрприз. Народ и геи

На очереди – одна из самых больных тем последнего года.

В последние годы гомосексуальная тема – или, если угодно, тема гомосексуального секса – как-то незаметно, но крайне решительно вырвалась в России в разряд топовых. Более того: Россия вдруг начала бороться с гомосексуализмом столь рьяно, что это привело к обострению ее отношений с, как принято выражаться, «цивилизованным Западом». Вплоть до того, что «из-за притеснений гомосексуалистов в РФ» там поговаривали даже о бойкоте выстраданной, стоящей безумную прорву денег Олимпиады в Сочи.

Откуда вдруг пошла у нас эта «антиголубая» волна? Из народной толщи – или, что более привычно, здесь мы имеем очередное чисто «верхушечное», идущее сверху раздувание проблемы на пустом месте? Дело не в биологизме

Принято думать, что «внизу», так сказать, в «толще» российских обывателей, распространена самая темная и отчаянная гомофобия. Подтверждений такому взгляду найти нетрудно – зачастую достаточно просто наугад в любой многочисленной компании затронуть тему гомосексуалистов, чтобы мгновенно получить целый спектр острых эмоциональных реакций. Собеседники, казавшиеся до этого вполне милыми и вменяемыми, вдруг преображаются, зверея буквально на глазах: глаза наливаются кровью, они грозятся чуть ли не рвать бедных «пи…ов» руками и зубами. За что? С чего бы вдруг?

Что характерно, такие острые припадки буйной агрессивности не кажутся иным, более сдержанным членам компании чем-то ненормальным. Скорее, наоборот, рассматриваются вроде варианта нормы. Вроде «ну что ж, гневается человек; видать, накипело».

Однако, с другой стороны, по 90-м годам и даже по первой половине 2000-х мы знаем таких деятелей шоу-бизнеса, как Борис Моисеев, певец Шура, Сергей Пенкин. В их половой ориентации у публики нет и не было никаких сомнений (да они ее и не скрывали). И это почему-то не мешало им успешно гастролировать по всей России, собирая полные залы поклонников и поклонниц. Гомофобы если и пытались им помешать, то всегда очень вяло и слабо.

Обычно «продвинутые», знакомые с психологией читатели связывают повышенную агрессивность части советских обывателей в отношении гомосексуалистов с так называемой «латентной гомосексуальностью». Мол, некто где-то в душе сам стремится к гомосексуальным контактам, но по-фрейдовски вытесняет это стремление, в итоге подменяя влечение агрессией.

На мой взгляд, такое объяснение страдает излишним «биологизмом», является попыткой свести социальное явление к биологии конкретного индивида. И чисто количественно оно не объясняет нынешней массовости гомофобных безумств в России. Задумаемся: ведь, как считается, гомосексуальные влечения свойственны генетически 1–2 % человеческих особей. Между тем, как иной раз кажется, склонны к гомофобным беснованиям и 10, и 20, и 30 % наших дорогих соотечественников! У всех-то, по идее, никак не может быть «латентной гомосексуальности»?

Нет, тут что-то другое. Более глубокое, пропитанное, так сказать, российской спецификой.

Блатная культура

Советский человек на протяжении не такой уж долгой истории СССР был погружен не только в «высокую» советскую культуру – симфонии Шостаковича, стихи Маяковского, балет Улановой и т. п., – но и, возможно в большей даже степени, в так называемую блатную, тюремную. «Когда срока огромные брели в этапы длинные». Феноменальных, недосягаемых в человеческой истории показателей численность тюремного населения СССР достигла в последние годы жизни Сталина, 1949–1953 годы: тогда, по данным профессора Земскова, в Союзе сидел примерно каждый 70-й житель страны. Для сравнения, в США на сегодня сидит каждый 140-й, и они занимают первое место в мире по этому показателю.

Однако и в дальнейшем советский строй «пропускал» через тюрьмы и лагеря собственное население весьма интенсивно. Да и сейчас ситуация несильно улучшилась: по количеству заключенных на 100 тысяч населения Россия на втором месте в мире (у нас сейчас сидит каждый двухсотый).

Соответственно, «блатная культура» очень сильно «въелась в кровь» постсоветскому населению, о чем свидетельствует полное господство «радио Шансон» в музыкальном вещании.

Ведь практически в любой семье кто-то сидел или сидит, а если даже нет – «правила поведения на зоне» ребенку непременно расскажут подкованные друзья и подруги.

При этом как-то мало обращается внимания на тот факт, что вообще весь этот «шансон», система тюремных понятий – культура отчетливо гомосексуальная. Просто по определению – так как, по сути, она является выражением образа жизни гомогенного изолированного мужского сообщества.

Не будем здесь вдаваться в социопсихологические описания закрытых тюремных групп, отметим главное: это очень жесткая, ориентированная на власть и подчинение система поведения в обществе, в котором люди лишены очень многого, но особо остро ощущают депривацию[33] в отношении обычного, гетеросексуального секса. Соответственно, секс в таких группах является вытесняемой сверхценностью.

При этом тюремная культура еще и потому так охотно воспринимается российским обывателем, что, как мы уже отмечали в других частях наших записок, российский обыватель «по жизни» несвободен и беззащитен. Поскольку государство обывателю не принадлежит и им не управляется, обыватель в «постсовке» находится в состоянии постоянного стресса, в ощущении опасности. Вокруг слишком много сильных – а обыватель слаб и одинок.

Блатная культура просто в максимально доступной и понятной форме материализует для обывателя его Страх. Это – страх быть «опущенным», то есть ритуально подвергнуться гомосексуальному насилию. В блатной культуре гомосексуальному контакту придается воистину огромное символическое значение: это и наказание, и выражение Власти, и понижение в социальном ранге «наказанного» практически «до нуля». То есть – полная катастрофа. Весь спектр идиом и крылатых выражений, которыми пользуются русские люди, обозначая саму эту процедуру «понижения в статусе», просто долго перечислять. Обращу лишь внимание на яркий глагол «отыметь», который, очевидно, буквально обозначает «превратить в неодушевленный предмет», в вещь. Образ социального краха

Вот в этом вечном страхе «быть опущенным» российский обыватель и живет. Причем понимая, что от подобной участи его по большому счету ничто не защищает, кроме разве что многочисленности – «нас много, всех не…». Для обывателя образ пассивного гомосексуалиста с детства – это вовсе не просто человек, занимающийся какими-то нетрадиционными сексуальными практиками. Нет – до боли зримый образ социального краха, бездны под ногами. Хтонический[34] ужас из детских сновидений; самое страшное – дать кому-то заподозрить, что у них может быть с нашим обывателем что-то общее.

Но отсюда же – и острый, в чем-то болезненный интерес таких вот перепуганных обывателей к «объявленным гомосексуалистам» типа условного «Бори Моисеева». С вышеописанной точки зрения «объявленный гомосексуалист» – это как раз и есть «человек, упавший ниже некуда», «вещь», «помноженный на ноль» и т. п. Российский провинциал смотрит на них с ужасом, отвращением и… завистью. В которой, естественно, сам себе никогда не признается. Не потому вовсе, что сам хочет гомосексуального секса (чаще всего – вовсе не хочет), а потому, что такой «Боря Моисеев» – это человек «по ту сторону страха»: самое страшное, что только может быть на свете, с ним уже случилось, но он еще жив. Значит, жизнь без страха… возможна?

Таким образом, мы приходим к выводу, что культ «страха перед голубизной» – это в специфических российских условиях, безусловно, инструмент социального порабощения широких масс населения.

Властям, безусловно, выгоден жупел[35] «пассивного гомосексуалиста» как самого страшного кошмара жизни – «о, это может случиться со мной!». Это помогает держать обывателей в повиновении.

И отсюда же видно, что активно продвигаемое ныне на Западе отношение к гомосексуальному сексу как к «просто одному из бесчисленных способов доставить удовольствие себе и партнеру» разрушает этот жупел. Если в «опущении» самом по себе нет, «как нам тут подбрасывают», ничего такого уж жутко постыдного и катастрофического – тогда чего ж обывателю бояться? Невротизируй и управляй

Российская власть, вероятно, на инстинктивном уровне почувствовала угрозу. Речь ведь идет об одном из базовых способов психологического контроля над населением на 1/6 части суши. Поэтому и началось активное «противодействие Западу», попытки повторного табуирования гомосексуальной темы.

Общая канва действий в инфополе понятна: гомосексуализм – это так ужасно, что о нем лучше вообще ничего не знать и не говорить. Гомосексуалистов – ни в спорте, ни на сцене – не существует (то есть все, кто себя таким образом проявляют, тут же проваливаются в преисподнюю без следа, превращаются в «социальный ноль»).

Властям оно, конечно, выгодно, но, прошу прощения за тавтологию, культивирование блатной культуры ведет к дополнительной невротизации и без того крайне нервного населения. Секс в России оказывается чрезвычайно перегружен символическими смыслами: в нем мало любви, мало даже гедонизма, но очень много отношений власти. Простой русский обыватель, в котором с детства живет концепция «опущения», в итоге начинает воспринимать любой секс, даже гетеросексуальный, как тот же самый способ наказания и понижения в социальном ранге.

В итоге интернет полон, к примеру, жалобами женщин на то, что вроде бы влюбленные в них мужчины… оказываются неспособными к половой близости с ними. И дело не в импотенции, а, как ни странно, в страстной и сильной любви: влюбленные не могут заставить себя «опустить» любимую.

Не стоит думать, что яростная гомофобия значительной части нашего населения показывает, будто бы среди нас так уж много «латентных гомосексуалистов». Вовсе нет. Эти люди просто глубоко невротизированы и испытывают страх. Страх, который нынешние власти посчитали нужным еще усилить.

Провинция и ее СМИсми

Поговорим о провинциальной журналистике. На сегодня в подавляющем большинстве российских городов и весей выходят какие-то газеты, и даже не одна на город, а две или три. Местная пресса существует! Не сказать, что она при этом процветает, равно как давно уже нельзя назвать престижной профессию журналиста в русской провинции. Увы, журналистика нынче не приносит своим региональным адептам ни славы, ни влияния, ни тем более материальных благ.

Как следствие, в провинциальной журналистике мы наблюдаем тот же процесс, что в образовании и здравоохранении: профессия приобретает все более ярко выраженную половую окраску – а именно становится «женской». Увы, как бы неполиткорректно это ни звучало, но для России это верная примета: чем больше в какой-то профессии женщин – тем меньше в этой же профессии… нет, не мужчин; денег! Обратный закон срабатывает не всегда, но тоже почти железно.

Мужчин буквально «вымывает» из провинциального журналистского цеха.

Вот совсем недавно из городской газеты местечка, которое я консультировал, уволился ведущий репортер, заявив, что ему надоело трудиться, как волу, за 14 тыс. в месяц. Взамен он устроился, натурально, рабочим на конвейер, на мебельную фабрику – там ему сразу положили 25 плюс бесплатные обеды. После этого, кстати, в редакции остался всего один мужчина-журналист – и тот главный редактор, которому 2 года до пенсии.

Это я о кадровом составе. А теперь о типологии самих газет. К сожалению, типов осталось мало, всего три. Я их обозначаю так: унылый официоз, «боевые листки»… и есть еще третий, которому трудно подобрать определение. Я пока остановился на названии «ни о чем». О том, чего нет

Прежде чем разбирать поподробнее существующие типажи, остановимся на том, чего в провинциальной журналистике нет, хотя, казалось бы, должно быть: так вот, как ни странно, – отсутствует классическая «желтая пресса». Просто как факт.

Я говорю именно о классическом понимании «желтизны». Слухи, сплетни о власть имущих, местных богачах и «звездах полусвета», кричащие заголовки, легкая эротика, переходящая в легкую порнографию, репортажи о всяких диких событиях типа «слон сбежал из городского зоопарка»… Так вот – забудьте.

«Желтизна», как ни странно это для кого-то прозвучит, – это все-таки признак свободной страны. Поскольку жизнь в российской провинции назвать свободной мало у кого повернется язык – получается, что и до «желтизны» она еще не доросла.

Мало какой провинциальный редактор в здравом уме рискнет печатать сплетни о власть имущих или о местных олигархах (чаще всего это одни и те же лица), об их женах и любовницах. Да и мало какой репортер рискнет эти сплетни раздобывать, да еще и безрассудно печатать под своей фамилией. Ведь «уважаемые люди» могут обидеться – и тогда в самом лучшем случае изданию устроят неприятности, а в худшем – с «щелкоперами» станут «разбираться» мрачные типы криминальной наружности и еще более криминальных повадок.

Что касается эротики – тут ситуация более загадочная, но не менее определенная: в русской провинции повсюду царит какая-то странная целомудренность, которую не смогла пробить даже царившая почти все 90-е сексуальная разнузданность на федеральных каналах и в центральной прессе. Во всяком случае, традиционную «голую бабу на третьей полосе» – фирменный знак флагмана «желтой прессы» газеты «Сан» – в российской провинции просто невозможно себе представить. Трудно сказать, откуда такое напряженное отношение к наготе… Может быть, дело в той же самой свободе, точнее – в ее отсутствии? «Унылый официоз»

Нынешние унылые «газеты городской администрации» были такими не всегда. Если обратиться к недавней истории, то их жизнь протекала по одному стандартному сценарию.

Сначала, в первые годы после падения партийного коммунистического руководства, газета пытается вести более-менее независимую политику, затрагивать все «острые» темы, искать «жареного», биться за подписку и внимание читателей в своем городке или районе. Почти сразу такая активность наталкивается на недовольство местной администрации и прочих «авторитетов». Чиновники видят в журналистах бессовестных проныр, беззастенчиво подрывающих «авторитет власти», и начинают всячески давить на редакцию, требуя «учитывать политический момент», «не раскачивать лодку» и всякую прочую ахинею в таком духе.

Обычные работники редакции, будучи нормальными людьми, которым никакой «пепел Клааса» не стучит в сердце, пытаются по возможности прислушиваться к «замечаниям» и без нужды не злить власть.

В итоге газета начинает постепенно терять остроту, кое-где обходить острые углы, слишком округло делать выводы, вообще всячески сглаживать стиль. Да еще и сам газетный бизнес, как правило, идет ни шатко ни валко, так как жители в провинции бедноваты, на чтение у них особо времени нет – к тому же они видят, что газета с ними сдержанна и не вполне откровенна. Словом, наступает первый кризис.

Тут, как правило, чиновники из администрации подгребают к газете с заманчивым предложением – принять от местных властей материальную помощь и поддержку. Без особых даже условий – так, только «продолжать прислушиваться» к наиболее компетентным и уважаемым людям из городского руководства. Газета берет деньги, на время решает свои проблемы, закупает лучшим репортерам ноутбуки – и подпускает на свои страницы еще немного дополнительного официоза.

Читатели, видя, что газета еще немного поскучнела, реагируют быстро – подписка сокращается, продажи падают. Видя, что финансовое положение становится угрожающим, редакция уже сама стучится в дверь администрации и просит выделить еще денег «на поддержку независимой прессы». Чиновники, поломавшись для вида, деньги выделяют, но обставляют это условием типа «по-хорошему впрячься в освещение нелегкой, но крайне плодотворной работы всей городской администрации на благо родного города», а заодно пожеланием «добавить в вашу журналистскую работу больше позитива, и без «чернухи», которая нашим людям вообще не нужна».

Газета, которой транш от местных властей позволяет отползти от края финансовой пропасти, выполняет и условие, и пожелания. В ней воцаряется «позитив», а полосы заполняются фотографиями толстых и немолодых людей, в костюмах и явно не обремененных физическим трудом – местных чиновников. Однако подписчиков и тех, кто покупает газету в немногочисленных киосках (с киосками чиновники по всей стране борются как с личными врагами), становится еще меньше. С ужасом проглядев очередную сводку финансовых показателей, редактор снова бежит на поклон в знакомые кабинеты – просить еще денег…

Словом, суть процесса ясна – чем больше в издание вваливается бюджетных средств, тем меньше у него становится читателей.

Физики назвали бы это «положительной обратной связью», математики – монотонной функцией. В пределе, очевидно, СМИ должно прийти к ситуации, когда его на все 100 % содержит бюджет, а «живых» читателей у него при этом – ноль целых ноль десятых.

Таких газет по России – тысячи, в каждом городе и в каждом районе. Они есть и в самой Москве – где роль «провинции» выполняют муниципальные районы. В каждом районе еще со времен Лужкова есть такая «районная газета». Их не читает, думается, никто – даже собственные сотрудники редакции. Вместе «унылый официоз», газеты без читателей, составляют, думаю, никак не менее двух третей от всей совокупности российской печатной прессы. Или даже три четверти. Но все-таки – пока не 100 %.

«Боевые листки»

Есть, однако, и более «веселый» тип прессы – «боевые листки». Или, во всяком случае, был до недавнего времени – пока складывается впечатление, что он вымирает.

Газету по типу «боевого листка» создает, как правило, олигарх или просто предприниматель местного разлива, решивший заняться неблагодарным делом – побороться за то, чтобы пробиться в местную или региональную власть. Вообще-то в русской провинции такие вопросы принято решать полюбовно с «правильными людьми» из администраций, местного криминалитета и «смотрящих» федеральных органов по принципу «ты – мне, я – тебе». Но некоторые особо буйные или несговорчивые деятели порой решают, что от них хотят слишком многого и лучше пробиться самому, благо выборы в стране все-таки еще не отменили до конца.

Вот такие буйные олигархи или криминальные авторитеты – в общем, люди с деньгами – зачастую запускают в провинциальных городах собственные газеты с одной главной задачей: «мочить».

«Мочат» в них руководство местных администраций и сращенный с нею бизнес, обвиняя в коррупции, кумовстве, халатности, разгильдяйстве, некомпетентности и еще куче грехов – причем, что характерно, почти всегда за дело.

Естественно, «боевые листки», в которых «пишут правду», довольно быстро набирают популярность у местных жителей, их начинают охотно читать, пересказывать, передавать друг другу. Нравятся БЛ, впрочем, не всем. Конечно, в первую очередь они не нравятся самим коррумпированным чиновникам и их клевретам[36] из числа «прикормленных» – и те разворачивают с «очернителями» беспощадную борьбу. Но не нравятся они часто и обычным гражданам из числа умеренных и не любящих дрязги – за чересчур резкий стиль, озлобленность и с трудом скрываемую ангажированность.

Да, «боевые листки» часто выходят однобокими: по поводу описания коррупции и всяческого беспредела в них все хорошо, а вот что-нибудь «про жизнь», то есть про все прочие стороны провинциального быта, неинтересные спонсору, «боевые листки» пишут мельком и сквозь зубы – что, конечно, заметно читателю. Как и то, что «боевой листок» часто в упор не видит целые пласты всяческих безобразий – просто потому, что эти безобразия как-то связаны с основным спонсором и могут быть ему неприятны. Это, естественно, тоже не добавляет доверия журналистам «боевого листка».

При всем этом «боевые листки», безусловно, оживляют унылый информационный пейзаж русской провинции. К сожалению, на сегодня суровая реальность в ней настолько сильно перекошена в сторону властей, что сама возможность существования «буйных олигархов», «не согласных с линией партии», становится все более гипотетической. Самой продажной администрации задавить самого денежного местного купца – раз плюнуть. Соответственно, раз уж гибнет спонсор, – не выживает и «боевой листок». Точнее, он загибается первым.

«Боевые листки» в нашей провинции – как полевые цветы: расцветают весной, хиреют осенью. И уж редко какой оказывается способен протянуть более двух лет. «Ни о чем»

Я вообще поначалу хотел ограничиться двумя вышеперечисленными типажами провинциальных газет – но вовремя вспомнил, что в последнее время мне в провинции все чаще попадаются странные газеты «третьего типа».

Они, как правило, частные, резко чураются, как они это обозначают, «любой политики». Они похожи на «официоз» этакой нарочитой «направленностью на позитив», готовностью печатать официозные новости и брать интервью у «дяденек из кабинетов» – но все-таки не занимают этим 100 % полос. Они похожи и на «боевые листки» – нарочито «отвязным» стилем изложения, куда большей свободой в размещении и подаче материала, инфографикой. Но, в отличие от БЛ, эти газеты абсолютно беззубы. Наконец, склонностью печатать сплетни и городские пейзажи, как бы невзначай состоящие из легко одетых юных фемин, они могли бы напомнить «желтую прессу» – но это «желтизна» стенгазеты продвинутой женской гимназии, не более. Викторианская дева от нее бы не покраснела.

В Поволжье издается целая сеть таких газет, в каждом городе своя, с характерным общим названием «Прогород». Особенно радует в ней то, что эта, по сути, федеральная сеть имеет центр не в Москве, а в Казани. И она коммерчески успешна – что выгодно отличает ее от двух вышеописанных типажей: ведь и «официоз», и «боевые листки» наглухо убыточны.

Характерен отказ такого рода газет от профессиональных журналистов вообще: они стараются как можно больше материалов получать от своих читателей – мелкие происшествия, сценки, приколы, смешные фотографии.

По всей видимости, этот третий тип и есть будущее российской провинциальной прессы. Все внимание мелким происшествиям, никакой политики, чуть-чуть эротики, «отвязный» стиль, никаких обобщений, никаких «золотых перьев», оптимальная длина любого материала – 3–4 абзаца. И много-много фотографий!

Читатели в провинции не любят читать – им больше нравится разглядывать картинки. Народ и телевизор

Взаимоотношения нашего народонаселения с телевидением настолько сложные и запутанные, что порой их хочется сравнить с онанизмом. Ученые давно выяснили, что онанизмом с той или степенью интенсивности занимается без малого 100 % половозрелого населения планеты – однако вот по опросам цифры оказываются намного скромнее, причем в большей степени наводить тень на плетень склонны женщины.

С телевидением в России та же картина: смотрят все, но признаются в этом неохотно. Только в данном случае большую склонность к лицемерию проявляют, наоборот, мужчины. Тенденция к замалчиванию своей порочной страсти к телевещанию стала особенно заметной в последние годы. Доходит до того, что некоторым, похоже, легче сознаться в адюльтере, чем в том, что время от времени они с интересом просматривают программу «Время».

Странность, в принципе, уже в том, что люди по всей стране с готовностью откликаются на вопросы типа «смотрите ли вы телевизор?» и «нравится ли вам смотреть телевизор». Любые вопросы такого рода мгновенно разделяют население на две большие группы – тех, кто «телевизор смотрит», и тех, кто гневно говорит «фи!», добавляя много различных инвектив и проклятий в адрес «оболванивающего ящика». При этом почему-то мало кто задумывается о том, что телевизор – это всего лишь прибор. Чего на него смотреть? Люди, очевидно, смотрят не телевизор, а телепередачи, которые он демонстрирует, причем эти передачи транслируются по разным каналам, а их производят разные студии, зачастую – из самых разных частей света.

Очевидно, что вопрос «про телевизор» имел бы смысл в советское время, когда весь советский народ имел на «ящике» четыре-пять кнопок, все федеральные каналы принадлежали государству, все телевизионщики были госслужащими и без устали разъясняли «политику партии и правительства». Даже анекдот был соответствующий: «Включает мужик телевизор: на экране трибуна, с трибуны выступает Брежнев. Переключает на другую программу – опять Брежнев. Переключает на третью – снова Брежнев! Еще раз переключил – там сидит майор КГБ и грозит пальцем: «Я тебе попереключаю!»

То есть более-менее понятно неприятие телевизора в советское время: «партия и правительство» не скрывали, что видят в ТВ источник концентрированной пропаганды, этакое «средство промывки мозгов», что-то вроде «башен – излучателей покорности» у Стругацких. И граждане, оберегающие свой мозг от лишней промывки, вполне естественно старались не подвергаться воздействию «голубого экрана».

Но сейчас, казалось бы, все не так! Не только в Москве, но уже и в большинстве районных центров для жителей в их телеприемниках доступны буквально сотни каналов с вещанием на русском языке, причем всяческих – спортивных, музыкальных, образовательных, местных…

Тем не менее мы видим, что по факту телевизор по-прежнему многими воспринимается как источник пропаганды, от которого надо чем-то прикрываться, а еще лучше – вообще от него избавиться.

Люди даже не замечают, что порой рассказывают о своей борьбе с телевизором как с чем-то одушевленным, каким-то коварным врагом, который так и норовит пробраться в дом. Вообще, «жизнь без телевизора» – это уже что-то вроде повода для гордости. Одни рассказывают об этом почти с вызовом, другие уважают их силу воли. И это редкость: по нашим опросам, проводимым в разных городах страны, обычно – более чем в 80 % случаев – российские провинциалы имеют в доме не один, а два-три телевизора – по одному в каждой комнате и еще на кухне.

Но откуда все ж этот парадокс? Почему, несмотря на огромное, особенно по сравнению с советским периодом, количество новых каналов, телевидение все равно воспринимается как источник пропаганды?

Можно выделить две основные причины. Первая заключается в том, что население, до сих пор воспринимающее реальность через призму советского опыта, просто не рассматривает специализированные каналы – спортивные, образовательные или транслирующие классическую музыку – как собственно телевидение. Средний обыватель считает их «чем-то на любителя», относится снисходительно и уж конечно не собирается смотреть сам.

С точки зрения современного провинциала, телевидение – это все-таки то, что каким-то образом привязано к текущей реальности. Телевидение должно как-то отражать насущный момент. Попросту говоря, «телевидение – это то, где есть новости», как мне однажды это сформулировал в беседе житель Самары. К этой же категории, однако, обыватель, как правило, относит и развлекательные каналы, на которых как раз новостей никогда не бывает. Тем не менее наши люди склонны подозревать, что их безудержная развлекательность – это своего рода «антиновости», способ заставить зрителя новости НЕ смотреть.

Актуализации канала, то есть превращению его в «телевидение», с точки зрения рядового жителя страны, служат, конечно, не только новости. Это могут быть также различные ток-шоу, «беседы в студии» и прочие передачи, направленные на освещение и обсуждение текущих событий.

Очевидно, что именно наличие новостей и такого рода передач, собственно, и служит для рядового зрителя маркером «телевидения». И тогда понятно, что многие «абстрактные» специализированные телеканалы, существующие в некоем своем вневременном пространстве и не имеющие собственных новостных служб, обывателем просто не рассматриваются.

Ну, а вторая причина, почему в массах налицо растущее раздражение оставшимися «новостными» каналами, совсем проста: дело в том, что на них с советских времен мало что изменилось. Да, их стало больше, но суть сегодня такая же, как и тогда: они очень густо начинены пропагандой, причем одного и того же толка.

Как и при СССР, практически все телеканалы, хоть как-то освещающие текущий момент, находятся под плотным контролем властей и заняты непрерывной агитацией и пропагандой в их пользу.

Телевидение было и остается самым мощным средством воздействия на широкие слои населения в русской провинции. Энтузиасты интернета давно высказывают прогнозы, что «время телевидения ушло» и его заменили или вот-вот заменят социальные сети с Ютубом. Однако годы идут, а роль интернета в провинции остается ничтожной. Провинциалы не спешат отказываться от телепрограмм в пользу блогов и новостных сайтов.

В то же время в городах падает роль газет и вообще печатного слова. Несколько раз в начале «нулевых» мне на выборах приходилось бороться с конкурентами, в чьем распоряжении был свой кабельный телеканал. Из этих схваток я вынес горькое убеждение: даже самая лучшая газета чаще всего бессильна против вполне среднего телеканала. И понятно, почему: видеокартинка намного нагляднее, проще для восприятия и убедительнее, чем самый зажигательный и острый текст.

Думается, что при нормальном развитии в наших городах директор местечковой телестудии должен был бы со временем занять место в городской элите наряду с начальником городской полиции, прокурором, владельцем рынка, судьей и прочими «уважаемыми людьми». Вытеснив при этом из элиты главреда городской газеты. Так как люди в целом больше склонны смотреть и слушать, чем читать, королем информационного поля становится телевизионщик, а не газетчик. Однако все пошло не так. Главред газеты действительно выпал из элиты в «обслуживающий персонал», но и телевизионщики на смену не пришли.

Мощь местного телевидения в провинции довольно быстро оценили чиновники – и постарались сделать все, чтобы подмять самые популярные телеканалы в городах и областях под себя, а всех нелояльных – просто закрыть. Началось все, как мы помним, с тотальной «зачистки» вольницы федеральных каналов – разгрома НТВ, перехвата управления ОРТ и закрытия ТВ-6. Точно такие же процессы, просто меньшие по масштабам, происходили буквально во всех городах и областях России с местными телеканалами. В результате на сегодня независимого (от властей) телевещания в России практически не существует. Федеральные каналы «дисциплинированно» начинают все новости с показа Путина, потом переходят на Медведева, потом – на заседание правительства, потом на Думу и новые порывы депутатов позаботиться о населении. Местные каналы, в свою очередь, программы новостей начинают с показа губернатора, переходят на мэра и далее рассказывают последовательно обо всех деяниях тех или иных чиновников «на благо народа».

При этом на региональных и городских телеканалах по России царит цензура, очень напоминающая те самые времена СССР.

Прямые эфиры везде практически исключены, «живые» ток-шоу с «непричесанными» вопросами и «неподготовленными» участниками категорически не приветствуются, любая критика в адрес тех или иных чиновников обычно воспринимается как «покушение на устои». Собственно, картина с городскими телеканалами очень похожа на ситуацию с городскими газетами: та же задавленность, та же боязнь сделать «шаг влево, шаг вправо», то же засилье немолодых и косноязычных «людей из администрации» в качестве ньюсмейкеров на все случаи жизни.

В 2012 году в одном небольшом городе я взялся делать ток-шоу с участием рядовых жителей на местном ТВ, посвященное обсуждению актуальных городских проблем – к примеру, тому, как надо развивать в городе молодежный досуг. Сама идея произвела фурор, поначалу многие не верили, что такое шоу вообще возможно. Потом, правда, вспомнили, что еще в 90-е на этом же ТВ что-то подобное уже делали, и передача имела большой успех. Почему же перестали делать? Люди в ответ удрученно пожимали плечами: «Больше не разрешали…»

Плотный цензурный намордник на местных телеканалах не дает им развиваться и в коммерческом смысле: из-за однообразия и пустоты содержания их смотрят неохотно, соответственно они получают мало рекламы и мало доходов, не в силах вовремя обновлять оборудование и платить достойные зарплаты сотрудникам. Видя вопиющую «бедность картинки» на своих местных телеканалах, зрители с еще большим рвением переключаются на «богатую картинку» федеральных.

Парадоксальным образом ситуация в России с местным телевидением напоминает самые серые и застойные брежневские годы: все локальные каналы, казалось бы, по определению наиболее близкие к зрителю и его насущным проблемам, – как будто черно-белые. Они унылы, однообразны, робки в обозначении язв и чересчур рептильны[37] в отношении властей предержащих.

Неудивительно, что люди все чаще и чаще с гордостью отвечают интервьюерам: «Я телевизор не смотрю!» Мы смотрим на них с уважением, хотя и догадываемся, что человек просто хочет казаться лучше, чем он есть.

Ностальгия по СССР

Отношение российского «постсовка» к СССР – вопрос непростой. СССР исчез с географических карт уже более 20 лет назад, однако едва ли можно сказать, что это государство, этот мем, этот бренд канул в Лету и интересен только историкам. Сегодня спросом пользуются майки и футболки с надписью «СССР». Есть у нас даже политическая партия «Рожденные в СССР», которая (в отличие от партии Навального, к примеру) успешно прошла регистрацию в Минюсте РФ и может принимать участие в выборах любого уровня.

Однако действительно ли россияне так уж сильно мучаются ностальгией по почившей в бозе стране? Сохранившаяся символика

Если смотреть на названия улиц, то в подавляющем количестве городов и поселков страны сложится впечатление, что СССР никуда и не уходил. В городах, как ни в чем не бывало, сохраняются не только улицы Ленина, Советские, Карла Маркса и т. д., но и имени прочих, совсем уж сомнительных деятелей советского периода. Помню, ехал я как-то по Пензе – и обратил внимание, что нахожусь не где-нибудь, а на улице Урицкого. Только я предался размышлениям – как же так, ведь Урицкий – кровавый чекист, один из организаторов «красного террора», можно ли в наше-то время называть улицы именем террориста? – как маршрутка свернула. Я прочитал очередное название – улица Каляева[38]

А в Самаре одна из центральных(!) улиц до сих пор носит имя Венцека[39]. Помню, гуляя в первый раз по городу, я заинтересовался, что за Венцек такой. Фамилия какая-то не самарская. И обнаружил табличку с пояснениями, бесстрастно сообщившую, что Франциск Венцек – это бывший председатель Самарского ревтрибунала, в 1918 году «растерзанный толпой».

Характерно, что российских жителей совсем не смущают улицы родных городов, названные именами террористов и палачей – но лишь в том случае, если они «красные». До сих пор в огромном количестве городов есть улицы Урицкого и Каляева, но ни в одном, насколько мне известно, имени Каннегисера[40] (человека, застрелившего Моисея Соломоновича) или там Фанни Каплан[41], стрелявшей и вовсе в самого вождя мирового пролетариата. Хотя – почему? Может, потому, что она промахнулась?

Даже там, где какие-то переименования улиц прошли, они, как правило, носят половинчатый, робкий характер. Порой «половинчатый» в буквальном смысле. В Хабаровске одной из старейших улиц в центре города в 1992 году вернули название «улица Муравьева-Амурского», в честь первого губернатора Восточной Сибири, который, собственно, и заложил город. При большевиках эта улица носила имя Карла Маркса. Так вот, переименована была только часть улицы – на переименование всей у реформаторов из горсовета в 1992 году, очевидно, не хватило сил. Поэтому «Муравьева-Амурского» в Хабаровске и по сей день доходит только до площади Ленина (!), а от него продолжается уже все та же ул. Карла Маркса – вот только нумерация домов на Маркса начинается сразу с дома № 35…

В чем же дело? Ответ можно поискать, изучив драматичную эпопею с попытками переименования города Кирова и Кировской области. Как известно, в 90-е годы на этот счет в области проводилось аж два референдума – то есть не в «нулевые», когда результаты любого «волеизъявления» были известны заранее, а тогда, когда в подсчете голосов была хоть какая-то интрига. И оба раза народ бестрепетно отверг поползновения стереть с карты имя большевистского наркома.

Я был в Кирове в начале «нулевых» и спросил одного местного жителя, почему так? Неужели так сильны коммунистические настроения? Застенчиво улыбаясь, мужичок мне ответил, что дело не в этом. «Просто смотри, как я сейчас говорю: я из Кирова! – мужичок подчеркнул раскатистое «р». – Звучит! Солидно! А скажу вот – «я из Вятки», и как на меня посмотрят? Это ж сразу все решат, что это какая-то глухомань, отсталость… Фу, Вятка! Это ж XIX век!»

В этом, между прочим, возможно, и заключается основная причина глухого, но эффективного сопротивления россиян всем попыткам стереть с карты одиозные имена коммунистических деятелей.

Энтузиасты переименований понимают дело просто: надо, мол, вернуть топонимам их старые, «подлинные», то есть дореволюционные, имена.

Переименование понимается как очищение. В основе такого представления – идея, что всю советскую историю надо представить «яко не бывшую» и начать как бы заново, «с чистого листа», с того места, с которого большевики «увели Россию в сторону».

Вот эта идея и пугает россиян. Они опасаются локально «откатываться» на сто лет назад и символически «начинать все заново». Ведь прочие-то страны останутся в XXI веке! «Откат назад» прочно ассоциируется с отсталостью. Видимо, поэтому, выбирая из двух зол, россияне предпочитают остаться с Кировыми и Карл-Марксами, но не погружаться обратно в Вятку. Тем более что у них с годами все сильнее ощущение, что именно в Вятке они и живут.

Премьер Медведев, еще будучи президентом, как-то обмолвился, что «нашему государству больше 20 лет». Его по привычке все подняли на смех – однако факт в том, что самоощущение россиян примерно такое и есть. СССР как бы мертв, а дореволюционная Россия ассоциируется с архаикой и, в общем-то, остается чужой для нынешних поколений. Как, впрочем, непонятно для большинства и нынешнее 20-летнее государство. Отсутствие собственных, принадлежащих именно этому государству ИМЕН – яркий показатель, что оно до сих пор так и не принято, не освоено массовым сознанием.

Геополитическая недокатастрофа

Широко известна фраза нынешнего президента В. В. Путина, которую он произнес еще на заре своего правления, – насчет того, что «Распад СССР – величайшая геополитическая катастрофа». Спорить с таким пониманием не принято, однако действительно ли российские обыватели с этим согласны? Здесь, как и во многих других вопросах, у нашего массового сознания наблюдаются странные раздвоенность и двоемыслие.

С одной стороны, да, по СССР сейчас принято скучать и ностальгировать. С другой – те же обыватели в тех же кухонных разговорах, как правило, всячески возмущаются нашествием приезжих из Средней Азии и Кавказа. Становится все более популярной идея введения виз с другими государствами СНГ.

Особенно любопытна в связи с этим судьба идеи давать гражданство России «по запросу» любому бывшему гражданину СССР. Именно в таком виде она была романтически сформулирована в ранние 90-е и долгое время существовала на уровне декларации, правда обрастая на деле все большими и большими бюрократическими рогатками. Нетрудно заметить, что в идее «все граждане бывшего СССР – граждане России» как раз и захоронилась тоска по тому же всеохватному СССР, просто под другим названием.

Однако в начале «нулевых» Путин эту идею прикрыл окончательно – и, безусловно, при полной поддержке населения. Предложение «давать российское гражданство всем подряд» российского обывателя может только взбесить. При этом людей нимало не смущает тот факт, что при СССР, о котором они как бы тоскуют, у всех – у русских, таджиков, азербайджанцев и узбеков – было одно и то же гражданство, а уж ни о каких визах и речи не могло быть…

Более того: проникновение кавказских джигитов буквально по всей России уже настолько заметно и так сильно ощущается россиянами, что все более популярной становится идея «отделения Кавказа». Другими словами, у значительной части мирных русских обывателей крепнет убеждение, что «геополитическая катастрофа» была все-таки недостаточной мощности и от «ядра» в виде России отвалились не все куски, каким следовало бы отвалиться. Страна Лимония

И, тем не менее, феномен «ностальгии по СССР» действительно наблюдается. Чем дальше, тем больше времена Страны Советов предстают в памяти, а все чаще – в воображении россиян – временами почти патриархального покоя. Еще на драматичных президентских выборах 1996 года, когда память о подлинном СССР была совсем свежа, могли иметь успех эпатажные антикоммунистические плакаты со слоганом «Купи еды в последний раз». Ныне же подобная агитация, если кому-то придет в голову ее запустить, встретит в лучшем случае недоумение.

В интернете широко разошлись воспоминания одной старушки-блогерши, отмечавшей, что в советские годы «люди приезжали в Москву не чтобы купить себе что-то – у них продавалось все то же самое, что и в Москве, – а для того, чтобы пообщаться, узнать друг у друга новости в очередях».

Многие цитируют это как курьез, но кто-то уже принимает и за чистую монету.

Ведь тем, кто родился в 1991 году, то есть не застал СССР даже в колыбели, сейчас уже под тридцать, это уже совершеннолетние, даже по европейским меркам, люди. Для них СССР – полностью история, и представления о нем формируются из рассказов старших.

Тем не менее, даже в последние годы партии и люди, играющие на, казалось бы, безошибочной карте «ностальгии по СССР», редко когда собирают значимое число голосов. Это тем более странно, что в раздувание мифа о стране Лимонии, то есть о прекрасном, чистом и благополучном Советском Союзе брежневского периода, активно включились центральные телеканалы.

По моим наблюдениям, раздувание «советской ностальгии» имеет довольно четкие пределы, так как всегда натыкается на некий незримо существующий «уровень сопротивления». На вид постсоветский обыватель чрезвычайно податлив любым разговорам о «счастливом советском времени» – слушает, поддакивает и всегда готов приводить дополнительные собственные примеры. Однако при этом представление о чрезвычайной скудости, ограниченности быта и всех возможностей сидит в нем чрезвычайно глубоко. Общее ощущение – человек всегда готов согласиться «тогда было лучше, чем сейчас», но при этом как бы всегда про себя добавляет: «Но и тогда было нехорошо».

А в принципе, если беспристрастно поглядеть вокруг – особенно где-нибудь в Пензе или Кирово-Чепецке, – то нетрудно заметить, что в стране построено именно то, что провозглашали реформаторы в 80-х: «Социализм с человеческим лицом». То есть страна, по сути, представляет собой урезанный, с сильно подсокращенными амбициями СССР-2. С Комсомольской площади в любом городе по улице Карла Маркса можно прийти на площадь Ленина, во всей стране все руководители состоят в одной партии, но при этом, если напрячься и очень постараться, на той же улице К. Маркса можно открыть свою частную парикмахерскую. Или кафе. По сравнению с 80-ми – огромный шаг вперед.

Конечно, никакой твердокаменный коммунист никогда не поверит предыдущему утверждению. Он задаст саркастический и, как он думает, убийственный вопрос: «Если, как вы говорите, у нас тут СССР-2, – то почему мы, коммунисты, не у власти?»

Но мы-то с вами понимаем, читатель, что противоречие тут – кажущееся. Народ и правда

Сегодня рассмотрим вопрос об отношении нашего провинциального народа к такой тонкой материи, как правда. Любит ли народ правду? А правдоискателей? А правдорубов?

Ответы не так просты, как может показаться на первый взгляд. Хотя большевики в свое время очень тонко прочувствовали некий пиетет народа перед словом «правда» и даже свою главную партийную газету назвали именно так. Со временем, впрочем, данное слово приобрело оттенок некоего непрошибаемого официоза, «приговора без права обжалования». Слова «правда» стали побаиваться… Ну, а потом пришли перестройка и гласность, а «Правду» сначала продали каким-то грекам, потом вообще упразднили.

Стукачи и сутяги

Вот, к примеру, такой феномен России, как стукачество. В принципе, донос, он же «стук» – одна из форм сотрудничества между властью и обществом. Бдительный или неравнодушный гражданин, приметивший какой-то непорядок или нарушение закона, тут же сообщает об этом, как это чудесно называется по сей день, «куда следует» или же в «компетентные органы» (еще один прекрасный эвфемизм!) – властные агенты приходят и устраняют проблемы.

В западных странах к стукачам относятся как к совершенно нормальному явлению (что неизменно приводит в ступор российских обывателей, столкнувшихся с этим за границей). Однако у нас в России – все не так! И это вовсе не связано, как можно было бы предположить, с неприятием «ложного доноса» – когда некто облыжно, ради какой-то корысти, обвиняет соседа в преступлениях, которых тот не совершал. Нет. В России принято крайне жестко – от остракизма[42] до мер физического воздействия – относиться даже к тем, кто сообщает о совершенно реальных проступках или правонарушениях, то есть и к тем, кто говорит правду.

В сущности, в России действует своего рода омерта – практикуемый в сицилийской мафии обет молчания, или принцип недонесения о чем бы то ни было.

Только в России омерта охватывает не членов мафии, а гораздо более широкие слои населения, если точнее – практически всех. Есть некий общепринятый моральный кодекс, который фактически запрещает рядовым членам общества сообщать органам власти правду о реальных процессах, идущих внутри этого общества.

Более того – подобное отношение к стукачам распространяется не только на тех, кто стучит в органы власти, но и на тех, кто жалуется начальству внутри вполне частных компаний. Складывается впечатление, что любая коммуникация снизу вверх обществом, мягко говоря, не приветствуется.

Добавим в полотно еще одну подробность, дабы совсем запутать читателя: при всем том, что уже перечислено, в России строчить доносы, стучать и наушничать умеют и любят. На фоне полного общественного неприятия – тотальная распространенность этой практики. Особенно в чести анонимные доносы – хотя есть и примеры тех, кто добивается правды в открытую, сначала путем жалоб, потом (редкое явление) – через суд. К искателям правды через суд в народе отношение чуть более ровное, без ненависти, но тоже сдержанно-брезгливое. Они называются «сутяги».

В российской провинции добиваться правды через суд – занятие невероятно муторное, долгое и, как правило, безнадежное. При этом энтузиасты, решившие все же пройти все эти круги ада, никакого понимания или поддержки в своем окружении обычно не находят. По мнению большинства обывателей, сама эта идея – судиться – не более чем странная блажь, а вообще – занятие почти постыдное, что-то вроде публичного онанизма. Не смягчается обыватель даже в том случае, если через суд кто-то пытается отстаивать некие общественные интересы. Но если уж кто-то судится в защиту своих личных прав… Такого рода действия в народе тоже получили собственное наименование: это называется «качать права». Русское ухо безошибочно улавливает в этом словосочетании пренебрежительно-брезгливый смысл.

Почему так? Почему стукачи и сутяги – люди, говорящие правду и отстаивающие правду – российским обществом отталкиваются?

Дело, очевидно, в том самом «оккупационном принципе» построения российского (а до того – советского) общества, о котором мы не раз говорили. Российские низы политически абсолютно бесправны, и не в силах как-либо влиять на верхи. В то же время верхи – они же начальство, они же компетентные органы – обладают поистине безграничными возможностями воздействия на обывателей. В этих условиях обыватели по умолчанию принимают тактику «никоим образом не привлекать к себе внимания властей» как единственно разумную.

То есть начальство, по подспудному убеждению большей части российского населения, – это такой слон в посудной лавке: оно слишком сильное и громоздкое, чтобы привлекать его к решению даже действительно насущных проблем. Именно поэтому общество норовит пресечь любые попытки вовлечь начальство в свои дела – даже если попытки делаются с благими целями и по реальным поводам. Просто исторический опыт подсказывает – начальство ни за что не ограничится точечным улучшением. Оно непременно пойдет «улучшать» дальше – а вот остановить его у обывателей никакой возможности нет.

Есть и еще одно соображение: поскольку члены общества – все вместе и каждый в отдельности – абсолютно беззащитны перед начальством, то в этой ситуации попытка отдельно взятого доносчика вступить с начальством в единоличный контакт выглядит как стремление заполучить в руки некое абсолютное оружие. По сути – самому стать начальством, предать «своих». Что-то вроде попытки применять ядерную бомбу в разборках аборигенов с луками и стрелами.

То есть любого доносчика у нас сразу же подозревают в стремлении резко, решающим образом нарушить баланс сил в свою пользу, одним махом возвысится над всем своим окружением. (Надо ли говорить, что в европейском обществе такие подозрения в адрес доносчика вызовут лишь смех?) Вполне понятно, почему эти поползновения и встречают жесткий отпор.

И именно здесь, конечно, кроется величайший соблазн. Именно поэтому ряды стукачей в России не скудеют и постоянно пополняются, несмотря на весь остракизм и все «понятия», вбиваемые в россиян чуть ли не с младенчества. Беда в том, что «стук» – это действительно едва ли не единственный имеющийся в распоряжении рядового члена российского общества канал связи с верхним эшелоном, способ хоть какого-то влияния на тех, от кого зависит его благосостояние, а то и сама жизнь. Как ни странно, сама уже описанная атмосфера тотального неприятия стукачества в России, его «подпольности» лишь способствует пополнению числа стукачей: они множатся как раз благодаря атмосфере тайны, окутывающей сей промысел. Ведь тайна обеспечивает эксклюзивность контакта!

Правдорубы и компромат

В связи с появлением в постсоветской России конкурентных выборов феномен «правдоискательства», казалось бы, должен был получить второе дыхание. Ведь искатели правды получили еще один канал для самовыражения, помимо написания доносов в инстанции и унылого сутяжничества на процессах, собираемых раз в три месяца. Стало возможным идти с собранной правдой (она в этом контексте обычно называется компроматом) на выборы и добиваться поддержки избирателей в открытой выборной борьбе.

Подобного рода деятели действительно появились во множестве и даже получили в народе особое название «правдорубы».

Как правило, их ряды пополнялись из числа журналистов провинциальной прессы или из отставленных бюрократов-аппаратчиков, выдавленных из властных структур более шустрыми или более беспринципными коллегами.

В принципе, правдорубство – стандартный путь для публичного политика на Западе: публика любит разоблачения и склонна поддерживать смельчаков, которые идут ради них на риск. Мы знаем, что в США и европейских странах правдорубы, если им удается выжить, могут даже не домогаться каких-то публичных должностей на выборах: им бывает вполне достаточно приобретаемого общественного статуса. Имена известных журналистов-разоблачителей на слуху, им дают Пулитцеровские премии[43], приглашают выступать с лекциями по стране, их окружают почет и уважение. Достаточно вспомнить хотя бы легендарные имена журналистов, «раскрутивших» Уотергейтский скандал[44].

В российской же провинции, как мы уже привыкли, все не так. Общее брезгливое отношение к «искателям правды» в виде стукачей и сутяг распространяется, если присмотреться внимательно, и на правдорубов. К ним, какую бы жуткую и актуальную правду они ни открывали, относятся все же как к фрикам, своего рода шоуменам, чьи номера, однако, быстро приедаются.

Показательно отношение, к примеру, к такому правдорубу, как майор Дымовский из знойного города Новороссийск. Прославился он благодаря тому, что одним из первых додумался применить жанр «публичного видеодоноса» Путину. На видео майор вживую рассказывал тогдашнему премьер-министру о безобразиях, творящихся в ГУВД Новороссийска. Видео какое-то время было популярным, однако интерес к Дымовскому, как и к появившимся у него бесчисленным видеопоследователям, быстро сошел на нет.

Как ни странно, но и на выборах у правдорубов в России почти нет шансов. Скорее даже наоборот: чаще всего опытные политтехнологи советуют своим кандидатам, если у них вдруг имеется какой-то убойный компромат на своих соперников, ни в коем случае не озвучивать его лично – потому что это только отпугнет избирателей.

Для озвучки компромата приходится даже нанимать некоего второго, специального «технического» кандидата, чья функция только одна – «мочить» соперников, говоря про них ПРАВДУ.

Основному кандидату при этом максимум позволяется сдержанно прокомментировать обвинения «технического второго» фразами вроде «да, я слышал об этом, если это так, с этим непременно должны разобраться соответствующие органы». Но не больше!

Почему так? Почему российский обыватель, он же российский избиратель, до такой степени не приемлет правдорубов?

Главная причина – все та же: российский обыватель не желает иметь никаких общих дел с начальством, и в частности вникать в вопросы управления. Большинство россиян совершенно искренне считают, что вообще все, происходящее в стране за пределами их семейного круга, в лучшем случае – круга непосредственных знакомых, – их вообще не касается. На то есть «компетентные органы». В чем они компетентны и компетентны ли вообще – это, опять же, обывателя не волнует. Желание лезть не в свое дело полностью отбито предыдущими историческими периодами, в особенности последним столетием.

Правдоруб же, в глазах большей части населения, – едва ли не самый неприятный тип правдоискателя. Доносчик хотя бы пишет и шлет свои доносы тихо. Сутяга скандалит в заплеванном загоне судебного заседания, куда тоже мало кто ходит. А вот правдоруб обращается к обывателю напрямую, явно требуя не только внимания к себе, но и ожидая каких-то действий в свою поддержку.

А российский обыватель не верит ни в какие действия за пределами собственного «ближнего круга». И слушать правду от кого бы то ни было ему совершенно не хочется. Беда в том, что он ее и сам прекрасно знает. Но уверен, что сделать все равно ничего нельзя. Народ и холокост

Название этой главы определенно вызовет протест у значительной части читателей. «Какой еще холокост?! Это ж про евреев! Это не мы, это фашисты! Мы-то тут при чем??» – и еще что-то в этом духе. На что я сразу возражу, что холокост – слово вообще-то греческое, а не еврейское, монополии на него ни у одного народа нет. А в нашей стране свой холокост, безусловно, был – это тридцатые-сороковые годы прошлого столетия, а если взять шире – то и вообще весь период с 1917 по 1953 год. Вот об этом холокосте, точнее, об отношении к нему современного российского обывателя мы и поговорим.

Собственно, уже само это возмущение вопросом весьма показательно. Российский обыватель определенно перекормлен чувством вины. Любые попытки упоминаний о «жертвах террора», ГУЛАГе, «сталинских преступлениях», «голодоморе» и – заодно – о том же холокосте он встречает в штыки. А модное во второй половине 80-х слово «покаяние» вообще стало для него нынче чем-то вроде красной тряпки для быка. Почему так?

Это явление, которое можно назвать чем-то вроде «внутреннего отрицания холокоста», для меня стало особенно отчетливо заметным в ту пору, когда я работал в «Колымском крае» – так местные жители называют Магаданскую область. Уж где-где, а там, казалось бы, в буквальном смысле каждый камень напоминает о гулаговском прошлом! Собственно, для местных жителей та память – обыденность.

Едешь по дороге из аэропорта в Магадан – шофер такси, как в иных краях об особо грибных и ягодных местах, рассказывает: «А вот, смотрите, тут справа лагерь в 1938 году полностью замерз, полторы тысячи человек, зэки вместе с охранниками. Уж больно суровая зима была, мороз около 50 градусов!» Только начинаешь приходить в себя от этих слов, шофер продолжает в том же спокойно-жизнерадостном тоне: «А вы знаете, что мы сейчас по костям едем?» – «Как по костям?!» – «Да так. Ведь дорогу эту тоже гулаговские зэки строили. Все эти бетонные плиты, почитай, на себе таскали – тогда ж без механизации обходились. Ну, а если какой зэк был уже доходяга, таскать больше не мог – он прямо в грязь падал, и плиту на него и клали. Тут под дорогой таких мноо-оого лежит…»

И так везде. Кроме того, в окрестностях Магадана, помимо нескольких действующих, осталось множество брошенных лагерей, где все сохранилось «как при Шаламове»: бараки, вышки с охранниками, «запретка» – все покосившееся, но еще вполне способное внушать ужас, особенно людям с воображением. И плюс ко всему – фирменное колымское небо: оно там кажется каким-то чрезвычайно низким, даже давящим, облака, на взгляд человека из средней полосы, проходят почти над головой. В Магадане летом нередки плотные туманы – и тогда кажется, что какое-то важное облако просто проходит через город…

Но я отвлекся. Так вот: неудивительно, что при такой богатой фактуре в Магадане периодически появляются энтузиасты, одержимые идеей как-то капитализировать мрачную славу «Колымского края». В конце концов, ГУЛАГ – один из немногих в существующем русском языке всемирно понятных брендов, наряду со словами «спутник» и «погром». Помню, в 1990 году в Западном Берлине продавал значок американскому туристу. На значке были только глянцевый синий фон, белая полоска и название города – Норильск. Турист никак не мог понять, зачем ему такой значок нужен и что это значит. До тех пор, пока я не догадался произнести волшебное словосочетание «Архипелаг ГУЛАГ». Сделка тут же состоялась к взаимному удовольствию. Впрочем, я опять отвлекся.

Так вот, энтузиасты в Магадане периодически носятся с идеей создать на базе одного – или нескольких – брошенных лагерей что-то вроде мемориального комплекса, «музея ГУЛАГа», и водить туда туристов со всего мира.

Для малонаселенной и отрезанной от «материковой России» Магаданской области деньги от притока туристов были бы вовсе не лишние, в маркетинговом плане идея вполне просчитывается, потенциал хороший.

Да и идеологических препятствий вроде бы никаких – сталинизм у нас даже при Путине официально осуждается, ГУЛАГ никто не оправдывает, а валюта стране нужна… Вообще непонятно, почему такого музея – с гостиницей для экстремалов «поживи в бараке ГУЛАГа один день за 500 евро» – до сих пор не создано.

В чем же дело? Я познакомился в Магадане с парой таких энтузиастов. Самое удивительное – они там находятся в полном вакууме. То есть их идеи – и на уровне чиновников местного правительства, и на уровне так называемых простых людей – никем не поддерживаются. Они бьются в стеклянную стену.

Более того: всех прочих местных жителей идея педалировать гулаговское прошлое их края невероятно раздражает. Пугать заезжих командированных всякими историями и байками – это одно, а увековечивать память всерьез… Тут мы и слышим тот самый протест, о котором я упоминал в самом начале. «Да что, поговорить, что ли, больше не о чем?! Да при чем здесь наш край? Мы тут вообще ни при чем! У нас… вон… золото добывают, вот! У нас тут все рыбаки! Крабы! Давайте делать музеи об этом!» Подчеркну – это дружно заявляют не какие-то надутые чиновники, которых сам бог велел подозревать в «оторванности от нужд», а самые что ни на есть рядовые представители того самого народа. Шоферы, рыбаки, золотоискатели.

Так эта идея вот уже третий десяток лет и не сдвигается с мертвой точки.

Сама эта стыдливость, это агрессивно-обиженное «а мы тут при чем?!» – очень показательны. После своих поездок «на Колыму» я потом часто рассказывал эти истории – про замерзшие лагеря, про кости под дорогой – в других городах нашей необъятной Родины. Очень часто реакция была вполне неожиданной: вместо того чтобы вместе ужаснуться, мои собеседники махали рукой и сами вспоминали: «Да что Магадан! У нас вон, недалеко – то же самое, только еще круче!» И рассказывают, к примеру, про железную дорогу Мурманск – Ленинград: мол, вот мы в середине 70-х рядом со станцией с ребятами играли, а там отвалился огромный пласт земли от железнодорожной насыпи, и оттуда кости посыпались. «И мы это так спокойно восприняли. И не только мы, но и взрослые. Они нам рассказывали, что дорогу строили зэки и вдоль нее стояли лагеря. А закапывали заключенных прямо в полотно. И точно, приехали ремонтные бригады, все кости обратно закопали. А говорят, таких случаев уже много было – не будут же кости безымянных зэков перезахоранивать!» Это я привожу всего один такой рассказ из своего ЖЖ.

Или, к примеру, сидим мы с руководством дома культуры в одном из городков под Пензой, казалось бы, ничто не предвещает, пьем чай. Я рассказываю о Колыме, а мне в ответ – что тут буквально рядом целая дивизия в 1942 году умерла, то ли 10, то ли 15 тысяч человек – от голода. Она тут была на формировании, людей привезли с юга, в чем были, не кормили и не выпускали – ну, зимой почти все и умерли (кто хочет, может поискать по интернету – гибель 37-й стрелковой дивизии, ст. Селикса).

То есть за холокостом, вообще-то, совсем необязательно ехать в Магадан – он тут у нас везде, только копни (порой в буквальном смысле).

Однако уже давно вся эта тематика вызывает у обывателей агрессивное неприятие. Первая реакция – уже звучавший агрессивный вопрос «А мы тут при чем?!». Если в ответ указать на то, что все делается в память о безвинно погибших, надо ведь почтить ее, неужели не жалко – обыватель смягчится, но не слишком. Самые умеренные согласятся, что почтить надо, но тихо и как можно незаметнее: «Зачем акцентировать?» А самые резкие – просто обвинят в русофобии. На удивленный вопрос, при чем здесь русофобия, следует, как правило, уверенный ответ: «Ну как же, они ведь нас в этом обвиняют!» Далее следует, очевидно – «а мы тут ни при чем!», и на этом круг замыкается.

Истоки такого странного отношения следует искать, видимо, в уже описанном извечном разделении постсоветского народа на «мы» и «они».

В «нас» обыватель видит себя и весь прочий «простой народ», а «они» – это власти предержащие, те, кто распоряжается судьбами и на кого обыватель испокон русского веку не имеет никакого (как он считает) влияния.

Отсюда и идет неприятие всех форм увековечивания памяти о жертвах нашего собственного холокоста, проходившего, впрочем, примерно одновременно с гитлеровским. Во-первых, он содержит в себе весьма неприятный намек на возможность подобной участи и с самим русским зрителем – наш провинциал кожей чувствует оккупационную природу окружающей социальной действительности и свою беспомощность в противостоянии с ней. А во-вторых – русский обыватель отбивается от этой Памяти, поскольку считает ее попыткой возложить на него чужую вину. Ведь все это делали они! Извечные «они», слово, которым у нас в провинции традиционно обозначают власть и чиновников.

В этом, конечно, виден глубинный инфантилизм российского жителя – полный уход от ответственности за собственную социальную жизнь. Российские обыватели – взрослые как бы наполовину: они прекрасно ориентируются, прекрасно управляют собственной жизнью, так сказать, в ближайшем окружении – дом, работа, семья. Однако во всем том, что шире этого и касается более глобальных государственных проявлений, русский обыватель проявляет полный фатализм и покорность судьбе.

Если бы склеить эту разорванность сознания, соединить «мы» и «они», народ и номенклатуру, – серьезный и горький разговор о российском холокосте стал бы возможен. Боюсь, что не раньше.

Народ и тюрьма

Продолжаем наш цикл бесед об особенностях жизни в российской провинции. Поговорим о такой специфической – и весьма обширной – сфере российской жизни, как тюрьма. Отзывчивость на своих

Участница скандально известной панк-группы PussiRiot, отбывающая свою «двушечку» в мордовской колонии, написала открытое письмо. В нем, объясняя объявленную голодовку, она рассказала о царящих в месте ее заключения жутких условиях. Шокирующие моменты уже не раз перечислялись публицистами и цитировались в блогах: «Бригада заключенных шьет костюмы для полицейских, причем норма выработки без предупреждений может быть поднята со 100 до 150 в день. Работа с половины восьмого утра до половины первого ночи, на сон 4 часа, выходной раз в полтора месяца. Работа по воскресеньям. Заключенных держат на улице до обморожений, запрещают им ходить в туалет, очень плохо кормят… тех, кто не справляется, в наказание заставляют шить голыми (!). Оборудование постоянно ломается, его никто не ремонтирует, а за невыполнение нормы снова следуют наказания, причем для всей бригады целиком…» и т. д.

То, что началось в российской блогосфере в ответ на этот крик отчаяния, очень узнаваемо. Точно так же общественность еще с советских времен реагировала на шокирующие описания в СМИ «дедовщины» в армии, – сначала советской, потом российской. Были яростные крики «доколе?», требования «навести порядок» и всхлипы «какой ужас!». Перемежались они с циничными уверениями «бывалых», что все в порядке вещей, и, с одной стороны, никаких неприятных фактов не было, поскольку «кто-то очерняет» – а с другой стороны, «бывает еще и не то, но так и должно быть», так как только «дедовщина» и издевательства надзирателей обеспечивают «порядок и воспитание».

При этом реакция на приоткрывшиеся зверские стороны русской жизни всегда носит у нас крайне эмоциональный, но спорадический характер.

Интерес публики к армии обострялся всегда, когда под угрозу «быть забритыми в солдаты» попадали студенты – то есть дети образованного сословия.

В эти периоды «дедовщина» вплывала в фокус общественного внимания. Когда же власть решала оставить студентов в покое – тут же и интерес общества к неуставным отношениям в армии мгновенно спадал почти до нуля.

Можно ожидать, что и нынешний интерес столичных блогеров к условиям жизни в российских местах заключения носит такой же временный, конъюнктурный характер. Дело, скорее всего, в том, что в фокусе внимания оказалась раскрученная медийная фигура, своя, участница столичной тусовки, художница и акционистка. Опять раздадутся дежурные ахи и охи, крики «доколе?» и призывы к руководству ФСИН «навести порядок». На этом все и кончится. Пытки как производственная необходимость

Общественность всегда склонна понимать подобные случаи как единичные проявления садизма одних начальников и халатности других, «эксцессы исполнителей». На самом деле причина происходящего как в описанной, так и во всех прочих колониях РФ гораздо глубже, и садистскими отклонениями отдельных надзирателей никак не объясняется.

Ключевое системное звено в описании Толоконниковой заключено в словах «норма выработки». Суть дела в том, что ее колония – как и большинство других ИТК в России – занимается производственной деятельностью: где-то шьют форму, где-то, может быть, собирают мебель, это несущественно. Важно, что надзиратели в колонии одновременно еще и производственники, которым нужно организовать и эффективно мотивировать свою рабочую силу, то есть заключенных. От того, насколько успешно они с этим справляются, зависит оценка их собственной профпригодности и перспективы продвижения по службе.

Вопрос в том, как заставить зэков выполнять план – учитывая, что большинство зэков и зэчек к работе вовсе не стремятся? Как добиться того, чтобы они не просто работали, но и старались соблюдать хотя бы минимальные требования к качеству изделий? (Заметим в скобках, что нежелание заключенных вкалывать на тяжелой работе за гроши абсолютно естественно).

Рассмотрим для начала, какие инструменты воздействия на рабочих существуют у руководителей обычного, «гражданского» производства. Это, во-первых, премии – то есть разовое повышение зарплаты за особо ударный и качественный труд. Во-вторых, штрафы – разовые вычеты из зарплаты за проявленные халатность и недобросовестность. В-третьих, выговоры – по сути, угроза увольнением с предприятия. Наконец, если рабочий особенно буянит и бедокурит, скажем, ломает оборудование и подстрекает товарищей к бунту, – для него есть такая мера воздействия, как арест и помещение под стражу, то есть лишение возможности вернуться в свое теплое домашнее гнездышко.

А теперь посмотрим, чем из этого арсенала располагает администрация колонии. Труд заключенных оплачивается у нас в стране чисто символически – речь может идти о суммах типа 150–300 рублей в месяц. Соответственно, как премии, так и штрафы для зэков не могут иметь никакого существенного значения. Выговор? Угроза увольнения?! Ответом может быть только дружный смех: любой заключенный и рад бы «уволиться» из тюрьмы или хотя бы из производственного процесса.

Точно так же понятно, что для зэка, который и так уже сидит в тюрьме, не может быть угрозой само по себе лишение свободы и, скажем, помещение в карцер. Да, в карцере он может быть изолирован от общения с другими заключенными, но зато там, наверно, можно будет отдохнуть и расслабиться, пока другие вкалывают на производстве.

Мы видим, что никакие привычные на воле способы стимулирования заключенного к эффективному труду в колонии просто не работают. Причем вполне возможно, что даже и повышение зарплат тех же швей до обычных для российской провинции 6–8 тысяч рублей в месяц тоже не принесло бы большого эффекта – просто потому, что многие зэчки предпочли бы не вкалывать, а просто ждать окончания срока!

Каков же выход? Выходы, естественно, давно найдены и отработаны. Например, тот же карцер может представлять собой каменный мешок 1х2 метра, в котором поддерживается температура около нуля градусов, а провинившегося зэка бросают туда голым: в таких условиях «отдых от работы», естественно, проблематичен. Особо изобретательные начальники колоний еще и пускают в таких карцерах потоки ледяной воды по стенам – для того, чтобы наказанный не мог прислоняться к ним и таким образом излишне расслабляться.

Или наоборот – карцер может представлять собой что-то вроде обитой железом бочки, в которой температура постоянно выше 55 градусов – жара и духота действуют еще эффективнее, чем холод.

Таким образом, у лишенных обычных средств стимулирования к труду надзирателей остаются в арсенале способы различной депривации заключенных: лишение сна, пищи, возможности ходить в туалет, а также воздействие на них слишком высокими или слишком низкими температурами. Если называть вещи своими именами, единственным реально работающим средством воздействия на заключенного, чтобы он работал, а не отлынивал, являются пытки.

Круговая порука

Разновидностью пыток и одним из самых подлых средств воздействия на «нерадивых» является «круговая порука». Этот метод крайне широко применяется как в Российской армии, так и в пенитенциарной системе (это структуры у нас вообще крайне схожи). Суть его проста: заключенных объединяют в некие «коллективы», «бригады», выдают им производственные задания. За невыполнение одним членом бригады нормативов по качеству или по количеству наказывают всю «бригаду»: это может быть или дополнительная сверхурочная работа, или стояние в легкой одежде на морозе, или лишение продпайков, или еще что-то в этом духе. В таком случае надзиратели с высокой степенью вероятности могут ожидать, что «провинившейся» заключенной члены ее «коллектива» сами устроят ночное избиение – за то, что «подвела коллектив».

При этом, естественно, все вышеперечисленное – незаконно.

Существуют нормы по питанию и содержанию зэков, в которых указаны в том числе минимальные и максимальные температуры в предназначенных для них помещениях, которые действуют даже для карцера. Над зэками нельзя издеваться и нельзя допускать «ночных самосудов» – все это записано в правилах. Однако, как видим, пытка в колонии – это не отклонение от нормы и не садизм. Это инструмент производственного стимулирования. Отбери у начальства колонии возможность пытать заключенных – остановится производство, не будет плана.

Налицо конфликт производственной необходимости и прав человека. В чью пользу разрешается этот конфликт в российских тюрьмах? Ответ очевиден. Зачем же так грубо

Сбитый с толку российский интеллигент в ответ на перечисленные резоны может промямлить что-то вроде «да, я понимаю, какие-то нарушения… гм! человеческих прав заключенных, возможно, необходимы… для их же пользы… для приучения, так сказать, к труду… но к чему этот садизм?! Зачем им спать дают только 4 часа?!»

Дело в том, что вот тут уже включается механизм, описанный еще Львом Толстым: «Снижая идеал по своей слабости, никогда нельзя найти того предела, на котором следует остановиться». Базовые права у заключенных нельзя отобрать частично. Если система настроена на то, чтобы глушить все претензии касательно нарушения прав заключенных, – ей практически невозможно различать «слишком слабые» и «слишком сильные» сигналы. Кто установит градацию? Кто скажет, что, допустим, держать зэка в одной рубашке в каменном мешке сутки при температуре +5 – это допустимо, а вот загонять ему в задний проход крысу на веревке или бутылку шампанского – недопустимо? Где этот критерий?

Кроме того, очевидно, что в самой системе исполнения наказаний России идет постоянный специфический отбор исполнителей. Если пытка является рабочим инструментом, то излишне «добрый» надзиратель – скажем, считающий, что беззащитную женщину нельзя бить сапогами втроем, – в системе просто не удержится. Не удержится и начальник колонии, который склонен слишком много внимания уделять жалобам заключенных на плохое обращение. Система его выдавит не за моральные качества, а просто за то, что его колония не будет выполнять план, спускаемый из МВД.

И наоборот: совершенно очевидно, что в описанной системе человек с имеющимися у него садистскими наклонностями будет более успешен и сможет активнее продвигаться по служебной лестнице.

Беда лишь в том, что в условиях благоприятствования любые врожденные наклонности склонны расцветать пышным цветом. Если при найме на работу такой надзиратель имел лишь безобидные фантазии типа занятий сексом со связанной женщиной – через несколько лет работы мы можем иметь абсолютно развращенного типа с перекореженной психикой.

Очевидно (и много раз показано в экспериментах), что учреждение, в котором разрешены издевательства, ломает людей в обе стороны – то есть и заключенных, и тюремщиков. Отсюда и неизбежные эксцессы типа описанного Толоконниковой требования для «наказанных» работать голыми. Видимо, руководство данной ИТК начало уже «переклинивать» конкретно – хотя в требовании видна отнюдь не только «эротическая» составляющая. У нас даже на «гражданских» фабриках и заводах в производственных помещениях обычно зимой царит жуткий холод. Кроме того, спецодежда применяется на предприятиях отнюдь не только для того, чтобы прикрывать наготу: обычно она служит и для защиты работника от воздействия весьма недружественной производственной среды. Таким образом, требование «работать голой» – это три пытки в одной. Что же делать?

Из сказанного, думается, ясно, что никакие «комиссии» и «проверки», пусть даже с самого верха, в принципе неспособны изменить ситуацию в конкретной ИТК-14. Дело не в том, что в ИТК работают садисты. Дело в том, что система сама по себе требует садизма от работников.

Выходом мог бы быть только отказ от организации принудительного труда в российских колониях. Однако и тут все не так просто. Как известно, Россия является одним из мировых лидеров по количеству заключенных на 100 тысяч населения. На первом месте США, на втором – мы. В России сидит более 700 тысяч человек. Поэтому кажется естественным стремление МВД и Минюста добиться, чтобы вся эта орда заключенных как-то себя окупала. У нас вообще государство крайне экономное. На самом деле этот принцип – «норма-паек» – сохраняется еще со времен ГУЛАГа.

То есть принцип понятен: хочешь гуманного обращения с заключенными – больше плати за их содержание.

Гуманная тюрьма – дорогая тюрьма (для налогоплательщика).

Очевидно, однако, что российское государство на это никогда не пойдет. Более того, сейчас оно разворачивается в противоположном направлении – то есть «режет косты» на всех возможных социальных направлениях, даже для законопослушных граждан (что уж говорить про зэков!).

При этом, безусловно, трудно переоценить влияние, по сути, узаконенного применения пыток на моральную атмосферу в российском обществе – особенно учитывая уже упомянутое огромное число заключенных, то есть жителей РФ, которых система постоянно пропускает сквозь себя. Царство узаконенного садизма, которым можно назвать российскую пенитенциарную систему, очень многое формирует в отношении населения к государству, праву и так называемым «общечеловеческим ценностям». Результаты мы видим вокруг себя каждый день – и это отнюдь не только форма полицейских.

Выход же из ситуации крайне прост: всего лишь надо, чтобы независимый прокурор по жалобе з/к Толоконниковой возбудил бы дело вроде «Толоконникова против МВД РФ», а независимый суд решил бы дело в ее пользу. Все (!) необходимые законодательные основания для этого есть уже сейчас. Несколько таких процессов – и МВД само отказалось бы от практики принудительного труда как слишком затратной.

Однако у нас в стране прокуратура, МВД, ФСИН и суд представляют собой одно целое, один механизм, который «делает план». Поэтому пытки будут продолжаться.

Заключение

Вот и подходит к концу наш маленький обзор психологии (пост)советского человека. Десятилетие проходит за десятилетием, но советское «наследие» держит крепко, не отпускает, более того – успешно воспроизводит себя в новых поколениях. Как правильно пел Виктор Цой: «И больше нет ничего, все находится в нас». В нас остаются все те же черты «совка» – отсутствие эмпатии, равнодушие, невероятная пластичность (переходящая в беспринципность), бесконечная приспособляемость, неприхотливость, неспособность к объединению, индивидуализм и одновременно стадность, цинизм и сентиментальность…

Что станет с «совком» в будущем?

Вообще «совка» невозможно поставить в тупик. Власти постоянно пытаются надавить на него – но он горд тем, что всегда ускользает.

«Вы говорите, что в машине теперь всегда надо пристегиваться? А я знаю, как накинуть на себя ремень так, что со стороны будет казаться, как будто он пристегнут!»

«Вы запрещаете курить в аэропортах и в поездах? А я купил машину, буду ездить за рулем и курить. К тому ж так и безопасней!»

«В стране «оптимизируют» услуги здравоохранения – больниц и поликлиник становится меньше, врачей сокращают, медобслуживание переводят на платную основу? Подумаешь, ничего страшного: все врачи из госмедицины – шарлатаны. Вообще госмедицина – обман, медики не умеют лечить и только вымогают деньги. Я буду лечиться травами/гомеопатией/самовнушением/вести ЗОЖ)».

«Падает уровень образования, учителя жалуются на переполненность классов, ЕГЭ неэффективно? Ерунда, ведь школы – это пережиток, я буду учить детей на дому… или вовсе не буду, ведь образование сейчас никому не нужно. Всего можно достичь самообразованием, а школа – это тюрьма для детей!»

«В стране нет демократии, власти обессмыслили выборы, результаты голосования подделывают, независимых кандидатов не допускают, электорат обманывают? Да тоже пустяки, ведь демократия сама по себе обман, выборы – фейк. Только дурак относится к ним всерьез. Меня выборы и все эти депутаты вообще не интересуют, я куплю ружье, ящик тушенки, закроюсь в доме, и меня никто не достанет!»

И т. д.

Это действительно типовая реакция «совка» на любые «новации» властей. Речь практически никогда не идет о возражении, протесте или каком-то, упаси бог, бунте. Пытливый разум постсоветского человека немедленно бросается на поиски способов обойти, проскочить, приспособиться… и, как правило, немедленно их находит. Это никогда не прямое противостояние, а попытка найти альтернативу: чтобы и видимость повиновения соблюсти, и «свой интерес» сохранить. Именно поэтому постсоветское общество – при внешней полной аморфности и податливости для любых, самых отчаянных фантазий начальства – на деле так слабо поддается любому реформированию и в сущности не меняется.

Такова своеобразная «сверхтекучесть» нашего человека. Под любым давлением он не меняет форму, а только растекается, заползает в щели, складки местности, сливается с пейзажем… Хочется сказать: «Вновь обретает форму в другом месте», но в том-то и фишка, что своей формы у «совка», похоже, и нет.

Правда, гордость «совка» тоже не вполне оправданна.

Он не дает властям добиться своих целей напрямую, но достигает этого за счет постоянного снижения собственных стандартов.

По сути, история «постсовка» – это история извилистого отступления и сдачи позиций населения перед лицом «эффективных менеджеров», которые никогда ничего не достигают из заявленного сразу, но при этом неуклонно и методично избавляют вверенное им государство от каких-либо обязательств перед «совком».

Сколько же это будет продолжаться? Некий водораздел, похоже, проложила пенсионная реформа. На прямое и бесхитростное увеличение пенсионного возраста в достаточно бедной стране у «совка» впервые не нашлось, чего возразить в своем прежнем духе. В самом деле, какая может быть «альтернатива» тому, что просто пенсии станут платить на 5 лет позже? Какое тут «зато»? Пенсионная реформа реально поставила население в тупик – поскольку наглядно обозначила исчерпанность привычного «ухода в складки местности».

Можно сказать, что только после 2018 года в стране впервые началась политика. «Совок» понял, что дальше относиться к власти как к безличной погоде за окном не получится.

Однако что делать дальше, наш человек не знает. У него нет на этот счет никаких выработанных поведенческих стереотипов. Объединяться, формулировать свои интересы, отстаивать права, требовать – все это жутко непривычно и пугает. Каким образом общественное сознание начнет обретать форму? Ведь форма делает тебя уязвимым. А главное, что усвоил «совок» из страшной своей истории: если подставиться, то пощады не будет.

В основе самосознания советского человека – страх. Но, похоже, «совок» уже готов попробовать его преодолеть.


* * *

Страна утраченной эмпатии. Как советское прошлое влияет на российское настоящее


Примечания

1

Эмпатия – осознанное сопереживание текущему эмоциональному состоянию другого человека без потери ощущения внешнего происхождения этого переживания.

Вернуться

2

Здесь соединение слов «эмпатия» и «эктомия». Эктомия – удаление органа или определенной анатомической части тела.

Вернуться

3

Ко́нтрпродукти́вный – приносящий отрицательные, противоположные ожидаемым результаты, наносящий вред.

Вернуться

4

Демократический централизм – форма государственного устройства, основанная на обязательности решения вышестоящих органов для нижестоящих при выборности всех органов и подотчетности их нижестоящим.

Вернуться

5

Конспирология – приписывание скрытых причин некоторому событию, или ряду событий, или всей наблюдаемой картине действительности или, наоборот, сокрытие таких причин от широкой публики некоторой группой влиятельных лиц или организаций.

Вернуться

6

Фантазм (устар.) – особая разновидность сценоподобных образных представлений.

Вернуться

7

Конструкт – целостная, отделяемая от других сущность реального мира, недоступная непосредственному наблюдению, но гипотетически выводимая и/или выстраиваемая логическим путем на основе наблюдаемых признаков.

Вернуться

8

Невротизация – это состояние эмоциональной нестабильности, которое может привести к неврозу и невротической тенденции в поведении личности.

Вернуться

9

Воти́ровать – принимать какое-либо решение путем голосования.

Вернуться

10

Джордж О́руэлл (Эрик Артур Блэр, англ. Eric Arthur Blair; 25 июня 1903 г., Мотихари, Британская Индия – 21 января 1950 г., Лондон) – британский писатель и публицист. Наиболее известен как автор культового антиутопического романа «1984» и повести «Скотный двор». Ввел в политический язык термин «холодная война», получивший в дальнейшем широкое употребление.

Вернуться

11

Ю́лия Леони́довна Латы́нина (род. 16 июня 1966 г., Москва, СССР) – российская журналистка, писательница, теле- и радиоведущая, колумнистка. Автор романов в жанрах политической фантастики и политико-экономического детектива. В журналистике известна как политический обозреватель и экономический аналитик, кандидат филологических наук. С сентября 2017 года живет в эмиграции.

Вернуться

12

Нацмен – представитель национального меньшинства.

Вернуться

13

Фрустра́ция – психическое состояние, возникающее в ситуации реальной или предполагаемой невозможности удовлетворения тех или иных потребностей, или, проще говоря, в ситуации несоответствия желаний имеющимся возможностям.

Вернуться

14

Элиминировать – значит устранить, исключить воздействие всех факторов на величину результативного показателя, кроме одного.

Вернуться

15

Секрет Полишинеля – секрет, который всем и так известен, мнимая тайна, «секрет на весь свет». Выражение происходит от имени комического персонажа комедии дель арте – Полишинеля (фр. Polichinelle от итал. Pulcinella – Пульчинелла).

Вернуться

16

Народная Республика Кампучия НРК – камбоджийское государство 1979–1989-х годов, возникшее в ходе Кампучийско-вьетнамского конфликта после свержения вьетнамскими войсками государственного режима Красных кхмеров. Функционировала в условиях вьетнамской оккупации и партизанской войны. Строилась по модели «реального социализма» при однопартийной системе НРПК, примыкала к социалистическому лагерю. В ходе урегулирования кампучийского конфликта преобразована в Государство Камбоджа.

Вернуться

17

Пол Пот (наст. Салот Сар, 19 мая 1925 г. – 15 апреля 1998 г.) – камбоджийский политический и государственный деятель, Генеральный секретарь Коммунистической партии Кампучии (1963–1979), премьер-министр Кампучии (1976–1979), лидер движения Красных кхмеров. Правление Пол Пота, сопровождавшееся массовыми репрессиями и голодом, привело к гибели, по разным оценкам, от 1 до 3 млн человек.

Вернуться

18

Знаменитая фраза из сериала «Твин Пикс», обозначающая, что «не все вещи настолько просты и понятны, стоит уделять внимание мелочам».

Вернуться

19

Интернет-сайт Луркоморье, позиционирующий себя как энциклопедия современной культуры, фольклора и субкультур. На нем есть возможность самостоятельно написать свою статью или править чужую.

Вернуться

20

«Ворошиловский стрелок» – художественный фильм режиссера Станислава Говорухина, снятый летом 1998 года по повести российского писателя Виктора Пронина «Женщина по средам» (1995). Главный герой фильма, теряя веру в правосудие, решает сам наказать обидчиков своей внучки.

Вернуться

21

Источник: LifeNews.

Вернуться

22

Гегемония – политическое, экономическое, военное первенство, превосходство, контроль одного государства над другим.

Вернуться

23

Манкировать – пренебречь (пренебрегать), небрежно отнестись (относиться) к кому-чему-нибудь.

Вернуться

24

Патернализм, патерналистское государство – ситуация, когда население полагает, что государство – нечто, возвышающееся над ним, ниспосланное свыше и потому имеющее право диктовать людям их мысли, действия и поступки, наказывать и поощрять.

Вернуться

25

Атомарность (в программировании) – свойство непрерывности операции. Атомарная операция выполняется полностью (или происходит отказ в выполнении), без прерываний.

Вернуться

26

Аутсо́рсинг – передача организацией, на основании договора, определенных видов или функций производственной предпринимательской деятельности другой компании.

Вернуться

27

Маскулинность (от лат. masculinus, мужской) – комплекс телесных, психических и поведенческих особенностей (вторичных половых признаков), рассматриваемых как мужские.

Вернуться

28

Анекдот звучит следующим образом: Встречаются два одноклассника.

Один в школе был отличником, второй – закоренелым двоечником.

Сейчас первый явно бедствует, а второй – при деньгах.

И бывший двоечник, ныне успешный человек, рассказывает своему школьному товарищу:

– Понимашь, я беру контейнер с пивом за штуку бакинских, потом скидываю ларешникам за три. Вот на эти два про́цента я и живу.

Вернуться

29

Пария – лицо, принадлежащее к бесправной группе населения в Южной Индии, лишенное необходимых социальных контактов и возможности вхождения в другие социальные группы.

Вернуться

30

Аусвайс. 1. Истор. удостоверяющий личность документ, выданный немецкими властями. 2. Разг., шутл. паспорт, удостоверение личности или другой документ. 3. игр. формуляр персонажа ролевой игры.

Вернуться

31

Акоп Погосович Назаретян (5 мая 1948 г., Баку – 15 февраля 2019 г., Москва) – советский и российский философ, специалист по политической психологии, культурной антропологии и методологии междисциплинарного синтеза. Доктор философских наук.

Вернуться

32

Вадим Юрьевич Панов (родился 15 ноября 1972 г.) – российский писатель-фантаст. Автор цикла книг «Тайный город» (городское фэнтези), «Анклавы» (киберпанк), «La Mystique De Moscou» (городское фэнтези) и «Герметикон» (стимпанк).

Вернуться

33

Депривация (лат. deprivatio – потеря, лишение) – сокращение либо полное лишение возможности удовлетворять основные потребности – психофизиологические либо социальные. Депривация может вызвать агрессию.

Вернуться

34

Хтонический – мифол. в представлении древних греков – олицетворяющий собой дикую природную мощь земли, относящийся к подземному царству и т. п.

Вернуться

35

Жупел – газетное, книжное. Нечто, внушающее страх и отвращение, пугало.

Вернуться

36

Клеврет – приспешник, приверженец, не брезгающий ничем, чтобы угодить своему покровителю.

Вернуться

37

Рептильный – подкупный, продажный, с угодливостью проводящий чьи-нибудь мнения из корыстных побуждений.

Вернуться

38

Иван Платонович Каляев (24 июня (6 июля) 1877 г., Варшава – 10(23) мая 1905 г., Шлиссельбургская крепость) – российский революционер, эсер, поэт. Наиболее известен как участник боевой организации эсеров и убийца Великого Князя Сергея Александровича, после которого он был осужден и казнен через повешение.

Вернуться

39

Франциск Иванович Венцек (14 сентября 1885 г., Самарканд – 8 июня 1918 г., Самара) – один из участников борьбы за установление советской власти в Самаре.

Вернуться

40

Леонид Иоакимович (Акимович) Каннегисер (15 марта 1896 г., Санкт-Петербург – октябрь 1918 г., Петроград) – русский поэт, член партии народных социалистов, студент Петроградского политехнического института. 30 августа 1918 г. застрелил председателя Петроградской ЧК Моисея Урицкого. Расстрелян.

Вернуться

41

Фанни Ефимовна Каплан (при рождении Фейга Хаимовна Ройтблат; 10 февраля 1890 г., Волынская губерния – 3 сентября 1918 г., Москва) – участница российского революционного движения, анархистка, член партии социалистов-революционеров. Известна главным образом как исполнительница покушения на жизнь В. И. Ленина.

Вернуться

42

Остракизм – в древних Афинах народное голосование, во время которого граждане голосованием принимали решение об изгнании человека, угрожающего государственному устрою. В широком смысле остракизм – гонение, неприятие, отвержение, презрение со стороны окружающего общества.

Вернуться

43

Пулитцеровская премия – одна из наиболее престижных наград США в области литературы, журналистики, музыки и театра.

Вернуться

44

Уотергейтский скандал – политический скандал в США 1972–1974 годов, закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона.

Вернуться


home | my bookshelf | | Страна утраченной эмпатии. Как советское прошлое влияет на российское настоящее |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу