Book: 1972. «Союз нерушимый...»



1972. «Союз нерушимый...»

Глава 1

— Готов к труду и обороне!

— Вижу — буркнул Семичастный, отрываясь от каких-то бумаг — Загорелый! А мы тут бледные, как поганки! Все в работе! Не до пляжей! Бездельник.

— Так вы плюньте на все, и в Крым! — ухмыльнулся я — Там красотища! Море, скалы…девушки красивые бродят! Хорошо!

— Не до девушек… — вздохнул Семичастный и тут же демонстративно свел брови — Какие тебе девушки?! У тебя уже есть одна! Гарем завести решил?

— Почему бы и нет? — легкомысленно заявил я, еще не отошедший от недельного отдыха — Одна варит, другая шьет, третья…

— Мда… — поднял брови Председатель КГБ — Вот нельзя людям слишком много отдыхать. Сразу их куда-то налево тянет.

И тут же посерьезнел:

— Вот что, Карпов…откладывается визит Никсона на два месяца. То есть — пройдет он не десятого июня, а в середине августа. Причина нам досконально не известна, но по некоторым данным — у него все еще не прекратилась возня с ФБР и всем, что с ним связано. То есть — идут чистки и политическая работа. Но визит не отменяется, это стопроцентно. Но нам это и на руку. Работаем по плану: ты занимаешься Дачей, готовишь группу Омега. Там все готово, и первый состав завезли. Твоя группа уже там.

— А что в Сенеже?

— Программу ты составил, так что обучаются по ней. Нормально все в Сенеже. Я тебя вот зачем пригласил…

Семичастный замолчал, и посмотрел куда-то над моей головой, постукивая пальцами по столешнице. Потом перевел взгляд на меня и секунд десять смотрел, будто определяя — можно ли со мной говорить на эту тему. Наконец решился:

— В июле состоится съезд партии, на котором будут выдвинуты тезисы, которые определят нашу жизнь на десятилетия вперед. Многое мы почерпнули из твоей информации, на основании которой и были сделаны выводы. Впрочем — не только на ней. Перемены должны были начаться! Страну нужно перестраивать, нужно изменять! И начинать — с идеологии. Генеральный секретарь выступит с докладом, в котором все будет изложено. Есть основания считать, что после того, как пройдет съезд, могут активизироваться деструктивные силы, которым не по душе перемены, происходящие в стране. К тому времени вы должны быть готовы. Я думаю, что скорее всего, если что-то начнется, то ближе к новому году. Так что время у нас есть. И еще…

Семичастный снова задумался.

— Еще…тот теракт, что на Мюнхенской олимпиаде. Мы решили, что твои люди должны его предотвратить. Мы отправим несколько человек под видом массажистов или еще кого-нибудь, и они ликвидируют террористов. Ты должен подготовить людей так, чтобы не было осечки. У тебя почти три месяца. Люди для Омеги подобраны самые лучшие — из спецназа, часть подобрал сам Аносов. Так что думаю — этого хватит.

— Думаете, будет война? Гражданская война? — мрачно спросил я, глядя в лицо Семичастному.

— Все может быть — так же мрачно ответил он — Мы держим на контроле, работаем с армией, но…не все в наших силах. Постараемся предотвратить.

— А может подождать со съездом? С объявлением нового курса? Вначале зачистить верхушку? Всех бунтовщиков!

— Если бы еще и знать — кто они, эти бунтовщики! — вздохнул Семичастный — Только сам бунт и выявит, кто за нас, а кто против нас. Так что…

— Теория управляемого хаоса? — усмехнулся я, и Семичастный удивленно поднял брови:

— Как ты сказал? Управляемый хаос?

— В моем мире так называют некие действия, направленные на дестабилизацию системы. Политической системы. Расшатывание, но до определенной меры — не допуская революции. И в этом хаосе устанавливается свой порядок.

— Ну что-то вроде того — пробормотал Семичастный и махнул рукой — Поезжай. Завтра с утра должен быть на даче. Лучше всего — живи там, тем более что все условия для этого созданы.

— Вопрос! — сказал я, поднимаясь со стула — Когда я смогу слетать в Штаты? Мне нужно сыграть роль в фильме, я обещал кинокомпании. А еще — посмотреть, как идут дела. Так-то я созванивался с людьми в Штатах, но по телефону много не наговоришься, притом по таким грабительским тарифам. Мне нужно съездить.

— Тарифы ему не нравятся! — фыркнул Семичастный — Да при твоих капиталах ты сутками можешь не слезать с телефона! Вот же жадный кулачок! Я что, не знаю, что ты еще больше ста миллионов долларов отсудил у букмекеров? Там такой вой стоит в газетах — до небес!

— Я не жадный, я рачительный! — тоже фыркнул я, и добавил уже серьезно — Разрешите идти?

— Иди…полковник! — кивнул Семичастный — Завтра чтобы был на месте.

И я вышел. И пошел по знакомой ковровой дорожке, которая удивительно эффективно глушила шаги.

Неделя, которую мы с Ольгой провели в Крыму была просто…я даже не знаю, как это назвать! Это был Крым. Не Крымнаш, не Крым-жовтоблакитный — просто Крым, советская здравница. Именно здравница, потому что не зря сюда некогда приехал Чехов, чтобы избавиться от туберкулеза. Сухой, чистый воздух Крыма очень даже способствует выздоровлению больных легочными заболеваниями — в отличие от Сочинского. Я ничего не имею против Сочи, кроме одного — в том же Адлере ты встаешь утром где-нибудь в доме на берегу Имеретинской бухты (самая чистая морская вода Сочи именно там), а на машине слой воды едва ли не в палец. И она каплями и струями стекает на землю. Бешеная, просто сумасшедшая влажность! Нездоровый климат. Сейчас уже мало кто помнит, но вообще-то сочинские места (тот же Адлер) был местом ссылки декабристов, которые работали на осушении сочинских гнилых комариных болот.

Совсем другое дело Крым! Чистая морская вода, пляжи — и песчаные, и каменные, и просто каменистый красивый берег! Украина в свое время хапнула хорошенький такой кусочек России, загадила Крым, выкачивая из него ресурсы и ничего не возвращая назад, а когда крымчане, видя такой беспредел быстренько сбежали в Россию — объявила Крым оккупированным и потребовала возврата. Ага….щас прям! Крымчане, радостные, что сбежали от Незалежной крутили дули и показывали факи свидомым патриотам, которые кричали о том, что обязательно вернут Крым и совсем даже в недалеком будущем.

Кстати сказать, если бы Украина не повела себя так мерзко, так глупо и хапужнически — Крым от нее никуда бы не делся. Я был в Крыму, когда Союз только-только развалился. И видел настроение крымчан — они, между прочим, были в основной массе очень довольны отделением от России. Мол, вот теперь заживем! Вот теперь нам попрет! А то Москва с нас все высасывала! А потом началось…беспредел крымских татар, наглое хапужничество украинских чиновников и олигархов, которые творили в Крыму все, что хотели, и самое главное — разгул бандеровских недобитков на территории всей Украины. И это при катастрофическом снижении доходов крымчан.

А откуда возьмутся доходы? «Кляты москали» резко перестали ездить в Крым, предпочитая ему сочинский парник, а украинские туристы…ну что с них проку? Безденежные и очень даже «рачительные» в своих поездках по Крыму. Не разгуляешься! Цены на недвижимость в Крыму резко упали, море — это не главный фактор того, что человек захочет приобрести здесь жилье. Надо еще где-то заработать денег на прожитье.

А вот потом…когда Крым «вернулся в родную гавань» — тогда и понеслось. Цены скакнули вверх просто невероятно! В Ялте за какую-нибудь древнюю халупу с участком в две сотки требовали девять-десять миллионов. А когда хозяина спрашивали — не спятил ли он? — хозяин этот самый с ухмылкой говорил, что москвичи все скупают, и у него купят тоже. И вообще: «Вам теперь что, все даром раздать?!»

Тот Крым, в котором были мы с Ольгой — был совсем другим Крымом. «Настоящим»! Мы поселились в гостинице, куда пускали только иностранцев и номенклатуру. Это гостиница «Ореанда», которая работала как в будущем — по системе «все включено». Простой советский гражданин туда попасть не мог, хотя цена на проживание в люксе была можно сказать смешной — всего пять рублей за двухместный номер с телевизором, холодильником и даже кондиционером. Прежде чем выехать в Крым, я позвонил по известному телефонному номеру, и все был устроено в считанные часы. Когда мы с Ольгой оказались в прохладном холле гостиницы «Ореанда», нас уже ждали ключи от «люкса», за который, кстати, я не заплатил ни копейки. «Халява, плиз!».

Хорошая гостиница. Эдакий уголок высшего советского шика! Плюшевой безвкусицей назвать язык не повернется — просто сейчас так модно.

Кстати сказать, мой белый кадиллак у входа в гостиницу смотрелся хоть и эпично, но не совсем так вызывающе, как в Москве, или где-нибудь в Воронеже с Саратовом. По одной простой причине — рядом с «Ореандой» парковались и «Чайки», которые возили чиновников самого высшего ранга. Всю неделю так и стояли рядом — наш «кадди» и белая «Чайка», и кому она принадлежала, я так все-таки и не узнал.

Да по большому счету и не хотел узнавать. Мы уезжали утром и приезжали вечером — катались по всему Крыму, открыв верх и наслаждаясь сладким крымским воздухом. Обедали в ресторанах, которые попадались на пути, загорали на пляжах, которые увидели и которые нам понравились.

Даже на нудистский пляж забрели в какой-то закрытой бухте. Ольга ничуть не стесняясь окружающих тут же разнагишалась, и подставила солнцу незагорелые участки своего красивого ухоженного тела. Очень даже красивого тела. Ну а я последовал ее примеру, и почти полдня мы валялись, поджариваясь, как бифштексы на сковороде. Благо, что Ольга довольно-таки смуглая (брюнетка ведь!), а я так вообще не сгораю. И раньше практически не сгорал, в своем мире, а теперь и тем более не сгораю — Гомеостаз не позволяет. Тут же становлюсь темным, как мулат. И Ольга говорит, что загар мне идет.

В общем — отдыхали мы в Крыму как в последний раз. Мало ли что там, впереди, но эта неделя наша! Только солнце, только море, только воздух. Ну и все, что к этому прилагается — вкусная еда, вкусное вино, вкусный секс, которым мы занимались там, где нам приспичит. Захотели по дороге — отъехали в сторонку, и понеслось! Или забежали за скалу. Или обнялись в море, и вроде как обжимаемся, на самом деле активно занимаясь «процессом».

Кстати сказать, таких как мы тут было полным-полно, так что наша парочка особо и не выделялась. Ну…пока не садились в кадиллак-кабриолет. Тогда десятки и сотни завистливых взглядов упирались в наши поджаренные на солнце лица. Девицы и женщины истово завидовали Ольге — рядом с молодым мужиком, в иномарке-кабриолете! «Вот сучка!»

Ну а мужчины завидовали мне — за рулем кабриолета, с красивой девушкой! «Вот козел!».

Но мы уже как-то начали привыкать к излишнему вниманию и практически не обращали на него внимания. Меня нередко (можно даже сказать — очень часто) узнавали в магазине, на набережной, в гостинице, и не только советские граждане. Двое французов (парочка лет сорока), каким-то образом оказавшиеся в Крыму бросились ко мне с моей книгой и попросили автограф, на ломаном русском языке объясняя, как они любят мои книги и все такое прочее. Расписался, чего уж там.

Ну а про встречи с советскими гражданами и говорить нечего — наш народ непосредственен, и нашим людям ничего не стоит подойти, и обдав запахом разливного вина (оно здесь продается прямо из бочек на улице, как квас), спросить: «Это не вы тот самый Карпов? Ну что песни пел на девятое мая! Можно, мы с вами сфотографируемся?» И неважно, что я сейчас не в том настроении, или просто сижу в ресторане и у меня стынет бифштекс — попробуй, откажи! Сразу сделаешься снобом, зазнайкой, который ни в грош не ставит простого советского человека. Было и такое. Хотя в основном я стискивал зубы и фотографировался с довольными отдыхающими, изображая из себя ручную обезьянку. «Фотку делаем! Фотку! Фотку делаем!».

Я старался маскироваться — надевал темные очки, кепочку, но…народ у нас удивительно глазастый. Да и на пляже — не будешь же сидеть в очках и кепке? Хорошо хоть на нудистском пляже не просили обнять их жену или подержать ее на руках — фото на память с голым Карповым.

Но вообще, в остальном все было замечательно. Издержки популярности — терпи, раз поднялся! Когда уезжали, даже стало немного грустно. Вот и кончилась неделя! Все когда-нибудь кончается, но хорошее почему-то гораздо быстрее плохого.

Немного опасался, что мой кадди не выдержит длительной поездки по советским дорогам и где-нибудь накроется медным тазом. Отремонтировать его в СССР представляется огромной проблемой. Запчасти заказывать из США, да похоже что и мастера-слесаря — тоже. Однако кадиллак выдержал и дороги, и мародеров (они к нему просто боялись приближаться), кушал советский бензин и только гулко урчал могучим движком. Расход у него, конечно, не такой, как у той же «копейки».

Кстати — пожалел, что не перегнал ее из Саратова. «Копейка» незаметна, не то что белый мастодонт с открытым верхом. Иногда хочется куда-нибудь съездить не задействуя транспорт КГБ. Да и мало ли что там, впереди…хочется иметь под рукой запасной вариант в плане транспорта. На «копейке» тоже можно уехать хоть на Сахалин — если понадобится. Да и пальцем никто не показывает.

Вообще, я немного устал. Эти два года беспрерывной гонки, борьбы, нервотрепки всех видов — оно на самом деле утомляет. Да и беспрерывная выдача на-гора такого количества текста — это не проходит даром. Мозги начинают кипеть. Хочется забиться в какую-нибудь нору и никого не видеть минимум недели две! Или месяц. Кроме тех, кого видеть все-таки хочется.

Ольгу, например. С ней мне легко и приятно — во всех отношениях. Она не напрягает. Легкая в общении, никогда не ноет, всегда и всем довольна — во всем находит свои позитивные моменты. С ней и поговорить, и сексом позаниматься — одно удовольствие!

Кстати и сексом занимается с полной отдачей, и не брезгует ничем, говорит, что в сексе нет никаких запретов. Ну…тут я с ней не согласен, кое-что я на дух не переношу, всякой там грязи и гадких извращений, но в общем-то я с ней согласен. И вообще приятно знать, что у тебя есть женщина, которая тебе ни в чем не откажет. И друг, и любовница в одном флаконе. Она за меня глотку перегрызет если что, и не будет закатывать глаза и падать в обморок, если мне грозит смертельная опасность. Уверен в этом. Проверено.

Когда мы вернулись в нашу квартиру на Котельнической набережной, закрывая входную дверь Ольга вздохнула и грустно улыбнулась:

— Знаешь, наверное это были самые лучшие наши с тобой вместе дни. У меня такое ощущение, что больше такого не повторится. Жаль, что так мало. Но только ради этого стоило жить!

Я посмеялся — мол, что за пессимизм?! Что за пораженческие настроения?! Но на самом деле у меня тоже было такое ощущение, только я в этом признаваться не хотел.

Мы поставили наш «кадди» на его законное место в подземном гараже высотки, и с тремя здоровенными чемоданами поднялись в нашу квартиру. И откуда только столько барахла набралось? Вроде ничего такого и не покупали… Выезжали — был один чемодан, приехали — с тремя. Ну да, заходили в тамошнюю «Березку», которая там называется совсем не «Березка», прикупили кое-какого барахла, но мне казалось — совсем мало, не такие уж объемы! А может мне показалось… Ольга хватала все подряд — купальники, чулки, нижнее белье, платья, брюки — я только успевал оплачивать. И самое смешное, что почти ничего из купленного так ни разу и не надела. Видимо весь фан был именно в покупках. Сам процесс приводит к чему-то вроде оргазма.

Я вот терпеть не могу посещать магазины и заниматься шопингом — для меня это нож острый. Ходить, рассматривать, щупать, мерить…фффууу! А для женщин шопинг с моей точки зрения какое-то извращенное удовольствие.! Особенно, когда знаешь — тебе купят все, что ты попросишь. И пусть продавщицы только глаза округляют!

Никого из наших соседей по высотке не встретили — если не считать консьержей и милиционеров при входе, почтительно «взявших на козырек». Ну и лифтера, который тут же уцепился за чемодан и предложил мне помочь донести, от чего я с благодарностью отказался. Я совсем еще не стар, чтобы пенсионер-лифтер таскал мои чемоданы. Подарил ему бутылку крымского вина — лифтер долго распинался в благодарностях.

Ну да, по календарному (если можно так выразиться) возрасту мне сейчас около пятидесяти двух лет. По реальному, физическому возрасту организма — максимум двадцать пять. Как сказала Ольга — у меня каждая мышца играет, как у какого-нибудь культуриста, особенно когда загорел, ну просто модель для художника и скульптора. Все девицы и женщины на пляже шеи свернули на меня исподтишка глядючи. Ольга со смехом рассказывала, как женщина из парочки, расположившаяся по соседству ругала своего грушеобразного мужа, приводя ему в пример меня, как настоящего мужика. Конкретно сказала, что если бы я ее поманил, она ушла бы за мной на край света! Вцепилась бы, и никуда меня не отпустила! Настоящий самец! Мужчина! Не то что он, жалкая, ничтожная личность!



Честно сказать, я эту женщину не помню и ничего такого не слышал. Если я и смотрю на женщин, то на особо красивых, фигуристых, спортивных. Особенно если таковые имелись на нудистском пляже (а они имелись). Но когда с тобой женщина, которую можно условно взять за идеал и фигуры, и характера, и интеллекта — ну на кой черт мне какие-то рыхлые матроны, мечтающие удрать с любовником на край света? Я на них вообще не смотрю. Не интересно.

Только лишь мы вошли в квартиру, прозвенел телефонный звонок. Уже донесли, это уж само собой — Карпов дома! Знакомый голос пригласил меня на встречу с Семичастным — на следующий день к двенадцати часам. Само собой, от таких встреч не отказываются, так что назавтра я сидел в кабинете своего наивысшего начальства (если забыть про Провидение), и слушал его видение моей будущей жизни.

Честно сказать, мне ужасно хотелось свалить отсюда куда подальше. Я и в своем мире по горло наелся армейской службой, так еще и в «послесмертии» мне пришлось заниматься практически тем же. Тошнит уже! Я хочу писать книги! Снимать фильмы! Делать телевизионные шоу! Да просто бездельничать, отправившись вдоль побережья на своей яхте! Зря, что ли, купил виллу на побережье США? Столько планов, столько хочется успеть сделать!

Увы…долг превыше всего. Вначале я сделаю так, чтобы Союз сохранился. Чтобы он не развалился — ни за что, и никогда! И уже потом займусь удовлетворением своих желаний. Ведь в конце-то концов, зачем я занялся бизнесом? Для чего заработал такие деньги и получил такую известность? Чтобы безопасней было заниматься главным делом моей жизни — сохранением СССР! И я добьюсь этого. Добьюсь, чего бы это мне ни стоило!

Разговор с Семичастным меня можно сказать и не удивил. Единственное, о чем я пожалел — не задержался на курорте подольше. Ну хотя бы еще на неделю. Уж больно славно все получилось! Но надо и честь знать — потехе только час. Делу — вся жизнь.

То, что американский президент перенес свой визит — это совершенно понятно, и чего-то подобного я ожидал. Выкорчевать из ФБР и властных структур всех заговорщиков — дело очень непростое и не одного дня. Гувер помер, как я и ожидал, как это и было в нашем времени, но его люди остались. Это паук сидел на своем месте десятки лет, и протянул свою паутину на всю страну. И не только на США.

Ну что же, до осени еще потерплю, обучу моих так сказать преемников системе подготовки спецов моего типа, и…займусь наконец интересными делами. Есть у меня задумки…если выгорит — Билл Гейтс отдыхает! Я буду круче!

Зачем круче? Да все за тем же — влиять на цивилизацию так, чтобы она шла в нужном направлении. Мессианство? Да, мессианство. И я Мессия. Никому об этом не скажу, только себе. Долго думал над тем, зачем я здесь, и пришел к выводу: я заброшен сюда за тем, чтобы земляне не уничтожили и себя, и саму Землю.

Слишком фантастично? А не более фантастично, чем существование Вселенной! Кто ее создал? Зачем? Из чего? Бог? Провидение? Назову его все-таки «Провидение». Ну, так вот: возьмем за рабочую версию тот факт, что в будущем могла начаться третья мировая война, способная уничтожить цивилизацию и выжечь Землю. А то и превратить ее в груду камней, плавающих вокруг Солнца. Возможно, так и закончила планета Фаэтон — если верить некоторым ученым.

Представим, что та же Земля суть организм, и люди входят в его структуру, как бактерии живут в организме человека. Если бактерии ведут себя правильно — организм здоров. Если начинают «хулиганить» — организм болеет и гибнет. Я конечно утрирую, все гораздо сложнее, но…скорее всего так. И вот Земля выбирает некую «бактерию», по одной ей ведомым критериям, и засылает ее, то есть меня — в прошлое, с целью заставить «колонию бактерий» изменить свое поведение, чтобы повлиять на принятие решений руководства «колонии». Чтобы избежать тотальной мировой войны, которую никто не переживет.

Я не знаю, не могу знать — почему не переживет. Возможно, изобретут оружие, которое способно уничтожать планеты. Возможно, что это оружие применит какой-нибудь безумный «ястреб» из числа доносящих демократию до неразвитых, «не демократических» стран. А наши ответят. Обязательно ответят, я знаю! И все вместе разнесут планету в космическую пыль.

И вот тут я — законсервированный, закапсулированный, с абсолютной памятью, неубиваемостью, и наверное…вечный. И я должен сделать все, чтобы цивилизация жила. Чтобы Земля жила.

Что может сделать один человек? Да много чего может! Пусть даже тысяча людей будет доказывать, что роль личности в истории ничтожна — это чушь. От личности зависит очень многое. Иногда — все!

Думаю, что пока я все делаю правильно. Иначе меня бы скорее всего уже не было в живых. И я чувствую, что все делаю правильно. И будь что будет.

«Я сделал все, что мог, и пусть другой сделает лучше меня!». Нет, не надо другого. Я сделаю. И только — я.

* * *

И снова чемоданы — числом три. Только теперь в них не пляжные принадлежности, а то, без чего нельзя, или не хочется жить длительное время. Сменные брюки-рубашки, платья и юбки, белье нательное и постельное. Не знаю — есть ли постельное белье в Даче, лучше перестрахуемся. В общем — чемоданы получились не менее тяжелыми, чем по приезду с курорта. Консьержи и милиционеры на входе проводили нас удивленными взглядами, но ничего не спросили — вышколенная обслуга. Кому какое дело, куда отправляется жилец? Может это государственная тайна! Кстати, так оно на самом деле и было.

Загрузили чемоданы в наш белый, изрядно запылившийся кадиллак, и через несколько минут он плавно, как линкор по морю, выплыл из ворот гаража, просигналив знакомому сторожу, довольно помахавшему вслед рукой.

Приятно человеку, что его не игнорируют такие важные персоны, раскатывающие на белых кадиллаках. А почему бы не сделать человеку приятно, особенно если тебе это ничего не стоит? Бибикнул, вот он и рад вниманию, а потом расскажет где-нибудь в тесной компании, что знается с самим Карповым (Ну вы знаете — писатель, герой Советского Союза! Песни еще поет классные!), и тот не гнушается здороваться при каждой встрече.

Кстати сказать, я вообще никогда не считал для себя зазорным здороваться со всеми, кого знаю. И кого не знаю — тоже. Вежливость — она не только способствует сохранению хорошего настроения, иногда она может и спасти. Поздоровался с человеком, а он может хотел тебе вогнать нож в спину! И после твоего «здравстуйте» — передумал.

Утрирую, конечно, но суть такова. И теперь, когда я стал таким узнаваемым и публичным — вежливо поздороваться, не нахамить, не нагрубить — взял себе за правило в ранге закона. Даже когда тебя узнают на пляже и пытаются с тобой сфотографироваться, а ты, понимаешь, не очень хочешь снимка в одних трусах. И тем более — без них.

Да, хорошо хоть в этом мире еще не долезли до смартфонов…иначе никакого спасения! Известный человек в моем 2018 году находится будто под перекрестным огнем — ни в магазин не выйти без того, чтобы тебя запечатлели на смартфон, ни на пляже позагорать. Чего уж тогда говорить о нудистских пляжах — поймать какую-нибудь звезду газет и экранов в абсолютно натуральном виде — мечта любого папарацци.

Впрочем, по большому счету мне и наплевать — в каком виде меня сфотографируют. Чего мне стесняться? Как сказала Ольга — у меня фигура культуриста, а что касается мужских причиндалов — 90 процентов мужчин точно обзавидуются. И сто процентов женщин — Ольге.

Не знаю, может и так. Я не специалист по мужской красоте и гениталиям. Оставлю это дело женщинам — пусть они оценивают мужчин и их причиндалы.

Кадиллак катил по утренней Москве, на рассвете обильно умытой поливальными машинами. Пахло мокрой травой, землей, мокрым и нагретым асфальтом. По улицам уже спешили прохожие — ярко и вполне нарядно одетые. Девчонки радовали стройными ножками в коротких, очень коротких юбчонках (пришла мода с Запада) — еще чуть-чуть и будет видно трусики. Парни подметали асфальт дико расклешенными и обтягивающими бедра штанами, расстегнув легкие приталенные рубашки практически до пупка. Жара! Июнь!

Честно сказать, в Москве летом просто ужасно. В Москве нужно быть осенью, в сентябре, когда под ноги падают листья и запах этих вянущих лабораторий фотосинтеза ласкает твои запаховые рецепторы. Люблю запах осени, хотя саму осень не очень люблю. Увядание, умирание природы — что в этом хорошего? Вот весна, май — это здорово!

Лето? Ну а что летом особо хорошего, если ты заперт в мегаполисе, стоящем на болотах, и тебе некуда деться, некуда спрятаться от палящего солнца и влажного, пропитанного запахом плавящегося асфальта воздуха? О кондиционерах простые граждане тут и не мечтают. Это я могу себе позволить вставить в окно чудо японской техники и наслаждаться прохладным воздухом, а остальные…

В общем — на волю, в пампасы! То есть — в Переделкино. На Дачу. Кстати, там по проекту должны быть кондиционеры. И когда я заложил их в проект, мне никто ни слова не сказал о том, что это сибаритство, и что советский гражданин должен терпеть и преодолевать — иначе какой же онсоветский гражданин? Шучу, конечно — когда дело касается государственных интересов, Страна Советов не мелочится. И в отношении мое личности — тоже.

Впрочем — Дача сама по себе должна быть чем-то вроде термоса. С ее-то толщиной стены, в которой замурованы бронеплиты. Это ведь настоящий бункер! И не удивлюсь, если он способен выдержать удар ядерной бомбы — не в «макушку», конечно, но где-нибудь поблизости. В «макушку» и подземные схроны не выдержат.

Доехали нормально, и как всегда — под перекрестным огнем взглядов советских граждан, для которых белый кадиллак — это как летающая тарелка с зелеными человечками. Менты нас не останавливают, только смотрят вслед и показывают пальцем. Смысл останавливать такую персону, даже если он чего-то там нарушил? Скорость, например, превысил. Ясно же, что ездить на кадиллаке в Советской стране может только лицо самого высшего ранга, такого высокого, что лучше бы от него быть подальше. Как от греха.

Никаких постов при подъезде к Даче не было, по крайней мере — видимых. Может и сидели какие-нибудь «ниндзя» по кустам, но я их не заметил. Да и смысла никакого нет — выставлять пост. Это когда строили, имело смысл — вдруг сделают закладку? Шпионское устройство, например! Или бомбу заложат! Или подсмотрят устройство объекта. А теперь-то чего? За высоченным бетонным забором совершенно ничего не разглядишь, при всем горячем желании. Если только забраться на вершину одной из сосен в ста метрах от Дачи? Но это надо еще забраться, на высоту двух и более человеческих ростов все ветки посрубали, без спецсредств не заберешься. А человека со спецсредствами засекут просто-таки на-раз. Наблюдатели из охраны не дремлют. Ну да, еще остаются вертолет, воздушный шар, космический корабль — но я не буду умножать число сущностей.

Плотные стальные ворота выдержат гранату и обстрел из тяжелого пулемета — как и планировалось. Если поставить напротив гаубицу, или засветить из танковой пушки, тут, конечно, им и конец. Но для того, чтобы поставить гаубицу или подогнать танк — надо еще постараться. Защитники Дачи тоже не пальцем деланы, и у нас есть тяжелые пулеметы и противотанковые гранатометы. И еще кое-что…о чем знают совсем немногие. Мы готовы к бою.

Кадиллак подкатил к воротам, и не успел я нажать на сигнал, как они медленно и плавно, практически бесшумно стали отъезжать в сторону. Никого не было видно — никакой охраны, никаких постовых — просто ворота отъезжают сами по себе. Отъехали, и кадди снова двинулся вперед, постукивая шинами по стыкам больших квадратных плит.

Дом был красив, и…как бы это лучше сказать? Могуч! Да, вот то слово — могуч! Нечто среднее между средневековым замком и барским поместьем. Не видно ни тяжелых пулеметов, укрытых за пуленепробиваемым барьером на крыше, ни автоматических гранатометов, никак не видно, что это на самом деле не дом, а дот, готовый выпустить из своего нутра сотни и тысячи смертоносных снарядов, каждый из которых может унести человеческую жизнь. И не одну. Здесь даже стекла были не простыми — пуленепробиваемые, они спокойно выдерживали бронебойную пулю автомата Калашникова или СВД. Эти стекла не так давно начали выпускать, и вот — они уже стоят в моей «даче».

У дверей меня встретил худощавый мужчина лет сорока, невидный, можно сказать неказистый, одетый просто и неброско. Я с ним уже встречался — еще в мае. Он тогда представился Федоровым Юрием Игоревичем и сообщил, что служит завхозом при моем доме, и по всем вопросам хозяйствования мне следует обращаться к нему лично — телефоны имеются и в кабинете, и в спальне, и везде, где это нужно. А теперь в доме есть две поварихи и несколько горничных, которые будут ухаживать за мной с Ольгой, и за нашими гостями — если таковые появятся. Нет, обслуживающий персонал живет не в доме — для них гостевой дом чуть поодаль от главного дома, персонал работает по неделе — неделю работает, неделю отдыхает.

Юрий Игоревич предложил проводить меня по дому, показать, где и что находится, освежить так сказать память (он уже показывал дом в нашу прошлую встречу) но я, поколебавшись, отказался. Мне нужно было увидеться с моей группой инструкторов, и самое главное — с ее руководителем. О чем я Юрию Игоревичу и сообщил. Он ничуть не удивился, и предложил мне пройти за ним туда, где живут курсанты и находятся инструкторы. Да, именно находятся, потому что здесь они не живут, после окончания занятий ездят домой, в Москву.

Отправив Ольгу в дом — смотреть и разбираться, где там что и как найти — я следом за «завхозом» отправился к невысоким длинным строениям, совсем непохожим на казармы. Сложены эти строения из так называемого «дикого камня» — грубо отесанные глыбы скреплены известковым раствором. На самом деле скорее всего это была стилизация под старину, и плиты, наклеенные на кирпич только изображали этот самый камень.

Казармы построены по тому же принципу, что и главный дом — в середине стены, сложенной в три кирпича, находится стальная бронеплита, способная выдержать интенсивный обстрел из крупнокалиберного пулемета типа ДШК или только что созданного, еще не пошедшего в войска «Утеса». Трехсантиметровая бронеплита со слов инженеров легко выдерживала пули из ДШК, который превращает в решето любой бэтэр. Надеюсь, что они не врут.

— Вы наверное хотите в первую очередь увидеть командира? Дмитрия Федоровича? Он сейчас на теоретическом занятии в учебном классе — сказал Юрий Игоревич — Первый кабинет. Проводить?

— Сам найду — кивнул я, и попросил — Распорядитесь, чтобы из машины достали наши чемоданы и отнесли в дом. И неплохо было бы ее вымыть — грязна, как куча навоза. Мы только что с отдыха, не успели помыть.

— Будет сделано — кивнул Юрий Игоревич, и пошел туда, откуда мы с ним пришли.

Я потихоньку распахнул тяжелую дверь, явно бронированную, но снаружи выглядящую простой деревянной, шагнул в коридор, который до смешного напоминал коридор в какой-нибудь сельской начальной школе. Ряд окон слева, справа — кабинеты под номерами. Не хватало только табличек: «Кабинет химии», или «Кабинет математики». Но здесь если и преподают химию, то лишь в прикладной форме — например, как лучше составить органический яд, который можно выделить из всем известных растений, или изготовить взрывчатку из подручных средств. Кстати — в отношении взрывчатки Аносов со товарищи большой специалист.

Здесь, кстати, он не Аносов. Дмитрий Федорович Ковалев, и только так. Позывной — «Акела». Ну а мой позывной «Маугли», по документам прикрытия — Мишутин Максим Витальевич. Почему не под своим именем? Ведь кто-то может и узнать — уж больно личность я приметная, публичная личность. А вот так! Может я только похож на Карпова! Двойник. Мало ли в мире двойников? А если человек попадется при исполнении боевого задания, и из него вытянут информацию — пусть лучше он назовет меня Мишутиным. А вытянут обязательно — если будет жив. Нет людей, которых нельзя сломать — если уметь это делать.

За дверью ничего не было слышно. Оно и понятно — в таком месте не может быть фанерных дверей. Только пуленепробиваемые, только звукоизолированные. Повернул ручку, потянул…и тут же услышал голос Аносова. А еще увидел обычные студенческие столы, за которыми сидели молодые крепкие мужчины, возрастом примерно 25–30 лет. Их было…тридцать человек (я пересчитал). Одетые в гражданское — брюки, рубашки, полуботинки — они сидели, и внимательно слушали о том, каков режим секретности на нашей Даче, и как они все должны его соблюдать. И вообще — все контакты с внешним миром для них на ближайшие несколько месяцев ограничены. Похоже, что я умудрился попасть к самому первому, ознакомительному занятию. Впрочем — почему «умудрился»? Семичастный и приказывал мне прибыть сегодняшним утром, не спроста ведь он так приказал. Значит сегодня все и начнется.



Я открыл дверь, которая провернулась на петлях абсолютно бесшумно (смазаны!), проскользнул в образовавшуюся щель. И тут же уселся за «парту», за которой сидел один крепыш, русоволосый, с рязанско-мокшанскими чертами лица. Эдакий типичный русак, каких в Центральной России пруд пруди. Выпусти его на улицы Рязани — черта с два потом найдешь среди толпы одинаковых с лица. Ну…мне так кажется. Никаких особых примет, никаких отличительных черт. Идеальный агент — и для наружки, и для исполнителя акций. Кстати, парень чем-то похож на Есенина — ну прямо как брат!

Аносов тут же меня заметил, хотел что-то сказать, но я прижал палец к губам и кивнул, мол, продолжай! А я и послушаю. Аносов легонько кивнул и продолжил:

— Вот, вкратце, для чего вас сюда собрали. Остальное вы узнаете по мере того, как будете учиться. Повторюсь — забудьте то, чему вас учили в армии — это не армия. Это…совсем другое. Вопросы есть?

— Чего опаздываешь? — вдруг услышал я голос справа от себя — Нарвешься на неприятности! Похоже, тут зверюга на зверюге! Не слышал, что говорили?

— Нет — с искренним сожалением ответил я — Пропустил. А что-то важное?

— Еще бы не важное! — тихонько фыркнул блондин рязанской наружности — Говорит, что не все доживут до конца обучения! Понял?

— Не-а… — усмехнулся я.

— Ничего, поймешь! — многообещающе ухмыльнулся блондин, и тут же вскочил, повинуясь голосу Аносова:

— На задней парте…да, вы! — Аносов указал на моего соседа — Чем там занимаетесь? Чего болтаете?

— Извините, товарищ…

— Акела — усмехнулся Аносов — Зовите меня просто Акела.

— Извините, товарищ Акела! Рассказываю опоздавшему новичку, как обстоит дело!

— И как оно обстоит? — снова усмехнулся Аносов — И как реагирует новичок?

— Дело обстоит так, что не все доживут до окончания курсов! — отрапортовал блондин, и почему-то торжествующе посмотрел на меня. Видимо ему доставляло удовольствие сообщать плохие новости.

— Да, не все… — задумчиво протянул Аносов — Особенно те, кто болтает и не слушает преподавателя. Слабые. Неловкие. И…просто невезучие. И это хорошо.

— Разрешите задать вопрос, товарищ Акела? — не унимался блондин.

— Разрешаю — кивнул Аносов — Спрашивайте. И вообще, старайтесь поменьше прибегать к армейским формам обращения. Почему — потом поймете.

— Хорошо…товарищ Акела! — кивнул блондин — А почему хорошо, что не доживут слабые и невезучие? И вообще — что значит, «невезучие»? Это как-то не укладывается в теорию материализма! Мистикой попахивает! Как так?

— Слабые и неловкие нам не нужны. Кого-то отсеем, кто-то сам отсеется в процессе обучения. А что касается невезучих…вы разве не встречали людей, которые все время влипают в какие-то истории? Они ломают ногу на ровном месте, теряют деньги, падают там, где прошли тысячи, от них уходят жены и невесты, их случайно обходят по службе. Мистика, или нет — но такие люди есть, у них процент неприятностей гораздо выше, чем у других людей. Есть счастливчики — они выигрывают в лотерею, у них все ладится. А есть вот такие — неудачники, и они нам точно не нужны — могут завалить операцию.

— А какие операции нам предстоят? И почемунам сказали взять себе псевдонимы? — снова сносил блондин.

— У вас, кстати, какой псевдоним? — спросил Аносов, глядя в глаза блондину.

— Я не знаю…я еще не выбрал! — растерялся парень.

— Будете Блондин — широко улыбнулся Аносов.

— Блондин? — растерялся парень, потом махнул рукой — Да пусть, какая разница…ну так почему?

— Потому, что не зная настоящих имен, вы не сможете сказать их врагу! — сурово ответил Аносов — Если вы попадетесь, все, что будете знать — это псевдонимы инструкторов и своих товарищей. Операции вам предстоят всякие. Какие именно — узнаете, когда придет время. Одно скажу: это тайные операции, самого высокого уровня секретности. Опять же — все детали вы узнаете только тогда, когда останутся самые лучшие, те, кто нам нужен.

— А как узнать, кто вам нужен? — спросил чернявый парень, сидевший впереди меня. Худой, жилистый, с узким, топорообразным лицом он чем-то напоминал самурая из старого фильма «Семь самураев». Тот, что дрался на дуэли, специалист по боевым искусствам. Такие с виду спокойные, даже заторможенные люди бывают очень опасны в бою. Под их сонной личиной частенько скрывается взрывной темперамент.

— Вы кто? — внимательно посмотрел на него Аносов.

— Курсант…Самурай! — вытягивается чернявый.

— Хорошо, курсант Самурай — кивает Аносов — Нам нужен тот, кто сумеет выполнять все наши требования.

Аносов улыбается, курсанты растерянно молчат. Потом Акела обводит взглядом весь кабинет, задерживаясь на лицах некоторых курсантов, и задумчиво говорит:

— Я не зря сказал, чтобы вы забыли все, чему вас учили в училище. Все, чему вы научились в армии. Там вам дали базовую подготовку, можно сказать — кое-чему научили. Немного стрелять, немного драться, закалили ваше тело, подготовив его к дальнейшим испытаниям. Вы станете диверсантами самого высшего класса, специалистами, которые по приказу своей страны сделают все, что возможно в человеческих силах. И то, что невозможно — в первую очередь. И вы должны научиться исполнять приказ командира — каким бы странным, и даже страшным он ни казался. Вы будете солдатами невидимого фронта, вы будете оружием высшего руководства страны! Вас научат убивать всеми известными в настоящий момент методами, вы пройдете через лес так, что не хрустнет ни одна веточка, вы будете лежать под водой часами, взбираться на стены, закапываться в землю, как черви, голыми руками побеждать нескольких вооруженных противников! А если не сможете — вы нам не нужны. Останутся только те, кто сможет. Но я вам это уже говорил.

— Товарищ Акела…многие из нас все это умеют — спокойно, без эмоций сообщил Самурай — И сквозь лес, и стрелять, и работать холодным оружием. И с несколькими противниками — тоже. Чему еще нас можно научить?

— Много чему — холодно улыбнулся Акела — Насколько я понимаю, курсант Самурай считает, что может победить нескольких подготовленных противников голыми руками?

— Да, я так считаю — кивнул Самурай, бесстрастный и спокойный. От него на самом деле веяло силой, он был как сжатая пружина, готовая распрямиться. Интересно, откуда он взялся? Где служил? Надо будет посмотреть его личное дело и взять на заметку. Не зря он взял себе псевдо «Самурай».

— Товарищи курсанты, перейдем в тренировочный зал! Встать! На выход — за мной!

Аносов широкими шагами пошел к двери, прошел мимо меня — не взглянув. Вот же старый конспиратор…сейчас что-нибудь отмочит, точно.

Зал спокойно вмещал тридцать человек курсантов. Мог вместить и пятьдесят — вполне себе широкое помещение. У стен — гантели, штанги, тренажеры. По центру — пустое пространство, которое можно быстро застелить матами — их в углу лежал целый штабель. Ну и как обычно — кольца для баскетбола, и сетка для волейбола, без этого никак. Надо же давать людям отдушину, да и для выработки командного духа спортивные игры не помешают.

— Итак, курсант Самурай продемонстрирует нам свое умение побеждать нескольких противников — объявил Аносов, напомнив мне американских «объявляющих» на ринге — Кто желает попробовать победить Самурая?

— Я попробую! — откликнулся Блондин.

Я! — это высокий худой парень, на удивление широкоплечий, и двигающийся как на шарнирах — курсант Шило!

— Я! Курсант Амба!

— Достаточно — кивнул Акела — Трое. Итак, курсант Самурай, покажите, что умеете. Или вам поменьше людей? Двоих?

— Пусть будут трое — с легкой усмешкой, даже немного высокомерно ответил Самурай — Бьем в полный контакт?

— Не до смерти — буркнул Аносов, явно насторожившийся — Нам трупы на тренировках не нужны. Я вам скажу, когда можно будет в полный контакт.

— Хорошо — равнодушно пожал плечами Самурай — Не до смерти.

— Ты бы не наглел, парень! — не выдержал и фыркнул Блондин — Как бы ты сам, того…не до смерти!

Самурай равнодушно пожал плечами, и ничего не ответил. Он начинал мне нравиться. Интересно, какую технику продемонстрирует? Вот будет хохма, если это ниндзюцу!

— А что, будем в повседневной одежде заниматься? — спросил курсант Амба, кряжистый широкоплечий парень со шрамом не щеке.

— Сегодня вам выдадут тренировочные костюмы — заверил Акела — Но пока что вот так, в гражданской повседневной одежде. Начали! Хватит разговоров. Намните бока Самураю!

Намять бока Самураю не получилось. Через минуту Блондин зажимал нос, из которого обильно текла кровь, Шило лежал на полу, нарвавшись на удар пяткой в печень, Амба хватал ртом воздух, зажав солнечное сплетение. Так-то хороший результат, но…они (кроме Шило) остались в сознании, а значит могли стрелять, метать ножи и другие неприятно острые предметы. А это неправильно.

Аносов посмотрел мне в глаза, и я легонько кивнул головой — можно. Тогда он объявил:

— А сейчас Самурай и Маугли!

Самурай бесстрастно посмотрел на меня, шагнувшего в круг, и внезапно в его глазах мелькнул свет узнавания. Неужели на самом деле узнал? А что, вполне может быть — мои два боя с Али транслировались по телевидению СССР — само собой разумеется, воровски. СССР частенько не платил за украденные зарубежные программы. Ибо нефиг повожать буржуев!

Самурай шагнул ко мне, остановился в трех шагах, постоял опустив руки по швам, потом внезапно перегнулся, изобразив что-то вроде буквы «Г» и тихо сказал:

— Мастер, я признаю свой проигрыш. Не нужно боя. Вы победитель.

Акела вытаращил глаза, не зная, что сказать, а в толпе удивленно зашумели — как так, без боя? Что значит — без боя?! Так нельзя!

Я молча наклонил голову в коротком поклоне, и Самурай отошел к сторону. А потом я повернулся к толпе:

— Ты, ты, ты, ты, и ты — вышли в центр!

Я выбрал тех, кто больше всего возмущался отсутствием поединка. Пусть потешатся.

— Ты чего командуешь?! — возмутился огромный детина, явно очень сильный. Он был огненно рыжим, на носу веснушки, как и на пудовых кулаках, способных наверное выбить кирпич из стены какой-нибудь хрущевки — Вот станешь командиром, тогда и командуй!

Я подошел к здоровяку, и без замаха воткнул ему кулак в солнечное сплетение. Хлестко, пробивая стальной пресс, точным, выверенным годами тренировок движением. Здоровяк рухнул, как подрубленная ель. Из рассеченной при падении брови обильно потекла кровь — ударился головой. Вообще, возможно что этого парня придется отчислить — он слишком заметен. Нам нужны небольшие, крепкие, выносливые и самое главное — без особых примет бойцы. Этот слишком приметный, как маяк в Казачьей бухте Севастополя.

— Вместо него — ты! — я указал на невысокого, но тоже широкоплечего парня с правильными, можно даже сказать аристократическими чертами лица. Он был похож на киноактера немого кино — как-то даже нереально красив. Только вот ростом не вышел, а так бы…

Со всеми я расправился за минуту. Двое работали в боксерской манере, еще двое явные самбисты — пытались меня схватить и бросить наземь, а вот этот самый «аристократ» пытался изобразить что-то вроде карате — ему явно его показал кто-то из «знатоков», и теперь курсант пытался применить свои знания на практике. Вот только никто ему не подсказал, что удары ногами выше пояса есть глупость несусветная. И вообще — не надо красивости, Ваше Благородие! Больше грязи! Убийственной грязи.

Само собой — постарался ничего не им не сломать, и уж точно не собирался никого убивать. Но вырубил всех с гарантией. Очухаются минут через пятнадцать, не раньше. На всякий случай Аносов послал одного из курсантов за врачом, который прибыл буквально через пять минут, таща на себе здоровенную сумку с красным крестом. Врач был мужчиной лет тридцати пяти, худощавый, уверенный в себе. Он быстренько осмотрел поверженные тела и бесстрастно, не выражая своего мнения относительно увиденного, заявил:

— Визуально никаких повреждений не обнаружил, кости целы, так что…скоро очнутся. Могу привести в чувство прямо сейчас. Нашатырем.

Я согласился на нашатырь — пусть поднимает поединщиков, не дожидаться же час или два когда они очнутся сами. Что врач и проделал — быстро, молчаливо и бесстрастно. Настоящий профи! Через несколько минут поверженные противники уже поднимались на ноги — медленно, не совсем уверенно, но поднимались. Нормально, чего уж там…урок будет на всю жизнь — если только поймут этот самый урок.

— Хотите еще попробовать? — предложил я, обводя взглядом ошеломленно молчащую толпу — Можно всем сразу. Но тогда я не гарантирую жизнь и здоровье. Вопросы есть?

— Разрешите? Курсант Орел!

Парень меньше всего походил на орла, скорее — на медведя. Кряжистый, широкоплечий увалень. Такие увальни обманчиво медлительны и невероятно сильны. «Кость широкая» — это про них.

Кстати, Поддубный тоже не выглядел особо сильным, и казался толстячком. Его мышцы не выпирали, плотно прилегая к костяку. Он никогда бы не стал «Мистер Олимпия», но этого Мистера Олимпия порвал бы как грелку. Гарантия!

— Спрашивайте, курсант Орел — разрешил я, на секунду забыв, что изображаю сейчас одного из курсантов. Но все почему-то отреагировали так, будто я имел право командовать.

— Почему Самурай отказался от боя? Почему вы не настояли на том, чтобы бой состоялся?

— Нам не нужно вступать в поединок, чтобы оценить друг друга — усмехнулся я — А кроме того, курсант Самурай очень наблюдательный человек, и сразу сделал вывод — кто есть кто. Не правда ли, курсант Самурай?

— Так точно, мастер! — вдруг широко улыбнулся Самурай — Вступать в бой с победителем Мохаммеда Али — это только для идиотов! Я видел ваши бои, и скажу — вы потрясающи! Так быстро двигаться, быть таким эффективным в бою — это…мне еще расти до вас, и расти. Хотя и я все-таки неплох.

— Очень неплох — согласился я — В этом и заключается ответ, курсант Орел. Вступив в бой с курсантом Самураем мне пришлось бы его калечить, или убить. Иначе я бы не смог его победить. Или мог сам пострадать, пропустив один из ударов, а этого я допустить не могу. Я бы его все равно победил, но понес бы урон. Потому, на будущее…хмм…как бы это вам лучше сказать… В общем, слушайте притчу. Вы знаете, кто такие ниндзя? Нет? Курсант Самурай, знаешь, кто такие ниндзя? Их изначальное название— синоби.

— Да, я знаю, кто такие синоби — помедлив ответил Самурай — Очень хорошо знаю.

— Но остальные, как вижу, не знают. Что и немудрено — кивнул я, отметив для себя, что с Самураем нужно переговорить в самое ближайшее время. Похоже что нам в руки попал ценный экземпляр. Алмаз, который надо лишь немного огранить.

— Итак, кто такие синоби? Они же ниндзя, как мы будем называть их в дальнейшем. Это убийцы и шпионы.

По толпе прошел шелест шепотка. Курсанты смотрели на меня во все глаза.

— Да, именно так — средневековые шпионы и убийцы, которые владели тайными знаниями, позволяющими им добиваться своих целей максимально эффективно и при этом умудриться выжить. Знаете, что делали с ниндзя, если их ловили на месте преступления? Ооо…я бы мог вам ярко описать как минимум десяток способов особо медленного и мучительного умерщвления пойманных ниндзя, но ограничусь только тремя. Например — варили. Живьем, в воде или в масле. Сдирали кожу с живого. Но ниндзя существовали всегда и существуют до сих пор. Их умение — совершенно. Их приемы — подлы и максимально эффективны. Прокрасться в замок к жертве, поднявшись по отвесной стене, убить ее и вернуться прежней дорогой — вот ниндзя. Собрать из бумаги и палок подслушивающее устройство и вызнать планы врага — это тоже ниндзя. Часами лежать под водой, дыша через трубочку в зарослях камыша — и это ниндзя. У ниндзя нет чести, для них нет подлых приемов — все поставлено на службу эффективности. То есть — это средневековые диверсанты и разведчики, тренированные для специальных задач. Как вы думаете, для чего я это вам рассказал? Курсант Самурай!

— Вы хотите из нас сделать таких ниндзя — твердо, бесстрастно ответил Самурай.

— Не хотим, но сделаем — вздохнул я — Или отчислим, или убьем. Другого пути нет. Так вот, расскажу вам притчу о многовековой борьбе одного из кланов самурая с неким кланом ниндзя. Эти кланы враждовали сотни лет — причину вражды опускаем. Ну пусть это будет убийство одного из князей клана самураев. С тех пор и повелось, что эти кланы при первой же возможности уничтожают друг друга. Итак, дело происходит уже в наши дни. Глава нынешнего клана самураев — а они все еще существуют — узнал, где находится база вражеского клана ниндзя. Где они тренируются, живут, ну и вообще — как найти их главаря. Убить его — и многовековая борьба завершится победой самураев. Самураи, надо сказать, были опутаны сетью всевозможных ограничений — в связи с их понятием о чести. Ниндзя не связаны ничем, кроме контракта с заказчиком и клановой преданности. Ну и вот — самурай со своими людьми высадился на остров, где обитали ниндзя, и после кровопролитных схваток в бою сошлись главный самурай и главный ниндзя. Был бой, и самурай, славившийся своим умением сражаться на мечах, стал побеждать. И тогда ниндзя изобразил слабость, упал на колени и попросил пощады. И самурай его не убил. Остановил схватку. Ниндзя заливался слезами, рыдал, кланялся, и самурай, человек чести ничего не мог с ним поделать. Разве человек чести убивает пленного, сдавшегося ему на милость? И вот, пока он раздумывал, из темноты набежали другие ниндзя, набросили на самурая сеть и связали, привязав к столбу. А когда главный ниндзя, довольный результатом сражения подошел к самурая, тот плюнул ему в лицо и сказал, что у противника нет чести. На что ниндзя сказал такие слова: «Глупый самурай! Для ниндзя главное не честь, для ниндзя главное — победа!» Запомните эти слова, курсанты. Для вас нет чести, кроме одной — служить своей стране. Приказы, которые отдает вам командир, результат, который вы должны получить — вот ваша честь! И ради нее вы должны сделать что угодно! А понадобится — и пожертвовать своей жизнью, и жизнью своих товарищей. Учтите это. Я не знаю, сколько вас дойдет до финального дня. Надеюсь — большинство. Но если у вас есть какие-то сомнения в том, что вы способны стать…ниндзя — лучше сразу сообщите об этом прямо сейчас. И уйдете. Пока это еще возможно.

Вообще-то это уже было невозможно. Ни один из тех, кто здесь присутствует не будет отчислен. Если только не называть отчислением безвременную смерть. Об этом подразделении никто не должен знать. Совсем никто! Кроме тех, кому это положено. Если сейчас кто-то заявит, что отказывается становиться ниндзя, убийцей и шпионом — он подпишет себе смертный приговор. Его уничтожат. Как и где — это уже частности. Аносов об этом позаботится.

Никто не вызвался уйти. А Самурай вдруг вышел вперед и сказал:

— Мы знали, куда идем. Не до конца, но знали. Знали, что это будет тайное подразделение диверсантов высшей квалификации. Знали, что придется трудно. Но раз мы сюда пришли, значит — должны были. Значит, в нашей жизни чего-то не хватало. Возможно — именно этого. Так что, товарищ…

— Маугли. Зовите меня просто Маугли. Вы ведь уже догадались, что я не курсант? Ну так вот — именно я пока что заведую этой конторой. Кто-то уже знает, кто я такой, кто-то догадывается, а кому-то расскажут товарищи. Но для всех — я Маугли, и никак иначе. Или Максим Мишутин. Итак, Самурай, заканчивай то, что хотел сказать.

— Да я, в общем-то, все уже сказал — слегка смутился парень — Не будет здесь дезертиров, уверен.

— Хорошо. Тогда…тогда я рад, что вы все здесь собрались! — улыбнулся я — И еще пара слов, парни. Не так страшен черт, как его малюют. Все, что нас не убивает — делает сильнее. А вы, кроме тяжелых тренировок, получите еще и тройное жалованье, премиальные каждый месяц, квартиру в Москве или там, куда покажете пальцем. Машину — каждому. При ранении — особую компенсацию и пенсию по высшему разряду в случае нетрудоспособности. Звание — срок до очередного звания в два раза меньше. Стаж — год за три, как на войне. Ну а если придется погибнуть…похороним по высшему разряду, и поможем семье — если таковая к тому времени заведется. Или родителям. Покойнику все равно, как его похоронят, а вот семье — нет. Ну что еще сказать…подчиняться вы будете своим непосредственным командирам — то, что они скажут, для вас самый высший закон. Прикажут в кого-то стрелять — будете стрелять. Прикажут резать — будете резать. Все, что вы сделаете — лежит на их плечах, а они знают, для чего совершена акция. Вам об этом знать не обязательно и даже вредно.

— А сколько времени продлится обучение? — спросил кто-то из толпы вокруг меня.

— Первичное, на котором мы дадим вам основы того, что вы должны знать и уметь — два месяца. Но вообще полный курс — год. Ну и потом будете оттачивать мастерство, тренироваться — беспрерывно, весь тот срок, который прослужите в подразделении «Омега». Готовьтесь ближайшие два месяца к таким интенсивным тренировкам, каких у вас никогда еще не было. Итак, сейчас перерыв на один час. Самурай, за мной. Акела, куда можно пройти чтобы нам с курсантом можно было поговорить?

— Соседний кабинет открыт, можно там. Или в преподавательский — это в конце коридора. Тоже открыт. Я сейчас ребятам еще цэ-у выдам, и подойду.

Я кивнул, и не глядя, идет ли за мной Самурай, двинулся на выход. Через три минуты я уже сидел за преподавательским столом. Самурай напротив, на передней парте — напряженный, серьезный.

— Я еще не смотрел твое личное дело — начал я задумчиво — Потом посмотрю. А пока ответь мне на несколько вопросов. И самый главный вопрос — откуда ты знаешь ниндзюцу?

— Я не знал, что это ниндзюцу — парень легонько пожал плечами — А учил меня мой дед. Где и как он научился — я не знаю. Но учил он меня серьезно, с самого раннего детства. И предупреждал, чтобы я применял боевое искусство только в мирных целях. Старался избежать школьных и уличных драк.

— И получалось? — усмехнулся я.

— Не очень — тоже улыбнулся Самурай — всяко бывало. Но вообще-то я старался избежать драк, а еще…никого не покалечить. Да, я спрашивал деда, где он все это узнал, где научился, но…он мне так и не рассказал. Говорил — по службе. А какой службе, что за служба — я не знаю. Он умер, когда я уже учился в училище погранвойск КГБ, я даже на похороны не попал. Потом служил на китайской границе, не переставал тренироваться. А как называется это боевое искусство — услышал только от вас. Хотя про самураев и синоби дед мне рассказывал. Жалею, постоянно жалею о том, что не сумел разговорить деда, не узнал его тайну. Но теперь…теперь поздно. У памятника не спросишь. Вот такая история.

— Он тебя учил всему комплексу? Или только боевым единоборствам?

— Всему. И ходить по лесу, и нырять, и подниматься по стенам. Стрелять из пистолета и винтовки я выучился в училище, стреляю на «отлично». Единоборства — сами видели. Я вообще мог этих парней убить. Легко. Они тренированные, сильные, но…

— Дед был из казаков?

— Вроде бы — да. Не любил он говорить о прошлом.

— Ладно. С этим ясно. Тогда вот что, тебе поручение: среди курсантов подыщи еще трех дельных парней. Они будут командирами отделений, ты — командиром взвода. Или нет, лучше мы назовем «группами». Первая группа, вторая, третья. Ты командир подразделения. Отвечаешь за все. Спросим с тебя!

Дверь распахнулась, и в нее вошел Аносов. Следом — Балу, Хан и Сахи. Улыбаются — неужто рады, что меня увидели?

— Привет! Привет!

Обняли, хлопают по спине, Балу стиснул так, что дыхание сперло.

— Эй, эй! Медведь! Осторожнее! Я хрупок и раним!

— А где наша женщина-кавалерист? — спрашивает Хан, оглядываясь назад, будто Настя могла спрятаться где-нибудь под столом.

— Багира…ушла Багира — вздыхаю я, и видя как вытягиваются, мрачнеют лица товарищей, тут же поправляюсь — Эй, вы чего? По заданию ушла! Дело делает! Жива и здорова, здоровее вас! Кстати, знакомьтесь — это Самурай. Ниндзя.

— Кто?! — не понял Балу — Какой такой нинзя?

— НинДзя — поправил я — Или по-другому — синоби. В общем — почти то самое, что мы намерены сделать из наших курсантов. Посмотрим, как стреляет, а так, сдается мне, готовый боец. Будет помогать вам учить курсантов. Надеюсь, не разочарует. Как, Самурай, не разочаруешь?

— Очень на то надеюсь, товарищ Маугли! — серьезно ответил парень, вытягиваясь по стойке «смирно».

— Я назначил его командиром взвода. Он подберет командиров отделений. Или групп — лучше так назвать. Кому, как не ему изнутри знать кто есть кто. Кстати, Самурай…в твои обязанности входит докладывать о поведении курсантов. Если ты видишь что-то такое, что вызывает твое беспокойство, о таком, что может в будущем поставить под угрозу нашу службу — ты обязан об этом доложить. Усвоил?

— Усвоил, товарищ Маугли! — тут же отрапортовал Самурай, на лице которого не дрогнул ни один мускул. Это хорошо. Хуже было бы, если бы он сейчас начал возмущаться, мол, «Я не стукач! Не буду доносить на товарищей!» — и все такое прочее.

— Ты и Акела — наша служба безопасности. Обо всем подозрительном докладываешь ему. Не дай бог в наше подразделение просочились чьи-то агенты…это очень плохо кончится. Для тебя и для всех нас. Ну, все, шагай! Отдыхай пока что.

Самурай четко, едва ли не строевым шагом вышел из кабинета, и мы остались впятером.

— Давно они здесь? — спросил я у Аносова, кивнув на дверь, за которой исчез Самурай.

— Дня три. Сегодня последние приехали — кивнул Акела — Ты загорелый, однако! Разлагаешься по курортам?

— Как и положено буржуинам. По пляжам шастали с Ольгой.

По комнате раздался дружный протяжный вздох.

— Мда…моя-то мне всю плешь проела — на курорт, говорит, хочу! — буркнул Балу.

— Так и отправь — пожал я плечами — в чем дело-то? Тебе путевку дадут на всю семью! И остальные — чего стесняетесь? Пользуйтесь, пока государство к вам благоволит!

— А может и не благоволить? — прищурил глаза Хан.

— Не задавай глупых вопросов — парировал я — работай, служи, и получай все, что тебе положено. Вот тебе и весь сказ! Хотите я позвоню, попрошу, или вон, Акела пускай заботится, его группа, кому как ни ему заботиться о ваших семьях! Что, старый волк, и в голову не приходило, а?

— Честно говоря, нет — слегка сконфузился Аносов — Скажите, куда хотите, я сегодня же позвоню, и все решим.

— Лучше в Крым пусть едут — не раздумывая бросил я — Вода правда еще холодновата, не прогрелась, но где помельче — самое то. И климат там здоровый, и вода чистая, и вообще…хорошо в Крыму! И подлечат, если что — там санаториев куча. Ну а вы…служить, парни. Эти два месяца будут просто…задницей. До самого визита Никсона. Не в курсе, что его перенесли? Ну вот, знайте. На август перенесли. Омега будет обеспечивать его визит — вместе с охраной. Хорошенько учите парней. Ну и я буду учить. Но мне проще, у меня спецзанятия. На вас — все основное. И вот еще что, ребята…строго между нами, военная тайна. И это не шутка.

Я обвел взглядом посерьезневших соратников, кивнул:

— Грядут события, в которых мы можем очень даже поучаствовать. Потому будьте наготове. Скоро съезд партии, на нем будет озвучена новая программа движения страны в будущее. Страну ждут большие перемены, и кое-кому это может не понравиться. Так что…ждем неприятностей. Может они и не случатся, может обойдется, но я думаю — не обойдется. А я, увы, стал редко ошибаться в прогнозировании неприятностей. Я бы посоветовал — семьи до конца лета куда-нибудь подальше, в тот же Крым. Долой из столицы. И подчистите свои дела. Мало ли что случится, вы понимаете? Я не хочу вас пугать, но…

— Мы понимаем, командир — тяжело выдохнул Балу — И всегда готовы. Слава богу, если что — и деньги есть, и жилье есть, и дети пристроены. Знали, на что шли.

— А мне и вообще терять нечего — грустно усмехнулся Аносов — Ни семьи, ни детей, ни плетей. Вот только вы…моя Стая. Когда промахнусь…сожгите и пепел развейте над Волгой.

Помолчали, потом я собрался и улыбнувшись, фыркнул:

— Чего завели шарманку? Развеял…рассыпал…живем! И будем жить! Нас не так просто взять! Ничто не может вышибить нас из седла! Пошли, братцы. Вы к курсантам, а я осваивать свой замок. Вечером приглашаю на застолье — будем обмывать новоселье!

Глава 2

Странное ощущение. Живу в своем доме, со всеми удобствами и возможной роскошью, и попадаю на службу, всего лишь пройдя по садовым дорожкам несколько десятков метров. Никаких тебе палаток и плаца. Дома — покой, красота, за окном цветут розы и поют птички. Тут же, рядом — пороховой дым, вытягиваемый мощными вентиляторами, учебные классы, в которых популярно рассказывают о всех возможных способах лишения жизни, и спортивный зал, в котором потные здоровенные мужики пытаются отмутузить друг друга до потери пульса.

А начинался день так: я просыпаюсь в семь часов утра, принимаю душ, иду завтракать — завтрак уже приготовлен одной из поварих и стоит на столе, накрытый белоснежными салфетками. Обычно — омлет с большим количеством молока (я такой больше люблю), бутерброды с сервелатом (настоящим, финским), бутерброды с твердым соленым сыром и хорошим сливочным маслом.

Время от времени — бутерброды с икрой, черной и красной, с осетровым балыком или форелью.

Постоянно — горячий зеленый чай с лимоном (это мне, я другого не признаю), черный кофе, сладкий до приторности (это Ольге).

Полчаса на завтрак, затем мы с Ольгой идем работать. Два часа на диктовку очередной главы книги. К десяти утра — в учебный центр.

В учебном центре — работа полным ходом, в отличие от меня курсанты встают в шесть утра, делают гимнастику, и понеслись занятия. До обеда теория, после обеда — практика, то есть — применение «вживую» той информации, которую получили на занятиях.

Я в основном наблюдаю за процессом, вступая в дело тогда, когда нужно показать приемы стрельбы, или особо злые приемы рукопашного боя, которые не показывал в Сенеже. Не все приемы можно было дать обычному армейскому спецназу, да и не нужны они ему.

Все занятия ведут инструкторы во главе с Акелой. В общем-то почти обычная учебка, только с особо напряженным графиком и очень жесткими тренировочными реалиями. Переломов пока не было, но сломанные носы, сильные ушибы, растяжения и все такое — сколько угодно. Носы тут же вправляются, на ушибы налагаются повязки, но телесные повреждения ничуть не означают, что получивший их не должен посещать занятия. Тренируются все — больные, увечные, не выспавшиеся и усталые. Никаких исключений.

Питаются в столовой, где курсантов обслуживаются молчаливые и незаметные как тени повара и подавальщики. Они живут в отдельной казарме, им запрещено разговаривать с курсантами на любые темы. В отношении чистоты белья и одежды — своя прачечная, где тот же обслуживающий персонал стирает, сушит и гладит. Курсанты только учатся и тренируются. По двенадцать часов в день. Восемь часов на сон, четыре часа на гигиену и личное время.

Недели через две начнем вывозить их в лес — «играть в прятки». Старая гвардия научит, как прятаться в лесу, как по нему ходить, как находить тех, кто в лесу спрятался. Через месяц — начнем тренировки в городе. Первые уроки по изменению внешности начались в первый же день обучения. Аносов — великий мастер перевоплощения, а на нашем складе куча всевозможных париков, банок с красками, тонами и всяческими такими штуками. Ну и одежда — от самой что ни на есть обыденной, треники и водолазки, до костюмов от хороших портных и даже смокинги. Курсанты должны уметь носить любую одежду так, чтобы они сидела на них, как влитая.

Всю одежду подбирали по размерам курсантов, на каждого по комплекту одежды как минимум в десяти вариантах.

В общем — разобраться в этой груде барахла мог только завхоз Игорь Юрьевич и его помощник, которого Игорь Юрьевич называл просто «Коля». Они каким-то образом систематизировали все эти залежи барахла и находили нужную одежду нужного размера буквально за секунды.

Я много стрелял, показывая курсантам как это правильно делать на своем примере, и просто для того, чтобы поддерживать стрелковую форму. Курсанты в общей своей массе из пистолета стреляли «на отлично», но…в рамках армейских правил. «Левую руку назад, правая рука вытянута, стоять боком к мишени, пистолет на уровне глаз!» Я же учил их интуитивной стрельбе — не целясь, из любого положения, в прыжке, в падении, от груди, от бедра — из любой позы. Патронов не жалели, как и стволов пистолетов.

Основными были «Макаров», в том числе и с новыми, мной «разработанными» глушителями (я его содрал с одной из американских моделей будущего), а также иностранные модели, такие как Хай Пауэр 9 мм, вальтер ППК, Кольт 1911 (куды ж без него?!), ну и полицейские револьверы «Смит и Вессон» и «Кольт».

Жаль, что глушители можно было приделать только на «макаров», по крайней мере — пока. Чтобы поставить его на «иностранцев», нужна достаточно серьезная работа, а значит — время. Времени у нас мало.

Кстати, насчет времени — как ни странно, у меня его оказалось достаточно, чтобы заниматься своими делами. То ли я уже привык к напряженному течению своей жизни, то ли нагрузка оказалась неожиданно и сравнительно небольшой, но…у меня оставалось время и на личную так сказать жизнь, в плане моей литературной деятельности и бизнеса. Что впрочем одно неразделимо от другого. Выехать за границу я пока что не мог, но руководить процессом издалека — это запросто.

Связался со Страусом, дал ему еще один мой телефонный номер — Дачи. Страус рассказал, что наше шоу «Выживший» имеет грандиозный успех. Он уже заключил контракт с телеканалами (США и еще десятком стран) на несколько лет вперед, и мы заработали несколько десятков миллионов долларов. Подтвердил он и факт того, что мои юристы все-таки добили британских букмекеров, которые решили зажать мой выигрыш. Отсудили больше ста миллионов долларов, а еще — кое-какую недвижимость возле Лондона — поместье и старый замок, правда требующий ремонта. Просто у этих аферюг не было денег, так что отняли все, что у них было. Так что я теперь очень богат. Если сравнить цены 1972 года и 2018 — у меня сейчас не менее трех миллиардов долларов. Хорошая прибавка к пенсии! Хе хе…

Вот-вот пойдет в прокат первый фильм серии «Нед», скорее всего к новому году. Полным ходом идут съемки «Гарри», отснято больше половины материала. Книги продаются как горячие пирожки, так что фильм просто-таки обречен на успех. Снимали бы и быстрее, но требуется много специальных съемок, чтобы как следует показать в фильме настоящую магию. Чтобы не было топорно.

Страус горит желанием увидеть рукопись продолжения серии по Гарри, и очень меня торопил, мол, надо успеть, пока интерес людей к этой теме не затих. Я ему не стал говорить, что вообще-то это тема как ни странно никогда не затихнет, что люди, как сумасшедшие, будут читать и смотреть о мальчике Гарри годы и десятилетия, что появятся так называемые «фанфики» на тему Гарри — легальные и нелегальные, так что особо беспокоиться не нужно. Я прекрасно его понимаю — куй железо пока горячо.

Поговорил и с Роем Диснеем — он был очень рад меня услышать, но осторожно так спросил, когда же я планирую появиться на рабочем месте. Действительно — получаю зарплату в миллион долларов в месяц, так надо хотя бы иногда появляться на работе! Ну да, моя задача не просиживать штаны в офисе, а подавать идеи, и я уже подал идей столько, что студия «Уолт Дисней» может на них существовать десятилетиями, и вполне успешно, но…совесть надо иметь! Сообщил, что планирую приехать осенью, что задержался по семейным обстоятельствам. И что очень рассчитываю, что Рой поучит меня управляться с яхтой — как только приеду, яхту приобрету. Рой сразу размяк — старый яхтсмен, для него разговоры о яхтах и море как наркотик. Я и правда собираюсь приобрести яхту — большую, океанскую, но такую, чтобы можно было управляться одному. И походить на ней вдоль побережья Америки — а почему нет? Классно ведь! Мечта!

Связался и с моим поместьем в Монклере. Там все было в порядке, Нуньесы — Амалия и Серхио очень обрадовались, услышав мой голос. Долго рассказывали, как у нас там все цветет и пахнет, каким прекрасным стал сад, и посетовали, что я так давно не приезжал. Соскучились и хотят меня видеть. Хорошие люди. Родители Лауры, жены моего друга Пабло. Кстати сказать — Пабло и Лаура активно снимаются в «Неде», не так давно звонили, спрашивали, как дела у меня в СССР.

Про Ниночку я спрашивать не стал. Снимается, получается у нее — ну и слава богу. Посмотрим, как она получится в моем фильме. Впрочем, я и так знаю — хорошо получится. Ее ждет успех. Воспользуется она этим успехом, или нет, станет крупной голливудской звездой, или останется актрисой одной роли — я не знаю. Непредсказуемо. Поживем — увидим.

В общем, постепенно я «разрулил» с моими делами, и они пошли как по маслу — даже самому удивительно. Сижу понимаешь ли, как паук крестовик, тку свою паутину и дергаю за ниточки, и в мою паутину исправно падают жирные сытые мухи.

Да, я с умом веду бизнес, хотя и очень рискованно (вспомнить только про мои ставки на самого себя!), но тут все-таки еще и элемент удачи. Провидение возносит меня на вершину Олимпа — и это понятно, зачем возносит. Сверху виднее, да и «рулить» ситуацией сподручнее. Деньги — это не самоцель, много ли мне лично надо? Деньги — это инструмент. И это оружие. С помощью денег много чего можно сделать хорошего. Впрочем — как и плохого. Банально, но это правда.

Появилась еще одна интересная тема: Ольга, когда не была занята моими делами, занималась тем, что переводила «мои» песни на английский язык. Я не возражал — самому интересно, как бы выглядели те же баллады «Мельницы», или песни на Пастернаковские стихи в переложении на английский. Почему бы не спеть их там, в Америке? Воровать — так воровать! Конечно, патриотические песни переводить не будем — эти песни только для нашей страны, а вот баллады — мне кажется, пойдут на-ура.

Подумалось — а может радиостанцию прикупить? Телеканал открыть…а что, почему бы и нет? У нас уже есть продюсерский центр — «Страус и Карпофф», он выпускает развлекательные фильмы и шоу, телеканал транслирует — все, как полагается!

Вообще, тут надо крепко подумать — а надо ли мне отделяться от того же Страуса? Я генератор идей, а Страус — исполнитель! С его-то связями, с его безумной энергией, беспринципностью, нацеленностью на результат…я так не смогу. Так не лучше ли поделиться частью, половиной, ограничившись контролем и только лишь генерируя идеи?

И еще…тут вот какая вещь: в мое время крупные корпорации начали отходить от купи-продай, и даже от производства. Например, та же «Ай-Би-Эм» взяла, да и продала свой компьютерный бизнес китайскому «Леново», все больше и больше переходя на консалтинговые услуги, которые приносят фирме огромные, просто фантастические деньги! В 2017 году Ай-Би-Эм заработали чистой прибыли 5.7 миллиарда долларов, и больше половины из этих денег — на консультационных услугах, то есть — консалтинг.

Итак, два главных проекта: «Амазон» и консалтинг. Кому, как не издателю с писателем заниматься продажей книг? А чем занимается Амазон, и с чего он начал? Именно с продажи книг он начал. Всего ничего — два компьютера, столы, складик, и…понеслось.

Второй проект — консалтинговые услуги. Но тут уже люди. Привлечь самых умных, самых дельных людей. Кого именно — я знаю. И в консалтинговые услуги будет входить обеспечение безопасности — и физической, и технологической. Скоро наступит эра интернета, полезут «черви»-вирусы, полезет весь этот сетевой мусор, аферисты, мошенники, воры — и нужно уже сейчас думать, как поставить им заслон.

Насчет людей: как «застолбить» тех, кто станет столпами будущего бизнеса? Как сделать так, чтобы они никуда не ушли? Сейчас эти люди просто студенты, мечтатели без гроша за душой, но скоро начнут подниматься. Так вот надо будет их найти и связать золотыми цепями. Сделать им такое предложение, от которого они не смогут отказаться. Ни под каким видом! Связать такими жесткими договорами, чтобы и пикнуть не могли! Чтобы даже не смотрели на сторону!

Утопично, конечно…невозможно приковать людей к веслу, как на галере. Человек ищет где лучше, и единственное, чем его можно удержать — предоставить то, чего он хочет. Хочет изобретать — пожалуйста! Хочет денег — бери, только дай результат! Найти, привязать к себе всех этих изобретателей «железа», всех программистов и гениальных руководителей! Пока они еще юны и амбиции их не простираются дальше приобретения нового автомобиля и продвижения своей маленькой фирмы программного обеспечения. Всех этих Гейтсов, Возняков и Джобсов. Джобс, конечно, еще тот мерзавец, но…гениальный мерзавец. Если его как следует загнать в стойло, если дать возможность творить…

В общем — просто дух захватывает от перспектив! А я тут работаю тренером на закрытой тренировочной базе группы убийц-диверсантов. Ну не смешно ли?

Хмм…честно сказать — не смешно. И ощущение такое, что я сейчас еду по проселочной дороге с глубокими-преглубокими колеями, и выскочить из них не могу. И понимаю, что тащиться мне по этим колеям столько сколько это будет нужно для дела. Ведь в самом деле — не для того же, чтобы я фантастически обогатился меня сюда заслали!

Хотя…почему и нет? Деньги решают если не все, то очень многое. Чтобы смочь на что-то повлиять, нужно, чтобы тебя послушали. Кого послушают? Конечно же мультимиллиардера, чья рожа не сходит со страниц газет! Конечно же известного человека, слово которого ловят, мусолят, обсуждают все и всюду, во всем мире! А значит…

А это значит, что пока что я занимаюсь базой диверсантов. И хватит самокопаний! Если бы я делал что-то не так — давно бы это почувствовал. Меня бы или поправили, или совсем убрали. Я это точно знаю. Нет, не знаю — чувствую. Ощущаю!

Недели через две таких размышлений (в свободное от службы время), я не удержался и позвонил Страусу, который ничуть не удивился моему звонку. Я назвал ему имена людей, которых нужно пригрести под крыло, и договорился, что все объясню, когда прилечу в США. Но чтобы он обязательно нашел этих людей, собрал на них полное досье и поставил под наблюдение. Мы должен знать — что они сейчас делают и где находятся.

А еще обрисовал Страусу направление на консалтинг, заверив, что это самое направление в будущем будет настолько востребовано, что…ну просто словами не передать! Страус опять же не удивился, и сказал, что чего-то подобного и ожидал. Только думал, что я этим делом займусь самостоятельно — на кой черт мне сдался он, Страус, чтобы дарить такие идеи? На что я ответил совершенно откровенно — у нас будет разграничение обязанностей. Он администрирует, управляет — я даю советы и направляю. Прибыль делим пополам, как и полагается добрым партнерам.

Уже под конец нашего длинного, и довольно-таки дорогого (По стоимости! Америка же!) разговора, я все-таки решился и объявил Страусу идею «Амазона», рассказав свой план действий. А план был таким: пока нет интернета, будем рекламировать книги почтовыми рассылками и рекламой по телеканалам. А когда появится интернет — начнем работать через него. Про интернет Страусу ничего не сказал, кроме того что есть некая интересная задумка, которая осуществится через несколько лет. Но это будет просто бомба! Страус идеей заинтересовался, хотя вначале отнесся скептически — продажа вещей рассылками давным-давно известное дело, и внести в него что-то новое совершенно нереально. Но я пообещал, что новое будет, и такое — что все просто ахнут. И мы это новое сами и сделаем. Постепенно, не сразу — но сделаем. Но к тому времени мы должны быть готовы. Компания «Страус и Карпофф» должна иметь свою торговую площадку, которая будет называться «Амазон».

В общем, почву я слегка разрыхлил, семена бросил…пусть теперь ростки всходят. Главное — начать раньше всех. Когда знаешь, как это все будет происходить — очень просто планировать и развивать.

Сеть, сеть! Мне очень не хватает сети!

Ха! Кстати, парадокс! Если бы не отсутствие сети интернет, я бы столько на своих книгах не заработал. В моем времени интернет практически убил бумажную книгу. В бумаге читают теперь только самые что ни на есть заядлые книгочеи, презирающие электронные девайсы и обожающие запах типографской краски и шелест страниц. Остальные давным-давно впитывают книги посредством ноутбуков, планшетов и самое главное — сотовых телефонов, ставших таким же неотъемлемым атрибутом того времени как самолеты или телевизоры. В 2018 году сотовые телефоны у каждого ребенка, а я помню время, в котором обычный квартирный телефон — чудо, доступное не всем и не каждому! Хех! Да я в этом времени и живу!

Все эти две недели, которые мы с Ольгой жили в Даче, территорию базы практически не покидали — если не считать нескольких ночных марш-бросков на несколько километров по лесу. В магазин нам ходить не нужно — все продукты имеются на складах, общаться с местными жителями никакого желания у меня не было, так что выходить за территорию совершенно нам не за чем.

На пятнадцатый день, Ольга если так можно выразиться — взбунтовалась. «Сидим дома, как суслики! Давай хотя бы в поселке погуляем! Сходим к дому творчества! Неужели тебе не хочется навестить своих коллег? Посмотреть, как там, в этом самом доме живут? Что делают? А то ведь так пропитался пороховой гарью — не продохнуть! Отдыхать-то хоть немного нужно?

Честно сказать, желания общаться с коллегами у меня не было. Ну…как-то не завел я здесь друзей среди своих коллег. Если не считать Махрова, конечно, но он ведь не писатель, потому коллегой его назвать можно только с натяжкой. А вот Дом Творчества…почему бы не сходить так сказать…»в гости»? Посмотреть комнату, в которой я жил, и в которой мы так сладко занимались любовью с Ниночкой.

Эх, Ниночка, Ниночка! Ну зачем?! Почему?! Чего тебе не хватало?! Денег?! Так я уже богаче того же Пресли! И по известности от него не отстаю! И буду еще богаче! И я ведь верный, как пес! Я за своего просто загрызу! А Пресли? Да у него таких телок — три вагона и пять маленьких тележек! Или тебе разврата захотелось? Он же устраивает оргии, и тебе захотелось попробовать окунуться в грязь? Дура ты, дура!

А сердце щемит…все-таки не чужая она мне была. Я у нее первый мужчина, и любила она меня, я ведь знаю. Но как вспомню эту картину…голая Ниночка ползает по голому Пресли, ничуть не стыдясь своей наготы, вымазанная любовными соками, потная и пахнущая мускусом…тьфу!

И даже не это меня взбесило. Ну ладно я могу понять — не удержалась, от Пресли девки просто сходят с ума, засыпают сцену своими тут же снятыми трусами. Ну шарахнуло по башке похотью, или любовью. Нет, взбесило и потрясло то, что она в самом деле ценой своей жизни и здоровья пыталась защитить любовника ОТ МЕНЯ! То есть я ей чужой, злой, жестокий, опасный, и она должна защитить свою Любовь от этого Зла, от меня!

Я бы не стал бить Пресли. Мне за пятьдесят лет, я прожил большую, и очень-преочень бурную жизнь. Видал всякое, были у меня случайные любовницы, и среди них — замужние женщины, иногда очень благополучные и добропорядочные. И зачем они бросались во все тяжкие — я не знаю. Никогда их об этом не спрашивал, по большому счету — не мое дело. Так вот за всю мою жизнь у меня выработалось четкое, и на мой взгляд абсолютно верное мнение: «Если сучка не захочет — кобель не вскочит». Русская народная пословица, полностью отражающая суть ситуации. Так за что бить мужика, если виновата баба? Он ее не насиловал, он ее не приковывал цепями к постели! (БДСМ не считается!) Не заставлял, пользуясь своим служебным положением (Кстати — сомнительный вариант. Домогается — уйди! Зачем ты ему даешь на письменном столе? Ах, он иначе карьеру тебе поломает? Ну-ну…).

Впрочем — и Ниночку я бы бить не стал. И не потому, что типа женщину бить нельзя! Я встречал таких мразей женского пола, что не только бить — убивать таких надо. Мне одна наркоманка ножом едва печень не пропорола. Если бы не был готов — не знаю, как бы все сложилось. Просто не стал бы бить женщину за измену — это унижать себя. Если женщина тебе изменила, если предпочла тебе кого-то другого…значит, это не та женщина, которая тебе нужна. Выкинь ее из своей жизни, из своей памяти, и найди другую — верную, которая с тобой в огонь и воду. И никаких: «Прости, я сама не знаю, что со мной случилось! Давай все начнем с начала!» Ага…и что же это такое случилось? Чувствует — а вдруг член уже в заднице! «Ой! Что это?! Кто вы?! Нет, нет — продолжайте, продолжайте пожалуйста!»

У предательства нет срока давности. И неважно — женская это измена, или измена Родине. Изменил раз — изменишь и другой. Предателей только вешать.

Если бы сейчас меня слышали женщины, точно бы спросили: «А мужчины?! Вы, кобели, вечно на сторону смотрите! А как быть с вашей изменой?! Тоже вешать?!» Ну что ответить вам…мои любимые, сисястые и попастые…да, сволочи мы, и кобели. И ничего с собой не можем поделать. Потому что Инстинкт. И есть на этот счет пословица: «Женщина для мужчины — цель, мужчина для женщины — средство». То есть — нужны мы женщинам только как средство воспроизводства потомства. Осеменители и добытчики. А вот женщины для нас…в генах любого самца заложено желание покрыть как можно больше самок, чтобы оставить как можно больше своего генетического кода. И потому — женщина для мужчины всегда будет целью. И женщинам надо понимать, осознавать — все настоящие мужики именно такие. Исключения только подтверждают правила.

Я как-то сказал об этом Ольге, она вначале хихикала, потом сказала, что я шовинистический кобель, но она меня все равно любит. А когда женщина любит, в отличие от мужчин она прощает своему мужику такое, чего он ей никогда бы в жизни не простил. В том числе — измену.

Да…разные мы, мужчины и женщины. Но может в этом и есть сермяжная правда? Она же посконная. Две половинки единого целого, две противоположности. Впрочем…особо думать об этом мне сейчас некогда. Во-первых, Ольга устраивает меня во всех отношениях, так что об изменах я и не помышляю.

Во-вторых, с кем изменять-то? С поварихой, что ли? Или сразу с двумя, на кухне, среди кастрюль!

А в-третьих…не то философствований мне сейчас. График такой напряженный, что о чем-то постороннем и думать-то некогда! Если не обучение курсантов — так диктовка книг! У меня на сон-то остается максимум шесть часов! Уже и забыл, когда спал полные восемь часов.

На следующий день мы с Ольгой, одевшись для прогулки в деревне (я в смесовых штанах, рубашке с короткими рукавами и кроссовках, Ольга в шортах, обтягивающей майке и тоже в кроссовках), отправились гулять по деревне. Стальные двери, которые не смог бы с разгону высадить и танк, медленно и важно открылись, выпуская из чрева наши две личности, и закрылись, будто отрезая нас от ТОЙ, опасной и странной обычному человеку жизни.

Удивительно, но у меня вдруг поднялось настроение, ни с того, ни с сего. Вроде бы что такого — обычная прогулка по вечерней июньской жаре а вот поди ж ты…приятно! Ольга держит меня под руку, и от этого мне смешно и приятно. Как с невестой, или с женой — идем, понимаешь ли, на променад!

К Дому Творчества подошли через час неспешной ходьбы. Время — седьмой час вечера. Дневная жара спала, стало немного прохладнее, особенно в тени деревьев. Народ повысыпал во двор — кто-то сидит на скамейке, кто-то прогуливается, иные объединились в группки и что-то истово обсуждают. Что именно — я не слышу, но вообще-то догадываюсь. Как обычно — литературу, коллег, которые пишут хрен знает что, но имеют ордена и премии. Ну а еще обсуждают политику и…женщин. Если это мужчины. Женщины, соответственно — мужчин.

Не сказал бы, чтобы контингент Дома Творчества славился красотой своих женщин и статью мужчин, но…иногда Амур здесь все-таки пролетает. На безрыбье — и толстая писательница раком. (Да, Ольга тут же сказала: «Пошляк! Тьфу на тебя!» Но между прочим — хихикала. Двойные стандарты!)

Нас заметили не сразу. Вернее — заметили Ольгу, на меня — ноль внимания. Мужики сладострастно разглядывали ее стройные голые загорелые ноги (В Крыму загорала, и на лужайке за нашей Дачей). Ноги эти заканчивались крепкой попой, обтянутой короткими шортами, грудь, не стянутая лифчиком упруго потрагивала в такт ходьбе, в общем — есть на что поглядеть! И за что подержаться. Именно об этом и мечтали все мужчины, которые наблюдали нашу парочку — подержаться! На их физиономиях, молодых и не очень, так было и написано: «Я бы вдул!» Вдуватели хреновы…интернета нет, а вдувателей — каждый первый. Только кто вам даст, корявые, с печатью вырождения на лице? Бухать надо меньше, пузо наедать, в спортзал надо ходить, на пляжах загорать — тогда девушки вас и полюбят!

Впрочем…во все времена было, что частенько девушки смотрят не на толщину бицепса, а на толщину бумажника своего партнера. И это она…сермяжная правда!

Женщины тоже смотрели. С ног до головы, осуждая и всем видом выражая: «Врах не пройдет!». И еще: «Шлюха чертова! Откуда здесь такая взялась?! Кто ее пустил?!».

И только потом, разглядев, раздев, оттрахав в своих мечтах — наблюдатели переключились на меня. «Что это за козел, который ходит с такой телкой?!». Знакомо, да. Уже начал привыкать.

Мимо замолкнувших групп людей, мимо статуями застывших работников умственного труда, соли Земли — в центральный вход, такой знакомый и такой…хмм…родной? По лестнице, устланной ковровой дорожкой — на второй этаж, туда, где административные кабинеты. И…ряды фотографий знаменитостей, которые посетили Дом Творчества в различное время его существования.

И первое, на что наткнулся — мой здоровенный портрет, прямо с самого начала этой фотогалереи. Стою, весь такой важный, а мне вручают…что там вручают? А! Знак лауреата Ленинской премии. Точно, помню это место — трибуна, президиум, и все такое.

Ниже фото написано:

«Карпов Михаил Семенович, писатель-фантаст, в момент вручения ему Ленинской премии».

Ну да, точно, вот и подтверждение. Интересно, где они взяли это фото? Впрочем — в Союзе Писателей оно точно есть, как ему не быть? Я же гордость этого самого союза. А Дом Творчества именно ему и принадлежит.

— Вы к кому, молодые люди? — послышался знакомый голос, я обернулся и увидел женщину лет пятидесяти, одетую старомодно-строго, как и положено настоящему администратору.

Женщина присмотрелась, прищурившись, и вдруг негромко, но явственно охнула:

— Охх…Михаил Семенович! Да вы ли это?! Прекрасно выглядите! Такой молодой, что…я вас вначале и не узнала!

— Просто сбрил бороду — усмехнулся я — Здравствуйте, Нина Викторовна. Вот, зашел в гости. Думаю — пройдусь так сказать по местам боевой и трудовой славы. Ничего, что я вот так, без предупреждения?

— Да что вы, что вы?! — женщина всплеснула руками — да мы всегда рады! Такой гость, такой гость! Я видела, как вы пели на девятое мая — я плакала! У нас дома все плакали! И тут, тут все вас вспоминают! Кстати…слышали мы историю с Ниночкой. Как она посмела променять вас на этого…буржуазного певца?! Безобразница!

Я нахмурился. Мне было неприятно все это слушать, и Нина Викторовна с ее чутким мозгом тут же ощутила мое настроение. Еще бы — если бы не ее умение отслеживать настроение влиятельных людей, неужели она столько лет продержалась бы на таком сытном месте? А то, что место сытное — это без всякого сомнения, и зарплата отличная, и к дефициту поближе, и всегда накормлена.

— Простите, вам это неприятно! Я понимаю. Не буду, не буду…

И тут же воспряла духом:

— Михаил Семенович! А давайте устроим вечер? Вы нам расскажете о творческих планах, споете, расскажете, как там живут, в Америке? Мы ведь никогда там не были, и наверное — не будем. Так хочется узнать — как там живут люди, в этом мире чистогана! Придете? Я приглашу интересных людей, пообщаетесь! Ну пожалуйста, давайте сделаем!

— Михаил Семенович, ну почему бы не пойти на встречу людям? — вдруг подала голос Ольга — надо общаться с народом, встречаться! А когда вы хотите устроить вечер?

— Это мой секретарь, Ольга Фишман — пояснил я как бы невзначай — Она ведает моими встречами с читателями и все такое. Вообще-то я очень занят, работаю, но…надо подумать.

— Очень приятно, Ольга! — Нина Викторовна окинула Ольгу быстрым взглядом, и веки ее чуть прищурились. Мол, знаем, какие такие бывают секретари! Молодые, красивые, похожие на Варлей как две капли воды.

— Если дня через два, можно? — обратилась Нина Викторовна непонятно к кому, то ли ко мне, то ли к Ольге. Ведь якобы Ольга ведает моими встречами, я же только что это озвучил.

— Через два дня — кивнула Ольга — Время уточним по телефону, да? У вас есть визитная карточка? Ах, нет…ну запишите, пожалуйста, номер телефона, по которому с вами можно связаться, я вам перезвоню сегодня вечером…нет, завтра днем. Сегодня уже поздно.

— Но вы…точно придете на встречу, Михаил Семенович? — слегка настороженно спросила администратор — А то я людей позову, а вас и не будет. Неудобно получится.

— Точно. Я если что-то обещаю, то выполняю всегда — вздохнул я понимая, что теперь не отвертеться, и шибко досадуя на Ольгу. Зачем ей это нужно? Мне вот все эти чертовы собрания, пресс-конференции — это как нож острый!

— Отлично! — просияла женщина — Жду звонка! Как можно скорее жду! Мы еще напишем объявление, и повесим у нас в холле. Все, кому хочется — придут! А хочется многим, уверена!

Мы прошлись по Дому Творчества, и попадавшиеся нам навстречу обитатели номеров с любопытством на нас смотрели — то ли узнавая, то ли нет. Уже когда уходили, к нам подошла молодая женщина с не очень здоровым, бледным цветом лица, и поздоровавшись, несмело спросила:

— Извините, вы правда Михаил Карпов? Мне сказали, что Карпов — это вы!

— Да, я Карпов — улыбнулся, невольно окинув девушку взглядом. Интересно, как она здесь оказалась? Поэтесса какая-нибудь, и чья-нибудь пассия. Так-то симпатичная, но излишне худовата. Я все-таки предпочитаю спортивных, крепких девушек. Тут и ущипнуть-то не за что…

Ольга будто прочитала мои мысли, посмотрела на меня строго и хмуро. Я только пожал плечами.

— Ой, как здорово! — ахнула девушка, и сообщила — А вы не подпишете мне книги?! Ваши книги?! Я зачитываюсь вашими книгами! Такой яркий, такой красивый мир! Драконы, подвиги, месть! Ох, как я хотела бы там оказаться! В ваших мирах!

Я едва не рассмеялся, сдержался с некоторым трудом. И подумал о том, что скорее всего такая попаданка оказалась бы где-нибудь в публичном доме. Но не самом дорогом. Клиенты вряд ли бы оценили такую худобу. Более того, скорее всего даже боялись бы иметь дело с подобной девицей — худоба, это признак болезни. В общем — долго бы она в условном средневековье не прожила.

Уже дома, в Даче, я снял трубку и позвонил по знакомому номеру. Меня выслушали, и сообщили, что мне перезвонят. Перезвонили через час, и голос в трубке сообщил, что встреча с писательской и вообще интеллигенцией одобряется на высшем уровне. Более того, пришлют пару корреспондентов центральных газет. Так что мне следует продумать — о чем следует говорить.

Я и без них знал, о чем следует, а о чем не следует говорить. И они об этом знали. Но…служба, есть служба. И я их прекрасно понимаю. Предупредил — скинул с себя ответственность. Разговоры-то пишутся. А вдруг я что-то ляпну, такое, что не понравится руководству — а тогда с кого спрос? С того, кто не предупредил! Глупо, да, но я прекрасно знаю — такова реальность. Когда начнут поиск козла отпущения, любой повод сгодится чтобы повесить его на жертву начальнического произвола. И это не меняется, наверное, с самых что ни на есть пещерных времен.

Ольга позвонила в Дом Творчества, сообщила, что я согласен прийти так сказать…на вечер моего имени, ну и…в общем-то все. Договорились, в какое время будет происходить действо — выбор пал на 19 часов, когда уже и жара спала, и ужин прошел, а пару часов пообщаться перед сном — святое дело. Тем более что практически всегда в это время в Доме творчества происходили какие-то мероприятия, официальные и неофициальные. Например — те же самые встречи с маститыми писателями и поэтами. Собрались, прочитали стихи, поспорили о литературе, и довольные разошлись по номерам. Почему бы и нет?

Три последующие дня прошли как обычно — работа над книгой, тренировки, лекции по тактике и стратегии, стрельба, рукопашка…обычная моя жизнь. Не хочу ныть про то, что я снова в учебке, но…я снова в учебке! И меня это все задрало! Потому, честно сказать, я и согласился на этот самый вечер-встречу. Развеяться, с людьми пообщаться. Оказывается, я не такой уж и бирюк, каким себя представлял.

На вечер оделся просто и совершенно не вызывающе. В чем обычно хожу, в том и пошел — слаксы, рубашка с коротким рукавом, кроссовки. Гордыня! Понимаю, а все равно — ничего с собой поделать не могу. Гордыня в излишней простоте одежды. Мол — смотрите, как я прост в обращении и в одежде! И это несмотря на то, что я такой Великий! Хе хе… Ну это вроде как Папа Римский, облачившись в простую рубаху под взглядами тысяч присутствующих и миллионов телезрителей моет ноги какому-то «первому встречному». Типа — он настолько прост, настолько для людей — что ниже и быть не может! И выше! Почти святой! И все знают, что тот же Папа один из самых влиятельных и богатых людей мира.

Нет, я не сравниваю себя с Папой Римским, боже упаси! Просто пример нарочитого принижения своего статуса. И мне это кажется гордыней.

Ладно, опять пошли самокопания по извечной русской теме: «Кто виноват и кому морду набить!». Отбой самокопаниям.

Тихо и мирно шествуем по направлению к Дому Творчества — пешком, никаких тебе белых кадиллаков, никаких кавалькад. Иду себе, гитара в чехле за спиной, рядом красивая женщина в короткой юбке и полупрозрачной блузке, на высоких каблуках — как из парижского бутика (Почему «как»? Из бутика и есть…дешевое своей женщине не покупаю!). Подходим к Дому творчества, и…я офигеваю! Машины! Люди! Целая толпа, как у цирка перед представлением иллюзиониста Кио! Черт подери, я вижу даже милиционера у входа!

Смотрю время на своих золотых часах (люблю хорошие часы, чего уж там…) — без четверти семь. Как раз вовремя — чтобы и не дожидаться, если придешь заранее, но и опаздывать нехорошо. Я вообще стараюсь никогда не опаздывать, и такое безобразие как опоздание у меня происходит очень редко.

Проталкиваемся через толпу у подъезда, поднимаемся по ступеням, туда, где у входа стоит милиционер — высокий рыжий старшина, потеющий в рубашке с длинными рукавами. Шагаю к двери, и тут милиционер загораживает мне вход:

— Молодой человек, вы куда?! Сегодня мероприятие! Вход по гостевым картам, или по билетам! У вас есть карта или билет?

Ольга вдруг радостно хохочет, ситуация ее развеселила, я тоже не удерживаюсь от улыбки и неожиданно для себя думаю, что наверное, все-таки не зря пришел. Приключение! Будет что рассказать Махрову! Кстати — давно с ним не виделись. Нехорошо-с! Неплохо было бы пригласить его на Дачу, но…не знаю, есть ли у него допуск.

Впрочем — я же не в казармы его зову, и не на тренировочную площадку. В свой дом! Дача-то по документам принадлежит мне. И эти документы у меня имеются. Забавно — все сооружения, что имеются на территории участка там зафиксированы. Только называются они по-другому. Казарма — хозпостройкой. Подземный тир — хранилищем овощей. Ну и так далее. Конечно, подземные ходы там не отмечены, но кому какое дело? Все-таки приглашу Махрова, посидим, попьем чаю, поговорим за жизнь. Узнаю, как там дела у Тарковского, снимающего фильм по моему «Зверенышу».

— Чего вы смеетесь, гражданка?! — оскорбляется милиционер — И вообще…ваш внешний вид! Сейчас сюда лауреат Ленинской премии приедет, писатель с мировым именем, а вы тут голые ляжки показываете народу! И не стыдно?!

— Не-а! — еще пуще хохочет Ольга, а меня разбирает истерический смех. Ну комедия же, право слово! Водевиль, мать-перемать!

— О! Михаил Семенович! Вы уже здесь?! — выдвигается из-за спины милиционера организатор действа Нина Викторовна — Здравствуйте! Ольга Львовна, здравствуйте! Вы чего не заходите? Мы вас ждем!

— Да вот, не пускают нас — осторожно протирая глаза платочком отвечает все еще улыбающаяся Ольга — Говорят, что мои ноги оскорбляют человеческое достоинство окружающих, и в частности — лауреата! И что таким как я не место…в таком месте!

— Кто так сказал?! — ахнула администраторша, и сделала страшные глаза покрасневшему, все уже понявшему милиционеру — Пойдемте, пойдемте! Конференц-зал уже полон!

— А эти люди? — кивнул я на толпу у лестницы.

— Они постоят, послушают! Мы будем транслировать из динамика! — гордо ответила администраторша — Идемте скорее! Все уже заждались! А может хотите попить с дороги? Чаю? Подождем, ничего!

— Нет-нет! — сразу же открестился я от такого предложения, представив, как вся эта масса народа дожидается меня, перешептываясь и страдая от жары. Мне и чай в глотку не полезет! А духота и правда ужасная…июль на носу! Самые жаркие дни! А вот лето уже пошло на осень. Кончились самые длинные дни…

Грустно. Ждешь, ждешь этого лета, а оно — рраз! — и пролетело, в духоте, в солнечном пекле, в тучах комаров и мух, в мечтах о прохладе и осеннем ветре. Человек никогда не бывает доволен. Летом ему дай зиму, зимой — лето.

Конференц-зал Дома Творчества я раньше не видел. Как оказалось, это вполне себе вместительное помещение, которое одновременно служит и кинотеатром — не до конца задвинутый занавес скрывал за собой здоровенный белый экран. Не помню, чтобы при мне тут показывали какие-либо кинофильмы, но наверное, когда-то все же показывали, раз этот экран тут имелся.

На сцене стояли кресло и журнальный столик, на столике лежал микрофон, стояли открытые бутылки с минералкой, только что из холодильника — по зеленому стеклу, запотевшему на открытом воздухе, стекали капельки влаги, и мне ужасно захотелось тут же опорожнить в себя одну из бутылок.

— Вам стульчик дать? Сядете рядом с Михаилом Семеновичем? — негромко спросила у Ольги администраторша, Ольга улыбнулась и попросила посадить ее в первом ряду. Чтобы ее ноги не оскорбляли человеческое достоинство собравшихся здесь людей. Нина Викторовна смутилась и пообещала сообщить начальнику старшины о таком его дурацком поведении, и еще раз за него извинилась. Мы с Ольгой переглянулись и невольно улыбнулись. Честно сказать, нас это происшествие только позабавило, о чем мы и сообщили нашей спатнице. А она по секрету поведала, что для обеспечения порядка попросила у начальника местного РОВД прислать ей какого-нибудь дельного милиционера. И вот…прислали! Позорище! Не узнать в лицо знаменитого писателя! Небось и книжки не читает, идиот!

— Товарищи! — заблажил со сцены мужчина лет сорока, который возился на сцене, задергивая экран и что-то поправляя на столике с микрофоном — Встречаем Михаила Семеновича Карпова! Вот он, уже идет!

Да, я «уже шел», и зал встретил меня громовыми аплодисментами. Многие привстали, чтобы меня рассмотреть в подробностях, и я вдруг понял, что должна ощущать манекенщица, выходящая на подиум в нижнем белье. Все так и надеются, что у тебя слетят трусы и усиленно пялятся в лифчик и между ног. Вероятно, со временем к этому привыкаешь, но для того надо часто выходить на этот самый подиум. А я за все время был на «подиуме» всего ничего раз…

Уже со сцены посмотрел в зал, и в первом ряду увидел две знакомые физиономии — Махрова, моего друга и по совместительству министра культуры, и Панкина, редактора «Комсомольской правды». Махров был один, без жены, заметил, что я его вижу, сделал знак кулаком, как кубинский революционер — держись, мол! Я с тобой! Хе хе…это и пугает. Чего вдруг сам министр культуры прирулил? Откуда узнал об этом шабаше? Подозрительно!

Я прошел на сцену, встал перед залом, постоял пару секунд, глядя в лица собравшихся людей, и коротко поклонился. Затем сел в кресло, взял микрофон, и сказал:

— Спасибо, что пришли. Я очень рад вас всех видеть в этом зале. Писатель не должен отрываться от народа, не правда ли? Давно с вами не встречался, а жаль. А сейчас позвольте я выпью пару глотков водички — жара! А я бежал, торопился на встречу, запалился!

Под смех в зале наливаю из запотевшей бутылки и с наслаждением опрокидываю стакан в глотку. Ух, хорошо!

— Когда-нибудь настанет время, когда в каждом доме будет кондиционер — улыбаясь, киваю я залу — А пока будем пытаться выжить и так. Русский человек и не такое переносил, нам не привыкать! Ну что же, если у вас есть вопросы — лучше изложить их на бумаге. Пишите записки, а мой секретарь пройдет по залу и соберет. Я буду зачитывать эти записки, и отвечать на изложенные в них вопросы. Обещаю — отвечу на все заданные вопросы! Какими бы странными они ни были. Итак, пока пишете записки, может кто-то спросит меня и так, вживую, так сказать? Поднимайте руки, а я буду выбирать — случайным образом. Не обижайтесь, если кого-то пропущу. Напишете записку — я отвечу. Кстати, если кто не знает — в зале присутствуют наш министр культуры Махров и главный редактор Комсомольской Правды Панкин. Махров — гениальный издатель, который сумел поднять издательство, которым командовал — до небывалых высот, а о профессионализме Панкина ходят легенды в журналистском сообществе. И еще — они мои друзья, я их очень уважаю и рад их видеть. Товарищи, поприветствуем! Покажитесь народу, друзья!

Махров и Панкин встали, улыбаясь раскланялись, зал им бурно хлопал. Махров исподтишка показал мне кулак, я только легонько подмигнул левым глазом. Пусть народ знает своих героев. Да и им приятно — почему нет?

Панкин поднял руку, как школьник, и я улыбнулся:

— Первое слово Борису Дмитриевичу Панкину — ну кому, как ни ему? Так сказать — «по-блату» (В зале заулыбались, захохотали). Давайте, Борис Дмитриевич!

— Приветствую, Михаил Семенович — начал Панкин неспешно, но тут же перешел к делу — Первый вопрос, конечно же, о ваших творческих планах. Что пишете, что собираетесь писать, и вообще — как протекает ваша творческая деятельность. И в связи с этим — как помогает вам государство, не испытываете ли вы каких-нибудь трудностей, есть ли у вас претензии к государству? И еще: как вы оцениваете работу ваших коллег по писательскому цеху? Не будем говорить за всех — возьмем тех же писателей-фантастов. Как вам их творчество? Актуально ли оно сейчас, в свете последних мировых событий, развития прогресса. О чем, как вам кажется, нужно сейчас писать, чтобы добиться такого же успеха, какого добились вы? И кого вы считаете лучшими фантастами современности. Нашими лучшими фантастами, советскими. Спасибо за внимание.

Панкин сел на место, а я едва не помотал головой — вот же черт! Это надо же было умудриться так глобально пройтись по теме! Да еще и хайпу добавил — попробуй сейчас, покритикуй коллег-фантастов, греха не оберешься! Кого критиковать-то?! Стругацких? Ефремова? Нынешних Стругацких критиковать не за что. Работают, пишут хорошие книги. Кстати…опа! А не они ли сидят вон там, справа, в первом ряду? А возле них кто? Знакомое лицо…черт! Да это же Ефремов! Вот это да! Стоп…а это кто там сидит, скромно так, во втором ряду? Черт подери, это же Высоцкий! Он-то тут какого черта делает? И откуда взялся? Может приехал к кому-нибудь из переделкинских знакомых? Услышал о предстоящей встрече и пришел?

Все эти мысли проскочили у меня в голове за считанные мгновения. Затем я на время выбросил таковые размышления из мозга, и включился в работу. Да, именно в работу — разве это не работа, отвечать на вопросы? Да еще так, чтобы потом не было мучительно стыдно?

— Начну с государства — сказал я медленно, обдумывая слова — Никому, наверное, не живется в нашей стране так хорошо, как творческой интеллигенции, а конкретно — писателям. Вот только один пример — дом, в котором мы сейчас сидим, построен именно для того, чтобы писатели здесь отдыхали, работали, творили! И замечу — за государственный счет отдыхали! Где, в какой стране такое возможно?! Где писателей буквально носят на руках, осыпая деньгами и званиями? Да нам, советским писателям завидует весь мир! Как я могу быть недоволен этим государством? Которое дало мне все, о чем я только могу мечтать! В том числе — жизнь. Да, я родился и вырос в этом государстве, оно защитило меня от врага, который хотел нас поработить. Как, ну как я могу быть неблагодарной скотиной, и говорить, что мне тут плохо живется? Никаких претензий к государству у меня нет и быть не может. Оно делает все, чтобы я плодотворно трудился, поддерживает меня, ценит меня. А ведь человеку кроме денег нужно еще и понимание, что его ценят, что труд его замечен! Разве не так?

Я сделал паузу, обвел взглядом зал:

— Что касается моих коллег…(пауза, и ощущение — у большинства слушателей даже уши встали торчком, как у овчарки пограничника) — вот здесь сидят лучшие из лучших советских фантастов, Стругацкие и Ефремов. Я воспитывался на книгах Ивана Ефремова. Если бы не он — возможно, я бы и не стал фантастом. Его рассказы, его повести — это совершенство, к которому должен стремиться любой писатель. Братья Стругацкие…

Снова пауза, снова настороженность зала.

— Стругацкие — это уже классика. Стругацкие при жизни вошли в когорту тех, на кого будут молиться читатели, и творчество которых будут исследовать. Они как Пушкин — наше все! (Зал захлопал, засмеялся). Я не всегда с ними согласен, не все в их творчестве мне нравится — в отличие от того же Ефремова, к которому у меня вообще нет никаких претензий — он столп! Он фундамент нашей фантастики! Колонна из метеоритного железа, подпирающая свод фантастической литературы! Иван Антонович, пожалуйста, покажитесь народу, пусть посмотрят!

Ефремов неловко, грузно поднялся, румяный — то ли ему было неудобно принимать мои такие славословия, то ли ему было приятно это все услышать. А может и все сразу, вместе. Но он встал, поклонился и снова сел на место, и похоже, что он был доволен. Ну почему бы и нет? Разве не приятно человеку услышать, что он Настоящий Писатель!

— А что вам не нравится в нашем творчестве? — не удержался, и не вставая крикнул с места Аркадий Стругацкий, явно уязвленный моими словами. Ну да, хвалить — это правильно, а вот критиковать, да еще и признанных классиков литературы…святотатство, однако! Да еще и нарушение корпоративной этики — писатель не должен критиковать писателя! Ведь эдак можно вызвать огонь и на себя!

— Знаете, у меня такое ощущение, что за годы вашего творчества вы разочаровались в идее социализма. Вначале вы со всем своим писательским талантом поддерживали построение коммунистического общества, а потом…потом вы резко разочаровались. И начали тихо-тихо сползать в либерализм. Но даже не в этом дело. Вот, например, ваша идея о том, как в коммунистическом обществе будут воспитывать детей. Это на самом деле ужасно. Дети, которых отобрали у родителей, поместили в интернат, дети, которым не позволяют совершать ошибки, за которых решают мудрые Наставники — что это такое? Это на самом деле ужас. Не дай боже нам такое общество, в котором уничтожат семью, в котором детей будет воспитывать государство в интернатах! Моральных уродов, которые представления не имеют, как воспитывать детей! Как заводить семью! Уверен, вы вскорости поняли, что именно описали, и ужаснулись. И пошли в обратную сторону. Заняли позицию, полностью противоположную прежним своим убеждениям. А ведь истина всегда посередине. Сдается мне, что теперь вы будете писать так, чтобы в иносказательной форме критиковать советскую власть. И это очень жаль. На примере вашего «Пикника на обочине» — из ваших книг ушло искрометное веселье, которое прослеживается в первой части того же «Пикника», ведь насколько я знаю, между написанием первой части и остального романа лежит промежуток в десять лет. И вот в эти десять лет вы полностью изменились. Разочарование, безнадега, душевный упадок так и льется со страниц второй части этого романа. Как и последующих книг — уверен в этом. Что вас так потрясло, что заставило разочароваться в социалистической идее — я не знаю. Но факт есть факт — вы теперь ярые противники социализма, а это ошибка.

— И вы что, на самом деле верите, что коммунизм можно построить?! — запальчиво выкрикнул Борис Стругацкий.

— Увы…не верю — тихо сказал я — Коммунизм, общество, где все справедливо, где всем по труду, по заслугам, где нет никакой собственности, а все общее, где люди светлы и чисты помыслами — он невозможен. Если не будет власти, не будет жесткой структуры, удерживающей людей от плохих поступков — настанет хаос, люди превратятся в зверей, руководимых только инстинктами. И в конце концов снова возникнет власть, на вершину которой вылезет самый сильный, самый жестокий. Вы же сами писали об этом в своем «Трудно быть богом». А вот социализм — возможен, и не только возможен, он обязателен! Поверьте человеку, уже достаточно пожившему в США. Мы здесь имеем много такого, о чем в Америке только мечтают! Безопасность! Гарантированное медицинское обслуживание! У нас никто не умирает от голода! Да, многое мне не нравится, и я уверен — руководство страны думает над недостатками нашего строя, и будет их исправлять. Но в общем и целом, наш строй гораздо более перспективен в развитии, чем строй хапужнического, не сдерживаемого законами капитализма! Нам нужно взять лучшее из социализма, лучшее из капитализма, и пойти своей дорогой. В конце концов, умный человек не гнушается взять правильные идеи даже у идеологических противников. Повторюсь — социализм, это наше будущее!

Я помолчал, улыбнулся и предложил:

— Ну что, теперь пускай мой секретарь соберет записки из зала. И не только из зала! Те, кто стоят снаружи, тоже должны иметь право задать вопрос.

Ольга встала, достала заранее для этого приготовленный пластиковый пакет с какой-то рекламной картинкой (Из США приехал) и пошла вдоль рядов, собирая записки. Смотреть на нее — одно удовольствие. Мужики — просто шеи свернули, разглядывая ее загорелые ноги и круглый задок.

— Ну а пока она собирает — еще есть вопросы? — спросил я, оглядывая зал. И снова откликнулись Стругацкие, теперь Аркадий:

— Ну и какой вы видите нашу литературу в будущем? А конкретно — фантастику? Что, теперь все станут читать такие сказки, которые пишете вы? Кстати, вы так и не ответили — о чем писать фантастам, чтобы добиться вашей популярности? Такие же сказки о драконах и магах?

— А почему бы и нет? — усмехнулся я — Если людям нравится читать про драконов и магов — почему бы не написать?

— Так вы конъюнктурщик? — не унимался Стругацкий — вы пишете на потребу?

— А вы пишете только для себя? Не для людей? Если некто пишет не для людей, а только для себя, это называется медицинским термином: «графоман». Писатель пишет для людей, он учитывает их интересы. Если им нравится про драконов — так почему не дать им драконов? Если им нравится читать про мальчика-волшебника, так я дам им мальчика-волшебника! Это просто, и это правильно! А то, что параллельно, ненапряжно и завуалированно я даю им некие идеи — так и это правильно. Если после прочтения моих книг человек стал лучше, чище, добрее — разве не в этом цель писателя? Или он обязан только жечь глаголом, ниспровергать и потихоньку пинать власть? Риторический вопрос.

На сцену поднялась Ольга с пакетом, наполненным записками. Я взвесил пакет на руке и недоверчиво хмыкнул:

— Товарищи, если я отвечу на все…мы тут на неделю застрянем! Оставляю за собой право остановиться, когда захочу! Ну что же, начнем…

Я пошурудил в пакете и выудил первую записку, прочитал:

— Почему вы не женаты?

Зал захохотал, я улыбнулся, поднял руку:

— Тише, товарищи! Вполне разумный вопрос. Действительно — и почему? Сам не знаю. Когда-нибудь женюсь, точно.

Достал следующую записку:

— «Вы очень богатый человек, почему вы не отдали все деньги в фонд мира? Зачем вам столько денег

— Хмм…а почему я должен отдать? Зачем столько денег? Да чтобы о них не думать. У нас не коммунизм, так что без денег никуда.

Следующая:

— «Как вы относитесь к Солженицыну и советским диссидентам?»

— Да никак я к ним не отношусь. Они где-то…непонятно где, а я вот тут. Я ведь уже сказал — я очень благодарен этой стране, которая позволила мне подняться, которая высоко оценила мой труд. Зачем же я буду кусать руку кормящего? Я ведь не какая-то неблагодарная тварь.

— «Говорят, что прекратили гонения против Бродского и Солженицына, и что это ваша заслуга. Это правда?»

— Хмм…честно сказать — не слышал. Но если это правда — заслуга по большому счету не моя, а опять же — советской власти. Нашлись умные люди, которые поняли, что для того, чтобы быть поэтом, совсем не обязательно иметь за плечами литературный институт. Ты или поэт, или нет! Что касается Солженицына — да пусть печатается! Время все расставит по своим местам! И будет ясно — кто прав, а кто виноват. Незачем делать из Солженицына страдальца-оппозиционера, я об этом говорил и буду говорить всегда и везде. Да, я при каждой встрече с руководством Партии говорил, что гонения на Бродского несправедливы. Что Солженицына не нужно преследовать. Не так уж он и страшен. Если ко мне прислушались — так и замечательно. Очень рад.

— «Почему вы так молодо выглядите? Пишут, что вам за пятьдесят лет, но на вид не больше двадцати пяти! Как так получилось?!»

— Честно — не знаю! В один прекрасный момент я вдруг стал молодеть! Почему так сталось, кто в этом «виноват» (руками показал кавычки) — мне неизвестно. Но — вот такой я, каков есть.

— «Вы колдун?»

— Эээ… — под смех зала я вытаращил глаза — Ну вот что сказать? Если скажу, что не колдун — вы не поверите. Если скажу, что да, колдун — тоже не поверите. Давайте я этот вопрос опущу.

— «Как вы относитесь к гомосексуалистам?»

— Хмм…вот никак не отношусь! (зал захохотал). Вообще-то я считаю это отклонение психической болезнью, подлежащей лечению. И уж точно этих больных не надо сажать в тюрьму. За что сажать? За болезнь? Лечить людей надо! И воспитывать — с детства.

— «Вам не стыдно разъезжать по Москве на белом кадиллаке, и это в то время, когда многие люди не могут себе позволить купить даже мотоцикл

— Ну вообще-то я на белом кадиллаке почти и не езжу. Но ничуть не стыжусь на нем ездить. А чего стыдиться? Я его не украл — заработал. Работайте, стремитесь, и у вас будет белый кадиллак. А может и чего получше! Вертолет, например. (зал захохотал)

— «Говорят, от вас сбежала любовница к Элвису Пресли. Почему сбежала? Вы что, слабы как мужчина

— Явно женщина писала, зацикленная на отношениях с мужчинами. Извините, я бы доказал вам свою мужскую силу — но боюсь, народ этого не поймет и не примет. Слишком людно. Хотя…зато было бы что вспомнить, правда, товарищи? (Зал не просто захохотал — заржал). Ну а в остальном — это наше личное дело. Заглядывать в чужую постель просто неприлично — я так считаю.

— «Скажите, какие блюда кулинарии вы любите больше всего? Правда ли, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок

— Честно сказать…не знаю — через что лежит этот самый путь! — искренне признался я — Вроде бы и так, но…спросите любого мужчину — разве он полюбил женщину за то, что она хорошо готовит борщ? Да он, глядя на ее так сказать обводы, меньше всего в этот момент думал о борще! Поверьте мне, опытному человеку! (хохот в зале). А что касается моих любимых блюд…все люблю, что вкусно! Борщ — да! Пельмени домашние обожаю! Пироги! А когда жил за границей, полюбил китайскую кухню — очень острые, фантазийные блюда. Я вообще люблю острое, каюсь.

— «Какие женщины вам больше нравятся — умные, или красивые

— Похоже что больше всего записок написали женщины — усмехнулся я — А что касается вопроса…мне нравятся красивые и одновременно умные женщины. Просто красивая, «прелесть что за дурочка» — это на один раз. Ну…может на два, на пять. А потом надоест. А умная и красивая — она и в постели хороша, и поговорить с ней есть о чем. А если с женщиной не о чем поговорить — ну на кой черт этот робот? А уж жениться на той, с кем не о чем поговорить…исключено. Но мне не нравятся и слишком уж интеллектуалки. Которые кичатся своим умом, не понимая, что в этом как раз и заключена глупость. Красивая, умная, простая в обращении, без закидонов и гонора — вот идеальная женщина для мужчины, идеальная жена. Брак с такой будет долгим и продуктивным.

— «Почему ваш бизнес в США? Почему вы не переводите его сюда, не работаете на родине? Почему вы кормите налогами чужую, вражескую страну? Вы предатель! Вас надо повесить, как предателя родины

— Вы якобы патриот, а слово «Родина» пишете с прописной буквы. Стоило бы с заглавной, раз столько пафоса. Увы, у нас в стране нет частной собственности, потому я могу вести бизнес только за границей. Что касается предательства…нет, уважаемый, соврали. Я не предатель, и моя Родина это понимает. И наградила. За что…это уже вопрос к ней, к моей стране. Вкратце — я пытаюсь сделать так, чтобы не было войны. Чтобы США и СССР не ввязались в самую страшную войну в истории человечества. Чтобы наши народы жили в мире и не боялись друг друга. В США живут такие же люди, как у нас — мечтают, работают, выживают. Им приходится труднее, чем нам — ведь у них нет за спиной могучего государства, которое их лечит, учит, поднимает вверх. Они пробиваются сами. И вот с ними нам воевать? С этими простыми людьми, которые меньше всего желают войны? Войны хотят капиталисты, владельцы оружейного бизнеса — им нужно сбывать свою продукцию. Если нет войны — прибыль падает, капитал не растет. А для капиталиста капитал — это бог, и этому кровожадному богу надо постоянно приносить жертвы. Людские жертвы. Так вот я вместе с простыми американцами борюсь за то, чтобы мы никогда не сошлись с ними в смертельной схватке. Пока у меня это получается.

«Как вы считаете, в СССР требуются перемены политического курса? Или все должно идти так, как идет

— Я думаю — да, назрел момент, когда страна требует перемен. Мы застыли в развитии, не двигаемся дальше. Нас начали обгонять! Мы отстаем! Пора, пора что-то менять! И если я это понимаю — уверен, что руководство страны тоже это понимает.

— «Спойте ваши песни

— Спою. И не только я спою, но и мой секретарь Ольга Фишман. Она великолепно исполняет баллады, вы наверное все их слышали. Это баллада «Дороги», «Песня ведьм», ну и другие песни. У нее вышла пластинка в фирме «Мелодия», и пластинка разлетелась в продаже за считанные дни. Знаете, одно время у меня было ощущение, что Ольга поет из каждого окна. (смех в зале) Но это будет позже. Пока — вопросы. Итак, следующий…

— «Ты агент КГБ! Потому тебя и выпустили из страны! Обычного человека никогда не выпустят!»

— Чой-то агент? — невозмутимо ответил я — когда цельный полковник! Или я себе много звания присвоил? Нет, нормально! (в зале хохот — смешно, ага! Писатель — и вдруг полковник КГБ!) Знаете, уважаемый…скорее всего это мужчина писал, и наверное, из этих самых…друзей Солженицына. Так вот, уважаемый, когда вы напишете что-то приличное, вас тоже выпустят из страны. У нас вообще-то не запрещено выезжать. По-моему, в вас говорят злоба и зависть. Честно скажу — я бы вас, таких, мечтающих о зарубежных вояжах Смердяковых собрал бы оптом, да и выкинул туда, в США, и попробуйте там выжить. Уверен — вам это не понравится. Наши эмигранты за редким исключением работают в США на самой грязной и низкооплачиваемой работе. Посудомойки, уборщицы. И еще радуются, что такую работу нашли. Ни бесплатного лечения, ни нормального обучения детей, безнадега и депрессия. Вот что такое их жизнь.

— «Это правда, что по вашей книге Андрей Тарковский снимает фильм? И если да — когда фильм выйдет на экраны

— Правда. По книге «Звереныш». Когда выйдет — не знаю. Насколько мне известно, финансируется фильм очень хорошо — спасибо министерству культуры — сценарий очень хороший, живой, точно по книге, много будет спецэффектов, батальных сцен, поединков, и…любовных сцен. Это будет очень крутой фильм, уверен в этом! Тарковский великолепный режиссер и если его не ограничивать в финансах, если дать разгуляться его таланту — результат может быть потрясающим. Голливуд умоется! Кстати, там снимаются сразу два фильма по моим романам. В одном из сериалов я сыграю небольшую роль мага-преподавателя в магической академии. Вот осенью слетаю в США и сыграю.

— «Я вас обожаю

— Хмм…я вас не знаю, уважаемая дама. Или девушка. Но заранее обожаю! (хохот в зале, хлопки). Я всех женщин обожаю! Без вас — не было бы нас, мужчин!

— «Я вас люблю! Возьмите меня в жены

— Мда…вот так сразу? А предварительное ухаживание? Вот прямо так и сдаться? (Хохот, крик «Берите, а чего?!») Да я бы взял, но смотрите, сколько претенденток — передерутся ведь. Что говорите? Устроить соревнования? Бои без правил? Нет уж! В боях без правил имеет значение вес бойца, и представляете, кто имеет шанс выиграть? Ой-ей… А я люблю спортивных, худеньких, стройных женщин. Нет уж…погожу жениться!

— «Почему вы так ненавидите Солженицына? Что он вам сделал? Он рассказывает правду о том, что происходило при Сталине! Про то, как сталинский режим уничтожал лучших людей, цвет нации! Позор вам

— Хмм…не знаю, за что это мне позор — оставлю на совести автора записки. И с чего вы решили, что я ненавижу Солженицына? Да я его в жизни никогда не встречал! А вот к его творчеству отношусь очень негативно. Рассказы о том, что Сталин исчадье ада и при нем «все было плохо-плохо» оставляю на совести этого автора. Репрессии были, да. Но знаете, какая штука…если покопаться в биографиях так называемых репрессированных, вылезают странные факты: оказывается человека не репрессировали, а он сидел за банальное воровство. Или за сотрудничество с немцами во время оккупации. На западной Украине таких репрессированных просто сотни и тысячи! И их, кстати, не расстреляли. Хотя на мой взгляд сотрудничество с оккупантами, служба в полиции — самое настоящее предательство. Их надо было вешать! А советская власть, тот же «злой демон» Сталин — вдруг их простил. Им достаточно было сказать, что их насильно забрали на службу в полицаи — и на вот тебе, отсидели срок и вернулись домой! Полные злобы, вечно недовольные властью. И каких они детей воспитают? Внуков? Таких же тварей, как и они! Вешать надо было, вешать негодяев! Вот, кстати, упрек нашей советской власти — они излишне мягка. Уничтожать надо было эту плесень, иначе она может подпортить весь хлеб. Да, я считаю, что солженицынские опусы не соответствуют настоящему положению дел. В них нарочно преувеличен размер репрессий. Хотя дуроломства на самом деле хватало. Между прочим, некогда тот, кто стал Генсеком вдруг взялся разоблачать «преступления» Сталина написал ему письмо, прося у вождя разрешения увеличить количество расстрелов на Украине. Мало ему было, понимаешь ли! На что Сталин, как известно из архивов, написал: «Уймись, дурак!». Может за то потом Никита так и топтался на своем бывшем начальнике? В общем — это сложная тема, и мы коснемся только лишь вопроса о Солженицыне. Так вот: это я сделал все что мог, чтобы Солженицына перестали преследовать, перестали делать из него икону оппозиции. Может за это мне должно быть стыдно? За то, что я ходатайствовал перед руководством страны за того, кто эту самую страну пытается оболгать? Возможно, да — мне за это должно быть стыдно. Но я считаю — пусть выскажется, пусть вывернет свое нутро. А народ уже рассудит — врет этот человек, или нет. У нас на Руси есть такие правило, эдакий закон: чем запретнее плод, тем он слаще. Так не надо делать из Солженицына запретный плод! Читайте! Смотрите! Думайте! И вам все будет ясно — если есть хоть капелька мозга. Ну что, продолжим читать записки, или перейдем ко второй части встречи?

Глава 3

— Итак, еще немного записок, и перейдем ко второй части Марлезонского балета — усмехнулся я. Кто там у нас следующий? Ага…вот:

— «Вы растрачиваете свой талант на дешевые сказки! Неужели нельзя было написать настоящую книгу — о жизни, о труде, о свершениях советского народа? Я считаю, вы незаслуженно получили Ленинскую премию! У вас надо ее изъять, а вам запретить печатать ваши разлагающие людей книги! Идите работать на завод, или в село, хватит писать всякую чушь! Окунитесь в народ, узнайте, чем он дышит! И тогда попробуйте написать что-то нормальное, а не эту дрянь

— Я вам скажу, чем дышит народ — покивал я, состроив печальную гримасу — Воздухом! И даже скажу на чем он сидит…(пауза…зал зашумел, захохотал) — на земле! Все мы на Земле. Явно это писал мой так называемый коллега, конъюнктурщик, который решил срубить себе денег на романах о трудовых буднях. Получается у него не очень хорошо, премий и званий не дают, вот и злится, несчастный. Понимаю, да. Не одобряю, но понимаю! Во все времена были и будут успешные, и будут те, кого обидели — не дали напечататься, не читают, не любят. Это нормально. Ну а что касается той «дряни», что я пишу…людям она почему-то нравится, эта «дрянь». Может потому, что пишу для них? То, что они хотят прочитать? И не думаю ни о каких премиях и орденах. Они как-то сами ко мне приходят. Вы пишите так, чтобы людям нравилось, а все остальное само придет. И меньше зависти и злобы. Тогда народ к вам и потянется.

— «Кто победит в войне, если столкнутся Советский Союз и США

— Я думаю — победит Советский Союз. Но эта победа будет страшной, ценой невероятных потерь. Цивилизация будет отброшена на сотни лет назад. Я не верю в ядерную зиму, которой нас пугают ученые. Не верю в то, что на сотни лет вперед планета будет покрыта льдом и пеплом. Но то, что потери будут огромными — это точно. И не дай бог, какой-нибудь безумный ученый придумает оружие, способное расколоть земной шар…вот тогда все будет очень плохо. А что касается просто войны, без ядерного оружия — нам нет равных. Вспомните Великую Отечественную — как мы надавали по сусалам тем, кто подмял под себя всю Европу? Можем и повторить, если что. Русский человек долготерпим, но не дай боже его разозлить! (гром аплодисментов)

— «Пишут, что вы спасли президента США Никсона. Расскажите — как вы его спасли. И почему на вас охотилось ФБР. И вообще — зачем вы спасали президента вражеской страны? Вы работаете на США? Вы шпион

— А что, прямо так и писали — «Писатель Карпов спас президента Никсона?» — я удивленно посмотрел в зал — Не припомню такого. Там получилась идиотская ситуация — я встретился с президентом Никсоном, по его приглашению. Мы обедали с ним и его супругой, разговаривали о спорте — президент большой поклонник бокса. Говорили о литературе, и вообще — о мире. И о политике тоже. А когда уехали из Белого дома, на нас напали агенты ФБР, попытались убить. Уже потом я узнал, что президент Никсон каким-то образом вычислил антипрезидентский заговор в рядах ФБР, разоблачил заговорщиков, и на него тоже совершили покушение. Он долго находился в коме. Так вот эти самые предатели из ФБР почему-то решили, что сведения о заговоре предоставил Никсону именно я! И потому решили меня убрать. Кто-то распустил слухи, что я раскрыл заговор в спецслужбе США. Вот и результат — мне пришлось бежать из США, бросив свой бизнес, бросив дом, деньги, бросив все, что я обрел, работая в США! В настоящий момент ситуация разрядилась — президент крепко принялся за чистку рядов в своих спецслужбах, так что скоро я снова поеду в США — как уже сказал — мне нужно сыграть в кино, уладить свои дела. Потом снова приеду в Союз, и снова уеду за границу. Родина моя здесь, но работаю я по всему миру. И это нормально. Когда-нибудь настанет время, и все желающие съездить за границу туда поедут. Скоро, очень скоро! Уверен в этом! И убедятся, что наша страна, наша Русь гораздо лучше берега турецкого, точно!

Я помолчал, сделал паузу, собираясь с мыслями, продолжил:

— Что касается Никсона, почему я всегда выступаю за него…он лучший президент в истории США. Уверен, он остановит войну во Вьетнаме, и кстати — именно потому его хотели убить. Кое-кому из «ястребов» в американской власти очень не понравились его попытки прекратить эту бессмысленную бойню. Ведь на ней они хорошо зарабатывали! Эти люди связаны с военно-промышленным комплексом, им надо, чтобы по миру разгорались войны. Война — это не только кровь и смерть. Война — это огромные деньги, это капитал, который можно на ней заработать. Никсон хорошо относится к Советскому Союзу, он готов заключить договоры об ограничении гонки ядерных вооружений, истощающих и нашу страну, и США. А что касается «вражеской страны«…нигде у нас не написано, что США страна вражеская. Да, есть там наши враги — я о них только что говорил. Но простой народ, простые люди не считают нас своими врагами, поверьте мне, я с ними много общался! Многие относятся к нам очень хорошо, а большинство — просто живут своей жизнью и не думают ни о какой политике. Им, честно сказать, на всех и на все наплевать — была бы крыша над головой, и было бы что поесть. Ну а вопрос насчет шпионства я просто проигнорирую по причине его абсолютной глупости. Итак, следующая записка:

— «Вы почему не женаты?» (смех в зале)

— Хмм…товарищи, давайте я буду откладывать в сторону те записки, вопросы которых уже были…так будет правильно. Итак…кладем эту женитьбенную записочку вот сюда (кладу на столик перед собой слева). Следующая… «Как вы относитесь к Солженицыну?» Мда…честно говоря, Солженицын меня уже достал! И это притом, что я ни разу с ним не общался! Кладем вот сюда. Сейчас я быстро просмотрю сразу несколько, вы не скучайте, ладно? Если у кого-то есть вопросы — говорите, я отвечу. Оля, займись!

— Товарищ Ефремов хочет спросить — откликнулась Ольга.

— Замечательно. А я пока буду просматривать записки…вот еще три по поводу моей холостяцкой жизни — ну никак людям не нравится мое счастье! Так и хотят загнать в ЗАГС! (Зал снова захохотал).

— Михаил Семенович… — Ефремов тяжело поднялся, и я вдруг вспомнил, что жить ему осталось совсем недолго…он умрет 5 октября этого года, от сердечного приступа. И с ним уже после смерти случится странная история…вернее — не с ним, ему-то уже будет все равно. В его квартире через месяц будет сделан обыск. Чего искали работники КГБ — никто не знает. Генерал, инициировавший расследование и обыск отказался пояснить вдове Ефремова — что им было нужно. Ходили странные слухи — якобы фантаста посчитали инопланетянином и пытались найти свидетельства его инопланетного происхождения. Я когда прочитал об этом, очень удивился. И вдруг подумал — а может не инопланетянином? Может они искали ПОПАДАНЦА?! Такого как я, к примеру! Мол, знает будущее, слишком уж знает будущее! Фантазии, конечно…но я ведь и есть фантаст. И еще, как там говорил Резерфорд? «Достаточно ли эта идея безумна, чтобы быть верной?»

— Михаил Семенович — повторил, глядя на меня фантаст, рассказами и романами которого я зачитывался с самого детства. «Белый рог», «На краю Ойкумены» — это вечное. На все времена. И к этому фантасту у меня нет претензий. Он на самом деле классик и фантастики, и просто литературы. И человек замечательный.

— Вам приписывают способность видеть будущее. Я читал об этом и в наших газетах, и в зарубежных. Конечно, вы будете отрицать ваши способности — чтобы меньше получить хлопот. Но я, который всегда говорил, что возможности человеческого мозга практически безграничны — допускаю, что вы можете видеть это самое будущее, угадывать, рассчитывать его. И вот мой вопрос: как вы видите это самое будущее Земли. Как пойдет прогресс? Когда мы построим базы на Марсе и Венере, базы на Луне? Когда полетим в дальний космос? Когда осуществятся мечты человечества? И да — спасибо вам за добрые слова в мой адрес. Если я на самом деле сумел пробудить в вас талант писателя-фантаста, добившегося таких высот — значит, жил не зря. Вы вашими книгами дали радость сотням тысяч, миллионам людей.

— Как и вы, Иван Антонович — улыбнулся я мэтру фантастики, ученому и путешественнику с мировым именем — не было бы вас — не было бы и меня, как фантаста. Ну а теперь по вашему вопросу…да, иногда у меня бывают прозрения, я так это называю. Иногда я вижу будущее, иногда даже что-то сбывается. Но это нормальное явление! Я же фантаст! А у нас, фантастов, мозг работает совсем по-другому. Мы копим информацию, и на основе этой информации создаем некую теорию. Наша теория чаще чем у других людей оказывается верной — просто потому, что наш мозг в этом направлении работает гораздо более эффективно. Мы как вычислительные машины, вначале накапливающие сведения, а потом выдающие результат. Будущее Земли? Я могу предсказать его с большой вероятностью примерно на пятьдесят лет вперед. Нет, не будет за это время баз на Марсе или Венере. И на Луне не будет. Не хватает у нас пока что сил, чтобы осваивать даже самые близкие планеты. Сил, и умения. Человечество будет занято совсем другим — тем, чем занято и сейчас: поисками средств пропитания, войнами, политикой и накоплением средств. Мир поделен, но будут пытаться отгрызть кусочки той, или иной территории, будут создаваться и рассыпаться государства, перевороты, хунты, террористические акты — все, как обычно. Ну да — автомобили будут более совершенными, да — самолеты еще мощнее и быстрее. Но люди останутся теми же. Только…немного хуже. Да, это не фантастика, это правда. Назовите это…»футурологией». Наукой прогнозов о будущем. Так вот, как футуролог я вам скажу — мало что изменится, и точно ничего не изменится к лучшему. Вот были бы у нас гипноизлучатели, как в романе уважаемых Аркадия и Бориса Стругацких, промыли бы мы мозги человечеству, вот тогда бы люди изменились. А так…нет, ничего нового. Лишь бы не было войны! Лишь бы не было… Не знаю, ответил ли на ваш вопрос, но…снова перейду к запискам (я показал на горку записок перед собой). Эти вот — про мою женитьбу и про мою личную жизнь вообще — сколько у меня было любовниц, считаю ли я гарем нормальным делом и все такое (зал шумит, хохочет). Про любовниц не скажу, про гарем промолчу. «Руссише туристо — облико моралес!» (смех в зале). А вот эта горка — все про Солженицына. Не ожидал, что эта тема так волнует моих коллег. Какое им дело до Солженицына? Пиши книжки, получай премии — тебе какое дело до бывшего зека? Ну и вот небольшая горка настоящих вопросов. Я быстренько пройду по ним, и перейдем ко второй части встречи. Зря что ли я притащил эту гитару? Если ружье висит на стене в первом акте, что это значит? Ну, вы знаете. Итак:

— «Правда, что вы убивали людей в Америке?»

— Это были не люди. Это были бандиты, которые хотели убить меня и других людей. Я их убил, о чем не жалею.

— «У вас американские награды! И вы считаете себя патриотом нашей страны? Да вами должны заняться компетентные органы

— А они мной и занимались, эти самые органы. И не нашли в моих действиях ничего криминального. А наград американских у меня пока что одна — от полиции Нью-Йорка, за спасение двух полицейских от верной смерти, и за помощь в нейтрализации уличной банды. Вот, пока что и все.

— «Вы правда победили Мохаммеда Али?»

— Правда. Два раза. Я не хотел его бить, но он оскорбил русский народ, оскорбил русских женщин. За то и получил по морде.

— «Вы богатый человек? Сколько у вас денег

— Я богатый человек. А сколько у меня денег — не знаю. Миллионы. И что характерно — ни одного из этих миллионов я не украл.

— «Почему вы ездите на кадиллаке, а не на советском автомобиле

— Потому, что кадиллак лучше, и потому, что могу.

— Ну да ладно. Наверное — на сегодня хватит вопросов. Давайте я вам чего-нибудь спою. Только не очень много, хорошо? А то, наверное, все уже устали. Оля, подай гитару, пожалуйста…

Я играл и пел минут сорок. Исполнил песни, которые пел на девятое мая. А потом — песню на стихотворение Пастернака. «Никого не будет дома…» Обожаю эту песню. За ней — «Город золотой». Следом — «Я в весеннем лесу пил березовый сок». Закончив ее петь, сказал в зал:

— Поверьте, нет лучше, чем наша родина! Красивее! Роднее!

Зал громко хлопал, кто-то закричал: «Браво!». А я посидел, подумал, и поманил Ольгу:

— Оля, иди, исполни пару-тройку песен. А я пока передохну.

Ольга, смущаясь, поднялась со своего места и пошла на сцену. Я передал ей гитару, а сам спустился в зал и сел в первом ряду, возле Махрова.

— Колись, чего приехал? Сам, лично! — спросил я Махрова, довольно щурившегося, как сытый кот.

— Потом скажу, не здесь — ухмыльнулся Махров — После всего будет банкет. Сейчас накрывают в столовой. Или уже накрыли. Кстати — деньги министерство культуры выделило! Гордись!

— Уже горжусь — хмыкнул я, и оглянулся на Высоцкого, который с интересом слушал балладу о ведьмах — сам решил, что ли?

— Нет. Оттуда — позвонили — он показал в потолок — да я и сам хотел тебя увидеть. Давно уже не общались. Ты куда-то пропал… Все тайны, тайны. Нет, не спрашиваю — куда ты время от времени исчезаешь. Понимаю, государственная тайна. Ладно…тут тебе кое-что передали.

— Кто? Что передал? — насторожился я.

— Коробку. Потом отдам. Оставил в кабинете директора. И записка: «Карпов знает, что делать». Кто передал? Прислали фельдпочтой. Оттуда. Ну и…все.

Ольга исполнила еще четыре песни, встала, поклонилась под аплодисменты зала, и объявила:

— На этом, с вашего разрешения, вечер прошу считать завершенным. Спасибо вам, что пришли, мы были очень рады с вами встретиться!

— Мало! Еще Карпова! Карпова давайте! Пусть споет! — закричали из зала, я вздохнул, встал, осмотрел зал.

— Так время уже позднее, товарищи! Небось устали!

— Не устали! Детское время! — хохотнули в зале, и по рядам прокатились смешки. Народ не спешил расходиться, ждали. И тогда я предложил:

— У нас тут знаменитый гость! Владимир Высоцкий! Попросим его что-нибудь исполнить? Раз уж попался в наши загребущие руки! Володя, уважишь народ?

Высоцкий встал, под гром аплодисментов улыбнулся, махнул рукой, и начал протискиваться между рядами. Подошел ко мне, пожал руку, а потом мы с ним обнялись. Ей-ей я был рад его видеть. Все-таки человек он если и не однозначный, то совсем не пропащий, это точно. Никогда не гадил своей родине. В отличие, например, от того же Окуджавы, который настолько ненавидел свою родину, что в конце жизни ни одного доброго слова о ней не сказал, и даже умирать уехал за границу. Не знаю, за что он так ее возненавидел. Его никогда не преследовали по политическим мотивам, он жил — как сыр в масле катался. Мажор. И за что Окуджава возненавидел Россию?

И кстати сказать — история с Окуджавой для меня лично очень и очень печальна. Потому что песни его на самом деле хороши.

Вообще, для меня это всегда было если не трагедией, то…поводом досадовать и расстраиваться. Ну вот к примеру — Акунин. Я читал про приключения Фандорина, и мне было очень интересно. Очень. А через некоторое время в голове Акунина что-то щелкнуло, и на мой взгляд — он просто спятил. Сделался патологическим русофобом, махровым оппозиционером. Везде, где только мог — поносил свою родину, которая его подняла, дала ему все, что могла дать, и больше того. Живет себе во Франции, в поместье, купленном на деньги, заработанные в России и эту самую Россию поносит почем зря. После этого я уже не мог читать книги Акунина. Противно! И песни Окуджавы тоже больше не слушаю. Возможно, что это неправильно, возможно — надо отделять автора от его творчества. Автор может быть полнейшей мразью, но его творчество на самом деле замечательно. Ну…это как из грязной гусиной задницы вдруг вылезает золотое яйцо. Но вот не могу я забыть, что это яйцо вылезло из сраной задницы, и все тут! Я вижу перед глазами эту задницу, и мне противно брать «золотое яйцо» в руки.

— Владимир Семенович незаслуженно забыт советской властью, абсолютно незаслуженно забыт! Его песни, стихи — это народное, это плоть от плоти нашего народа! И я рад вам его представить сейчас, с этой сцены. Думаю, министерство культуры в ближайшем будущем озаботится тем, чтобы творчество Владимира Высоцкого ушло в массы не с затертых магнитных лент, а как и положено — с дисков фирмы «Мелодия», с телеэкранов и радиоэфиров. Просим, Владимир Семенович!

Высоцкий выслушал мою тираду с легкой улыбкой, потом повернулся ко мне и как принято у актеров — поклонился. Поклонился и залу:

— Вы правда хотите услышать мои песни?

Голос. Господи, этот голос Высоцкого! Его ни с чем не спутаешь — хрипловатый, сильный, даже жесткий. Голос моего детства, голос юности. Аж мороз по коже! И раздвоение — один «Я» сейчас спокойно смотрит на стоящего рядом со мной человека-легенду, с которым только что ручкался и обнимался, и этот «Я» считает происшедшее нормальным делом. И второй «Я» — тот, кто слегка обалдело разглядывает Высоцкого, и думает: «Да ладно! Не может быть! Но это же ОН!»

— Хотим! Давай, хотим! — голоса из зала и с улицы.

— Тогда, ладно. Но только недолго, хорошо? — улыбается Высоцкий и я отдаю ему гитару. Он садится на стул, пристраивает гитару…

Играет он, честно говоря, хреново. Пару аккордов, трени-брени, но сразу об этом забываешь, когда хриплый голос начинает свою вязь рифмованных строк. Зал молчит, а голос выводит: «Я ЯК-истребитель, мотор мой звенит, небо — моя обитель

Спев песню, Высоцкий помолчал, глядя в замерший зал, и как-то даже несмело, даже жалко улыбнулся:

— После песен, который пел мой друг Михаил, я не могу исполнить ничего другого. Не тянет на юмор, не тянет на обычный шансон. Потому — не взыщите.

И он снова заиграл, заговорил…

«Сегодня не слышно биенья сердец… …а сыновья, уходят в бой!»

Потом была песня о Земле (Она затаилась на время), «Черное золото», еще несколько жестких военных и жизненных песен. А закончил он «По обрыву, по над пропастью» — с надрывом, со слезой досады и злости.

Отыграв, встал, и поклонился залу. Зал взорвался аплодисментами, и на этом наши «посиделки» на самом деле закончились.

На банкет пригласили всех, кто жил в этот момент в Доме творчества, и конечно же — прибывших туда звезд. Они, кстати, должны были и заночевать здесь, в свободных комнатах — чтобы не добираться до Москвы после банкета подвыпившими, не вполне так сказать в разуме. Тем более что время уже позднее.

Перед банкетом я забежал вместе с Махровым в кабинет директора (не утерпел, заставил показать заветную коробку). Посмотрел содержимое коробки, и едва не ахнул — иглы! Там были иглы для иглоукалывания! Кстати, теперь понятно, как так «случайно» здесь оказался Высоцкий. Решил — при первой же возможности узнать у него — кто его сподобил приехал на мою встречу с читателями и коллегами.

Рассадили нас на банкете так сказать по степени значимости — за одним столом сидели Махров, Стругацкие, Ефремов, Высоцкий, администратор Нина Викторовна, директор Дома творчества, ну и мы с Ольгой, соответственно. Стругацких посадили через стол, прямо передо мной. Рядом — Ольга, и Махров с Высоцким. Ефремов — рядом со Стругацкими.

Стол хороший — много бутербродов с копченой колбасой, осетриной, с икрой нескольких видов, салатики, мясная нарезка, само собой — селедка с луком, куда же без нее? Особенно под водку.

Водки хватало, как и шампанского, как и вина. Пьют у нас много и умело — литераторы же! «Уговорить» бутылку водки в однова — плевое дело, у многих по внешнему виду и не скажешь, что только что высосали поллитру. Впрочем — тому способствует хорошая, сытная закуска.

Я проголодался, набросился на салаты с бутербродами, но Нина Викторовна заговорщицки подмигнула и сказала, чтобы я не налегал — будет и горячее. И оно было, да — уха из осетрины! С удовольствием похлебал, чес-слово! Пил я только шампанское, и то немного — так, для поддержания тостов. А они были — время от времени кто-нибудь в зале поднимал тост то за литературу, то за присутствующих. Ну и само собой — за родину, за нашу советскую страну. Досталось тостов и мне — примерно половину от общего их количества. Я громко благодарил, отпивал из бокала и ставил его на стол. Я не люблю вкус вина или водки, и вообще спиртного, потому пить просто ради того, чтобы ощутить вкус этого самого спиртного считаю делом глупым и совершенно непродуктивным. Ведь опьянеть я не могу. Мой мутировавший организм мгновенно разлагает алкоголь, превращая его в воду и горючее для организма. Никакого опьянения. Алкоголь — яд, а с ядами мое тело расправляется радикально.

Когда выпили, поели, мой спор со Стругацкими разгорелся с новой силой. И как ни странно — на меня набросился и Ефремов, чего я уже никак не ожидал. И начал спор как ни странно именно он.

— Михаил Семенович! — начал Ефремов, и видно было, что он старается подбирать слова — Я очень благодарен вам за добрые слова в мой адрес, очень уважаю ваше творчество, но…я с вами не согласен. Я считаю, что со временем человек будет изменяться в лучшую сторону! А у вас я постоянно прослеживаю мысль о том, что человек суть животное, на котором имеется тонкий налет цивилизации, и если содрать этот налет — останется лишь животное, руководимое низменными инстинктами! Так вот — это неправда! Вся история человечества доказывает обратное! Люди отдавали свою жизнь, преодолевая инстинкт самосохранения! Жертвовали собой! И вы этих людей называете животными?! Нет, я с вами совершенно не согласен!

— Во-первых, давайте-ка мы вместе поймем — а какие инстинкты вы называете низменными? — усмехнулся я — Инстинкт размножения? Инстинкт самосохранения? Какой из инстинктов так плох, что его можно назвать «низменным»?

— Я немного неверно выразился, в полемическом запале — улыбнулся Ефремов — Но мою мысль вы поняли, уверен. Человек совершенствуется с течением времени! И наш, советский человек становится все лучше и лучше! И зря вы так о коммунизме — я верю, что в конце концов человек станет настолько совершенным, что на самом деле не понадобится никаких сдерживающих его факторов! Законов, власти, карающих органов! Уверен в этом!

— А я вот не уверен — вздохнул я — Вернее уверен, что никогда человек не станет настолько совершенен, чтобы стать равным…хмм…ангелам. Только ангелы совершенны, человек же состоит из плоти и крови. Нет-нет, это я так…никакой теологии! Говорите, что человек даже преодолел инстинкт самосохранения? А вы не думали над тем, что в данном случае действовал еще более мощный инстинкт? Инстинкт сохранения популяции? Отдать жизнь за то, чтобы сохранились другие люди! Чтобы выжили дети этого человека! А что касается человека, который становится все лучше и лучше…позвольте вам не поверить. Увы…жизнь показывает, что никакая идеология не изменяет людей. Им хочется получать, и не хочется работать. Если никто не видит — они готовы украсть, сделать пакость. А уж если голову туманит алкоголь…тут вообще простор для безобразий.

И я тут же вспомнил убитых мной милиционеров, которые пили прямо в отделении, и решили меня ограбить. И возможно — убить. Нарвались не на того…а то бы до сих пор обирали пьяных, убивали и грабили. Нет, все-таки правильно я расправился с этой шайкой. Нет хуже бандитов, чем оборотни в погонах. Эти — совсем беспредельные.

И еще вспомнил писателя, который влачит сейчас не просто жалкое — ужасное существование. Один из моих любимых писателей, по книге которого снят великолепный фильм: «На войне, как на войне». Курочкин. Одним несчастливым днем он шел с зимней рыбалки, и остановился у театральной доски с афишей, на которой красовалась реклама этого самого фильма. И вот на беду — рядом оказались милиционеры. Они заметили странного типа в тулупе и валенках (с рыбалки же!), от которого пахло спиртным. Грелся на льду, сто грамм выпил. Вот запах и остался. Милиционеры потащили Курочкина в отделение. Он пытался говорить, что является писателем, что вот это афиша к фильму, снятому по его книге. Но Курочкина никто не слушал. В отделении его зачем-то стали бить — может сказал что-то не так, может обещал пожаловаться. Его избили так, что у него возник инсульт. После инсульта он ослеп, оглох, он не мог читать, говорить, у него отнялась половина тела. Через 8 лет ада — а по-другому такую жизнь назвать нельзя — он умер. Честно сказать — я не помню, чтобы милиционеры, которые его фактически убили понесли хоть какое-то наказание.

Я мог бы рассказать Ефремову еще многое — и об убитом в 1975 году актере Ленфильма Владимире Костине — его забили до смерти милиционеры. И о маньяках, которые мучили и убивали людей. И это все тоже были люди. И они ничуть не изменились с самого что ни на есть средневековья. Как и люди где-нибудь за границей. Как люди на всей Земле.

Кстати — вот аргумент сторонникам теории создания человека неким божеством, или Богом: людей будто единовременно создали, как по щелчку пальцев, и эти самые люди никак не изменились за тысячи и тысячи лет. Как там сказал Воланд? «…они — люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…»

Но ничего этого я не сказал. Улыбнулся Ефремову, и подумал о том, что надо ему сказать…о чем? О том, что необходимо заняться лечением его сердца? Чтобы через несколько лет не случился инфаркт? Интересно, и как я ему это преподнесу? Под каким соусом? А надо бы…мужик он правда хороший.

И тут подключились Стругацкие. Начал Борис:

— Вы на самом деле считаете, что обладаете даром предвидения? — спросил он с иронией, глаза его блестели, ехидная улыбка на губах. Понятно — обиделся, решил меня как-нибудь приопустить.

— Хмм…есть такое дело — улыбнулся и кивнул я — Только этот дар очень нестойкий. Что-то могу предсказать, а что-то нет. Притом, что вариантов будущего неисчислимое множество. Даже сообщая кому-либо о грядущих событиях мы неминуемо изменяем судьбу. И предсказания становятся невозможны.

— Так говорят все предсказатели — улыбнулся Аркадий — Наговорят семь верст до небес, а потом — все изменилось! Мол, я и не говорил, что сбудется! Вот вы — можете предсказать судьбу…ну…к примеру тому же Ивану Антоновичу? Что с ним будет через год? Через пять лет?

Я посмотрел на Стругацкого, перевел взгляд на Ефремова. Тот ждал, едва заметно улыбаясь. Мол, давай! Дерзай! Футуролог хренов…

— А что именно я должен предсказать? — вздохнул я — О творчестве Ефремова? Так он классик, его будут помнить и пятьдесят, и сто лет вперед. И читать. Он ученый с мировым именем — как его не помнить? Или вы хотите знать дату его смерти? Так я вам ее не скажу. И ему не скажу — если он не захочет. Единственное, что попрошу…Ивана Антонович, займитесь вашим сердцем. Оно в очень плохом состоянии. Если не займетесь — долго не проживете. А что касается вас, Аркадий, Борис…

— Да! Что касается нас?! — весело перебил меня Борис — Предскажите так, чтобы мы поверили! Дайте что-то такое, чтобы не туманное, и без этих, присущих всем пифиям…хмм…ну вы поняли. Опишите нашу жизнь на несколько десятков лет вперед!

Меня вдруг охватило веселая, бесшабашная ярость. Захотелось выложить все, как есть! С датами, с подробностями, со всем, что прилагается! Но я не мог. Полностью — не мог! Но кое-что я вам все-таки выдам! И вам это вряд ли понравится.

— Как уже сказал — вы разочаровались в советской власти. Не верите ни в коммунизм, ни в социализм. И вообще в социалистическую идею. Сказать напрямую вы боитесь — сочтут диссидентами, начнут гнобить. Как Пастернака, к примеру. Потому вы поступили хитрее — сочиняете книги, в которых пытаетесь рассказать людям, как плох социалистический строй. Делаете это умело, профессионально, хитро. Проживете вы долго. Первым уйдет Аркадий. Когда — не скажу, не в моих правилах. Но вы еще хорошо поживете. Вторым — Борис, который переживет брата на 20 лет. Вы станете идолами будущей оппозиции, противников государства, противников власти. Они будут видеть в вас прозорливцев, светочей, Мессий. Ваш «Трудно быть богом» — удивительно антисоветская книга, и надо отдать вам должное, вы написали ее так, что не очень умный человек решит, что речь идет совсем не об антисоветчине. А на самом деле одна, главная мысль прослеживается во всем романе: «Насильно сделать счастливым нельзя!». И вызывает на мысль: а что собирались сделать большевики?

Я следил за лицами Стругацких, пока говорил, и видел, как они мрачнели, белели, оба поджали губы и похоже, едва сдерживались, чтобы не послать меня в пешее эротическое путешествие.

И еще — я поймал взгляд, который Аркадий бросил на задумчивого и тоже хмурого Махрова. Он наблюдал — как министр культуры реагирует на мои фактически обвинения Стругацких в антисоветчине?

Но уже не мог остановиться. Меня несло. Вся горечь, все злоба, вся обида за обман выплескивалась в моих словах. Я вырос на книгах Стругацких, я бредил Руматой, я путешествовал и боролся вместе с Максимом Каммерером. А оказалось — это просто завуалированная антисоветчина, и ничего больше. И люди, на которых я едва не молился — долгое время разрушали мою родину, мою страну. Вернее — пытались ее разрушить, мечтали о том, чтобы Советского Союза не было. Рассказывали, что социалистическая идея умерла! И в конце концов — может их маленькая капелька в потоке помоев в конце концов и стала решающей, когда этот самый поток подмывал фундамент великой страны. Моей страны. Советского Союза.

Солженицын не так опасен — он открыт, он явен, как враг. А вот такие люди, влиятельные, умные, люди, книги которых читают миллионы и миллионы…эти опаснее.

— У вас не будет могил. Ваш пепел, как вы и завещаете, развеют на Пулковскими высотами и в Подмосковье. У вас будет музей, куда станут приходить люди, ваши поклонники. И да, вы еще напишете достаточное количество книг. Но уже не превзойдете себя самих. Из-под вашего пера будут выходить памфлеты, мало похожие на настоящую фантастику. Ну вот, как-то так. Убедил я вас?

— Откуда вы знаете о том, что мы завещали кремировать нас и развеять прах? — резко спросил Борис — Подслушивали? КГБ? Я так и знал! Вы вечно суете свой нос, куда не следует! И похоже правду про вас говорят — вы агент КГБ! Я ни секунды больше не останусь рядом с вами! Аркадий, пойдем отсюда!

Борис резко поднялся и зашагал к дверям. Аркадий встал после паузы, пожал плечами, хмуро посмотрел на меня:

— Ну что же…беседа была…интересной. Прощайте, коллега.

Стругацкие вышли, сопровождаемые недоуменными взглядами всех, кто был в столовой Дома Творчества, а затем в зале снова зашумели — стук вилок и ножей, гул голосов, смех, тосты…банкет шел своим чередом. Народ ел и радовался жизни.

За нашим столом молчали. Потом Махров недоверчиво помотал головой:

— Язык мой — враг мой! Ну кто тебя за него тянул? Еще и жалобу дождешься…скажут, что оболгал именитых писателей.

— Плевать — буркнул я, настроение которого катастрофически ухудшилось. Махров по большому счету был прав — зачем мне это? Что, после моих слов Стругацкие изменят свое мировоззрение? Перестанут писать свои якобы фантастические, а на самом деле политические памфлеты с либеральной начинкой? Я и в моем времени не скрывал своего отношения к неоднозначности личностей Стругацких, за что был неоднократно забросан дерьмом из толпы дебилов-хейтеров на всевозможных псевдолитературных и воровских сайтах.

Да, я вырос на творчестве Стругацких, и тем сильнее уязвлен их обманом. Кстати, не так уж и хорошо они писали — по меркам 2018 года. Если какой-нибудь из созданных ими романов написал молодой автор будущего — черта с два он бы издался, да и в электронном виде его роман никто не стал бы читать. Почти никто — читатели есть даже у любого автора, даже самого дерьмового.

Хотя…может я и не прав. Вполне вероятно, что такой автор смог бы пролезть в Боллитру, получить признание, премию. Чем ни вычурнее, чем ни заумнее и скучнее роман — тем больше у него шансов получить литературную премию. Главное — чтобы в нем критиковали «совок» и тосковали о «свободах», которые само собой — придут с запада.

Я невольно улыбнулся — представляю, если бы мои «любимые» хейтеры 2018 года слышали мой диалог со Стругацкими — визгу было бы! Вони!

«Как ты посмел своими грязными руками касаться святого?!» Святые — это Аркадий Натанович и Борис Натанович. Для либерастии они давно уже канонизированы, и понятно — почему.

Так вот приятно было бы послушать визг этой либерастической шелупони, треск их рвущихся пуканов и вопли: «Доколе! Как ти смеешь?!».

Бгг…смею, дурачки! Еще как смею! Для меня нет авторитетов и идолов. Существует лишь логика и Правда. И я стараюсь этой самой Правды придерживаться, насколько хватает сил. А вы, неуважаемые…просто идите лесом. Барабан на шею! Воняйте себе на рутрекерах, флибустах и иже с ними. Больше-то вы ничего не умеете, кроме как вонять. Бездари несчастные.

Эх, Стругацкие, Стругацкие…сколько интересных, искрометных книг вы могли бы написать! Я бы мог подсказать вам кое-что о будущем, и вы бы точно прослыли провидцами, великими футурологами! Но не хочу. Я в вас разочарован. Я вычеркнул вас из своей жизни навсегда.

И как оказалось — рано я вычеркивал. Буквально через десять минут Стругацкие снова появились за столом. Сели на стулья, помолчали под взглядами слегка оторопевших моих соседей, а потом Борис сказал, обращаясь ко мне:

— Приношу свои извинения. Я был груб с вами. Но вы очень уж сильно задели за живое. И мы признаем наличие у вас некого дара предвидения. Почему бы и нет? В истории были такие люди, и не один. И сейчас есть! Ванга ведь существует! Вы верите в то, что она может предвидеть?

— Сложный вопрос — хмыкнул я, подумав секунды три — Большинство из ее предвидений работа болгарских спецслужб, собирающих досье на посетителей этой женщины. Но судя по тому, что я слышал — она все-таки что-то умеет. Иначе…иначе не смогла бы собрать такую аудиторию. У меня есть теория на этот счет. По ней — вокруг Земли существует некое информационное поле, в которое отправляется вся информация, которую человек накапливал всю свою жизнь. Некий информационный банк. И если уметь к нему подключаться… Способности человеческого мозга до конца не исследованы, и есть теория, что мы использует только десять процентов его мощностей. Скорее всего, это ерунда, но…откуда берутся гении? Откуда — гениальные счетчики, или люди, которые помнят все, что услышали и увидели за всю свою жизнь? Кстати — я сам такой, не гениальный счетчик, нет — у меня абсолютная память. Так что я помню все, что читал или слышал. Вообще — все. Что касается предвидения…а вдруг информационное поле может проникать и сквозь время? И так можно считывать информацию на годы, десятилетия вперед? Кстати, дарю идею романа — напишите про человека, который после катастрофы вдруг начал видеть будущее! А ему никто не верил. Его называли аферистом, глупцом, преследовали, и…а вот не знаю, что дальше. Убили? Нет. У меня есть правило — главный герой никогда не умирает.

— А почему? — заинтересовался Аркадий.

— В самом деле, почему? — поддержал Борис.

— Я считаю, что после прочтения романа у человека должно быть хорошее настроение. И не признаю никаких оптимистических трагедий. Герой должен жить! И все тут. Могут умереть второстепенные герои, могут умирать герои третьего плана, но главный герой всегда жив! Человеку нужен позитив, неприятностей ему и в жизни хватает. Зачем портить настроение читателю?

Помолчали, потом Махров налил в бокал вина и жизнерадостно объявил:

— Давайте выпьем за то, чтобы все присутствующие жили долго! И чтобы в их жизни был только позитив!

Все выпили, я тоже. Потом Ольга наклонилась мне к уху и сказала:

— Я выйду с Ниной Викторовной…попудрим носик!

— Фи! — шепнул я — нельзя сказать: «Я хочу в туалет?» Какая пошлятина!

Ольга фыркнула и привстав, отодвинула стул. Женщины отправились по направлению к выходу, а разговор продолжился. И снова Борис Стругацкий:

— Вы вот обвинили нас в утере веры в светлое будущее коммунизма! Но ведь мы писали о мире Полудня, так как мы могли писать о том, во что не верим?

— Знаете…я думал об этом — вздохнул я — Вы описали такое карамельное, такое сладкое будущее, которое просто не может существовать. И оно, это будущее — всего в сотне-другой лет впереди! Я оставлю в стороне мысль о том, что человека нельзя изменить за какие-то две сотни лет. Вспомните — на сколько лет протянулась обозримая история человечества? Тысячи! Тысячи лет! И что? Человек изменился? Иван Антонович — это и к вам вопрос. Это ведь на вашей идее братья Стругацкие написали Мир Полудня. Что, за несколько тысяч лет человек сильно изменился? Только ростом повыше стал — потому что есть начали сытнее, а в психологии…ничуть он не изменился. За исключением отдельных экземпляров. Но исключения только подтверждают правила. Но речь сейчас не об этом. Вернемся к тому же миру Полудня — у меня ощущение, что вы довели идею коммунизма до абсурда. Дети, которые не видят родителей, живут в интернатах, не имеют своей воли в выборе не только профессии, но даже и увлечений — вы считаете это нормальным? Не верю. Вы умные люди. А значит, взяли идею коммунизма, довели ее до абсурда, показали, что будет, если коммунизм на самом деле восторжествует. Люди-винтики, люди-муравьи, роли которых расписаны навсегда, на века. И они ничего не могут изменить. Вы описали страшный мир. И значит — вы хотели показать его ущербность. А «Трудно быть богом»? Замечательный роман. Приключенческий, интересный — я обожаю сцену с Будахом, где Румата играет роль бога. И что видят читатели в этом романе? Справедливых, умных, честных прогрессоров, которые пытаются изменить общество на чужой планете, в чужой стране. Бескровно пытаются изменить. Гибнут, страдают… Вот только никто так и не задался вопросом: а кто их просил изменять это самое общество? С чего вдруг эти прогрессоры решили, что имеют право его изменять? Чего они туда лезут?! И в результате — кровь, смерть, гибель людей. Так и видятся комиссары, которые решили, что лучше знают, как жить людям в чужой стране. И пытаются изменить этих самых людей — не спрашивая согласия. А «Обитаемый остров»? Общество, которое там описано — это калька с советского общество. Пропаганда, которой промывают мозги, доносительство, низкий уровень жизни. Мир наизнанку, да? Массаракш! Повторюсь — ранние ваши произведения прославляли социализм, поздние — рассказывают, как плох советский строй. Вы искусно заплетаете так, что трудно найти концы веревочки, но если потянуть…все равно можно распутать.

Я замолчал, посмотрел на Стругацких. Они тоже молчали, опустив взгляд. Потом переглянулись и Аркадий сказал:

— А вы…вы верите в социализм? Вы верите, что здесь что-то может измениться. Ну вот допустим — вы правы. Хотя вы и не правы. Но пусть будет такое допущение. Разве писатель не должен предупредить своих читателей, куда катится мир? Разве не задача писателя указать дорогу? Пусть даже ту, по которой нельзя идти!

Ага! Вот ты и попался. Я в точку угодил! Разочарование — вот что сквозит в ваших книгах!

— А я думаю, что писатель должен развлекать читателя. Скрашивать его жизнь, делать ее яркой и позитивной. И еще — немножко учить. Ну так…походя, без нажима и пинков в зад. Видите, как мы разнимся? Вы мессианствуете, я развлекаю. Но вернемся к социализму. Я вам предсказываю, что капитализм, как и социализм в том виде, в котором он сейчас в Советском Союзе — мертворожденные формы государственного строя. Они нежизнеспособны. Один выжимает из людей все соки, отбрасывая, как шелуху, второй — занимается уравниловкой и неэффективен экономически. И что из этого следует? Следует, что нужно создать другой строй — средний между капитализмом и социализмом. На самом деле это будет социализм, но только с некоторыми, присущими капитализму чертами. Например — почему не быть частной собственности не только на личное хозяйство, но и на средства производства? Почему не позволить людям работать на себя, а не на государство, или на какого-нибудь другого частника? Помните НЭП? Ведь тогда так и спасли экономику страны. И при всем при том нельзя отбрасывать плановое ведение народного хозяйства! Нельзя ввергать страну в хаос капиталистического рынка! Это дурно закончится! (Ага…проверено! Помню, как пенсионеры примерзали к полу в своих ледяных квартирах, помню, как по полгода не выдавали пенсии! Вот вам настоящий, незамутненный капитализм!). Государство должно регулировать экономику, при этом позволяя своим гражданам свободно зарабатывать деньги. И это единственный путь, по которому следует идти! Вот посмотрите — так все и будет. Сейчас у власти стоят умнейшие люди, и они точно понимают, куда следует идти стране, по какому пути. Предсказываю — у Советского Союза великое будущее — на века! Я сам, лично, все делаю для того, чтобы это будущее было.

— И каким образом? — серьезно спросил Аркадий — С помощью своих книг? Вы серьезно думаете, что они могут ТАК повлиять на умы людей, что людей пойдут правильной дорогой?

— Почему — нет? — улыбнулся я — Ладно, ладно! Я не мессия! Я просто пытаюсь наладить отношения СССР и США, сделать так, чтобы две великие державы не душили друг друга, чтобы они развивались вместе. Почему бы нам не поделить мир на двоих? Бояться надо Китая — он удушит весь мир в ласковых объятьях. Я вижу в будущем, которого может и не быть — если СССР и США — сделают правильные шаги навстречу друг другу…я вижу, что Китай поступил именно так, как я вам сказал — он взял лучшее от капитализма, взял лучшее от социализма, и состряпал нечто, названное им социалистическим обществом. В котором государственные предприятия спокойно уживаются с миллиардерами. И никто там уже не говорит, что в основе каждого крупного капитала лежит преступление. Кстати — очень даже ошибочная сентенция. Маркс ошибался. И да, между прочим — этот самый Маркс, физиономию которого мы видим едва ли не на каждой стене, был патологическим русофобом. Да, да…он ненавидел русских. Считал нас недочеловеками. Как, впрочем, и его друг Энгельс.

— И вы не боитесь такое говорить вслух? — удивленно спросил Аркадий — Это же самая настоящая крамола! На святое замахнулись!

— Да ладно вам…здесь все свои — усмехнулся я криво — неужели кто-нибудь из присутствующих побежит на меня стучать? Да не в жисть не поверю! Вы же меня не заложите? Ну вот! Хе хе хе…да ладно, шучу я. Никакой крамолы я не сказал. Учение Маркса не всесильно, и все меняется с течением времени. Страна жаждет перемен, и они будут, уверен в этом. Я даже ВИЖУ это. А наша задача, задача писателей, творческой интеллигенции — помочь руководству нашей страны, поддержать их начинания. Уж на то пошло — разве мы не должны этой стране?! Она нас вырастила, вскормила, она платит нам невероятные деньги, в сравнении с тем, что получают тех же советские служащие, рабочие, крестьяне. Мы ведь как сыр в масле катаемся! Повторюсь — о таких тепличных условиях, наши коллеги за рубежом могут только мечтать! Да, там гонорары выше. Но чтобы пробиться к читателю, писатель должен ТАК расстараться, так суметь поймать волну, на которой думает читатель, что нашим писателям и не снилось! Наш наваяет роман о производственных буднях сталеваров, присыплет его щепоткой любви, юмора и ведрами пафоса — вот тебе и деньги. Государство эту дрянь издаст, и будет она пылиться на полках магазинов. Но за границей не так! Совсем не так!

— Вы уверены, что перемены будут? — тихо сказал Борис, снова посмотрев на Аркадия. Ощущение было таким, будто они обмениваются мыслетелеграммами. Телепаты, однако!

— Уверен! — отрезал я, и внимательно посмотрел в глаза Борису, следом переведя взгляд на Аркадия — Иначе просто нельзя!

— Спасибо! — кивнул Аркадий, и я честно сказать не понял — за что спасибо? Но спрашивать не стал. Вариантов несколько, один — оба поняли, что я знаю что-то такое, что дает мне возможность утверждать наверняка — перемены будут. И это совсем не предвидение.

— Да, спасибо! — кивнул Борис — Может и правда что-то изменится? Вы были правы — мы разуверились. Сами видели, что происходило при Брежневе. Застой, безнадега, и никакого просвета. Ну какой тогда позитив? А если будут перемены…в общем, посмотрим.

Мы сидели еще около часа. Банкет закончился далеко за полночь. Вернее, не закончился — кто хотел, остались допивать и доедать, но это уже самые стойкие. Часть присутствующих на банкете отвели в их комнаты — сами они идти практически не могли. Когда мы с Ольгой вышли на воздух, сытые и усталые, ко мне вдруг подошел тот самый старшина, с которым у нас возник конфликт на входе. Он помялся секунды две, потом попросил:

— Можно с вами поговорить? Я извиниться хочу…ну…за то, что вас не узнал. И что вашего секретаря задел. Простите!

Я хмыкнул, пожал плечами:

— Ты чего, старшина? За что извиняться? Да у меня к тебе никаких претензий! Перестань! Ну нес службу, да. Не узнал — и чего? Я сам себя по утрам бывает не узнаю. А в последний год я все больше бородатым ходил. Так посмеялись, да и забыли! Не беспокойся — если думаешь, что я жаловаться побегу — даже и не думай. Боже упаси стучать! Лучше идти поешь, выпей — у тебя служба уже заканчивается. Нина Викторовна! Угостите старшину, голодный небось! Ну, все, давай! Шагай, старшина! Удачи тебе по службе и по жизни!

Старшина ушел с Ниной Викторовной, успокоенный и довольный, а ко мне тут же подошел Ефремов. Он был мрачен, и я ждал, что сейчас он мне выговорит «за все хорошее». Иван Антонович настоящий коммунист, а еще, как ни странно, на мой взгляд — трансгуманист. Наука — как средство улучшения жизни человека, освобождение его от страданий, избавление от старости и смерти.

— Извините, Михаил Семенович…мне показалось, что вы и правда знаете дату моей смерти. Прошу вас, скажите. Что, недолго мне осталось?

Я помолчал, посмотрел в глаза писателю, которого бесконечно уважал, вздохнул:

— В этом году. 5 октября. Очередной сердечный приступ. Если не займетесь лечением — все так и будет. Сколько проживете после лечения — я не знаю. Но может и еще несколько лет. Вполне вероятно. Слишком уж вы износили себя. Мне очень жаль, Иван Антонович…очень.

Мы помолчали, я не знал, что еще сказать. Ефремов думал о чем-то своем. Потом он неожиданно выдал:

— А я согласен с вами насчет информационного поля. Так все и есть. Вы же сам писатель, знаете, это чувство, когда будто кто-то пишет вашими руками? Текст выходит свободно и легко так, как если бы его нашептывали на ухо. Я уверен — это и есть подключение к информационному полю. Когда я писал рассказал об алмазах в Якутии — я именно так и писал. И потом оказалось — угадал, раскрыл государственную тайну. Мне тогда крепко досталось, нервы потрепали…

— Да, я знаю такое чувство — усмехнулся я — Оно у меня частенько бывало. Кстати — и Булгаков об этом говорил — когда он писал «Мастера и Маргариту» — будто кто-то водил его рукой.

— Спасибо, Михаил Семенович — Ефремов протянул мне руку — надеюсь, мы еще увидимся. Ну а если…не увидимся, то…так тому и быть. Встретимся в информационном поле Земли!

— Встретимся… — вздохнул я, и подумал, что возможно это будет очень нескоро. Интересно, сколько я проживу в этом мире? Может я вообще вечен, как Агасфер? Всегда думал — как бы я жил, если бы знал, что буду вечно молод? Знал, что проживу тысячу лет? Хочется заглянуть за горизонт, посмотреть, что же там, вдалеке!

— Ну что, прощаемся? — услышал я знакомый хриплый голос.

Высоцкий. Он весь вечер был тих и мрачен, не участвовал в разговорах, только ел и пил. Больше — пил. Выпил очень много, но на нем это никак не отразилось. Ну…почти не отразилось. Стоял он твердо, не шатался, только речь немного замедлилась, да глаза неестественно блестели.

— Я обещал тебя вылечить — говорю легко, как бы между прочим — Ты согласен?

— Обещал? — теряется Высоцкий, и недоуменно смотрит мне в глаза. Потом морщит лоб, и неуверенно, как-то растерянно говорит — Да, обещал. А ты…правда можешь? Ну это…излечить? Закодировать, как сейчас говорят.

— Могу…наверное — усмехаюсь я — Только учти: после лечения ты не сможет употребить ни спиртное, ни наркоту. Ни в каком виде не сможешь спиртное — даже в конфетах. А если попробуешь наркотики…лучше не надо. Будет очень плохо. Можешь даже умереть.

— Даже так? — удивляется Высоцкий, и я буквально чувствую, как «шестеренки» в его голове начинают крутиться, скрежетать, выталкивая из глубин мозга решение.

— Так — киваю я, надеясь, что это именно так. Зина научила меня методике гипноза, погружения в сознание, но…я не особо этим пользовался. Вернее — практически не пользовался. Устраивал несколько сеансов гипноза на больных психлечебницы, в которой она работала, и у меня получалось. Но чтобы вот так, с обычным человеком… Впрочем — у меня есть еще иглоукалывание, и это дополнительный фактор, способствующий успеху.

— А когда? — задумчиво прикидывает что-то Высоцкий.

— Сейчас — киваю я — Прямо сейчас. Идем ко мне на дачу, и ты поживешь там некоторое время. Дня два нужно, чтобы из тебя вышел сегодняшний алкоголь, а потом и приступим. И я тебе обещал, что погоняю по полосе препятствий — вот и давай, решайся! Но сразу скажу — решишься, так — раньше, чем я тебе разрешу, с территории дачи ты не выйдешь.

— А пойдем! — Высоцкий махнул рукой, будто отрубая что-то в своем прошлом — Давай!

— Сейчас…только Махрова захвачу…Леш, ты где запропал? Пойдем ко мне ночевать. А завтра поедешь. Только сразу предупреждаю — у меня бухать нельзя.

— Да какое бухалово? — искренне удивился Махров — Хотел бы нажраться, так на банкете бы нажрался. Впрочем, я уже и нажрался… Да поехали! Посмотрю, как ты там устроился! Как живут, понимаешь ли, лауреаты Ленинской премии и параллельно мультимиллионеры. Буржуи, в общем.

— Сам ты буржуй! — нарочито обиделся я — Буржуи, это те, кто не работает. А я пашу, как папа Карло! Так что ты давай не заговаривайся! Ишь, буржуя нашел!!

— Плохо изобразил — деловито сказал Махров — Не умеешь играть! Поучись у своего друга Высоцкого, как надо играть роль!

— Володя у меня пока что поживет — зевнул я, глянув в темное, покрытое россыпью звезд небо — Будем из него демонов изгонять. Бесов.

— Правда, штоль?! — удивился Махров — Кнутом будешь сечь? Ну, чтобы из истязаемой плоти вышли все бесы! Верный способ, да. Подтверждаю!

— Инквизитор хренов! Интересно, кого ты там порешь? Секретаршу? — фыркнул я, и махнул рукой помалкивающей в паре шагов от нас Ольге — Оля, пошли! Пойдем, мужики!

— Мужики в поле пашут — деловито сообщил Махров — Я не могу ходить пешком, мне по статусу не положено. Где это видано, чтобы целый министр культуры пешком бродил? Что люди подумают? Давай на машине поедем.

— Пешком! — безжалостно отрезал я — Жир растрясешь! Ишь, пузо наел! Тебя вообще надо посадить на диету, пока не похудеешь! Топай, топай ножками!

— Ладно, погоди — щас скажу, чтобы водитель с машиной ждал в Доме творчества. Потом позвоню, вызову его. Пять минут, не больше!

И Махров исчез в дверях центрального входа.

Ольга поежилась:

— Прохладно. Только что жарко было, и вот…

— Черт! Забыл Махрову сказать, чтобы коробку забрал! — досадливо сморщился я.

— Какую коробку? — не поняла Ольга, но я пояснять не стал. Только махнул рукой. Но Махров не забыл — появившись и в самом деле через пять минут, он сунул мне в руки знакомую коробку и запыхавшись, буркнул:

— Твоя, ты и тащи. И вообще — ты накачанный, спортсмен, тебе и груз тащить. А я хилый, нежный, больной чиновник — мне нельзя тяжести поднимать!

И мы пошли по улице, переговариваясь и перешучиваясь. Идти недалеко — полчаса средним шагом, и мы уже на месте. То есть — у ворот моей «Дачи».

— Это твоя…дача? — дрогнувшим голосом спросил Махров — Вот ЭТО твоя дача?

— Это. Моя. Дача! — хохотнул я, и подошел к воротам. И ворота тут же поползли в сторону — без лязга, без скрежета, просто утонули в стене, бесшумно, и от того как-то…магически. Тем более что не было видно ни охранника, ни привратника.

— Добро пожаловать на дачу! — сделал я приглашающий жест, и наша маленькая группа прошла за ворота, которые тут же начали закрываться. По дорожке мы прошли к дому, окна которого были освещены. Нам открыла одна из дежурных горничных — Маша, женщина лет тридцати пяти, розовощекая, статная, чуть полноватая. Она носила косу и пухлые губы ее постоянно норовили сложиться в улыбку.

— Здравствуйте! — очень доброжелательно встретила она нас, стоя возле открытых дверей — Михаил Семенович, ужин подать?

— Ох, нет! — чуть не вздрогнул я — Только что с банкета! И так обожрались! Маша, приготовь, пожалуйста, комнаты для двух гостей — каждому по комнате. Обеспечь туалетными принадлежностями.

— А все готово! — улыбнулась Маша — Все есть. Кровати застелены, зубная паста, мыло, все на месте. Пойдемте, я покажу вам ваши комнаты. Или может быть все-таки чаю попьете на ночь?

— Я спать! — откликнулась Ольга и зевнула.

— А мы все-таки попьем чаю — сказал я, и поглядел на своих спутников — или спать?

— Попьем — кивнул Махров, разглядывая обстановку дома. Глаза у него были по плошке, и я его понимаю. Роскошь на взгляд обычного человека просто бесстыдная.

Высоцкий молчал, было видно, что он тоже слегка удивлен, но только слегка. Видимо он уже бывал в таких богатых домах.

Через десять минуты мы сидели за столом в гостиной, Маша наливала нам в бокалы чаю (я не терплю чайных чашек! Только здоровенные фаянсовые кружки наподобие пивных), а на столе стояли домашние печенья, пирожки и варенье трех видов — клубничное, малиновое и вишневое. И само собой — в вазочке нарезанные лимоны. Я пью только зеленый чай с лимоном.

— Так! Колись, что это за заведение? Куда мы попали? — потребовал Махров, испытующе глядя на меня.

— Моя дача! Я же сказал!

— Вот это дача, так дача… — задумчиво протянул Высоцкий — Знаешь, когда видишь такое, сразу понимаешь, что такое иметь несколько сотен миллионов долларов. Приятно, наверное, быть таким богатым?

Я задумался, и после паузы ответил:

— Знаешь…честно сказать, я как-то и не чувствую, что настолько богат. На самом-то деле мне мало что нужно. У меня в Монклере, недалеко от Нью-Йорка хороший дом — не такой как этот, поменьше, но очень хороший. Сад. Под домом — тир и спортзал. Недавно я купил виллу на побережье, но так и не успел в нее вселиться. Решил переехать в теплые края — там до Голливуда близко, работать удобнее. А еще — хочу купить яхту и походить по океану. Дисней обещал научить меня управляться с парусами. Машину могу купить — самую лучшую. Есть-пить могу все, что хочу. Ну и…все, в общем-то. Деньги для меня инструмент. И способ оставаться независимым. А вообще я очень неприхотлив — могу месяцами питаться одной тушенкой, вскрывая банку ножом. Одежду я люблю самую простую — джинсы, свитер. Чтобы не стесняла движения. По бабам я не бегаю, любовниц не покупаю. Дурных привычек не имею — не курю, не пью. Развлечения — люблю пострелять из разных видов оружия. Трачусь на стволы и патроны. Еще — спорт, единоборства. Ну вот, в общем-то и все.

Высоцкий и Махров посмотрели на меня эдак туманно-туманно…и промолчали. А что они скажут? Совсем другая жизнь. Как на Луне. Или на Марсе. Что тут обсуждать? И тогда я перешел к главному.

— Парни… — начал я серьезно, и оба моих гостя посмотрели на меня внимательно, видимо почуяв, что сейчас я выдам нечто эдакое — Я вам кое-что сейчас расскажу, но это государственная тайна. Леша, насчет тебя я абсолютно спокоен, ты и так носитель гостайны. Володя, насчет тебя я спокоен в плане того, что ты никогда сознательно не причинишь вреда своей стране. Но ты можешь не понимать, что именно можно говорить, а что нет. Итак, я вам расскажу, что это за дача, и что я здесь делаю. Да, это моя дача — по всем документам. Мне, как и всем лауреатам Ленинской премии положен участок в Подмосковье. Вот это тот участок и есть. На нем и выстроена дача. А к ней — несколько специальных построек. Сейчас на территории живут три десятка молодых парней, военных, которых инструктора и я лично обучаем…хмм…спецприемам рукопашного боя и стрельбы. Это будущие телохранители, офицеры КГБ. Существование их строго засекречено. Даже то, как они тренируются является государственной тайной. Володя, рассказывать кому-либо, под каким-либо видом об этом объекте строго запрещено. Конечно, никто никаких подписок с тебя не возьмет, просто дай слово, что ты никому не расскажешь.

— Конечно же не расскажу! Обещаю! — пожал плечами Высоцкий, глаза которого блестели, и явно не только от выпитого. Вообще-то он еще тот авантюрист, судя по рассказам его современников. Любил погонять на машинах, предпочтительно — иномарках, пошуметь, похулиганить.

— Тебе нельзя их даже видеть, потому из дома ты будешь выходить только тогда, когда во дворе их нет. Мы с тобой будем заниматься, бегать по полосе препятствий, будем стрелять, и…будем лечиться. Я буду тебя лечить. Когда ты выйдешь с моей дачи — не сможешь употреблять спиртное и наркотики. По крайней мере — я очень на это надеюсь.

— То есть — надеюсь? — не выдержал, вмешался Махров — Стопроцентного результата, значит, нет?

— Сто процентов гарантирует только Госстрах, и то не гарантирует — усмехнулся я — Но рассчитываю, что все пойдет как надо. 99 процентов на успех. Главное, чтобы потом не сломал барьер.

— То есть как — «не сломал»? — снова фыркнул Махров — Он может снять твою кодировку?

— Может, конечно, если постарается — пожал я плечами — не с первого раза, но сможет. Но надо ли ему это? Володя, тебе это надо?

— Хмм…что именно? — рассеянно спросил Высоцкий, и мы с Махровым усмехнулись: похоже, что на самом деле пора спать.

— Пойдемте-ка спать! — скомандовал я — Мне работать с утра, вы-то выспитесь. Отсыпайся, Володя, набирайся сил, скоро они тебе понадобятся.

— Звучит как-то угрожающе! — с немного нервным смешком ответил Высоцкий, а я встал и пошел к двери.

— Маш, покажи гостям их комнаты. И ванные комнаты, туалеты…

* * *

— Знаешь, Миш…мне сегодня в голову пришло, что я не тем занимаюсь! — улыбнулся Высоцкий, демонстративно окидывая взглядом столовую, и поднося к губам чашку с чаем — И почему я не писатель-фантаст?

— Так напиши чего-нибудь. Фантастическое! — тоже улыбнулся я — Писателей-то пруд пруди, а вот тех, кто добился успеха по пальцам можно пересчитать.

— Как думаешь, почему? — оживился Высоцкий — Какова формула успеха?

— Это ты у издателя спроси — кивнул я в сторону Махрова, помятого, непривычно сонного. Обычно от него просто шибает энергией, но сегодня он мучается похмельем после вчерашнего. Опять же — выспаться я им не дал, поднял можно сказать спозаранок, в восемь часов утра.

— Миш… — поморщился Махров и схватился за голову — Ох! И зачем я пил те последние три рюмки?! Ведь не хотел же! Формула успеха, говоришь? Да кто знает эту чертову формулу?! Вот кто ее узнает, тот будет невероятно богат и успешен! Как Карпов, например. Написал свои дурацкие книжки о драконах, да мальчиках-волшебниках, а народ визжит! А народ требует продолжения! И вот как теперь это понять? Ну кто, кто знал, что людям нужен мальчик— волшебник? Или история о найденыше-рабе, который стал великим бойцов и королем?!

— Я знал! — усмехаюсь, и подмигиваю Махрову — ты же знаешь, у меня дар предвидения. Вот я и догадался — о чем надо писать. Но формулы успеха все равно не знаю. Знаю, что нужно людям, и даю им то, что они хотят. Вот и все.

— А это и есть формула успеха — задумчиво протянул Высоцкий — Угадать то, что нужно людям, и дать им это. Вот ты и вывел эту самую формулу!

— Тут главная задача — ЧТО угадать! — фыркнул Махров — И вообще, Карпов чертов конъюнктурщик! Он чувствует, что нужно людям и пишет именно это! Он отвратительный удачливый и гениальный конъюнктурщик! Ни одного такого писателя не знаю — чтобы вот так нагло, чтобы в кратчайшее время и на самую вершину! Да и вообще — человека такого. Колдун, точно! Знаешь, Миша, что тебя все на самом деле считают колдуном? И поговаривают, что ты точно тот самый преподаватель из магической академии, и только прикидываешься обычным человеком. Я и в американских газетах читал об этом, и у нас поговаривают. Кстати, чего ты там трепался насчет Володи? Кто его гнобит? Бред это самый лютый! Пластинки не выпустили? Выпустим! Ему что, играть запрещают? Или за границу не дают выехать? Владимир Семенович, ну-ка, скажи веское слово! Что, так уж тебя советская власть задрючила? Иностранные машины не дает покупать? На рено кто ездит? «Жигули» разбил, волгу разбил. Владимир Семенович точно не бедствует, Миша! А насчет пластинок — вопрос решается!

— А почему мне не дают визу во Францию? — Высоцкий был мрачен, как туча — Я жену не видел уже два года! Миш, ты думаешь, почему я пью?! Вот скажи, есть повод, или нет? Мне не дают увидеться с женой! С любимой женой! Она во Франции, а я здесь! И что остается делать?!

— Леш, а правда, какого черта? — не выдержал я — С хера ли ему визу не дают?

— Это было до меня — пробурчал тоже помрачневший Махров — Я думаю, скоро решим этот вопрос.

— А говоришь, не гнобили! — усмехнулся я — Помоги человеку, ну какого черта, в самом-то деле он не может увидеться с женой?

— Да решим, решим вопрос! — досадливо поморщился Махров, допивая чай — Ладно, ехать пора. Где тут у тебя телефон? Позвоню водителю.

Я показал Махрову, где стоит телефонный аппарат, он позвонил, вернулся за стол. Ухватил бутерброд с колбасой, пожевал, снова поморщился:

— Ох, трещит голова! Найди мне аспирина, что ли? Или еще чего-нибудь такого…нет, больше никогда не буду напиваться на банкетах! И вообще — напиваться! Может и меня закодируешь? Хотя нет, не надо. У нас — кто не пьет, тот враг и шпион. Нельзя не пить. Это только всякие там писатели могут вести себя как хотят, и класть на всех, а нам, чиновникам, так нельзя.

Глава 4

«Встреча прошла в дружественной, непринужденной обстановке. Писатель Карпов ответил на вопросы присутствующих на встрече писателей и читателей, затем он и его секретарь Ольга Фишман исполнили несколько песен. Также, на сцене выступил известный актер Владимир Высоцкий со своими патриотическими песнями. Зрители остались довольны встречей. Среди зрителей был замечен и министр культуры СССР Махров, который очень благожелательно отозвался о творчестве Карпова»

— Что это за канцелярщина? — невольно фыркнул я — Откуда?

— Отовсюду! — хихикнула Ольга — Только «Литературка» и «Комсомолка» дали нормальные развернутые статьи, остальные все в таком духе. Но сразу замечу: тон всех статей очень благожелательный, а «Известия» и «Правда» отметили, как ты хвалил советскую власть, сделавшую все возможное для красивой жизни творческой интеллигенции, и как ты призывал эту самую интеллигенцию поддержать власть в ее начинаниях. А также, не называя имен, упомянули о том, как ты критиковал своих коллег, отошедших от идеи социализма.

— А Панкин что? Что написал насчет критики Стругацких? Зря я наверное их пнул. У нас ведь этого не понимают. Могут счесть за команду «Ату их, ату!». Сказано, что разочаровались в социализме — значит нет им места в литературном мире, значит, диссиденты. Мда…честно говоря, уже жалею, что завел с ними об этом разговор. Одно дело — сказать наедине, и другое — на сцене, перед министром культуры, перед всем миром.

— Да…наверное, не стоило этого делать. Впрочем — тебе виднее, ты еще ни разу не ошибся.

— Может это и был он, первый раз — проворчал я, и встал из кресла — Пойдешь с нами бегать?

— Пойду. Надо скинуть пару килограммов, что-то я растолстела!

— Честно сказать — не заметил. Хотя…да, что-то попа стала толстовата! Скоро и в дверь не пролезешь!

— Что, правда?! — Ольга испуганно провела ладонями по бедрам, взглянула на меня и фыркнула — Да ну тебя! Издеваешься! Я правду говорю — слегка располнела! Надо браться за себя! Кстати, я и постреляю с вами.

— Не возбраняется! — сказал я, и пошел на выход из кабинета.

Высоцкий уже не спал. Я слышал шум воды из душа рядом с его комнатой, и через три минуты он вышел, вытирая полотенцем чисто выбритое лицо (усы он сбрил).

— Доброе утро! — лучезарно улыбнулся я барду и актеру — Как самочувствие?

— Издеваешься? — скривился актер и бард — Все болит! Ну все! Я даже не представлял, что и ТАМ все будет болеть!

Он показал глазами на пах, и я ухмыльнулся:

— Потянул немножко, пройдет. Человек существо выносливое. Особенно — актеры. Вас, актеров, оглоблей не зашибешь! Так что не жалуйся, одевайся, завтракаем, и на полосу препятствий. Кстати — сегодня с нами Ольга побежит, ей надо килограммы сбрасывать. Наела, говорит.

— Чего она там наела? — фыркнул Высоцкий — в самый раз баба! Я бы у тебя ее точно отбил, если бы не женат был! Такую-то красотку! Впрочем — куда мне против тебя? Молодой миллионер, красавец — да ты только пальцами щелкнешь, толпа баб набежит! Кстати, удивляюсь тебе — ты просто…хмм…святой! Я бы на твоем месте…

— Хмм…честно сказать…от добра добра не ищут. Смысл какой? — пожал я плечами — Что, у других баб как-то по-другому расположено? Система так сказать другая? Когда рядом с тобой есть женщина, полностью тебя удовлетворяющая, зачем искать что-то другое? Ради интереса? Грязь собирать?

— Ну…так-то ты прав…когда есть у тебя рядом женщина… — вздохнул Высоцкий, и я ему кивнул:

— Володь, обещаю — сделаю все, что в моих силах, чтобы решить проблему. И кстати — Махров, если обещает, всегда делает. Леша очень дельный человек, и поднялся за счет своего ума и деловых качеств. И кстати — взяток не берет, и не ворует. Я отвечаю за свои слова!

— Я слышал про него — кивнул повеселевший Высоцкий — Мужик и правда дельный. После Фурцевой — небо и земля. Та такая мразь…

— Ну хватит о всякой ерунде! Побежали из тебя бесов изгонять!

— Экзорцист проклятый! — буркнул Высоцкий, уже успевший переодеться в выданный ему спортивный костюм (их на складе — просто пруд пруди!), и зашагал за мной. Увидев в коридоре Ольгу, фигуру которой обтянул костюм на размер меньше, чем надо (чертовка!), тихо охнул и помотал головой, как цирковая лошадь. И я его понимаю. Хороша, зараза! Особенно, если до женщин тебе — ох, как далеко!

Бегали мы час. В конце так называемой пробежки бледный как мел Высоцкий едва не блеванул — я видел это по его лицу. Но надо отдать должное — ни слова жалобы. Только сдавленный мат (почти неслышный!), хрип и тяжелое дыхание. Я даже всерьез обеспокоился — не загнать бы его насмерть, вот будет хохма! Откажет сердце, и трындец! Что-то я того…ерундой занялся. Без подготовки, почти похмельного, и вот так… В общем — остановил я тренировку и повел свою гоп-компанию домой.

Между прочим — Ольга только вспотела, выносливость у нее на удивление. Впрочем — и немудрено, в моем доме в Монклере мы с ней серьезно занимались вместе с другими девчонками — Ниночкой и Лаурой. И в единоборствах она шарит, морду набить обычному мужику — запросто. И ножом может подколоть, и пулю в лоб с десяти метров уложить как нечего делать. Рядом со мной, да не научиться воинским искусствам? Исключено.

Завтра займусь Высоцким, прямо с утра. А сейчас передохнет, примет душ, и пойдем с ним постреляем. Сегодня у меня утренних лекций нет, мужики сами справляются. Зашел только, поговорил с Аносовым, узнал обстановку и удовлетворенный ушел в дом, сообщив, что у меня важный гость, и я с ним понимаешь ли общаюсь. Аносов тут же в меня вцепился — что за такой гость, и почему он здесь, а если здесь, так почему не показываю — я ему все вкратце и объяснил. Он можно сказать выпал в осадок — САМ Высоцкий?! Да ты чего?! И ты его скрываешь?! Но я тут же его осадил — потому и скрываю, что нечего ему видеть лица моих подчиненных. Обойдетесь без Высоцкого. С магнитофона песни послушаете.

В общем, Аносов остался очень недоволен, а я отправился в дом, чтобы тоже принять душ и переодеться к стрельбе в тире.

Однако пострелять в этот день мне не пришлось. Позвонили. И само собой — не те, кого я сейчас хотел бы слышать. К Шелепину. Быть через два часа. Машина уже у ворот, так что выхожу и погнал. Нет, не сразу выхожу — душ приму, переоденусь и все такое, и только потом…о чем я сразу и сообщил куратору на той стороне телефонной линии. Он ничуть не удивился, и спокойно сказал, что потому и через два часа. А не прямо сейчас. На том мы и порешили.

Ольге сказал куда еду, и она тут же вцепилась в меня мертвой хваткой:

— Пожалуйста, попроси, чтобы меня выпустили в США хотя бы на неделю! Я сына не видела уже столько времени! По телефону говорить — это не то! Сын растет без матери, понимаешь? Я не хотела тебя беспокоить, знаю, как тебе нужно мое присутствие, но на неделю! Я сама оплачу билеты! Пожалуйста!

Ольга едва не плакала, чему я был нимало удивлен — она обычно такая выдержанная, такая спокойная. И мне казалось — ее все устраивает. Сын у родителей — и что такого? Приедет, увидится. Она и в США, когда жила у меня, видела его раз в неделю, на выходных. Неужели так уж приспичило увидеть «вживую»? По телефону они с ним нередко разговаривает, я не запрещаю, тем более что переговоры оплачивает государство, а на халяву — почему бы и не поговорить? Видимо все-таки назрело, материнский инстинкт, однако. Ну что же…неделю как-нибудь без нее проживу. Буду сам на машинке печатать. Нудно, но разве без Ольги жизнь закончилась? Хмм…неделю без женщины, конечно, неприятно, но…переживу. Буду больше тренироваться, выбивать так сказать дурные мысли. О чем? Об измене, конечно. Правда не представляю себе — с кем. С какой-нибудь из читательниц? Или продавщиц в «Березке»…

Тьфу! Не успела подруга уехать, а я уже лыжи навострил налево! Ну не скотина ли?! Только что Высоцкому — чего говорил? Мда…в молодом теле есть и свои так сказать…хмм…трудности. Без ежедневного секса трудновато. Тестостерон в крови кипит, в голову ударяет!

— Попрошу… — вздохнул я, и невольно улыбнулся — Чего ты разнюнилась? Ну, съездишь! Вот дел-то! Я дорогу тебе оплачу, не беспокойся. В конце концов — должен же я оплачивать тебе сверхурочные?

Я скорчил смешную рожу, Ольга хихикнула и вздохнув, попросила:

— Когда будешь мне изменять, используй презерватив. Не хватало заразу какую-нибудь от тебя подхватить! Только вот не надо такую постную физиономию делать! Знаю я вас, мужиков…и тебя знаю. Тебе три раза на дню надо, иначе ходишь сам не свой.

Я промолчал и только махнул рукой — отстань, мол! На том мы и расстались. Ольга отправилась переводить «мои» песни на английский, а я к черной волге, дожидавшейся меня за забором.

Высоцкий в это время был у себя в комнате. Перед уходом я зашел к нему, сказал, что меня срочно вызвали в Москву — он не спросил, кто и куда. А я не сказал. А если бы спросил — сказал бы, что в министерство культуры для решения вопроса по выпуску пластинок.

Кстати, смешно сказать, но ни хрена никакой прибыли от этих самых пластинок я не получил! Нет — какие-то там деньги были, но такие смешные, такие убогие, что это даже смешно. Уж точно на эти деньги ни квартиру не построишь, ни машину не купишь. Я уже знал, что на самом деле певцы в СССР зарабатывают не на пластинках, отчисления с которых просто грошовые. Они зарабатывают на концертах. И не просто на концертах, а на ЛЕВЫХ концертах. Нет, не так: концерты на самом деле не левые, они нормальные, а вот деньги, которые певец получает за концерт — именно что левые. Организаторы химичат с билетами, получают деньги, билеты уничтожают, деньги делят на всех — на музыкантов, на организаторов, и собственно на певца. Потому все концерты всех советских эстрадных певцов были под неусыпным вниманием контролирующих органов, и время от времени кого-нибудь из всей «шайки» все-таки сажали. И надолго сажали, за экономические преступления в СССР сроки ай-яй какие! За нетрудовые доходы в тысяч пятнадцать и расстрелять могли! Смешно, ага…а за убийство могли дать лет десять. Вот такое оно, странное советское правосудие. Почему-то самым страшным деянием здесь считается факт того, что некий гражданин заработал приличную сумму денег. Нищим быть — прилично. Богатым — неприлично. Перекос, однако.

В кабинете Шелепина сидел и Семичастный — куда ж без него? Правая рука Генсека, без него ничего не решается. И это правильно. Один — справедливый, умный, и насколько можно таким быть наверху — чистый. Второй — силовая составляющая. Спецслужба, которая не брезгует ничем, никакими методами. Он берет на себя все возможные грехи, если таковые тут имеются. Впрочем — как без греха? Политику чистыми руками не делают.

— Здравствуйте! — приветствую я совсем по-граждански, тем более что я ведь не в форме. Глупо бы выглядело армейское обращение, когда ты в клетчатой рубашке-безрукавке и джинсах. А еще — во вражеских кроссовках.

— Привет — буркнул Семичастный.

— Здравствуйте, Михаил Семенович! — Шелепин как всегда был максимально вежлив и корректен. Я вообще не помню, чтобы он повышал голос, кричал и вообще яростно выражал свои эмоции. От него такого и не ждешь. Это Семичастный, с его грубой, как топором вырубленной физиономией, готов разразиться матерной тирадой, а Шелепин не таков. Впрочем, и от Семичастного я такого не слышал. Внешность обманчива. А то, что он мне тыкает, и вообще обращается как-то…хмм…как к подчиненному, младшему по возрасту, так это и понятно. И совсем меня не обижает.

— Присаживайтесь!

Шелепин показал на стул возле его стола, напротив, через стол от Семичастного.

— Небось, гадаете, зачем вас позвали? — Шелепин улыбнулся — Но вначале спрошу, как у вас идут дела. И есть ли какие-то просьбы, в чем-то имеется недостаток?

— Дела наши лучше некуда, учеба идет, я наблюдаю за процессом, практически все делает группа Аносова — как и планировалось. Их квалификации, с учетом занятий со мной, хватит с лихвой для того, чтобы обеспечить необходимый уровень занятий. Если обо мне лично — я слежу за учебным процессом, пишу книгу, нянчу Высоцкого. Но вы и так все знаете. А насчет просьбы…Ольга просится на неделю к своему сыну. Назрело. Она ребенка не видела уже давно. Обстановка на месте вроде как разрядилась, так что ей скорее всего ничего не угрожает.

— Скорее всего! — фыркнул Семичастный — Чушь! Откуда ты знаешь про обстановку?! Сейчас ее захватят американцы, выдоят информацию по-полной, и все этим закончится! Я против!

— Соглашусь — усмехнулся я — Но ребенка увидеть нужно. А значит…

— Значит — пускай едет сюда! — пожал плечами Семичастный — Пошлем к ее матери людей из посольства, они с ней поговорят, и ближайшим рейсом — в Москву. Квартира у нее есть, жить есть где — вот пусть и тетешкает своего сынка.

— Согласен — повторил я — И еще просьба…Высоцкий.

— Знаю — скривился Семичастный — В принципе, согласен, держать его вдалеке от жены — глупость несусветная. Но это не наших рук дело, будем исправлять. Вот как ты с ним закончишь, решишь, что он уже все, здоров — вот и пусть валит в свой Париж. Точно он вернется?

— Вернется! — убежденно ответил я, и кивнул — всегда возвращался. И никогда не гадил на свою страну. Хотя пытались его раскрутить некие журналюги. Да и по большому счету — он ведь совсем не дурак, Володя прекрасно понимает, что здесь он как сыр в масле катается, а там — кому он нужен? Что будет делать? Это здесь его на руках носят, а там он — Никто, и звать его Никак. Так что пусть едет к своей бабе.

— Хорошо — кивнул Семичастный — Так и порешали.

— Вот, почитайте — Шелепин протянул мне несколько скрепленных между собой листов машинописного текста — Если есть какие-то замечания…может что-то еще вспомнили, что-то очень важное…тогда сразу говорите.

Я молча взял листы в руки, уже догадываясь, что сейчас прочитаю, и углубился в текст. Начало, как и всегда в таких докладах состояло из полнейшей воды, но дальше…дальше был просто улет! Вся информация, которую я некогда передал Шелепину, была здесь, в этом докладе — обработанная, сжатая, переведенная на сухой, суконный язык доклада. Тут было и про то, что учение Маркса хотя и всесильно, потому что верно — но для того времени, когда оно писалось. А теперь, в нашем счастливом социалистическом обществе люди изменились, стали другими, и значит — учение Маркса требует поправок. И такой поправкой будет теперь частная собственность на средства производства. То есть фактически этой речью открывалась Новая Экономическая Политика.

Часть доклада была посвящена и построению нового, советского человека, как нации, состоящей из множества национальностей, переварившихся в котле социализма и создавших новое гордое имя: «Советский Человек». Говорилось о том, что нужно прекратить практику растаскивания советских людей по национальным квартирам — хватит поддерживать сепаратистские идеи, поддерживать национализм и местечковость. Советский человек — вот новая нация, которую теперь будет поддерживать государство. Ее, и никакую иную. И в связи с этим, целесообразно полностью изменить деление страны на республики по национальному признаку. Необходимо установить новые административные границы, которые будут установлены так, как удобнее вести народное хозяйство.

Прошлись по политике — приоритетными шагами ближайшего будущего названо ядерное разоружение и установление хороших отношений с Соединенными Штатами Америки, так как от этого зависит все будущее Земли. И наоборот, с некоторыми странами, которые называют себя коммунистическими, а сами погрязли в махровом троцкизме — нам совсем даже не по дороге. Эти страны названы не были, но тут все ясно-прозрачно: Китай. Это его сейчас пнут в зад кирзовым сапогом. Да, Китай штука опасная, в будущем люди не очень-то это понимают. Пока он здесь не поднялся, пока не превратился в монстра из двухтысячных годов…надо его опередить.

Сказано было, что человек, вооруженный марксистско-ленинским учением не гнушается использовать опыт даже проклятых капиталистов, перенимая их уловки и хитрости в целях строительства развитого социализма. Ну да, слова «проклятых» здесь нет, как и «уловок с хитростями», но я все это легко прочитал между строк. Язык большевиков всегда был красочным и пафосным — я это прекрасно помню из исторических и художественных источников. Те, кто составлял этот доклад (неужели Сам?!), были достойными продолжателями дела старых большевиков.

Ну и так далее. Доклад был большим, развернутым, и достаточно четким, воды на удивление мало и то, только в самом начале. Я его запомнил — от слова до слова, мельком просмотрев все листы.

— Как вам в части, касающейся творческой интеллигенции? — спросил Шелепин, взглянув на просматривающего какие-то бумаги Семичастного.

— Обычно — пожал я плечами — Как и всегда. Творческая интеллигенция должна поддержать власть в начинаниях, и все такое прочее. Слышали, видели.

— Так поддержат? — усмехнулся Шелепин.

— Не-а… — тоже усмехнулся я — Как там сказал товарищ Ленин про интеллигенцию? Она не соль земли…

— А как у вас с этим обстоит дело? Ну…в будущем? С творческой интеллигенцией? Мы, кстати сказать, на эту тему не очень-то разговаривали. И вы нам ничего конкретного не писали. Вы вот сейчас небось гадаете — зачем вас вызвали? С какой стати дали прочитать доклад? Который видел строго ограниченный круг людей.

— Да, с какой стати? — с готовностью откликнулся я — Конечно, я ваш советник, но…неужели от меня требуется править ваш доклад? Да кто я такой, чтобы ТАКОЕ делать?

— Ну во-первых, вы не просто советник, не прибедняйтесь. Вас это не красит. Не надо строить из себя сиротинушку. Вы особо доверенное лицо, облеченное такой властью, какой нет у многих государственных деятелей. И это прекрасно знаете. А вызвали вас именно потому, что в отношении творческой интеллигенции у нас имеется пробел в знаниях. Вы никак и никогда не указывали в своих докладах о том, как вела себя творческая интеллигенция в последние годы перед развалом Союза, и после этого развала. Поддерживала ли она существующую власть, а если поддерживала — каким способом власть добилась поддержки, ведь идеологическая составляющая в отношениях власти с интеллигенцией сошла на нет.

— Хмм…я мог бы и написать на эту тему — хмыкнул я — Стоило меня тащить сюда, тратить ваше время?

— Ты что, не с той ноги встал? — буркнул Семичастный, сдвинув брови — Тебя спрашивают, значит, отвечай! Напишешь! Когда домой приедешь! А пока — рассказывай все как есть!

— Да рассказывать особо-то и нечего — вздохнул я, и скривился — Мне даже говорить на эту тему неприятно. Но да ладно. Начну с писателей. Власть в моем времени на писателей клала с прибором. То, что советская власть тетешкает, облизывает каждого, даже самого завалященького писателя — для меня просто что-то запредельное. Государство платит невероятные деньги за книги, которые даже в сортире на горшке читать и то не хочется! Знаете, почему я так поднялся в вашем времени на своих книгах?

— И почему? — усмехнулся Семичастный.

— Потому, меня жизнь научила писать, потому, что в моем времени писатели выживают только за счет умения заинтересовать читателя! Потому что мы брошены государством на произвол судьбы! Почему-то считается, что главное для пропаганды это телевидение и кино, а книги — это никому не нужный архаизм. Официально так не говорят, да, но судя по поведению высшего руководства страны именно так дело и обстоит. Они считают, что их электорат книг не читает!

— Кто?! Элек…кто? — недоуменно поднял брови Семичастный.

— Народ. Избиратели — усмехнулся я — В отличие от советского народа, единого, как один человек и выбирающего того, кого ему прикажут выбрать (Семичастный нахмурился, Шелепин затвердел лицом), в моем мире того же президента на самом деле выбирают. И могут выбрать совсем не того, кого надо для страны. И потому власть, выдвинувшая своего кандидата на выборах борется за каждый голос электората. И считается, что этот самый электорат ни хрена ничего не читает! Он только смотрит телевизор и ходит в кинотеатры! А потому — надо поддерживать телеканалы и кинопроизводство. Но не писателей. Писатели в две тысячи восемнадцатом году практически нищеброды. Профессиональных писателей, живущих на гонорары очень малое количество. Большинство где-то работает, а романы пишет в свободное от этой самой работы время. И честно сказать — не особо старается писать. Для большинства — это просто хобби, и небольшая прибавка к зарплате или пенсии. Как у меня, к примеру. Нас приучили выживать, и потому попав в тепличные условия советского времени, я буквально зафонтанировал высококачественными романами! Которые были благодарно приняты читателями всего мира. Тот, кто не умеет писать, тот, чьи романы в моем времени не востребованы — не выживают как писатели. Перестают писать. Или продолжают писать «в стол», матеря тупых читателей, не понимающих гениальности данного автора.

— И что, нет никаких премий? Ничего такого нет от государства? — недоверчиво спросил Семичастный — Ну хоть как-то ведь должно государство влиять на литературу!

— Никак не влияет. И никаких премий! — криво усмехнулся я — Вообще-то для большинства моих коллег и для меня лично — это больная тема. Вот хоть убей — я не понимаю, ну почему, почему у государства такое скотское отношение к писателям?! Ведь не дураки же нами правят, совсем не дураки! Но! Они выделяют гранты каким-то дурацким театрам, дают безвозвратных денег продюсерам, режиссерам абсолютно тупых, и даже антигосударственных фильмов! Огромных денег дают, из того же министерства культуры! Наших денег, взятых у народа в качестве налогов! Зачем?! Почему?! Коррупция?! Откаты?!

— Что такое откаты? — заинтересовался Семичастный.

— Вы еще даже не знаете, что такое откаты — грустно усмехнулся я — Девственное, чистое время! Взятки знаете, а откаты — нет! «Откат», это когда некий чиновник дает денег на некий проект, а тот, который этот проект создает, дает чиновнику за подпись под документом на выделение денег пятнадцать процентов и выше, до пятидесяти процентов от общей суммы выделенных средств.

— Так это взятка и есть — пожал плечами Семичастный — Просто название ей поменяли. Но запросы, конечно, ужасающие. Это же настоящий грабеж! А если не хватит денег на съемки того же фильма после того, как дал откат? И что тогда?

— Снимать дешево и всякое дерьмо. Экономя на всем, что возможно. Как у нас говорят: «Строить из говна и палок». Вот смотрите, что получается: в этом времени никто не ждет от тех же писателей, что написанная ими изданная государством книга принесет прибыль. Главное, чтобы она прошла рогатки цензуры и была идеологически выдержана. А то, что она пылится потом годами на полках книжных магазинов — никого не интересует. То же самое дело в моем времени со съемками кинофильмов. Главное — получить деньги, растащить, или как у нас выражаются — «распилить» бюджет, снять на оставшиеся гроши какую-нибудь дрянь, чтобы можно было сказать — вот он фильм, мы обещали снять, и сняли! И все деньги потратили! И придраться не к чему. А то, что фильм нафиг никому не нужен, никто его не хочется смотреть, так это все бывает…даже у голливудских компаний. А что говорить про наши, маленькие и мелкие. В моем времени кинодеятели зарабатывают не на сборах от фильмов, а на распиле бюджета съемок. Опять же, мы говорим не о Голливуде — о российском кинопроизводстве. Голливуд — там все ясно. Сняли хороший фильм — заработали денег. Сняли дрянь — под зад коленом, и даже студию закрыли. Кстати — вам обязательно нужно учесть этот момент. Если государство выделяет средства на кинофильмы, оно должно получить отдачу. Не смог снять так, чтобы тебя смотрели и отдали тебе денег — пошел вон! В черный список тех придурков, кому больше никогда и ни при каких обстоятельствах не давать денег на съемки. И судить их за бездарную растрату государственных денег! Как и чиновника, который выдал эти деньги — вероятно, за тот же самый откат.

— Видать, накипело у тебя на кинодеятелей! — ухмыльнулся Семичастный.

— Еще бы не накипело! — едва не скрипнул зубами я — вообще-то я поддерживал ту власть, которая существовала в России в момент переноса меня в этот мир, но…иногда идиотизм происходящего меня настолько бесил, что хотелось пойти к Кремлю и кричать: «Эй, вы там, вы что, ничего не видите?! Ослепли, оглохли, разум потеряли?! Вы чего творите?!»

— Зато они выковали из тебя несгибаемого писателя, который в этом времени теперь как сыр в масле катается — ехидно поддакнул Семичастный, и тут же посерьезнел — А что ты сказал о том, что делается антигосударственное кино? Как так может быть? Разве цензуры не существует?

— А они очень хитро делают — вздохнул я — Вот есть некий Бондарчук…хмм…да, я понимаю, глупо вышло. Забыл! Есть здесь такой — Бондарчук, актер, гениальный актер — я не побоюсь этого слова. И есть его сын, который стал…кем? Кем становятся дети морских офицеров? Ну да — морскими офицерами. А этот стал режиссером. Фильмы начал снимать. И вот представьте себе фантастический фильм, который снимали несколько лет, в который вбухали много миллионов — долларов, разумеется, и разумеется — солидный кусок от этих долларов выделен министерством культуры.

— Гадюшник! Это министерство культуры — какой-то гадюшник! — не выдержал Шелепин — То Фурцева чудила, то…кстати, а как там Махров, в чем-нибудь грязном еще не испачкался?

— Нет — отрезал Семичастный — Кроме связей с секретаршами и студентками ни в чем больше не замечен. Не ворует, взяток не берет, работает хорошо.

— Он и до студенток добрался! — пробормотал я очень тихо, но Семичастный меня услышал:

— Добрался. Предупреди его — хватит разврата. О душе надо думать! Иначе мы о ней подумаем…

Мда. Надо сказать Леше…аморалка на высшем уровне не приветствуется. И чего это он в разнос пошел? Вроде раньше такого не было, когда в издательстве работал. Хотя…что я знаю о его личной жизни? Он ведь не распространяется на каждом перекрестке о том, кого и как трахает.

— Ну так давайте дальше, Михаил Семенович! — прервал мои мысли Шелепин — Что там с интеллигенцией в вашем времени? И вы не закончили по сыну Бондарчука.

— Ну да. Сын. Снял дорогущий фантастический фильм с очень сильными спецэффектами. Потом вложился в рекламу — огромные деньги. Реклама этого фильма слышалась из каждого утюга!

— Как твои песни? — ухмыльнулся Семичастный — Знаешь, что ты сейчас самый популярный певец в СССР? Говорят — из каждого окна только Карпов и поет!

— Да? — слегка растерялся я — Не ожидал. Не знал. Но я закончу, ладно? Ну так вот, я расскажу вам сюжет. На Землю прилетает космический корабль — огромный диск. В корабле сидит молодой инопланетянин, ученый, гуманоид. То есть такой же человек, как и мы. В дальнейшем выясняется, что Земля находится в галактическом карантине, так как ее обитатели, то есть мы — очень злые существа, постоянно воюем, убиваем друг друга. Вот и постановило галактическое сообщество, что контактировать с нами — запрещено. А ученый взбунтовался, угнал корабль и полетел на Землю, чтобы доказать — земляне добрые, пушистые, и на них возвели напраслину. И вот он прилетает. Наши, российские военные запрашивают — кто он такой и зачем прилетел. Само собой — инопланетянин не отвечает. И тогда они решают его сбить. И сбивают. И не просто сбивают, а так, что корабль падает на Москву, разрушая при этом целый микрорайон. Корабль-то не боевой, защиты у него нет. Инопланетянин остается жив, выходит из подбитого корабля, и тогда на него набрасывается толпа местных парней с палками и арматурами — «нечего тут делать инопланетянам, возвращайтесь к себе»! Бей гада! Ну там дальше история продолжается, любовь с местной девушкой — куда же без сахарных соплей? Девушка оказывается дочерью генерала, который отдал приказ сбить ученого, и…неинтересно. Дальше уже не интересно. Суть вот в чем: наш, российский режиссер снял фильм, в котором русские военные показаны абсолютными идиотами, которые во-первых сбивают инопланетный корабль, который никак и ничем не выказал агрессии, во-вторых, сбивают его так тупо, так идиотски, чтобы он упал на город и убил, покалечил массу народа. Далее: русские люди показаны совершеннейшими ксенофобами, готовыми убить любого, кто не их нации, веры, и вообще выглядит не так, как они. Показаны кровожадными дикарями, готовыми наброситься на иноземца просто за то, что он не такой как они. Притом, повторюсь, инопланетянин не выказывал никакой агрессии. Я лично считаю этот фильм идеологической диверсией, очерняющей граждан страны и создающей негативный образ и русского народа, и российских военных. И напомню, все это было снято за деньги государства, которое этот фильм и очерняет. И если бы это был один такой фильм! Их множество! Государство кормит червей, которые разъедают его тело! Вот что такое интеллигенция моего мира!

Семичастный крякнул, и что-то пометил у себя в бумагах. Ну а я продолжил:

— Вернусь к литературе. Премии в литературном мире есть. Не государственные премии. Их учреждают различные фонды с абсолютно сомнительным происхождением финансирования, или вообще частные организации. Премии эти считаются престижными в кругах тех, кто считает себя интеллигенцией, то есть — у оппозиции власти. Практически восемьдесят процентов нашей интеллигенции, если не больше — оппозиционны власти, которая ее кормит. Так вот: чтобы получить престижную премию в так называемой Большой Литературе, или как ее у нас называют сокращенно «Боллитра», нужно, чтобы в романе рассказывалось о злодеяниях советской власти, о лагерях политзаключенных, о зверствах «кровавой гэбни» (киваю хмурому Семичастному), о современной тупой и злобной власти, которая угнетает свой народ, только тогда роман имеет шанс получить премию. Например — крупную престижную премию завоевал некий роман о том, как советская власть издевалась над казанскими татарами, высылая их на смерть в Сибирь.

— Казанскими татарами? — фыркнул Семичастный — Да чем им советская власть помешала? Как жили, так и живут — не хуже, и не лучше других.

— Роман просто глуп. Он полон несуразностей, логических нестыковок, писательница, которая его писала, абсолютно не представляет, о чем писала. Но роман получил премию в Боллитре. Потому что раскрыл преступления советской власти. Кстати — по нему и фильм сняли, такой же тупой, как и книга, даже еще хуже.

Я помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Знаете…я против гонений на пастернаков и солженицыных, вы это знаете. Но все-таки какая-никакая цензура нужна. И нужно нечто среднее между абсолютным равнодушием государства и безудержной поддержкой так называемой интеллигенции. И нельзя отдавать весь издательский бизнес в руки частного капитала. Это дурно заканчивается, проверено годами. Советская власть всегда поддерживала интеллигенцию, давала ей столько всего, что…честно сказать, я не знаю — за что им все это давали. Я когда жил в Доме творчества насмотрелся на эту «соль земли». Честно сказать — восемьдесят процентов тех, кто там был — гнать поганой метлой, а не книжки их издавать. Жалкие интриганы, которые только и смотрят, обсуждают — кто больше премий и званий получил, да на какой машине ездит. Пауки в банке. Ладно…завершая, скажу: опираться нужно не на так называемую интеллигенцию, насквозь прогнувшую и вечно оппозиционную, а на инженерно-технических работников! Ученых! Педагогов, которые воспитывают молодежь! Врачей! Вот кого нужно поднимать! Вот кто наша элита, цвет нации! А не клоуны, развлекающие народ! Актеры да певцы. Комедианты, почему-то считающиеся элитой. Нужно прекращать практику поддержки бездарностей, получающих деньги только за то, что его книга идеологически выдержана. Это рыбы-прилипалы, которые плывут туда, куда поплыл их хозяин, и питающиеся крошками с его стола. Если книги неинтересны, если их не покупают — будь они хоть трижды идеологически выдержаны, гнать автора поганой метлой! Другой вопрос — что надо аккуратно наставлять авторов, чтобы они писали не только интересно, востребовано, но еще и в нужном контексте! Вот для того и нужна правильная, дельная цензура. Без перехлестов и глупости, как в случае с Пастернаком и Бродским. Думаю, что в рамках министерства культуры должен быть создан комитет, занимающийся этим вопросом.

— Так и занимаются уже… — вздохнул Семичастный — То ты требуешь ослабить узду, то хочешь цензуры…тебя не поймешь.

— Да что тут понимать?! Тут только и можно сказать: «Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет!» Вот что такое сейчас советская цензура! Суслов, больше похожий на ожившую мумию фараона — вот ваша цензура! Разве Суслов должен определять — что издавать, а что нет, что показывать, а что нет?! Да от его присутствия молоко скисает!

Шелепин и Семичастный заулыбались, а я продолжил:

— Вон, Махров — пускай создает специальный комитет, подберет в него дельных людей, которые и не воруют и взяток не берут (Только секретарш на столах раскладывают! — хохотнул Семичастный), они и будут определять — кому издаваться, а кому нет! И ему на подпись! И так же фильмы! И создать черный список бездарей! Да, будут ошибки, да, будут просчеты, но не ошибается тот, кто не работает! И вообще нужно разработать максимально четкие критерии, по которым цензор станет определять ценность представленного ему материала. Направить его мысль!

— Вот вы этим и займетесь! Критериями! — поймал меня Шелепин.

— Инициатива наказуема! — хохотнул Семичастный.

— У нас говорили: инициатива имеет инициатора — уныло буркнул я, и добавил, скривив губы — насчет секретарш на столах, а что, лучше если секретари на столах? Будем радоваться, что у наших чиновников нормальная ориентация. Хе хе…

— Тьфу! — сморщился Семичастный — нам только этого не хватало! Секретарей на столах! Ладно, Карпов, ситуация ясна. Будем думать.

— Да, спасибо за информацию, она была ценной — задумчиво сказал Шелепин — Учтем. Можете быть свободны. Работайте, Михаил Семенович!

И я отправился работать.

* * *

— Может еще денек подождать? Может я еще не готов?

— Володя, хватит трусить! Это совсем не больно!

— Ага…иглы-то вон какие! Они до самого сердца достанут! Может ты задумал меня убить?

— Если бы я задумал тебя убить, то вначале привязал бы к столу, хорошенько попытал, чтобы узнать твои новые стихи и сочинить на них песни, и только потом убил бы. А так — какой мне гешефт от твоей безвременной кончины?

— А может ты патологический маньяк! Может тебе всласть мучить актеров! Может ты не любишь актеров!

— А я и не люблю актеров. Но не настолько, чтобы убивать их таким экзотическим способом. Все, хватит болтовни! Расслабься и лежи тихо!

И я приступил к делу. Иглы и правда втыкаются совсем не больно — ощущается лишь что-то вроде электрического разряда. Главное — попасть в нужную точку. А в мышцах так и вообще нет нервных окончаний — коли, сколько душеньке угодно!

Особого проку в иглоукалывании нет — чисто укрепляющее и все такое. Иммунитет повышает, расслабляет, снимает усталость и напряжение. А мне сейчас и нужно, чтобы снялось напряжение. И только потом…

«Потом» наступило через полчаса, когда я взял в руку блестящий шарик на цепочке и начал раскачивать его перед глазами пациента, потребовав, чтобы он внимательно следил за полетом шара. Я мог бы погрузить его в сон и по-другому, одними словами, но лучше пусть будет с шаром, так надежнее. Высоцкий перед сеансом хорохорился, говорил, что его железную волю ни один гипнотизер не пробьет, но…я только посмеивался. Давно известно — зрители, которые идут на сеансы гипнотизера куда-нибудь в цирк, или в театр (раньше часто устраивали такие представления), договариваются, что не будут поддаваться, а если увидят, что кто-то из них поддается на гипноз — сразу же толкнут, разбудят. Не подозревая, что именно вот этим самым заранее принятым планом действий они подсознательно готовят себя к тому, что поддадутся гипнозу.

Кроме иглоукалывания и гипноза — по методике Зинаиды была использована кое-какая «фарма», лекарства, воздействующие на мозг человека. Не наркотики, но…кое-что находящееся рядом. Эти лекарства есть в нашей химлаборатории, оснащенной по высшему уровню. Уж на то пошло, наши агенты должны уметь вести и допрос с использованием химических спецсредств. И они умеют.

Кстати сказать, не так просто Высоцкого допустили сюда, в святая святых, в тайную базу КГБ. Сам того не подозревая, он стал подопытным кроликом, на котором я должен обкатать технологию «промывки мозгов». Именно так — «промывку», а чем еще назвать вмешательство в сознание человека с целью изменения его поведенческих мотиваций? Если можно внедрить в голову человека осознание того, что алкоголь и наркотики пагубны для его организма, привить ему отвращение к любым «дурманам», так почему нельзя добиться и другого? Например — изменить идеологию некого реципиента. Или сделать из него «торпеду», которая «активирует взрыватель» в строго определенный момент. Например — когда увидит своего работодателя, и когда в руке у нее окажется инструмент, способный лишить жизни.

Для обывателя все это звучит цинично и гадко — как так можно поступать с людьми?! Да вы что?! Это бесчеловечно! И я отвечу: да. Это бесчеловечно. Но спецслужбы никогда не задумывались над тем, насколько морально, или аморально то, что они делают. Главное — эффективность. Главное — достигнуть цели! «Глупый самурай! Для ниндзя главное не честь, для ниндзя главное — победа!»

Конечно же, Высоцкий никогда не узнает о том, что фактически он был лабораторной крысой. Для него — я, рискуя своим положением, нарушая закон, в обход правил пытаюсь спасти его жизнь, вытаскиваю из падения в пике. Да, это правда. Но как всегда — это не вся правда. Никто и никогда не допустил бы его на Дачу, если бы я не подал идею использовать его для отработки методики гипновоздействия (так официально называется «промывка мозгов»).

В общем, я использовал доступные мне ресурсы для своей цели. Я хотел спасти Высоцкого, и я его спасу. А еще — отработаю методику гипновоздействия.

* * *

— Ты хорошо меня слышишь?

— Да

— Ты любишь свою жену?

— Да

— Ты хочешь к ней поехать?

— Да

— Ты хочешь остаться за границей?

— Нет

— Ты хочешь избавиться от алкогольной зависимости?

— Да

— Ты употребляешь наркотики?

— Нет

— Ты когда-нибудь употреблял наркотики?

— Нет

— Сейчас я буду считать до пяти. Когда назову цифру пять, ты проснешься, забыв все вопросы, которые я тебе задавал. Ты почувствуешь себя бодрым, отдохнувшим, как после долгого сна, у тебя будет хорошее настроение. Итак, начинаю считать. Один! Два! Три! Четыре! Пять!

Высоцкий вздрогнул, вздохнул и медленно открыл глаза. Сфокусировал взгляд на моем лице, поморгал, будто вспоминая, кто я такой, потом счастливо, широко улыбнулся:

— Мне такой хороший сон приснился! Будто я с Мариной…в общем — мы с ней были в постели…

Он сел на кушетке, опустив голые ступни на паркет, вздохнул, и снова улыбнулся:

— Господи, как хорошо! У меня такое настроение, будто я горы могу свернуть! Или подпрыгну, и зависну в воздухе! Давно так хорошо себя не чувствовал!

— По этому случаю надо выпить — я протянул ему стакан, наполненный водкой, специально приготовленной для такого случая — Пей!

— Зачем? — растерялся Высоцкий — ты же сказал…

— Пей! — перебил я его — Ну?!

Высоцкий замолк, внимательно посмотрел мне в глаза и в три больших глотка выпил содержимое стакана. Аккуратно поставил стакан на тумбочку рядом с кушеткой, посидел секунды три, будто прислушиваясь к своим ощущениям, и вдруг перегнулся в безудержном, вывертывавшим нутро приступе рвоты!

Я успел подставить заранее приготовленный тазик, и оставил его на коленях пациента. А пациент продолжал фонтанировать, как заправская нефтяная скважина. Вначале вышла водка. Потом — непереваренные остатки завтрака. За ними — все остальное, вплоть до желчи со слизью. Еще немного, и он бы выблевал свой желудок, но…наконец-то рвота прекратилась, хотя позывы на нее были еще минут пять.

— Это что такое было?! — прохрипел Высоцкий, вытирая мокрые губы поданной мной салфеткой — Это что, теперь всегда так будет?

— Всегда — подтвердил я сухо, забирая тазик и ставя его к стене лаборатории — Как только выпьешь хоть немного спиртного.

— Это было хреново! — выдохнул Высоцкий, попытался встать с кушетки, но его ноги подломились и он снова на нее плюхнулся.

Я не возражал — хреново, да. А ты чего хотел? В игрушки играемся, да? Нет, парень…шутки кончились. И алкоголь закончился. И наркота. Теперь ты свежий, бодрый, как огурец с грядки. Хмм…будешь свежий и бодрый, когда отойдешь от терапии. Кстати, я еще в юности слышал, что именно так и лечат алкоголиков — внушают отвращение к спиртному, а потом дают выпить полстакана водку. Их полощет, как сейчас Высоцкого — таким образом вырабатывается реакция на алкоголь.

Увы, если не применять специальных средств, раскрывающих мозг, толку от такого гипноза практически и нет. Два-три таких сеанса с вливанием в себя водки, и ментальный барьер потихоньку исчезает, растворяется. Человек снова начинает выпивать, да еще и пуще прежнего.

— Ну что же, пойдем! Тебе в душ надо, а потом — побегаем. Любишь бегать, Володя?

Высоцкий коротко простонал, а я довольно хохотнул. Ну да, палач! Так то ж для пользы дела! Пусть здоровьице подтянет. Ничего, нормально! Так-то он мужик достаточно крепкий, чисто своей природой так сказать…ну да — алкоголь, курение, нездоровый образ жизни свое взяли. Мышцы можно сказать в остатке, животик, отекшее лицо — все атрибуты обычного интеллигента, считающего слово «спорт» смешным и плебейским. Настоящий интеллигент тяжелее рюмки ничего не поднимает. Ну…так считают те, кто считает себя интеллигентами. Сталкивался, ага…

Кстати, теперь Высоцкий и не курит. А если попробует…нет, ТАК фонтанировать не будет, но потошнит его определенно. Нормально! Ибо нефиг.

* * *

— Результат?

— Не пьет, не курит, набрал спортивную форму. Карпов его гоняет, как новобранца.

— И что, Высоцкий так спокойно ему подчиняется?! Этот бунтарь? Не могу поверить…

— Верь, верь… — Семичастный хохотнул — Гоняет, как Сидорову козу! Тот матерится и бегает! Вот чего у Карпова не отнимешь — умеет он заставить людей делать то, что он хочет. Давит, давит, давит! Это танк, а не Карпов!

— Значит, методика работает…как Карпов и предсказал.

— А чего тут предсказывать? Методику разработала его подруга, так что работает. Но на широкую основу «промывку мозгов» поставить нельзя.

— Почему? Мне казалось, что мы ради этого и затеялись с Высоцким? Допустили его на Дачу, Карпов тратил на него время — зачем? Если нельзя использовать?

— Использовать можно, но если только имеется гипнотизер такой же силы, как Карпов. Или как его Зинаида.

— Неужели Карпов настолько сильный гипнотизер?! Что, второй Мессинг?

— Мессинг — аферист. Мы это выяснили уже давно. Карпов — сильный гипонотизер, который пользуется обычными средствами для введения в транс. Вся штука в том, что ввести в транс могут многие, доступен даже самогипноз. А вот внушить что-то, да так, чтобы это осталось в мозгу на десятилетия, а то и на всю жизнь — могут единицы. От чего зависит — никто не знает. Просто…вот так! Способности такие. Один поет хорошо, другой — штангу поднимает, третий…третий гипнотизирует. Его подруга обучила, врач-психиатр, а именно она и разработала эту методику — подобрала лекарства, ну и опробовала методику. На том же Карпове, между прочим.

— Интересно, она жива? Получилось?

— Почему-то я уверен, что — да. Раз Карпов в этом уверен. Рядом с ним чувствуешь себя совершенно отвратительно — этот гад всегда прав.

— Чувствуешь себя ребенком рядом с папочкой? — усмехнулся Шелепин — Папочка делает вид, что всерьез разговаривает с ребенком?

— Что-то вроде этого — вздохнул Семичастный — Как думаешь, может все-таки его не выпускать из страны? Слишком уж он ценная личность!

— Да?! И как ты его удержишь? Мы же ведь это обсуждали! Он уйдет, как горячий нож сквозь масло! Ты же сам мне рассказывал о его уровне подготовки! А он, между прочим, стал еще круче. Все эти месяцы Карпов тренировался! И сейчас тренируется!

— А что если…

— Убить? На кой черт? «Не доставайся же ты никому!»? Глупо. Пусть работает за границей. Будем считать, что он наш резидент в США. Хмм…да почему — «будем»? Он фактически и есть наш резидент! Да не просто резидент, он агент влияния! И польза от него там очень большая, ты же сам знаешь. Неоценимая польза! Гигантская!

— Знаю. Но он меня бесит. Глупо, конечно, но…

— Самодовольный, слишком умничает, для него нет авторитетов, слишком самостоятельный и самодостаточный, наглец, и вообще — слишком умный. Так?

— Так.

— Слышали уже, и не раз. Все, хватит на эту тему. Слишком много значения мы придаем личности Карпова. У нас дела есть и поважнее. Что там с «Омегой»?

— Ну вот как говорить об «Омеге», не упомянув Карпова? И опять все к нему! Пусть валит в свою Америку, черт его подери! Но потом. Когда доделает.

— Так что с «Омегой»?

— Хорошо с «Омегой». В отсев ушли только двое. Один оказался неуправляемым, и по прибытии устроил что-то вроде скандала. Потом подтвердил свою непригодность — несколько скандалов, споров с командирами, драки. Убрали спецсредством «Стрелка».

— Что за спецсредство?

— Стреляющая стеклянными ядовитыми иглами авторучка. Вот, посмотри.

Семичастный выложил на стол шариковую авторучку, ничем не примечательную, кроме одной черты — она была толстовата для простой авторучки. Председатель КГБ щелкнул кнопкой, вылез стержень, и тогда Семичастный написал на листке несколько слов.

— Вот! Видишь? Авторучка, как авторучка. Но если повернуть вот так, а потом нажать на кнопку…

— Убери к чертовой матери! — поморщился Шелепин — не дай боже…

— Ну я же в тебя не направляю — примирительно хмыкнул Семичастный — Сам спросил! Вот и показываю. Кстати, разработали по идее того же Карпова. Закончили как раз недавно. Пять стеклянных игл летят с большой скоростью, втыкаются в тело. Найти их практически невозможно — рентген не видит. Они при попадании в тело разламываются на куски. Каждая игла отравлена биологическим ядом, следы которого невозможно найти уже через час после отравления. Он моментально разлагается в теле. Паралич сердечной мышцы — похоже на сердечный приступ.

— А второй, тот, что отсеялся? Тоже бузотерил?

— Несчастный случай. Выстрел, пуля попала в голову вместо того, чтобы попасть в бронежилет. Повернулся неудачно. Печально, конечно, но их предупреждали, что все по-взрослому.

Помолчал, задумчиво добавил:

— Сегодня им привезли «кукол».

Шелепин поморщился:

— Мне неприятно об этом слышать.

— Это настоящие ублюдки! — построжел лицом Семичастный — Убийцы, маньяки, насильники и грабители. Мир станет чище, когда их не будет. Бойцы должны пройти через кровь. И если помнишь, это тоже идея Карпова. Говорит, он сам через такое проходил, когда из него готовили диверсанта.

— Ладно, хватит об этом. Госдепартамент подтвердил визит. Он состоится пятнадцатого августа. Готовься.

— Всегда готов, как юный пионер!

* * *

Я был здесь один раз. Спустился, посмотрел, и…назад. Гнетущее чувство. И понимаю, что без такого нельзя, а все равно неприятно. Как это назвать — не знаю. Гауптвахта? Тюрьма? Карцер? И то, и другое, и третье. Под землей, рядом с тиром — длинный коридор, от потолка до пола — стальные решетки. Помещение небольшое, рассчитано на десять человек. Пять двухъярусных кроватей, туалет, кран с холодной водой, и…собственно, все. Если загнать сюда тридцать человек — часть могут сидеть на кроватях, часть — прямо на полу.

Везли на двух автозаках, загнали в камеру, сделали перекличку, я расписался за прием заключенных, и конвоиры тут же уехали, сопровождаемые строгими охранниками периметра. Охранник из числа наших занял место у решетки.

Личные дела этих мразей я уже читал — их прислали прежде, чем привезли собственно фигурантов дела. Но только Я читал. Больше никто. Весь фокус в том, чтобы курсанты устранили свою «куклу» не размышляя, не раздумывая, просто потому, что им так приказали. Это во-первых.

А во-вторых…курсант должен убить своего первого врага. Или первую жертву — не знаю, как лучше назвать. Нет — жертва, это у преступников. Тут — «объект». Вот так безлико — «объект», да и все тут. И скорее всего ты никогда не узнаешь, что это был за объект, и что он совершил.

Жалко ли мне заключенных? Да боже упаси. Нет здесь ни одного, кого можно было бы пожалеть. Меня больше беспокоило — все ли курсанты смогут убить человека, не зная, кто он, и что он. А еще — чем мотивировать «кукол». Одно дело — подойти и просто перерезать глотку заключенному, который заслуживает смерти. Это неинтересно. Хотя и в этом есть свой смысл. Но я хочу сделать по-другому: пусть дерутся. Заключенному — нож. Курсанту — ничего. Убьет курсанта — останется жив. Отправим в тюрьму досиживать. Не сможет…его проблемы. Здесь были и приговоренные к смерти. И те, кто каким-то чудом ее избежал, получив максимальный срок.

Здесь, кстати, есть и три женщины — одна участница банды грабителей, убийца, вторая — отравительница, травила мужей и соседей (как в моем времени делала Инютина, убитая здесь Аносовым вместе со своей кровожадной родней), третья — приговоренная к смерти Тонька-пулеметчица. Это я ее сдал, еще два года назад. В моем времени ее раскрыли только в 1974 году, и то случайно. Тонька-пулеметчица в 1941-м попала в плен, и немцы предложили ей расстрелять группу местных жителей в какой-то русской деревне. Тонька согласилась. Положила полторы сотни людей из пулемета «максим». Так и повелось — днем Тонька расстреливала людей, ночью пила и трахалась с немецкими офицерами и солдатами. Потом она подцепила от них гонорею и сифилис, Тоньку отправили в немецкий тыл на лечение. Два года она расстреливала людей — с 41-го по 43-й год. А пока она болталась в немецком тылу, работала в госпитале, Красная армия вошла в Германию, началась суета…Тонька как-то добыла себе документы советской медсестры — на чужое имя, легализовалась, устроившись в советский госпиталь, а там в 1945 году окрутила офицера по фамилии Гинзбург и вышла за него замуж.

После войны ходила к пионерам, рассказывала про войну…она же ветеран! В 1974 году ее брат, полковник советской армии написал в анкете, что у него есть сестра, и указал ее фамилию. КГБ заинтересовалось — почему это у сестры не такая, как у брата девичья фамилия. Начали расследовать и вышли на эту самую Макарову. Тоньку взяли.

Всего она убила около полутора тысяч человек. Доказали на суде — 160. Но и этого хватило. Тонька до последнего была уверена, что ее не расстреляют — женщин в СССР не расстреливали, что бы они не сделали. Но ее расстреляли. Одну из немногих женщин. Слишком уж страшны и мерзки были ее преступления. И срока давности за предательство — нет.

Женщин отделили от общей группы заключенных и они сидели в гостевом доме, в подвале. Тоньке уже за пятьдесят, отравительнице — сорок шесть, бандитке — всего тридцать. Она лично стреляла в отдыхающих на обочине людей вместе со своими подельниками, однако — ей дали только пятнадцать лет. В злобном Мордере, проклинаемом либерастами, женщин приговаривали к смерти только в исключительных случаях. На моей памяти приговорили троих. Это та же Тонька, это отравительница Инютина, которая отравила сорок человек (пятнадцать до смерти, остальные инвалиды), и это сочинская «бизнесменша» Железная Белла, Берта Наумовна Бородкина, директор Геленджикского треста ресторанов и кафе.

Когда Андропов пришел к власти, он начал зачищать всех, кто был связан с Брежневым. Берту прикрывал Медунов, любимец Брежнева, так что ее судьба была решена. При обыске у нее нашли только деньгами пятьсот тысяч рублей. При средней зарплате в стране 170 целковых. А еще — драгоценности, и много, много всякого ценного. Беллу расстреляли. Немного не дожила до воровского капитализма девяностых — считалась бы успешной бизнес-леди.

Кстати сказать, про Берту я помнил, но сдавать ее пока не стал. Она не маньяк, а то, что ворует — так все воруют. «От большого немножко — не воровство, а дележка!» — пословица советских времен. Нет, я не уважаю воров, но с ней все было не так уж и просто. Там система такая — она обязана давать наверх. Она такая же заложница системы, как и все остальные. Да и не считаю я, что женщину нужно расстреливать за такое. Вот Тоньку — надо. Бандитку, которая из обреза стреляла в детей — надо. А за хищения — надо сидеть. Но не червей кормить. Забрать у нее все нажитое непосильным трудом, и пусть работает поваром где-нибудь в столовой — когда отсидит, конечно. И есть насчет нее кое-какие мысли… Попозже ей займусь, не до нее.

Советская система брежневского времени была построена так, что волей-неволей люди тащили с производства. Все тащили. «Чего охраняешь, того и имеешь!» — как говорил незабвенный, но ныне нелюбимый мной Жванецкий. Я знал женщину, в доме которой были залежи алюминиевых вилок, ложек, тарелок со штампом «Общепит» — это все из столовой, где она работала поваром. Она дома почти не готовила — холодильник был набит вареными куриными ногами, котлетами, винегретом и всякой такой едой. Чуть-чуть, несколько грамм не доложили в порцию, и вот, конце дня полные сумки продуктов у персонала. Проходимость-то сумасшедшая, народ идет и идет. Вроде копейки получаются с каждой порции, а на круг — сотни рублей. Вот эти сотни и передаются наверх, в трест ресторанов и кафе. Частично, конечно.

Ну а на заводах перли подшипники, инструменты, цветмет — все, что могли. С «несунами» (так называли эти «расхитителей») боролись всеми силами, но…бесполезно. Разве уследишь? Сосиски за пазуху, водку в грелку, колбасу под курткой, а потом продать соседям. Так и жили.

Вернее — так и живут. Сейчас. Я ведь в этом времени…и брежневская система совершенно не сломлена. Чтобы выскочить из колеи нужно приложить огромные усилия. А еще — дождаться, когда вымрет старое поколение, и народится новое. Вот только одна проблема — как бы новое не было хуже старого. Вон, на Украине, кого воспитали? Двадцать с лишним лет после развала Союза, и вот тебе — поколение злобных, мерзких нациков, ненавидящих все русское, зигующих и устраивающих факельные шествия, которые так и хочется назвать «фекальными» шествиями. Потому что любой нацик суть мерзкое дерьмо.

А кто виноват в том, что выросло такое поколение? Как ни странно — и Россия тоже. Оставили без внимания регион, бросили его в одиночестве, и вот что выросло! Как плесень, как черви на гниющем трупе!

Ну да, американцы постарались — вложишь пять миллиардов долларов, будет результат. Наши же ничего не вкладывали — авось само рассосется. Не рассосалось. Раковые опухоли очень редко рассасываются сами. Обычно помогает или терапия жестким облучением, или хирургическая операция.

Сталин был хорошим хирургом. Вот он бы точно ликвидировал эту «раковую опухоль» — раз, и навсегда. Хотя…по большому счету именно он виноват в том, что на Украине остались метастазы опухоли фашизма. Не сажать надо было бандеровских прихвостней — вешать! Посидели в лагерях, да и вышли, живые и здоровые. И каких они детей воспитали, внуков? Да, ЭТИХ. Вот кого надо давить! Вот кого надо истреблять безжалостно, как взбесившихся животных, как маньяков, не достойных человеческой жалости! Фашизм не имеет права на существование, его нужно искоренять каленым железом. Огнем и мечом.

И снова вспомнил Железную Беллу. На самом деле, эта баба умнейший, продвинутый руководитель. Организовать такую мафию, и столько времени продержаться — это чего-то, да стоит. Может встретиться с ней? Поговорить? Пусть повинится, сдаст свое наворованное бабло, и работает на благо страны!

Наивно, конечно. Но почему-то мне хочется, чтобы ее не расстреляли. Провести эксперимент — взять, да и перековать эту бабу! Кстати — по Высоцкому вроде как получилось, а с Железной Беллой? Нужно будет поговорить с Семичастным. А что, если я смогу «перековать» такого «монстра» как Белла — значит, методика гарантированно работает. Высоцкий сам хотел избавиться от своих дурных привычек. А тут — полное противление воздействию, и сломать этот барьер дорогого стоит. Так можно было бы любого оппозиционера «перековать».

Кто-то скажет, что это неправильно, что это не по-человечески, что…ну, много можно найти аргументов «против». И я соглашусь. Да, это нехорошо. Но государство стоит на насилии. Насилии над личностью, насилии над обществом. И то, что хорошо государству, обществу, в целом частенько идет в противоречии с благом отдельной личности. И вот здесь нужно держать баланс, равновесие: каждая личность важна, но что важнее — отдельная личность, или все сообщество? У военных такого вопроса не возникает. «Вперед! В атаку!» — вот и весь ответ.

А вот либералы всегда считают, что важнее соблюдать интересы каждой личности, даже в том случае, если это идет во вред большинству. Что меньшинство может диктовать большинству свои условия, так как главное — соблюдение интересов каждого, а не коллектива в целом. И тогда начинается перехлест. Тогда устраиваются гей-парады, тогда нетрадиционное меньшинство диктует большинству свои правила поведения. И это касается не только и столько гомосексуалистов — через пятьдесят лет черное меньшинство США, которое составляет пятнадцать процентов от населения страны будет диктовать свои правила поведения семидесяти пяти процентам населения белых, красных, желтых. Не дай бог сказать, что ты не любишь черных! Или просто назвать негра негром! Тебя тут же уволят с работы — и это в лучшем случае. А могут и засудить за расизм! Совершенно дикий откат от сегрегации белыми черных, к угнетению черными белых.

Да, США сами виноваты в своей беде. Сейчас они гнобят черных, зверски ущемляя их в правах. (Только недавно вышел закон о запрете сегрегации, но…пока работает слабо) Пружина сжимается. Пройдет пятьдесят лет и она так жахнет, что всему миру станет тошно. И не только США. Европа тоже взвоет. И это справедливо. Эти люди, которые десятки лет мутят воду по всему миру должны были понести справедливое наказание.

Сделав себе зарубку в памяти насчет Беллы, я открыл одно из личных дел и собрался прочитать содержимое папки, когда в дверь кабинета постучали. Ольги не было, я отправил ее тетешкать сына (пусть отдохнет, кто знает, что там впереди), так что пришлось встать с кресла и тащиться к закрытой двери. Как и ожидалось, это был Аносов — ну а кто еще посмеет беспокоить меня в святая святых, моем кабинете, в неурочное так сказать время (уже вечер).

— Привет! — сказал он устало-озабоченно и направился к дивану, на который и плюхнулся, откинувшись на спинку — Читаешь дела?

— Читаю дела… — индифферентно подтвердил я — А ты чего домой не едешь?

— Домой? — хмыкнул Аносов — Куда — домой? В пустую квартиру? Я лучше здесь заночую, в казарме. Все веселее. Тут у меня дом. Вот — к тебе могу прийти в гости. Отвлечь от дел. Поболтать ниочем. Ольгу в город отправил?

— Отправил — кивнул я, оглядывая стопу папок — К сыну. Ты же в курсе, что ее мать с Костиком приехали? Ну вот, она теперь с ним занимается. Послезавтра приедет, вечером. Как раз мы закончим с этим грязным делом.

— Закончим… — с непонятной интонацией протянул Аносов — скажи, а тебя так же учили? Ну…с куклами?

— Так же — кивнул я, вспомнив лицо того мужика, огромного, рыжего. У него пальцы были как сосиски. Если бы он сумел меня поймать — раздавил бы, как грецкий орех. Но не сумел. Я разбил ему кадык, а потом сломал шею. И да — у него тоже был нож, и он успел меня порезать. Он был очень, очень быстр! Бывший спортсмен. Убийца.

— Кому дашь баб? — опять же с непонятной интонацией спросил Аносов — Опасное это дело, с бабами. Мужиков они смогут, а баб? Может давай мы сами их исполним?

— Нет! — ожесточился я — Кому достанутся, тому достанутся! А не смогут — их проблемы. Мы здесь не в игры играем. И времени у нас очень мало.

— Что, думаешь все-таки начнется? — внимательно посмотрев на меня спросил Аносов.

— Вполне вероятно — сухо ответил я — В общем, так: нумерую папки, выписываю фамилии, пишу на листках, будут тянуть жребий. Кому какая кукла достанется, так тому и быть. У нас сейчас двадцать восемь человек, кукол тридцать. Оставшихся отдам кому-нибудь из них, сам решу — кому. И вот еще что…оружие — нож и пистолет с ослабленными патронами. Это для куклы. Курсант — безоружен.

— Эдак мы половины недосчитаемся — пожал плечами Аносов — Что-то ты крутовато берешь! Ладно, ладно! Не надо так на меня таращиться! Вообще — ты знаешь, что у тебя взгляд жутковатый?

— То есть? — неприятно удивился я — С какой стати? Взгляд, как взгляд!

— Неет… — хмыкнул Аносов — Когда ты так смотришь, ощущение, что вот-вот башку свернешь! Аж мороз по коже! И если я, уже привыкший, так реагирую, то что тогда чужие? Те, кто тебя не знает, или мало знает? То-то же…зверюга зверюгой! Так волк смотрит — вроде и не выказывает агрессии, но понимаешь — сейчас клацнет зубами, и тебе кирдык.

— Да ну тебя…ерунда какая! — досадливо поморщился я — займись лучше делом. Вон ножницы, вон бумага — режь на квадратики и ставь номера. Все польза будет…а то болтаешь всякую чушь. Кстати, может чаю попьем, раз уж пришел? Заодно расскажешь, почему и как обходишься без бабы. Чего это ты себя раньше времени похоронил? Молодой еще мужик, крепкий, сильный, при деньгах, при квартире, машине — какого черта из себя строишь инвалида? Найди себе бабу, заведите ребенка, и не одного — еще не поздно, черт подери!

— Да ну тебя к черту… — досадливо отмахнулся Аносов — С этой службой, какие бабы?! Где их искать?! Вот так и обхожусь…снами. Ладно, хватит об этом. Неинтересная тема. Где там твои чертовы ножницы. И да, давай чаю. И к чаю чего-нибудь, пирожков каких-нибудь. Один голый чай пьют только проклятые англичашки, а мы, русские, должны чай чем-нибудь заедать!

Глава 5

— Видите эту коробку? — я ткнул пальцем в обычную коробку из-под обуви — Сейчас подходите, суете в нее руку, и достаете листок бумаги с номером. Вначале идет тащить первый стол, потом — те, что слева. Без суеты, но быстро. Пошли!

Курсанты вставали, доставали листок, усаживались на места. Все заняло пять минут, не больше. Я заглянул в коробку, там остались два листка.

— Здесь остались два листка. Я отдам их двоим…потом, когда все будет закончено. Гадаете, что это за номера вытаскивали? Это номера тех людей, которых вы должны будете убить.

Я сделал паузу, осмотрел класс — курсанты сидели молча. У кого-то на лице ошеломление, у кого-то интерес, кто-то просто равнодушен, или кажется, что равнодушен.

— Итак, рассказываю: против вас выйдет человек, вооруженный пистолетом с восемью патронами и ножом. Вы должны будете его убить. Обязательно — убить. Никаких других вариантов. Он тоже постарается вас убить. Кстати, это может быть и женщина. Патроны в пистолете — ослабленные, но убить ими плевое дело. Или покалечить. Никакой защиты у вас не будет — кроме вашей ловкости и умения. Если мы вас зря тренировали, если вы не сможете победить обычного человека — значит, вы нам не подходите. Вопросы есть?

— Курсант Орел! Разрешите вопрос?

— Давай, Орел.

— А если он убьет? Ну…мой противник.

— Значит, ты плохо учился. Плохой боец. Напишем, что у тебя случился инфаркт, и актируем. Кстати — на помощь не рассчитывайте. Будут вас убивать — никто и пальцем не шевельнет, чтобы вам помочь.

— А женщины? Они что, тоже бойцы?

— Нет. Женщины — не бойцы. Но вы обязаны их убить. Не убьете, пожалеете — отчисление.

— А кто эти люди? — не унимался курсант.

— А вот этого я вам не скажу. И никто не скажет. Вам дан приказ — убить своего противника. Вы должны его выполнить, и не рассуждать — стоило убивать, или нет. Через час начинаем. Самурай, установи очередь. Начнем по возрастающей — у кого первый номер, тот первым и пойдет. Происходить все будет в тире. Все, вопрос закрыт.

Я повернулся и вышел из класса, взглянув напоследок в глаза Аносову. Тот коротко кивнул, мол, понял. Все организую.

Ночь заключенные провели в камере, спали вповалку, но ничего. Обошлось без эксцессов. Было две драки за место, но быстро затихли — не без участия охранников, отдубасивших толпу направо и налево. На охранников никто не напал — вид двух автоматных стволов, направленных на тебя из-за решетки (страховали), не очень-то разжигает желание побунтовать.

Заключенным никто ничего не объяснил. Привезли, «разместили», и…все. Они пытались задавать вопросы, но на них никто не отвечал.

В семь часов утра я спустился в «гауптвахту», поздоровавшись с молчаливыми охранниками, одетыми в полувоенную форму (что-то вроде ВОХРы), и остановившись перед решеткой, отгораживавшей камеру от коридора, не очень громко, но ясно и четко сказал:

— Все слушаем сюда!

Народ в камере зашевелился, ко мне обратились десятки лиц — заспанных, злобных, спокойных, взволнованных — разных лиц. И главное сейчас было — не увидеть в них людей. Потому что они теперь не люди, а «куклы». И нет им пощады. Здесь нет ни одного существа, заслуживающего жалости. Вон тот ублюдок забил всю свою семью молотком — родителей, сестру, брата. Чтобы остаться наследником и жить в свое удовольствие. Придумал историю, что в дом ворвались бандиты и всех убили.

Вон тот — грабил и насиловал женщин в городском парке. Он ударил девушку ножом — десять раз. Думал — не выживет. Но она выжила, выползла на дорогу и ее спасли. А еще — она описала его внешность. Потому его и взяли.

Этот — ходил по квартирам и грабил пенсионеров. Бил молотком по голове. Поймали совершенно случайно — соседка увидела, как он выходит из квартиры, подглядывала в глазок. А она его знала.

Вот этот — знакомился с женщинами, мечтающими выйти замуж. А на свидании у них дома — насиловал и душил. Ну и само собой — грабил. Вообще-то без «грабил» не обходится ни одно преступление. Главное заключено именно в этом слове — «грабил» — а маньячество, это уже потом.

Эти двое — банда, настоящая банда. Убили кассира, забрали деньги. Потом еще грохнули инкассатора, и тоже ушли с деньгами. Потом двух милиционеров, которые хотели проверить документы. Еще — случайного прохожего и его жену — те шум подняли. В общем — руки по локоть в крови. А сдала их баба одного из них. Нехрен было хвастаться преступлениями, а потом другую бабу трахать. Вот бывшая и сдала. А ребята крепкие — бывшие спортсмены. Кому-то достанутся…мало не покажется.

Вот тот, с туповатым лицом дебила изнасиловал и убил двух девочек, 12 и 13 лет. Подробности даже вспоминать не хочу, настолько это отвратно.

Я всех их помню, все подробности преступлений. Мне прислали не все тома дела, сделали из них выжимку, основное, соорудили что-то вроде досье. Но мне этого вполне хватило, чтобы понять. Есть фото, есть описание событий. И я согласен — им жить не надо.

— Все слушайте! — повысил я голос — Вы все приговорены к смерти! Вы все заслуживаете смерти! Но вам будет дан шанс. Вас будут выводить по одному, и вы будете драться с нашим человеком. Победите — вас увезут назад в тюрьму. Проиграете — смерть. У вас будет пистолет с восемью патронами и нож. У вашего противника — ничего. Так что шанс у вас есть.

Я намеренно не сказал, что их оставят жить. Я сказал, что их увезут назад, в тюрьму. Но никто из осужденных разницы не понял. Никто. Их все равно казнят, но только потом, в тюрьме. Или по дороге в тюрьму. Ни один из них жить не будет — хотя бы потому, что они теперь знают обо мне, и о том, что здесь будет происходить. А нам слухи ни к чему. И мне ведь надо их как-то мотивировать? Чтобы как следует старались порешить моих курсантов…

Жалко ли мне курсантов? Конечно, жалко. Но это ничего не значит. Абсолютно ничего. Это служба. Это работа. И те, кто не может ее исполнить — отсеются. Сутками мы делали из них настоящих бойцов, сутками натаскивали, как бойцовых собак. Но если они все еще не могут взять зверя — зачем нам такие собаки?

— Эй, вы чего?! У меня двадцать лет! Какая смерть?! — завопил молодой крепкий мужик из угла камеры — Не имеете права!

— Я все сказал. Будем выкликать по фамилии. Выходите, идете с конвоирами. Оружие получите на месте.

Я развернулся и ушел, не обращая внимания на возмущенные крики, стоны и даже плач. Каждый человек кузнец своего несчастья. Они свое сковали.

Кого я бы еще и мог понять, так это вот тех самых бандитов. Эти боролись за крупный куш — их могли подстрелить, они стреляли — грабители, как грабители. Но вот эти мрази?! Стариков?! Детей?!

В тире все было готово. Стоял Самурай, как обычно расслабленный и спокойный, как богомол перед сражением, рядом с ним парень, с позывным «Хохол». Он и был украинцем, с говорящей фамилией Сидоренко. Конопатый, с широким улыбчивым лицом — настоящий украинец, какими их представляют на картинках и в литературе. Сам он родом был из Харькова, потомственный гэбэшник. Папаша его дослужился до полковника, и насколько я знаю — служил не следователем, а самым что ни на есть боевым офицером, на фронте. Что-то вроде Аносова. Он и после войны занимался поиском и уничтожением бандеровских схронов. Сын, так сказать пошел по его стопам. Хороший парнишка, и воспитан правильно.

— Первый номер у него — пояснил Самурай.

— Хорошо — кивнул я — Ходасевича сюда. Знаешь что…пусть кто-нибудь из курсантов сходит за ним. Потом его очередь подойдет — кем-нибудь заменишь. И с охранниками пускай ведет, это уж само собой разумеется. И наручники пусть наденут, нам проблемы ни к чему.

Самурай кивнул и вышел из тира, а я подошел к Аносову и остальным инструкторам, сидевшим за стеклянной пуленепробиваемой перегородкой, отделявшей часть тира от общего зала. Здесь разряжали и осматривали оружие, чистили его, да и вообще — перегородка с бойницами могла служить и опорным пунктом, если кто-то захочет штурмовать тир снаружи. Пробить ее можно только из гранатомета.

Здесь, на территории Дачи вообще все сделано так, чтобы максимально затруднить штурмующим добиться результата, то есть — искоренить ее защитников. Из тира подземным ходом можно уйти и в дом, и в казарму, и соответственно — за территорию периметра. И вообще — вся территория Дачи сплошная система подземных ходов, как у вьетнамских партизан. Вошел в одном месте — вылез совсем в другом. Кстати, когда планировал Дачу, я имел в виду вьетнамскую систему ходов как образец. Пригодится или нет, я не знаю, но пусть это все будет. Когда ты к чему-то готов, к чему-то очень плохому, это самое плохое обычно и не случается. Но стоит только что-то упустить…

Самурай появился довольно-таки быстро, подошел и отрапортовал, что доставка объектов налажена, и что объект скоро будет здесь.

Молодец парень. Нравится он мне. Жаль будет, если придется его убить. Если кого-то и пошлют убирать меня — то это его. Не Аносова, не Балу или Хана — Самурая. Почему надо меня убирать? А потому, что мавр сделал свое дело, мавр может провалиться в преисподнюю. Уверен, они сейчас крепко задумались — а нужен ли им Карпов? Выпустить меня за границу? А если я начну работать на Штаты? Передам им ценную информацию? Ведь они еще не знают, что некогда я дал согласие работать на ЦРУ, интересно, как бы сейчас отреагировали? Информацию из меня качнули, теперь на весах лежат — на одной чашке моя полезность, как агента влияния, на другой — опасность того, что я начну работать на спецслужбы США. И на мой взгляд — второе перевешивает первое.

Все, кто работает в спецслужбах обладают доброй порцией паранойи, и чем выше стоит человек по рангу, чем больше его опыт работы в спецуре, тем выше уровень паранойи. И тем больше у него желание предохраниться от нежелательных эксцессов. Таков и я. Таковым я считаю и Семичастного. И кстати сказать — насколько я знаю, он может сработать и без ведома Шелепина. Если что — Шелепин друга простит.

Вот Шелепина я опасаюсь гораздо меньше. Мне он видится надежным функционером, который доверяет своим сотрудникам и не предает их ни при каких обстоятельствах. И честен, насколько можно быть честным политику. Этим он похож на Путина. А вот Семичастный совсем другой. Он — плоть от плоти КГБ, который ничем в этом плане не отличается от любой другой зарубежной спецслужбы. Все поставлено на дело служения государству — так, как это понимает руководитель могущественной спецслужбы. И если он решит, что человека нужно убрать — уберет без малейших сожалений. Даже если ему симпатизирует (Как Семичастный мне). В общем — я ничуть не обольщаюсь и всегда настороже. И у меня есть свой маленький секретик, о котором не знают ни Семичастный, ни Шелепин, ни кто-либо другой — меня очень трудно убить. Мой организм залечивает такие раны, переваривает такие яды, от которых загнулся бы любой другой человек. Главное, чтобы снайпер не снес мне башку — вот тогда полная печаль. А «Стрелка» мне не страшна. По крайней мере я так думаю. Яды меня не берут — в такой концентрации и в таком количестве. Пока голова цела — ни болезни, ни раны меня не возьмут. Подозреваю, что могу даже отрастить конечность или какой-нибудь орган, если потеряю. Но по понятным причинам проводить эксперименты на эту тему не собираюсь. К черту членовредительство!

Первым оказался один из тех самых бандитов, что нападали на сберкассы. Высокий, плечистый, еще не сломленный условиями содержания — этот бывший спортсмен, насколько помню, был мастером спорта по боксу, и являлся в высшей степени проблемной «куклой». Если кто и мог победить курсанта, так это он. Как и его подельник.

Смотрит с прищуром — ненавидит, да. А за что ему нас любить? Мы «волкИ позорные», «ментяры», да еще и развлекаемся гладиаторскими боями. Порвать мента — святое дело!

Кстати — и у него, и у подельника — «вышка». Ладно они убили несколько человек, так ведь покусились на самое святое — государственные деньги! В особо крупных размерах! А это точно расстрел.

Пистолет и нож уже лежали на полу в десяти метрах от стеклянной загородки. Нож — обычная «финка НКВД» — удобная рукоять, есть куда упереть палец при ударе, не соскочит. Никаких тебе украшений вроде гербов или щитов и мечей. Рабочий инструмент, подрезать которым — как два пальца об асфальт. Я бы с такой финкой положил толпу народа. Умея ей работать, становишься невероятно опасным, такого умелого только пристрелить. Взять его живым очень проблематично. Сам бы предпочел убежать (если есть такая возможность) и вооружиться чем-то серьезным, вроде арматуры и мачете. Недооценивают люди ножи, ох, как недооценивают! И напрасно. Пистолет — выпустил все пули, и стал он бесполезной железякой, только гвозди заколачивать. А вот хороший нож — это жизнь. И чья-то смерть.

«Кукла» поднял нож, взял в руки пистолет, довольно уверенно выщелкнул из «макарова» магазин, посмотрел на ряд поблескивающих в прорези патронов, недоверчиво помотал головой, ухмыльнулся:

— И правда! А я думал — врете! Ну что, давайте сюда вашего парня. Поиграем!

Хохол вздохнул, на его веснушчатом лице не отразилось ровно ничего. И вообще — он был похож на деревенского увальня, каким-то чудом занесенного в чуждые ему края. Смотрит эдак вроде как растерянно — «Что я? Где я?!». Забавно. Хохол, кажущийся неуклюжим толстячком, один из самых сильных и ловких бойцов-рукопашников, обладающий мгновенной реакцией. Ему человека поломать — как сушку-баранку раздавить. Очень серьезный противник. Кстати, чем-то напоминает приснопамятного Федора Емельяненко. Тот тоже вечно эдакий слегка рыхловатый увалень, спокойный, как танк. И такой же убийственный.

Самурай открыл прозрачную сдвижную дверь, давай дорогу Хохлу, и тот заковылял на «ристалище», размеренно и мягко шагая медвежьим небыстрым шагом. Да, именно так — сейчас он напоминал медведя. Такое у меня было от него ощущение. Медведь — одно из самых опасных и непредсказуемых созданий в мире. Вот сейчас он принимает у тебя из рук угощение, и через секунду — завтракает твоей рукой. И что интересно — никакой агрессии на его морде не было написано. Волк — щерит зубы, рычит, угрожает. Собака — лает, рычит, скалится. Да большинство зверей вначале предупреждают, что нападут, и только потом приступают к делу. Медведь стоит, смотрит, или занимается своими делами, а потом…рраз! Атака! Мгновенная! Быстрая! Смертоносная!

Пока Хохол шел в дверь, вдруг вспомнился рассказ Юрия Никулина — того самого, великого клоуна и актера. Он рассказывал, как однажды в цирке они справляли какой-то праздник — то ли день рождения, то ли еще что-то. Подвыпили, и одна цирковая акробатка решила пойти и угостить куском торта несчастного мишку, который сидит в клетке и очень страдает в неволе. Взяла торт, ушла. Приходит бледная и говорит: «Он мне руку оторвал!»

Да, она протянула ему торт, он его взял, а потом вцепился ей в руку и оторвал по локоть. Акробатка в шоке и все время повторяла, что на пропавшей в пасти медведя руке осталось обручальное кольцо, надо его найти…

Хохол вошел, и дальше все развивалось в высшей степени стремительно. Кукла передергивает затвор, Хохол дергается в сторону, бежит к противнику, постоянно изменяя направление движения. Гремит выстрел, другой, третий. Все пули мимо. Хохол дергается и качает тело так, что понять, в какой точке он окажется мгновение спустя понять совершенно невозможно. Это «качание маятника» — старый, испытанный, и верный способ избежать вражеской пули. Вся группа Аносова владеет «качанием маятника» «на-отлично». Старые кадры!

Вот они сблизились, Хохол рыбкой летит вперед, делает кувырок и ногами в подреберье буквально подбрасывает «куклу» в воздух. Таким ударом некогда я победил Мохаммеда Али. И обучил своих парней. Вот почему нельзя противника подпускать на такое расстояние — не успеешь отреагировать.

Пистолет вылетает из руки «куклы», однако нож он не выпускает. Медленно поднимается, глядя на то, как Хохол с видом деревенского паренька, нашедшего три рубля поднимает с пола «макаров».

— Что, без волыны кишка тонка? — ревет «кукла», перебрасывая нож из руки в руку — Давай, ментяра! Один на один! Что, зассал?!

— Не ментяра я! — пожимает плечами Хохол, и прямо от пояса стреляет в лицо противнику. Заряд ослабленный, но пуля настоящая. На пяти метрах она зайдет под кожу, даже ребро сломает.

Череп пробила, но застряла в толстой лобной кости. Удар пули опрокинул «куклу» на спину, он на какое-то время потерял сознание и лежал, заливаясь кровью из рассеченной на лбу кожи. Раны на голове всегда сильно кровоточат, но как ни странно, они только выглядят очень страшными, стоит остановить кровь, оказывается — кровоточит только скальп. Главное, чтобы череп был цел.

Ножа бандит не выронил, так и лежал, раскинув руки, в правой — финка. Хохол взял финку за клинок, осторожно вывернул нож из захвата противника, наклонился, и аккуратно, без затей, вогнал финку в грудь «кукле». Тот в этот момент очнулся, открыл глаза, дернулся, выгибаясь и суча ногами, и тут же обмяк, затих. Хохол взял покойника за руки и поволок его труп в сторону, туда, где был расстелен брезент. Так ему приказал Аносов. И это тоже своеобразная проверка и тренировка — пусть привыкают к мертвецам. Кстати, тащил Хохол покойника легко, будто всамделишнюю куклу. Силен!

Затем выдернул нож из груди «куклы», вытер его об одежду мертвеца, и пошел на выход, все такой же спокойный и расслабленный, как до начала поединка.

— Зацепил тебя? — спросил Самурай, оглядывая Хохла со всех сторон.

— Нет — улыбнулся тот и положил оружие на столик.

— Можешь быть свободен. Зачет! — кивнул Самурай, и обращаясь ко мне, спросил — Разрешите следующего?

— Давай — кивнул я, и Самурай пошел на выход из тира вместе с Хохлом. Когда они вышли и закрыли за собой дверь, Аносов помотал головой:

— Ну и зверюг же мы воспитали! Видал? Он даже не поморщился. Я когда своего первого убил, и то он мне снился. А этот даже в лице не изменился.

— Может и будет сниться — равнодушно пожал я плечами — А воспитали тех, кого нам и нужно. Для того все и сделано. А что ты хотел получить в итоге? Институток, называющих яйца «куриными фруктами»? Нет, друг мой…хотели получить бойцов — вот и получили. Стареешь, что ли?

— Старею…задумываться начал — криво усмехнулся Аносов — Все мы не молодеем! Кроме тебя.

Наш содержательный разговор прервала открывшаяся дверь тира, в которую прошел Самурай в сопровождении Блондина, а еще — двух охранников и…одной из женщин. Той самой отравительницы. Ее практически несли на руках, она еле передвигала ноги. Чуяла, что скоро ей кранты.

Как и первую «куклу», ее завели за прозрачную стенку, положили на пол уже подготовленный пистолет и ту самую финку, оттертую Хохлом от следов крови. Женщина опустилась рядом, бледная, как полотно. На оружие и не посмотрела. Когда я подал команду Блондину и он шагнул к своему противнику, отравительница даже не подняла головы. Тогда Блондин подошел, взял ее за голову и дернул двумя руками так, как его учили. Позвонки хрустнули, тело обмякло, все закончилось. Тело убитой Блондин оттащил туда же, где лежал первый покойник и накрыл брезентов. «Убирать за собой надо — тут слуг нет!» — слова Аносова. Потом вывезут трупы. Другие люди, не курсанты.

— Зачет — сказал я бледному Блондину, и тот коротко кивнув пошел на выход.

— Стоять! — приказал я, и парень замер на месте — Оружие подбери и положи на стол.

Блондин поджал губы, но сказал лишь «Есть!» — и принес оружие. В этом не было необходимости — все равно его надо будет вернуть на место. Но мне хотелось посмотреть, как Блондин реагирует в стрессовой ситуации. И не откроется ли он…с нехорошей стороны. Нет, все в порядке, себя контролирует. А то, что переживает — так не каждый день сворачиваешь шею женщине.

И опять была женщина. Видать я просматривал их личные дела, положил в общую стопку и присвоил первые номера. Противником этой бандитки был Комар — Комаров его фамилия, так что «Комар» прямо-таки в тему. Могучий самбист, мастер спорта по самбо — он никак не соответствовал своему позывному. И это хорошо. Никто не сможет заподозрить, что под позывным Комар скрывается не субтильное тощее существо, а стокилограммовый детина ростом выше меня.

Эта не сидела, не плакала, она тут же схватила нож и пистолет и открыла беспорядочную стрельбу. И даже зацепила Комара — я видел, как дернулся рукав его рубашки и сразу потемнел от крови.

Больше «кукла» ничего не успела сделать, в том числе и воспользоваться ножом — Комар сломал ей шею одним ударом. Оттащил труп к другим покойникам, подобрал оружие и пошел к выходу.

— Плохо! — мрачно сказал я — А если бы в глаз? Был бы ты покойником! Я чему вас учил? Будешь наказан. Свободен!

Комар ответил «Есть!» — и расстроенный зашагал к выходу.

Курсанты и «куклы» шли один за другим. Куча трупов у стены становилась все больше и больше. Поединки? Да их практически не было. Пытались стрелять, пытались резать, но против подготовленных нами курсантов — абсолютно безнадежные попытки. Пятеро курсантов были ранены, один довольно-таки тяжело — пуля сломала ему ребро и оно воткнулось в легкое. Но это не помешало ему сломать противнику кадык и затем свернуть шею.

Были и два ножевых ранения — и все у одного и того же курсанта, некого Цапли, Цаплина Сергея. Ему не повезло — бывший разведчик, ставший милиционером, а потом грабителем и убийцей, прекрасно владел ножом и едва не отправил Цаплю на тот свет. Глубокий порез предплечья и распоротый бок — вот результат их поединка. Цапля ценой распоротого бока сумел добраться до своего противника, войти в ближний бой, и нормально выбил дух из своего соперника. Потом, истекая кровью оттащил его труп к остальным и прямо, даже не шатаясь вышел из тира.

Но я все равно его отругал. Плохая работа. Ранение в полевых условиях, такое ранение — это равносильно смерти. Это сейчас курсант попадет к врачу, тот заштопает рану, вколет антибиотик и все такое. А если бы это произошло где-то далеко от врача, в антисанитарных условиях, при отсутствии помощи? Нельзя позволять противнику до тебя дотянуться. Надо было маневрировать, бегать от соперника, искать возможность подловить его в атаке! А не переть дуром, как дебильному герою!

Был и «отсев». Один курсант. Чистая невезуха! Пуля, как я этого и боялся, попала ему в глаз, и через глазницу — в мозг. И соперник-то у него был полудебил-маньяк, придурошный парень, который охотился на одиноких женщин в городском парке. «Пуля — дура!» — ну что еще можно сказать в таком случае. Случайное попадание, случайная смерть.

Нет, мы не выпустили маньяка из тира. Аносов подал команду, и Балу, подойдя к трясущемуся от страха бывшему маньяку проломил ему череп ударом в переносицу. И пусть кто-то скажет, что мы обманули человека и не отправили его назад в тюрьму. Мне лично — плевать. Не надо было этому уроду глумиться над трупами убитых им женщин. Да и все равно он был приговорен к смерти.

Я всегда говорил, и буду говорить: человек сам кузнец своего несчастья. А еще — наказания без вины не бывает. Все мы совершаем поступки, и все за них ответим — рано или поздно. А еще — есть существа человеческого рода, которым жить не нужно. Именно существа, а не люди. Человеками их назвать практически невозможно. Кто-то может сказать, что это не мое дело решать — достоин ли наказания человек. Что, мол, бог рассудит — какая ему придет кара. Но кто сказал, что я не рука божья? А может такие как я люди и являемся мечами карающими в божьей руке? Ладно…не бога, а Провидения — назовите так, если хотите.

Две «куклы» остались напоследок. Одну, мужика лет пятидесяти, который убил соседей чтобы их ограбить — я отдал Аносову. А он передал Хану. Хан красиво и быстро проломил ему череп, не позволив попасть в себя ни одной пулей. Профи, чего уж там.

А вот Тоньку-пулеметчицу я взял себе.

Пожилая женщина, слишком спокойная, чтобы быть нормальной. Я помню из прошлого, или вернее из будущего, что Тонька до последнего не верила, что ее расстреляют. Отсидит лет десять, да и выйдет. В СССР женщин не расстреливают, это знали все, и она в первую очередь. Небось интересовалась судебной практикой…

Одутловатое, отечное лицо, слегка растрепанные волосы, взятые в хвост — обычная пенсионерка, каких сотни тысяч и миллионы. Глянешь на нее, и забудешь — настолько бесцветная и незаметная. Серая мышь, про таких говорят. Почему я взял ее себе? Сам не знаю. Может у меня было чувство, что это правильно, что так и нужно (а я прислушиваюсь к своим ощущениях, они у меня непростые), а может просто стало интересно — да что же это за тварь такая?! Как патологоанатом ковыряется в гнилом трупе, так мне захотелось покопаться в гнилой душе этой мрази. Узнать, спросить — о чем она думает? Кто она? Что из себя представляет?

Ее привели, завели в тир. Она осмотрелась по сторонам, принюхалась, и вдруг слегка улыбнувшись, сказала:

— Порохом сгоревшим пахнет. Люблю этот запах!

А через несколько секунд так же безмятежно добавила:

— А куда меня повезут? Где буду сидеть?

Поднять пистолет и нож она и не подумала, хотя ей сообщили о том, что она должна сделать. Видимо посчитала, что ее просто пугают?

Я остановил дернувшегося, с изменившимся лицом Аносова и шагнул к Тоньке. Аносов знал, кто она такая и что сделала. Я ему рассказал и показал дело. И его душа взыграла. Он просил отдать Тоньку ему, но я отказал. Аносов и так сделал за меня огромную работу, вычистив мир на несколько десятков маньяков, так надо и мне вложить свой крохотный вклад. Карму так сказать поправить. Если есть «тот свет», сейчас на меня смотрят сотни убитых Тонькой людей, и они просят об отмщении. Но вначале — поговорить.

— Тебя никуда не повезут — хрипло выдавил я из себя, и без перехода спросил — Скажи, тебе нравилось убивать людей? Что ты при этом испытывала?

Тонька не удивилась, похоже, она давно смирилась с тем, что следствие все знает. Ей было уже все равно — сотней убитых больше, сотней меньше…какая разница? Срок-то один и тот же! А поговорить она всегда любила — это я знал еще из своего мира. С сокамерницами говорила, а еще — на встречах с пионерами рассказывала о том, как на фронте спасала раненых бойцов работая медсестрой.

— Мне было все равно — пожала она плечами — Работа, как работа. Если бы я не убивала, убили бы меня. Себя-то жальче!

— А убитые не снились?

— А я их и не видала. Я ведь не добивала, так что близко не видела — лицо Тоньки было равнодушным, безмятежным, как если бы она говорила о том, как ходила в булочную. И это было гаже всего.

— И вообще…столько лет прошло! — добавила она после секундной паузы — Чего сейчас вспоминать? Ну да, виновата — так отсижу!

Я поднял нож, подошел ближе, на расстояние вытянутой руки от Тоньки и без предупреждения, без каких-либо слов одним быстрым движением перерезал ей горло. Тонька вздрогнула, схватилась за рану, пытаясь зажать фонтан крови, брызнувший на бетонный пол, уже покрытый темными пятнами, недоумевающе посмотрела на меня, и…глаза ее закатились, Тонька-пулеметчица осела, как если бы из нее выдернули все кости.

Вот и все. Я отпустил рукоять ножа, и финка с лязгом ударилась в бетонный пол, и вишневая лужа, резко пахнущая железом, подползла к рукояти ножа и жадно его облизала. Все закончилось. Совсем все.

* * *

— Вы прошли через экзамен с хорошими показателями — я сделал паузу, вгляделся в лица курсантов, тех, кто мне был интересен, и продолжил — Никто не отказался, все показали хорошие результаты. За редким исключением (Я снова осмотрел аудиторию, задержавшись взглядом на тех, кем был недоволен. Они потупили взгляды). Курсант Орел, почему вы не отказались от экзамена? Мне хотелось бы понять мотивацию ваших действий. Вы могли отказаться, но не стали. Итак?

— Я не хотел, чтобы меня отчислили. Мне здесь интересно, да и вообще…перспективы! А что касается «куклы», так я знаю, что вы не на улицах наловили случайных прохожих, эти люди заслуживали смерти. Потому — вариантов никаких не было. Нужно убить, значит — нужно!

— И у вас нет сомнений в том, что вам нужно служить палачом? — невозмутимо спросил я.

— Ну кто-то ведь это должен делать? — так же невозмутимо ответил Орел — Что на фронте, что в тылу — кто-то ведь должен уничтожать врагов! Опять же — «Для ниндзя главное не честь, для ниндзя главное победа!»

— Присаживайтесь, курсант Орел — удовлетворенно кивнул я — Вы хорошо усвоили уроки. Еще кому-то не ясен мотив наших действий?

Молчание.

— Хорошо. Тогда приступим к дальнейшим занятиям. Это была политинформация (я улыбнулся), но нужно и делом заниматься. Акела, прошу приступить к занятиям.

Я кивнул Аносову и вышел из аудитории. Нужно обдумать дальнейшие действия. Не могу отбросить от себя мысли о Железной Белле. Очень уж хочется проверить на ней систему промывки мозгов. Взять, да и рвануть сейчас в Сочи! А что, на самолете — запросто. Билеты стоят копейки, а по моим доходам, так и вообще сущую ерунду. Вот только без разрешения Семичастного я этого делать не могу.

А так — я можно сказать практически свободен. Работа на Даче идет своим чередом, группа Аносова работает, процесс движется, я передал все те знания, которые были нужны инструкторам и курсантам — что еще делать? Писать книги. Но Ольга сейчас с сыном, должна приехать послезавтра. Так что… Позвоню-ка я «куда следует». Дам вводную, вот и пускай решают, что мне делать.

Прибавил шагу, поднялся по высокому крыльцу в дом и сразу прошел в свой кабинет. Набрал знакомый номер, мне ответили. Обрисовал ситуацию — коротко, не вдаваясь в подробности. Сказал о том, что если нужно — объясню при встрече, не по телефону. Но заверяю, что это будет интересно. Голос в трубке спокойно осведомился — все ли у меня вопросы, сказал, что доведет информацию до руководства и с готовым результатом мне позвонит.

Позвонил довольно-таки быстро. Через два часа. Вежливый голос сообщил, что поездка разрешается, работа с объектом разрешается. По результатам — доложить. Только лишь запрещается ехать одному.

Ясное дело…опасаются! Мало ли что со мной случится…кого-то надо с собой взять. Хмм…Аносова возьму. Обойдутся пару дней без него, пусть Хан за него потрудится. Акеле надо прогуляться, а то совсем закис. О чем я и сообщил вежливому голосу. А потом попросил забронировать два билета на самолет — на сегодня, на вечер, и номер в отеле. На том разговор и завершился

Еще через час — новый звонок. Билеты дожидаются нас в кассе аэропорта, за нами выслана машина, вечерний рейс.

Черт! А я не собран! Впрочем — а чего особо собираться? Штаны-рубахи в спортивную сумку, нищему собраться — только подпоясаться! В крайнем случае чего-нибудь в Геленджике прикуплю. Там есть «Березка». И кроме «Березки» — еще один валютный магазин, система «Альбатрос». Валютные магазины для моряков — в портовых городах. Моряки за границей валюту не истратили, осталась — вот и пылесосы, собирающие валюту.

Пойду-ка я Аносова обрадую. Нет — реально обрадую! Засиделся, пусть прогуляется. В море искупаемся, в ресторане посидим…хорошо! Чисто мужская компания. Если не считать Берту Бородкину, она же «Железная Белла».

* * *

— Жарко, черт возьми! — Аносов вытер лоб, сходя с трапа «ЯК-40»

— Нормально… — рассеянно заметил я, оглядываясь по сторонам. С Конторы станется, если машину загонят прямо к трапу самолета — типа торжественная встреча. А нам ни к чему эта показуха. Пообщаться, сделать дело, да и свалить «по-тихому» — вот так будет правильно.

Чемоданов у нас не было, только ручная кладь, так что мы не стали дожидаться выдачи багажа и быстренько покинули территорию Геленджикского аэропорта.

Кстати сказать, никак не могу привыкнуть к тому, как легко в этом времени войти в аэровокзал, и не только в аэровокзал — в сам самолет! Никаких тебе металлодетекторов, никаких обысков.

Пистолетов у нас с Аносовым с собой не было. Он предлагал, но я отказался. Взяли только по «Стрелке». Уж на то пошло — мы сами оружие. Смешно было бы, если бы какие-то гопники попытались нас уложить. А что касается властей — от тех же ментов у нас заветные красные «корочки» Конторы. Не решатся нам мешать. Если что — один звонок, и всех здесь поставят раком. Я знаю эти курортные городки, в которых все повязаны, особенно сейчас, в эпоху Медунова — но с 90-ми все равно не сравнится. Вот когда всем было класть на всех! Корочки? Они что, укроют от автоматной очереди? Или заряда тротила? Это сейчас на каждое преступление с применением огнестрела выезжает городской прокурор — ну как же, стреляли! А тогда, в девяностые…тогда бандиты ездили по городам, поставив между ног на пол «калашников» с деревянным прикладом. Остановили менты — дал сотку баксоd, и поехал дальше. А то и ничего не дал — свои же люди, сочтутся.

«Волга» ждала нас на стоянке — белая, а не черная. Я попросил. Во-первых, жарко. Во-вторых, какого черта нам привлекать внимание, усаживаясь в черную «волгу»? Черный цвет автомобиля в этом времени означает принадлежность к элите, к власти, к тем, кто решает судьбы людей. Это потом, в моем времени в черный цвет начнут красить и микролитражки, и катафалки, а пока…

У гостиницы нас ждала «копейка» — это тоже я попросил. Ключи и документы отдал водитель «волги». «Копейка» нужна опять же для того, чтобы не привлекать внимания — приехали, вышли, погуляли, уехали. «Волга» слишком заметна. Вожу я хорошо, так что проблем никаких не будет. Тем более что движение на дорогах не такое, как в моем мире. Можно сказать — лафа, а не движение. О пробках и не подозревают.

Гостиница вполне приличная — по советским стандартам. Трехкомнатный люкс, стуалетом, ванной комнатой. Ковры на полу, картины на стенах — роскошь, однако! Даже кондиционер есть. Номер для иностранцев, точно.

Персонал к нам относится подобострастно, будто не знает, чего ожидать от таких важных людей. Важных тем, что абы кого в такой номер не селят, особенно по звонку «оттуда». Натужно-ласково улыбаются, девушка с рецепшна бежала с ключами впереди нас — открыть номер. Я воспринимаю это вполне равнодушно — и не такое видал в зарубежах, а вот Аносову как-то и в диковинку, таращится на девушку, удивленно поднимая бровь, а потом тихонько шепчет:

— Ощущение, что если мы прикажем — она и в постель запрыгнет! Разве можно так пресмыкаться?!

— А ты хочешь, чтобы запрыгнула? — ухмыльнулся я — Ну а что, девушка красивая…ты чего так смотришь? Да шучу я, черт подери! Наверное. А может и не шучу!

Аносов хмыкнул и незаметно ткнул меня в бок. Я потер ушибленное место, и подумал о том, как тяжко Аносову обходиться без женщин. Как он вообще без них обходится? Я вот точно не смог бы. Сколько времени Ольги нет рядом со мной? Два дня? А мне уже эротические сны начали сниться. Маньяк, ага! А девушка-то и правда хороша… Тьфу! Хватит уже!

Мда…у повышенного обмена веществ есть свои минусы — превращаешься в сексуального маньяка. Обратная сторона есть у всех явлений…и эта — не самая худшая. Просто нужна женщина рядом со мной. И лучше два раза в день.

— В ресторан пойдем? — предложил я, бросая сумку в кресло напротив импортного (!!!) телевизора — Ну а что, мы на курорте, или как? Раз уж выбрались, надо соответствовать ситуации!

— Кстати — ты так и не объяснил, зачем мы выбрались — проворчал Аносов — За каким чертом нам нужен этот Геленджик?! Что мы здесь ищем? Насколько я понимаю — наша поездка санкционирована. Но я все равно не понимаю.

— Вот в ресторане и поговорим — кивнул я, и заторопился из номера — Давай, давай! Кстати — я плачУ, раз тебя позвал. Это в Штатах такой обычай — кто пригласил в ресторан, тот и платит. И это без учета — кто перед тобой, мужчина, или женщина.

— Бред какой-то! — проворчал Аносов, захлопывая за спиной дверь — С дамой в ресторан, и что, она оплатит половину? Или даже все? Это что за мужики-то такие?

— Мужики в поле пашут — ухмыляюсь я, шагая по мягкой ковровой дорожке гостиницы — Тут вопрос — не мужики какие, а какие дамы. И свой резон есть. Знаешь пословицу — «Кто ужинает девушку, тот ее и танцует!»? Не знаешь, вижу. Значит еще не придумали. Так вот: ты покормил девушку ужином за свой счет, и у тебя сразу же возникает ощущение, что она тебе должна. Что должна? Ну — понятно, что она должна мужчине. И вот когда она платит за себя, как бы показывает, что никаких обязательств перед мужчиной не имеет, и он не должен претендовать ни на что, кроме может быть мимолетного поцелуя. И уж точно — не на постельные утехи.

— Сложно и все, и очень глупо! — пробормотал Аносов — Просто сказать она не может? Мол, ни на что не рассчитывай, вали отседова к чертовой матери!

— Грубый солдафон! — фыркнул я — не понимаешь ты борьбы за права женщин, и…вообще ничего не понимаешь. Бабу тебе надо, вот чего. А то странно как-то…

— Но-но! — рассердился Аносов — Что за грязные намеки?! Говори, да не заговаривайся! А то не посмотрю, что всемирно известный писатель, да…придушу, пока спишь! Бодрствующего я тебя гада не осилю. Кстати, ты стал чудовищно силен, сильнее, чем был тогда, когда мы с тобой встретились в первый раз. Тренировки?

— Тренировки. А еще Гомеостаз — вздохнул я — ладно, не о том говорим. Вот, кстати, и ресторан. Зачем далеко ходить? Поедим здесь! И море видать, и выглядит прилично. Айда туда!

И мы пошли в ресторан.

Я постоянно хочу есть. Нет, не так, чтобы вот каждую секунду, но проходит после обеда полчаса-час, и я снова не прочь чем-нибудь перекусить. Это расплата за очень быстрый обмен веществ. Ничего не дается просто так, за все нужно платить. Например — за высокую скорость реакции, за силу мышц, за способность быстро соображать — повышенный расход «горючего». Потому у меня сейчас и нет лишнего жира. Как говорит Ольга — с меня хоть анатомический атлас рисуй, все мышцы видать.

Кстати сказать, на пляже это мне доставляло некоторые неудобства — не очень-то приятно, когда окружающие разглядывают тебя, как некую картину. Женщины (особенно бальзаковского возраста) с грустью и вожделением, мужчины (с пивным животиком, тонкими дряблыми ручками) — с завистью. Молоденькие девчонки, начиная чуть не с пионерского возраста — с восхищением и хихиканьем. От этого честно сказать — устаешь. Я не любитель быть в центре внимания, для меня самое что ни на есть удовольствие — жить тихо, мирно, никого не трогая, и чтобы меня никто не трогал. Как мокрица под теплым влажным пеньком.

Но увы — другая у меня судьба. Теперь — другая судьба. И надо бы уже к ней привыкать. Вот и сейчас, когда мы уселись на веранде ресторана и стали вчитываться в меню — меня узнали. Подошла женщина-администратор, и смущаясь, слегка запинаясь, спросила:

— Извините…вы случайно не Михаил Карпов? Очень уж похожи!

Я вздохнул, и не стал запираться — сознался. Да, это я. Через пять минут уже подписывал несколько моих книг, образовавшихся на столике как по мановению волшебной палочки (где они их столько взяли?!). Это были первые две книги из серии про Гарри и поменьше книг из серии «Нед».

У столика собрались все — официантки, повара, администратор, даже директор ресторана — представительный мужчина лет пятидесяти. Посетители с недоумением смотрели на этот представление, перешептывались с недоуменными лицами, потом в их глазах проступало понимание — «Так вот это кто!». После будут рассказывать, что обедали рядом с самим Карповым! Да-да, тем самым, писателем-миллионером! Хе хе…

Аносов смотрел на эту вакханалию с лицом, на котором застыла ироническая полуулыбка. А потом, когда все закончилось, с искренним (или не очень) сочувствием сказал:

— Да, тяжела ваша писательская доля! Эдак и не напорешься, не поваляешься пьяным на лавочке! Завтра же все газеты будут шуметь, что видели известного писателя пьяным, спящим на улице!

— Можно подумать, ты постоянно нажираешься и спишь пьяным на улице! — фыркнул я, и Аносов ехидно ухмыльнулся:

— Нет, не нажираюсь и не валяюсь, но могу это сделать! А вот тебе — нельзя! Я свободнее! Я нищ, гол и бос, но свободы у меня больше!

— Вот не бреши, а?! Гол он и бос! — не выдержал, расхохотался я — А у кого белая «волга» в гараже стоит?! Кто зарплату получает со всеми надбавками вдвое больше, чем генерал армии?! Ты и не тратишь ее ни черта! И зачем тебе деньги?

— Не за чем — грустно кивнул Аносов — Ты верно сказал, я почти и не трачу. Не на что. Питаюсь я в столовой Дачи, выпивать не выпиваю, бабы у меня нет…куда тратить? Знаешь…я иногда вот задумываюсь…а зачем живу? Вечером лягу в постель, вокруг тихо-тихо…ты замечал, как на Даче тихо?

— Еще бы не замечал! — усмехнулся я — Если сам и дал вводную строителям сделать так, чтобы в домах и казарме было тихо. Там стены снаряд не прошибет, какие к черту звуки?!

— Так вот — продолжил Аносов демонстративно не заметив моего пассажа — Лягу, и думаю, на кой хрен миру такой пустоцвет как я? Жизнь пошла под уклон. Пока еще я силен, быстр, соображаю хорошо, но дальше что будет? Одинокая старость. Болезни. Лежишь, помираешь, и некому тебе даже стакан воды подать. И только когда завоняешь, разлагаясь, соседи почувствуют запах, позвонят в милицию, дверь сломают, и найдут меня, изъеденного червяками. Нахрен никому не нужного — кроме них.

— Спасибо! Как раз к столу сказано! — поморщился я — вот и как теперь я бараньи ребрышки буду есть?! Со скидкой в десять процентов за мои красивые писательские глазки!

— Не придуривайся — отмахнулся Аносов — Ты можешь жрать в любых условиях и сколько угодно. Тебе аппетит хрен перебьешь. Так вот…а может мне ребенка из детдома взять? Как ты думаешь?

Я вытаращился на друга, не в силах ничего сказать. Слишком уж это было ошеломляюще. Аносов мне всегда представлялся эдаким…пнем из железного дерева. Могучий, крепкий, его только подрывать зарядом тротила, иначе выкорчевать невозможно — корни до самого центра Земли. А тут…оказывается, не один я такой со своими самокопаниями! Небось и меня считают эдаким неразмышляющим, знающим все наперед роботом. А я не знаю! А я ориентируюсь по своим ощущениям, по своей интуиции! И не знаю — правильно ли поступаю…

— Ребенка из детдома? — медленно переспросил я, и закусил губу, затягивая время.

— Да, да! Из детдома! — нетерпеливо и с болью повторил Аносов — несчастные дети! Возьму мальчика, воспитаю его как…

Он запнулся, замолчал. Но я понял. «Как своего сына». Эх, Акела, Акела…хочешь своего Маугли? Сильного, красивого, доброго, смелого! Эх, чудак ты, чудак…тертый-перетертый, битый-перебитый…а жизни не знаешь.

— Как кого ты его воспитаешь? — медленно и тихо спросил я — А какого возраста ты возьмешь? Десять лет? Семь? Младенца?

— Ну…с младенцем мне не справиться…не умею я! — растерянно ответил Аносов, наблюдая за проносящейся мимо официанткой с подносом в руках — Лет семь, наверное!

— А ты знаешь его наследственность? Где он жил? В какой семье? Есть ли у него наследственные болезни? И вообще — тебе известно, что воспитанники детского дома практически никогда не могут построить личную жизнь? Что многие из них заканчивают криминалом? Спиваются, снаркоманиваются? Я тебе открою тайну, от которой меня некогда просто перекорежило. Разговаривал я с человеком, занимающимся детьми из детских домов. Психолог, так у нас их зовут. Так вот: в детских домах остаются практически только проблемные дети. Те дети, которых никто не захотел взять. Дети алкоголиков, наркоманов, больные дети, с нарушенной психикой. Они не умеют вести себя в обществе, и самое главное — не хотят в него адаптироваться. К восемнадцати годам, когда их отчисляют из детского дома, они привыкают жить на всем готовом — им готовят еду, их одевают, обувают. К этому возрасту у них в голове возникает стереотип — все им должны. Их учат жить самостоятельно, но они все равно в большинстве своем делают это очень плохо. И опять же — не забывай про генетические склонности. Помнишь пословицу: «Яблочко от яблоньки недалеко катится»? Так вот это про них.

— Да быть такого не может! — нахмурился Аносов, настроение которого явно ухудшилось — Что, все такие плохие? А куда подевались хорошие дети? Ну мало ли…погибли родители, к примеру! Не алкаши, и не наркоманы!

— У них есть родня. Потому что это правильная семья. Дедушка, бабушка, дядя, тетя. И нормальные люди никогда не отдадут своих племянников или внуков в детдом. Умрут, а не отдадут! Будут тянуть по жизни, воспитывать, пока живы! Понимаешь? Даже если нет никакой родни, нет добрых соседей, друзей, которые усыновят, и ребенок попал в детдом — там зорко следят за такими детьми и моментально находят им родителей. Это бизнес. Люди годами ждут нормальных, здоровых детей. А больше всего котируются дети-отказники. Родила какая-нибудь дуреха в четырнадцать лет, и отказалась от ребенка прямо в роддоме — такое нередко бывает. И тут же на такого ребенка кидаются как коршуны усыновители! По крайней мере так все это происходило в моем мире. И не думаю, что здесь происходит что-то другое. Люди те же. Ничего не меняется.

— Другие здесь люди — хмуро буркнул Аносов — это у вас там золотой телец всем правит, а мы еще за идею стоим!

— Угу, угу… — скривился я — насмотрелся я, как стоят за идею! Вот завтра пойдем к одной…идейной! Идеями здесь прикрывают свое стяжательство, свою жажду денег и власти! Впрочем — как и у нас. Как только я слышу пафосные, высокие слова о всеобщем светлом будущем, так сразу настораживаюсь…не верю я в высокие слова. Понимаю, что политик должен их говорить, что так положено, иначе народ не примет, а все равно не могу. Наелся я этого революционного пафоса! О, наш заказ несут! Наконец-то!

Ужин был хорош. Я так наелся жареного над углями барашка (люблю бараньи ребрышки с жареным картофелем, просто обожаю!), что отяжелел, осоловел, и расправившись с мясом последней косточки, расслабился, откинувшись на спинку стула и погрузился в нирвану, попивая ледяное пиво и глядя на лунную дорожку над морем. Мне было хорошо. Что будет завтра — не знаю. Но этот вечер очень хорош! Вкусная еда, надежный друг рядом, тепло и уютно — что еще нужно мужчине, чтобы понять, как ему хорошо! Если только красивую женщину для завершения вечера…но…Ольга далеко, а подцеплять местную красотку не хочется. Вместе с красоткой можно и еще кое-что подцепить…а это глупо и смешно, для анекдотов.

— Так ты все-таки не сказал — что думаешь по поводу ребенка? — вырвал меня из нирваны голос Аносова — Может все-таки попробовать? Деньги у меня есть, договорюсь с роддомом, дам им на лапу…

— Я не знаю, какого черта ты вообще уперся в эту идею? Скажи честно, без обид, ты импотент? У тебя уже не стоит?

— Да пошел ты! — обиделся Аносов — Причем тут это?

— Да притом, черт подери! Чего дурью маешься?! Ты еще молодой мужик! Симпатичный, совсем не урод! Денег куча! Квартира! Ты что, бабу найти не можешь?! Ну давай я Ольгу попрошу, она по старым своим журналистским связям поищет, сведет тебя с какой-нибудь молодой женщиной — вот и заделаешь ей ребенка! Своего ребенка, понимаешь? Плоть от плоти, кровь от крови! И ты будет знать, что это твой ребенок, твои в нем гены, и воспитаешь его настоящим мужчиной! Или если девочка — будет красивая девочка, без дурных наклонностей! Кстати, девчонки — они самые лучшие! Пацаны тебя нафиг пошлют, и займутся своими делами, а девчонка — тебя до самой смерти будет тащить, ухаживать за тобой, любить папку! Проверено!

На меня вдруг накатила такая волна печали, такая боль, что я даже скривился — дочка! Я старался о ней не вспоминать — уж очень больно. Плакала небось над моей могилой, переживала за папку. Жена — да, она любит, да, она поплачет на могиле…а потом найдет себе хорошего мужика. И потихоньку забудет. А дочка — не забудет. До конца своих дней. Потому что мужиков много, а папка…папка — он один.

— Семью вспомнил? — тихо спросил наблюдательный Аносов.

— Да… — сказал-каркнул я сразу пересохшим горлом — Я бы все отдал, лишь бы они были со мной. Все равно где — здесь, или там…

— А ты можешь уйти…туда? — тихо спросил Аносов, почему-то оглянувшись по сторонам.

— Пока что — нет — так же тихо ответил я — Меня отталкивает от места перехода. Так отталкивает, что я теряю сознание. Болит голова, накатывает. Я когда Зину и Настю туда отправлял, сознание потерял — пришлось подойти близко к порталу. А мне было нельзя. Так что не доберусь я до семьи… Ладно, давай не будем об этом. Тем более — здесь. Все-таки государственная тайна.

— Подожди…один вопрос. Ты сказал — пока что. Это что значит? Что может наступить момент, когда сможешь?

— Возможно — кивнул я — когда исполню то, что мне предназначено. Только не спрашивай, что именно предназначено — я не знаю. Чувствую, когда поступаю правильно. И чувствую, если собираюсь пойти неправильной дорогой. Будто кто-то наверху дергает за ниточки и направляет меня туда, куда нужно. Вот так, друг мой…

— Мне жаль тебя…и я тебе не завидую. Ты известный писатель, богач, тебя любят женщины и ценит власть. Но ты настолько несвободен, насколько может быть несвободен…

— Раб? — закончил я за Аносова и криво усмехнулся — Ну что же…все мы…рабы божьи. А исполняю предназначение, и Провидение мне за то платит. Здоровьем, силой, богатством. Начну чудить, уйду с правильной дороги…скорее всего меня просто не будет. Я случайно погибну. Ну…мне так кажется. Есть у меня такое чувство. Но…разве ты полностью свободен? Свобода — это иллюзия. Нет абсолютно свободных людей.

Мы замолчали, и еще долго сидели, поглядывая на море, на гуляющих людей, на светлячков, которые как волшебные феи кружились в воздухе между магнолиями. Было грустно и хорошо. Ощущение безвременья и покоя…

Спал я как убитый, ничего не снилось. Утром сходили в кафешку (ресторан был закрыт, рано), позавтракали — я ел как будто месяц голодал, Аносов съел яйцо под майонезом и запил его чаем, с недоверием и некоторым отвращением наблюдая, как я пожираю огромную порцию гуляша, заедая пирожками с рисом и яйцами. Вчера он под конец вечера с расстройства выпил грамм триста армянского коньяка, и теперь был слегка с похмелья, что не способствовало хорошему аппетиту. Когда долго обходишься без спиртного, организм отвыкает и для того, чтобы опьянеть, а потом получить хорошенькое похмелье, нужны гораздо меньшие объемы спиртного, чем если бы ты каждый день потреблял понемногу. По себе это знаю.

В кафе, где заведующей работала Берта Бородкина, она же Железная Белла, мы отправились после завтрака. Можно было бы поесть и там, но…почему-то не хотелось. Отравить не отравит — Белла очень заботилась о том, чтобы пиво разбавляли только кипяченой водой, и чтобы никто не отравился плохой едой (а то ведь комиссия может нагрянуть, разоблачат хищения!), но не хотелось служить в роли лоха, которого обдурили ушлые столовские работники.

Кафе, как кафе — не хуже и не лучше других. Что-то среднее между столовой и рестораном. Цены не такие низкие как в столовой, и блюда не такие убогие, как в дешевой столовке, но до ресторана точно недотягивает. Но зато проходимость очень хорошая — народ заполнил кафе почти на восемьдесят процентов, и это в девять утра!

Я с минуту подумал — стоит ли устраивать представление с контрольной закупкой, вызовом директора и все такое прочее, и пришел к выводу, что не надо умножать число сущностей. Надо просто идти и брать быка за рога. Хмм…или телку, в данном-то случае.

Берте Бородкиной сейчас сорок пять лет. Холеная, фигуристая, породистая — на нее было приятно смотреть. Ухоженное лицо красиво и на первый взгляд ей точно не дашь сорок пять лет — максимум сорок, а то и того меньше, женщина в соку! А с высоты моих пятидесяти лет я оцениваю ее с полной ответственностью, без всякого преувеличения. Она умело наносит макияж, который подчеркивает красивые большие глаза, из-под белоснежного халата выглядывает брючной костюм, импортный, дорогой. На зарплату директора кафешки такой точно не купишь.

Мутная бабенка — только и скажешь, глядя на ее прикид. Одета — как с картинки на глянцевом журнале. Помню из ее биографии, что она очень любит молодых мужчин — своим любовникам делает дорогие подарки, содержит их. Еще — у нее есть дочь. Когда Бородкину расстреляли, дочь просила выдать ей тело матери для захоронения. Отказали. Упокоили Берту где-то в неизвестной могиле рядом с маньяками-убийцами.

Нет, я все понимаю — воровала десятками тысяч. Но разве она кого-то убила? Разве она равна Тоньке-пулеметчице? Разменный пятачок на рынке политических услуг — она мнила себя великой и неприкасаемой — ну как же, отстегивает бабло в обком, все у нее схвачено и в милиции, и в администрации города и области. Сам всемогущий Медунов ходил к ней обедать! Только вот когда ее взяли, никто из медуновцев и пальцем не пошевелил, чтобы ее спасти. А когда через много лет непотопляемого Медунова спросили, помнит ли он Берту Бородкину — тот и ухом не повел. Не помнит он такую! «Сик транзит глория мунди».

— Здравствуйте, Берта Наумовна! — сказал я, входя в кабинет директора. Женщина подняла на меня взгляд, поморщилась:

— Кто вас пустил? Кто вы? Что вам нужно?

Я осмотрелся. Кабинет, как кабинет — маленький, как и положено скромному директору кафе. Отделан правда по первому классу — хорошие обои, паркет, картины на стенах, даже кондиционер! Мебель из массива, никаких тебе магазинных ДСП-поделок. В этом интерьере Бородкина смотрится очень даже импозантно. Так и представил ее в моем мире главой какой-нибудь корпорации — ведь запросто пробилась бы наверх! Хотя…кто знает? Люди, которые умели выживать и поднимались в советском обществе не всегда становились успешными во времена развитого хапужнического капитализма. Там другие нужны умения. Например — без колебаний отдать приказ на устранение конкурента. Советским хапугам до «бизнесменов» 90-х ох, как далеко! Они как маленькие хищные рыбки в сравнении с гигантской белой акулой. Эти — отщипывают понемножку от большого, не уничтожая все свое дело. Те — просто грабили, растаскивая страну по кускам, и совершенно ничего не создавали. Кроме нищеты, безнадеги и кровавых разборок.

— Так кто вы такие? — нетерпеливо повторила Бородкина, бросив взгляд на телефон. В этом самом взгляде уже почувствовалось напряжение и беспокойство — уж больно по-хозяйски зашли люди. Тем более что служак всегда можно отличить — по выправке, даже по взгляду. А такие люди как Бородкина обладают просто-таки сверхъестественным чутьем — иначе бы не продержались так долго. Впрочем — однажды ее чутье ей отказало…так глупо попасться! И на чем?! На сеансах порнографических фильмов «для своих»! Вот за эту ниточку потянули, и…все. Совсем — все.

Я смотрел на Бородкину и думал о том, как и что мне сказать. Я и до того представлял нашу встречу, прикидывал варианты, выбирал слова, но все было каким-то глупым, неважным, пустым… А вот сейчас, глядя на женщину, которая в моем мире не дожила до пятидесяти лет, я не мог сказать весь тот набор банальностей, который прокручивал у себя в голове. И что сказать сейчас — не знал.

— Жить хотите? — спросил не думая, глядя в глаза Бородкиной.

— Что?! — она даже отшатнулась и потянулась к телефону — Да как вы смеете?!

— В милицию хотите звонить? — усмехнулся я — Или своему другу в обком? А может сразу Медунову? Ну а что — скорее, скорее на помощь! Ко мне пришли неизвестные и угрожают смертью! И Медунов садится в вертолет, и вылетает к своей подруге, Железной Белле. Так, да? Не прилетит волшебник в голубом вертолете, Берта Наумовна. Когда вас будут судить за хищения, никто и пальцем не шевельнет, чтобы вам помочь!

Берта сидела бледная, как полотно. Ее рука сжимала трубку телефона, из которой слышался долгий-предолгий гудок, и ухоженные ее пальцы с короткими ногтями тоже были белыми — от напряжения.

— Не переживайте вы так — вздохнул я и усмехнулся — Как ни странно, мы здесь, чтобы вас спасти. Но это зависит только от вас.

— Я не понимаю, о чем вы говорите… — начала Бородкина, и вдруг ее взгляд изменился — Я же вас знаю! Вы Карпов! Вы тот самый писатель Карпов, который…провидец! Вроде как колдун! И зачем вы пришли меня запугивать?

— Да, я Карпов. И я вас не запугиваю. Зачем мне это нужно, скажите на милость? У вас хорошее кафе…или это столовая? Я их не различаю.

— Столовая! — поджала губы Бородкина.

— Столовая — послушно повторил я — вы здесь организовали систему обсчета-обвеса посетителей, и зарабатываете очень хорошие деньги. Вам пообещали, что через год-два вы станете директором Геленджикского треста кафе и ресторанов. Наверное, из партийных органов пообещали, да? Берта Наумовна? Сколько вы уже ему перетаскали? Можете пока не отвечать. Но только — пока. Итак, зачем мы здесь? Чтобы заняться вашей судьбой. Мне интересно — можно ли из воровки, расхитительницы сделать нормальную бизнес-леди, которая станет заботиться о благе тех, кому оказывает услуги. Зачем мне это нужно? А считайте это моей блажью. Вот захотелось мне так! А заодно, с вашей помощью, мы почистим ряды партийных органов в Геленджике, а может и подальше от него. И милицейские кадры.

— Я все-таки позвоню в милицию! — очнулась Бородкина и стала набирать номер — Пусть разберутся, с какой стати вы приходите и меня пугаете! Вам это с рук не сойдет!

— Нам много чего сойдет с рук — угрожающе буркнул Аносов, нажимая на рычаг телефонного аппарата — Даже не сомневайся! Даже если я сейчас тебе сверну башку — нам и это сойдет с рук. Ты вообще кто такая? Ты чего о себе возомнила? То, что у тебя есть деньги, еще не значит, что ты бессмертна! Заткнулась, и сидишь, слушаешь человека! Он на самом деле приехал тебя спасти! А наверное — зря. Я вообще не понимаю его мотивов — одной ворюгой больше, одной меньше. Жаль, конечно, красивая баба — но «красивая баба» это еще не индульгенция от наказания! Ты что, нюх потеряла?! Только мы появились на пороге, ты уже должна была зачуять, что пришла твоя судьба! Расслабились тут…мать вашу в гробину крестину! Сидеть и слушать, пока башку не свернул!

Бородкина выслушала эту тираду с ледяным спокойствием, явно взяв себя в руки. Умная баба! Если сразу не убили, если в наручники не заковали — значит, чего-то хотят. А чего именно — в конце концов расскажут. Просто надо подождать.

Я полез в карман и достал оттуда блестящий никелированный шарик на цепочке. Из кожаной сумочки вынул заранее приготовленные препараты, положил на стол перед собой. Отсчитал несколько таблеток, развернул пакетик с порошком, посмотрел на Бородкину.

— Это все нужно принять прямо сейчас, Белла Наумовна.

— И не подумаю! — фыркнула она, и взгляд ее метнулся к двери. Сейчас она соображает, что нужно как следует закричать, и кто-нибудь прибежит на помощь. У них должна быть разработана система такой вот помощи — вдруг посетитель возмутиться и начнет буянить по поводу недовольства едой, или пьяный вдруг завалится. Пара дюжих грузчиков, которые совсем не грузчики — и вопрос решен. Хотя…это же советское время, не 90-е, сейчас все проще и нет такого беспредела. Вызвал наряд милиции — вот тебе и разрулили ситуацию. Никаких «крыш» и «стрелок».

— Помоги ей! — кивнул я Аносову, наливая стакан воды из графина, стоящего на краю стола. Бородкина раскрыла рот, чтобы крикнуть, завизжать, но только замычала — рука Аносова зажала ей рот. Потом рука слегка разжалась, чтобы отправить в рот таблетки, следом отправились полстакана воды. Бородкина защищалась отчаянно, дергалась, металась, но против двух тренированных здоровенных мужиков сделать ничего не могла. Куда ей даже против одного Аносова, а уж когда я подключился…

Дверь закрыл на ключ, теперь никто не сможет нам помешать. Бородкина билась минут десять, потом обмякла, расслабилась, и только таращилась на меня блестящими с поволокой глазами. Лекарства подействовали. И тогда я ее отпустил.

— Смотрите на шарик! Следите за ним! Вам становится спокойно, вокруг только друзья! Вам хорошо! Вы расслабляетесь, засыпаете!

Берта застыла, глядя перед собой безжизненным взглядом, и я облегченно вздохнул — всякое бывает, вдруг она оказалась бы устойчивой к гипнозу? Кстати — когда Зина производила надо мной подобные процедуры — она поставила ментальный барьер, и теперь меня нельзя загипнотизировать. По крайней мере — она так сказала, а я ей верю. Все-таки ученый с мировым именем, профессор! Или «ученая»? Ох уж эти правила грамматики…»директорша» — нельзя! «Ученая» — нельзя! «Профессорша» — тоже нельзя! А все почему? Потому что в прошлом женщине легче было пролезть через игольное ушко, чем стать директором, ученым или профессором. Вот и нет у этих слов женских вариантов. Ну я так думаю…так сказать мое расследование!

— Ты можешь подождать за дверью? — обратился я к Аносову, равнодушно наблюдавшему за происходящим — Без обид только, ладно?

— Ладно — так же равнодушно ответил Аносов, повернул ключ и вышел. Я видел, что друг слегка обиделся, но ничего мне так и не сказал — дисциплина! Я все-таки его начальник, командир, носитель гостайны высшего уровня. И я продолжил работу.

Минут через двадцать после того, как я начал сеанс, услышал за дверь голоса — мужские голоса. Мужчины были возбуждены, что-то почти кричали, но…скоро затихли. И снова воцарилась тишина. Наконец, я приказал:

— Сейчас я начну считать, и когда я назову цифру три, ты проснешься — отдохнувшая, с хорошим настроением. Забудешь все, о чем я тебя спрашивал, что с тобой делали я и мой напарник, но будешь помнить все установки, что я тебе внушил. Ты поняла меня?

— Поняла… — безжизненным голосом ответила бывшая Железная Белла.

— Раз! Два! Три! — на слове «три» Берта глубоко вздохнула и открыла глаза:

— Карпов? Михаил Семенович? Какая честь! Как хорошо, что вы к нам заехали! Мне так нравятся ваши книги, я их просто обожаю!

Нет, я ей не внушал любовь к моим книгам, клянусь! Я даже не знал, что она их читает! И кто?! Железная Белла читает мои книги! Я думал, что она вообще ничего не читает, и на вот тебе! Мда…забавно.

Я открыл дверь под недоуменным взглядом Берты и обнаружил Аносова, прислонившегося к стене с абсолютно равнодушным скучающим видом. У его ног лежали два здоровенных милиционера — один рыжий, пузатый, другой длинный, с худым лицом, чем-то похожий на нашего Самурая. Рыжий — сержант, худой — старший лейтенант.

— Это что еще за дерьмо? — слегка опешил я, не ожидавший увидеть ничего подобного.

— Хотел обязательно пройти в кабинет директора — пожал плечами Аносов — Я показал ментовское удостоверение, комитетское светить не стал — они заявили, что я здесь никто, не распоряжаюсь, и должен освободить пути. Ну я их и уложил — а что еще оставалось?

— Надеюсь, не насмерть? — наклонился я над поверженными стражами порядка, и Аносов в ответ только хмыкнул:

— Что я, дурак, что ли? Пятнадцать минут — и очнутся! Или раньше — если водой облить. Ну что, закончил?

— Закончил — кивнул я, убирая пальцы от противно-потной шеи рыжего мента — Пойдем в кабинет Берты, потолкуем…

Глава 6

Когда мы с Аносовым выходили из кабинета Берты, милиционеров уже не было. Не было даже следов, что они здесь были. Впрочем — какие должны быть следы? Пятна крови? Оторванные мундирные пуговицы? Нет, Аносов все сделал аккуратно и чисто, и как обещал — эти два придурка очнулись и быстро свалили.

Мы не обсуждали ни исчезнувших милиционеров, ни то, что сейчас услышали в кабинете Берты. Только когда уже сидели в салоне «копейки», Аносов угрюмо сказал в пространство:

— Неужели все ТАК прогнило? Неужели все ТАК плохо?

Я лишь пожал плечами. А что мог ответить? Что — да, прогнило?! Что — круговая порука?! Взятки на всех уровнях! Что местная власть на всех уровнях прогнила настолько, что смердит на всю округу!

Так кто это сделал? Кто попустительствовал тому же Медунову? «Наш дорогой Леонид Ильич». Наш «добряк», о котором в моем 2018 году люди вспоминают с придыханием, слезами, выставляя в сеть сопливо-сахарные демотиваторы. Время Брежнева кажется раем людям будущего, прошедшим через ужас девяностых. При Брежневе пенсионеры не примерзали к полу рядом с лопнувшей батареей отопления, исправно выдавались пенсии, зарплаты, люди получали квартиры — совершенно бесплатно. И кстати — не ценили эти самые квартиры. Я помню, как еще при Горбачеве свободно меняли однокомнатную квартиру на новые «жигули» ВАЗ-2016, в просторечии «шоху». Это потом уже поняли ценность жилья, но тогда казалось — дармовые квартиры будут всегда.

Вычищать нужно эти Авгиевы конюшни. Не скажу, чтобы я так уж любил Сталина, но тут так и хочется сказать: «Сталина на вас нет!». И тут же понимаю — репрессиями ничего не сделаешь. Массовыми репрессиями. Нужен жесткий контроль, нужно выявлять воров, взяточников, расхитителей и жестко их карать! Жестко! Не взирая на лица и должности!

И опять же — вон, Китай, расстреливают расхитителей, и что? Меньше их становится? Одного расстреляли — на его место становится другой. И снова ворует! Видимо человеческая суть такова — не может он, чтобы не украсть. Ну, вот никак не может! И я не знаю, как можно остановить этих людей. Что такое надо сделать, чтобы они перестали хапать! Не гений я, что бы там не думали мои товарищи. Моего разума тут не хватает.

— А она и правда красивая баба! — вдруг усмехнулся Аносов — Но не очень умная.

— С чего вдруг — не очень? — подозрительно покосился я на друга.

— А чего вдруг она на меня глаза положила? На старого коня? Ну, вот нафига я ей нужен? И ресторан оплатит, и все такое… И смотри как откровенно: «Я бы хотела с вами посидеть в ресторане, поговорить…я так одинока! Не откажите мне в любезности, проводите меня в ресторан! Я все оплачу, не беспокойтесь!» Чего она от меня хочет, как думаешь?

Я хохотнул, подмигнул Аносову:

— Чего-чего…ты еще молод, чтобы знать об интимных отношениях мужчин и женщин! Вот подрастешь…

— Тьфу! — фыркнул Аносов — Вот не только внешне ты молодеешь! Молодая дурь в голову лезет! Я серьезно тебе говорю — может у нее какие-то планы? Ну…о которых мы не знаем? Подозрительно это.

— План у нее один, и он очень коварный — ухмыльнулся я — Затащить тебя в постель и там над тобой неоднократно надругаться. Очень подозрительный план!

— Да ну тебя… — вздохнул Аносов, искоса взглянул на меня и замолчал. А я продолжал переключать передачи выехав на главную дорогу, и не стал комментировать его «да ну». А что я могу сказать? Что ради того же эксперимента внедрил в сознание Берты мысль о том, что она обожает Аносова? Что хочет его видеть каждый день, и просто…хочет?

Эксперимент, как я сейчас увидел, удался в полном объеме. Берта рассказала мне обо всем, что тут, в Геленджике происходите, вскрыла всю систему взяток, поборов и хищений, о которых она знала, а знала она очень много.

А еще, я проверил одну мыслишку, которая не давала мне покоя: можно ли методом Зинаиды заставить человека тебя полюбить. И выяснил: можно. Так не в этом ли таится секрет моей любви к Зине, которую я так и не смог забыть! Хотя она мне и дала отставку…

От некоторых знаний только лишь один вред. Ну вот зачем мне было знать такие вещи? Теперь буду думать: «Моя любовь — а может она возникла после промывки моих мозгов профессором медицины, врачом-психиатром? Может это она внедрила мне в голову любовь к ее персоне?»

Нет, никогда больше, и никого не допущу в мой мозг. Ни-ко-го! И Зину в том числе. Мда… «От многия знания — многие печали». Екклезиаст, однако. Все-то они знали, древние! Может тоже были попаданцами? Ну…царь Соломон, к примеру? Хе хе…

Мы сходили в ресторан, пообедали, а потом завалились на пляж. И честно сказать — мне там не понравилось. После Крымских пляжей — это одно только «Тьфу!». Берег состоит из гальки-«черепашки», а еще — из отдыхающих, покрывших эту самую «черепашку» ровным потеющим слоем.

Это напоминало тюленье лежбище, или лежбище моржей — каждый метр, каждый кусочек пляжа был оккупирован разноцветной толпой. Мы с Аносовым едва-едва, совершенно случайно (ушла парочка) нашли себе кусок условно-чистой территории, чтобы разместиться там с ним вдвоем. Разделись, легли на заранее припасенные полотенца, и…облегченно прикрыли глаза, не давая слепящему солнцу выжечь их драгоценную сетчатку. Думать ни о чем не хотелось, делать — тоже, только валяться на солнце и потеть, предвкушая, как ты скоро окунешься в отвратительно теплые волны черноморского рассола.

Да, настроение у меня было как-то не очень. Почему-то неспокойно на душе. Может потому, что я занялся нехорошими вещами вроде промывания мозгов? Или потому, что эти самые промывания были сделаны мной еще и в личных целях, под соусом проверки методики? Ну вот на кой черт мне сдалась эта самая Берта, если только не подсунуть ее Аносову? Хорошо хоть, что он этого не понял… А может все-таки понял?

Да, мне хотелось, чтобы мой друг завел себе женщину. И вот тогда я и вспомнил про Железную Беллу. Почему именно про нее? Ну…во-первых, абы какая женщина Аносову не нужна. Ему нравятся боевые, умные бабы, которые на скаку избу подожгут и всех врагов в нее покидают. Не любит он и слюнявых институток, и экзальтированных феминисток (Да кто их любит?! Кроме них самих..). И обычные «простые» девушки ему не по сердцу. А вот такая, слегка «испорченная»…

Знаю, да. Наверняка я это делал. Мы с ним общались не один час, и не один день, так что знаю кое-какие струны его души. А ума и хитрости мне не занимать. Иногда даже слишком. Кажусь себе эдаким Борджиа, строящим коварные планы…

Аносов, само собой, едва не сгорел на ярком черноморском солнце — пришлось уводить его с пляжа, хотя он и настроился на тюленье лежание. Признался мне — «Сто лет уже не лежал на пляже — вот так тупо, бессмысленно, и…хорошо!» Да, понимаю его — всегда куда-то бежим, торопимся, нас всегда преследует дела и переживания. А чтобы вот так, отрешиться от всего и просто валяться на солнцепеке — это…в общем — в этом что-то есть.

Мы вернулись в номер, и до вечера наслаждались прохладой кондиционированного воздуха. Пили пиво, легкое вино, ели фрукты…разговаривали обо всем на свете. О политике, о жизни, о женщинах и о войне. О войне мало — ни он, ни я не любим вспоминать войну. У каждого она своя. Только вот у Аносова война…хмм…правильнее, что ли? Не найду другого слова. Нас в Афганистан загнали — зачем? Кто нас там ждал, кто нас просил туда лезть? За что мы там гибли, за что убивали местных? Или Чечня — с кем мы там воевали? С сепаратистами? С бандитами, прикрывшимися пафосными лозунгами и верой. Ну и жителям само собой досталось…

А вот Аносов воевал с настоящим врагом. С фашистами, пришедшими на нашу землю, с бандеровцами, которые не давали нормально жить людям. Так что…

Аносов ушел в семь часов вечера. Я отпустил его с легким сердцем— ну что может случиться в курортном городке, в советское время, со старым опытным «волкодавом», для которого пять-шесть крепких хулиганов это даже не опасность, а разминка, легкое приключение! На всякий случай запомнил адрес и название ресторана, в котором Аносов должен был сидеть со своей новой знакомой. С Бертой, само собой. Сам же отправился в местный ресторан, где и просидел весь вечер, попивая ледяное пиво с солеными орешками. Думать не хотелось, делать тоже ничего не хотелось. Период безвременья, когда некие события завершились, а новые еще впереди.

Просидел до одиннадцати часов вечера, а потом отправился в свой номер. Было минутное желание прихватить с собой официантку, которая усиленно строила мне глазки, улыбалась и всячески выказывала свое далеко идущее расположение, но…пересилил себя. Обойдусь. Скорее всего меня и «смешная» зараза не возьмет если что, но…нет, не надо таких экспериментов. Да и девица уж больно откровенно на меня вешается, не люблю я таких. Хмм…нет, иногда я таких «любил», но к любви это не имело никакого отношения. «— Поручик, вы любили когда-нибудь? — Да, вчера вечером …!»

Проснулся я посреди ночи, на сердце тревожно. Аносова в его комнате не было, я бы услышал, как он пробирается в «гнездо», но на всякий случай проверил. Нет, пусто. Выглянул за окно. Еще темно, рассвет не тронул горизонта. До рассвета часа три, не меньше.

Успокаивая себя улегся на кровать и попытался заснуть. Ну в самом-то деле, он же не маленький! Взрослый человек, мужчина — встретился с интересной женщиной, провел с ней ночь, почему бы и нет? Не позвонил? А почему он должен звонить? Сообщить, что решил совершить половой акт и потому задержится? Смешно, ага… Сотовых телефонов еще нет, так что и звонить ему возможно и неоткуда. Да и номер телефона отеля запомнить не так уж и просто — память-то у него не моя, не абсолютная.

С полчаса пролежал, успокаивая себя, вгоняя в предсонный транс. Наконец все-таки заснул и проснулся уже после того, как солнечные лучи упали на мое лицо. Портьеры я специально не закрывал.

Тут же сон с меня слетел и я бросился в комнату Аносова. Пусто! Время — шесть часов. Отсыпается после бурной ночи? Таак…контрольное время восемь часов — если до тех пор не появится, отправлюсь на поиски. Неужели старый черт так расслабился на курорте, что забыл про дисциплину и осторожность?! Да, курорт действует на психику — земля вечного праздника, земля развлечений и радости. Так его воспринимает простой советский человек.

В восемь часов Аносов не появился, и я совершенно точно понял, что с ним случилась беда. Паники не было, я стал холоден, как лед. Как тогда, когда нужно сделать сверхдальний выстрел — дыхание легкое, спокойное, руки расслаблены, одно движение указательным пальцем, и…

Первым делом спустился на рецепшен и спросил, не было ли Аносова. Естественно, тот не появлялся и его никто не видел. Тогда я вышел из отеля, сел в припаркованную «копейку» и медленно, аккуратно отъехал от зеленой стены, выстроенной из стриженного кустарника. Я не спешил, обдумывая план действий.

В ресторан сразу не поехал. Остановился возле старушки с клюкой, по виду типичной местной жительницы, и та охотно рассказала мне, где находится Главпочтамт, он же переговорный пункт. Это было недалеко, впрочем — здесь все не далеко. Не Москва же, и не Питер. Курортные городки небольшие и компактные. Все важные и нужные объекты — в центре.

Нашел Главпочтамт, зашел в переговорный пункт и заказал разговор по знакомому номеру. Соединили быстро. Мужчина на той стороне не удивился тому, что я не воспользовался спецсвязью местного управления КГБ, а я не стал объяснять — почему не воспользовался. Они все прекрасно понимали, там, в Москве. Даже лучше меня понимали. Обрисовал ситуацию, предложил заняться расследованием в одиночку, на что последовал ответ — сидеть и дожидаться, когда меня вызовут на переговоры. И положил трубку.

Я расплатился и остался в зале — ждать, когда меня вызовут. Ужасно неудобно, но куда деваться? Вызвали через двадцать минут. Зашел в душную, пропитанную запахами человеческого тела кабинку (в ней сразу потеешь, как в парной!), снял трубку, сказал «Слушаю!» и приготовился выслушать ЦУ, они же «Ценные Указания».

Указания не замедлили себя ждать — мне следовало дождаться группы из пятнадцати курсантов, чтобы произвести расследование и задержание. Курсанты отправлялись ко мне спецбортом и я должен встретить их в аэропорте через два часа. Кстати, передано все было иносказанием: «Встречайте в аэропорту группу туристов в количестве пятнадцати человек через два часа. Вам полная свобода экскурсий».

Кстати сказать, вот это самое иносказание больше всего убедило меня в том, что дело тут очень серьезно. Одно не пойму — почему взяли Аносова? Побоялись взять меня? Слишком известный человек? Не хотели шума? А тогда зачем им Аносов? Чтобы расспросить его обо мне? Или они решили, что я не главный? И что это Аносов им нужен? Ах родина, родина…а я-то считал, что здесь мне безопаснее, чем в Штатах! Нет мне безопасности нигде, даже в тайге ее не будет.

Кстати, «пасут» меня давно — от самых дверей гостиницы, как только сел в «жигуленок». Я их не вижу, «пасут» профессионально…я их чувствую. Не могу этого передать — ощущение, что на тебя смотрят. И смотрят недобро. Может вон тот мужчина в очках, нервно комкающий газету? Или вон та парочка, которая целуется под неодобрительным взглядом бабульки с авоськой, из которой торчит нарезной батон. Или вот та скромная девушка, которая якобы ждет кого-то, читая потрепанную толстую книжку. Агент «наружки» умеет маскироваться, этому их учат с самого начала учебы на курсах.

Итак, у меня два часа. Прямого запрета на проведение расследования не было. А это значит, что я могу поехать в ресторан и попробовать найти концы веревочки. И пойти по ней до искомой цели.

Ехать пришлось недолго — десять минут. Компактно все в этом городе, да. Машину оставил чуть поодаль от ресторана…ну так, на всякий случай. Пока ехал — смотрел, нет ли слежки. Заметил зеленого «москвичонка», который остановился за сто метров от меня. Из машины никто не вышел, из чего я сделал вывод — точно, там они сидят. Ну не пешком же меня догоняли!

Ресторан еще не работал, двери закрыты. Это настоящий ресторан, не из числа кафешек и столовых, открытых с раннего утра и до глубокой ночи для удобства отдыхающих. Этот начинает работу в 12 часов, и то скорее всего в такое время у них ничего не допросишься — кроме холодных блюд. Основная работа у них вечером, когда здесь собирается «цвет нации». Берта знала, куда вести предмет своего обожания. Привыкла манипулировать мужчинами, доминировать над ними.

Я постучал в стеклянную дверь, раз, другой, третий…когда врезал кулаком с опасностью раздолбать толстенное стекло, за дверью произошло шевеление, и показался здоровенный мужик, выше меня на полголовы. Явно бывший спортсмен, скорее всего штангист, либо борец-вольник. С годами он обрюзг, обзавелся выпирающим животом, но я на этом счет не обольщался — не все толстяки смешны и слабы. Под слоем жира скрываются стальные мышцы, а огромный вес лишь добавляет преимущества в ближнем бою. Этого только валить, никакие «вальсирования» в спарринге с ним не пройдут — только посмотреть на его окорокообразные руки, толщиной больше чем нога нормального человека.

Я ожидал, что он сейчас начнет грубить, хамить, угрожать, но на удивление этот Куинбус Флестрин (Человек-Гора) лишь открыл стеклянную дверь и приятным баритоном спросил, глядя мне прямо в глаза:

— Мы пока закрыты. Что вы хотели?

— Я хочу переговорить с персоналом — откликнулся я, доставая красную книжечку и демонстрируя ее вышибале (или кто он там у них есть) — С теми, что работали вчера. Они уже на месте? Администратор здесь?

— Администратор здесь — так же мягко ответил мужчина — И персонал на месте. Но они заняты. Если вы пришли сюда с официальным визитом, прошу вас предъявить ордер. Если ордера нет — вы не будете допущены в ресторан. У нас сегодня спецобслуживание и посетители со стороны не принимаются.

— А удостоверение — для вас ничего не значит? — слегка растерялся я. Вот же запущено! Вот это Медунов распустил своих ливреток!

— Ничего не значит — грустно вздохнул вроде как вышибала — У меня приказ директора, никого не пускать. Какие бы удостоверения на показывали. Кстати, не факт, что оно у вас не фальшивое. Вы бы лучше шли отсюда, пока я милицию не вызвал. А то неприятностей не оберетесь.

— А ты вызови! — легко согласился я — давай! Наряд сюда! Я с ними и поговорю.

— Слушай…иди отсюда Христа-ради, а? — тоскливо протянул громила — Мне работа нравится, а от тебя, чую, будут только неприятности, так что вали отсюда, ладно? Мне тебя бить не хочется, и фингал от тебя получить тоже не хочется. Начальство у меня строгое, с обкомом вась-вась, с начальником милиции, с Комитетом — ты тут точно не нужен! Парень, уходи, а?

Я подумал секунды три, в которые громила смотрел на меня грустным взглядом умирающего лося, и потом двинул ногой по двери так, что она врезала по башке вышибале, едва не впечатав ее в косяк. На удивление — дверь не разбиралась, видать точно была сделана из пуленепробиваемого стекла, и голова вышибалы не разбилась — скорее всего она была чугунной. Он даже сознание не потерял, только в сердцах выругался и появился на пороге во всей своей красе — метра два ростом, килограммов двести весом. Да, настоящий Куинбус Флестрин! Такого только убивать, а убивать его я не хочу — он мне даже чем-то симпатичен. Не хамил, не матерился, до последнего пытался убедить.

— Тебя как звать? — спросил я приближающегося человека-гору.

— Михаил! — ответил мужчина так же мягко и беззлобно, подходя ко мне с шагом и грацией африканского слона.

— О! — восхитился я — Я тоже Михаил! Тезка, давай мы это дело спустим на тормозах? Мне очень не хочется тебя калечить, либо убивать. Ты прекрасно понимаешь, что удостоверение у меня настоящее, и значит, ты сейчас совершает противоправные деяния, а именно — пытаешься напасть на представителя органов. За что понесешь неминуемое наказание.

— А сможешь? Покалечить, или убить? — усмехнулся вышибала.

— Миша, мне всего лишь нужно узнать — куда подевался из ресторана мой друг и его спутница. Вчера вечером. Стоит это мордобития?

— Стоит… — вздохнул вышибала, делая еще шаг ко мне — Мне строго-настрого приказано, никакой информации не давать, а если кто-то начнет спрашивать — выпроводить любыми средствами. Так что извини, тезка, придется мне тебя уронить. Ничего личного! Просто работа такая!

И вышибала бросился на меня, как атакующий носорог. Кстати, если кто-то скажет, что носороги неуклюжи, что их скорость очень низка и увернуться от атакующего чудовища плевое дело — он просто идиот. Носорог бегает со скоростью до 56 км в час, для сравнения — максимальная скорость, показанная человеком (один черный бегун выдал) — 44 км.ч.

А еще носорог обладает мгновенной реакцией, разворачивается практически на месте. А то, что он плохо видит…так это проблема жертвы. Не надо было стоять у него на пути!

Я сделал финт, похожий на те, которые делают тореадоры пропуская мимо атакующего быка (Кстати — ненавижу корриду! Убивать животных на потеху толпе, мучить их, втыкая им в бока острые пики — каким надо быть козлом?!). Вышибала пролетел мимо, а я пяткой ударил ему почти у самого ахиллесова сухожилия. Не сломал, нет — кость у мужика в высшей степени крепка — но повреждение ему нанес очень даже неслабое. Скорее всего — или сильный ушиб, или мышцу порвал. А может и то, и другое сразу. В общем — скорость носорога сразу же снизилась раза в три. На ноге с порванной мышцей особенно-то не погуляешь. Больно! Очень больно!

— Миш, может хватит? Что, сильно больно? — искренне жалея спросил я, пятясь, фиксируя взглядом движения противника (вдруг притворяется?!) — я же сказал, что не хочу тебя калечить!

— Я щас сам тебя покалечу, вот только доберусь! — пообещал гороподобный Миша, и я сокрушенно вздохнул. А потом нанес ему оглушающий удар в скулу — резкий, хлесткий крюк правой. Тут такое дело…главное — точно попасть. Мозг в черепной коробке очень не любит, когда я его трясут. Выключается, как испорченный ноутбук. Вот и Мишин мозг после не такого уж и сильного, но зато резкого удара вырубился, как если бы кто-то нажал кнопку выключения. Вышибала рухнул на асфальт так, что я даже поморщился — точно набил себе фингал. А может даже рассек бровь — вон уже видна лужица крови, рассечение брови очень даже кровоточиво.

Ну что же…за что боролся, на то и напоролся. Оглядываюсь по сторонам — на удивление, прохожих рядом не оказалось. Солнечное жаркое летнее утро, над асфальтом мерцающее марево, вдали, шагах в ста — стайка отдыхающих: папа, мама, мальчик и девочка в надетых на них резиновых спасательных кругах. Все мирно и очень…пасторально.

Щупаю сонную артерию вышибалы — не дай бог «крякнет», лишних трупов мне не надо — удостоверяюсь, что гражданин находится в глубоком нокауте, затем уже иду к дверям ресторана. Миша отлежится и встанет — голова немного поболит, и скоро все пройдет. Небось и не такие встряски переживал на борцовском ковре — удар о ковер после броска противника ничуть не похож на ласковое мамино поглаживание. Микросотрясения мозга — только в путь.

Захожу в двери ресторана, и вижу в углу у столика импозантного мужчину лет пятидесяти, одетого в светлую рубашку, отутюженные брюки и светлые кожаные туфли. Его волосы уложены в строгую прическу, на носу очки в золотой оправе. По виду — типичный представитель администрации. Или директор, или администратор.

Заметил меня, побледнел, сделал шаг назад, будто собирался скрыться в коридоре за спиной. Подхожу, ласково улыбаюсь:

— Здравствуйте! Вы администратор?

— А где Миша? — вдруг спрашивает он и замолкает, теребя в левой руке тряпошную салфетку.

— Миша отдыхает — киваю я, продолжая улыбаться. Американцы в своей массе постоянно улыбаются, когда говорят с незнакомцами, да и со знакомыми — тоже. Автоматически натягивают на лицо любезную улыбку, как маску. Считается, что таким образом они налаживают контакт с окружающими, показывая свои чистые и добрые намерения. Но увы — это Россия, вернее — Советский Союз, здесь любезным улыбкам не верят, а иногда могут по этой самой улыбке и звездануть — «чтобы не лыбился».

— Кто вы?! Что хотите?! Ресторан закрыт на спецобслуживание! — воспрял духом администратор — Покиньте помещение! Я сейчас вызову милицию!

А голос-то повысил, почти кричит. Скорее всего — предупреждает тех, кто может слышать там, в конце коридора. Директор? Бухгалтер? Скорее всего.

Оглядываюсь по сторонам — официантов то ли еще нет, то ли попрятались, зал свободен, никто за мной не смотрит. По большому счету какая разница — смотрит, или не смотрит…привычка, наверное…кое-какие делишки надо делать в тишине, без лишних глаз. Как это, к примеру.

Коротко бью администратора в солнечное сплетение — не сильно, не нокаутирующим ударом — только так, чтобы согнуть буквой «Зю» и полностью лишить воли к сопротивлению — моральному и физическому. Человек не подготовленный, ему хватило. Сразу все понял. И даже очки на носу удержались! Красивые очки, зачем их портить? По роже бить не стал.

Подхватываю мужчину под руку и веду по коридору — туда, где видна дверь с табличкой «директор». Администратор семенит согнувшись крючком — тем более что руку его я держу повыше, ну так, как водят на «специальном» режиме.

Дверь закрыта. Ах ты ж мразь! Уже успел запереться? Бью ногой в замок, дверь распахивается, теряя на пол щепки из дверной коробки. Что же это у них двери такие хлипкие?! Ресторан же! Тут и кассу наверное хранят! Хотя нет — касса скорее всего в бухгалтерии, там и дверь обита жестью. Помню из своей юности… А тут — чисто директорское гнездо. Можно отдохнуть, можно запершись полюбезничать с официанткой — все условия! Обставлен кабинет по советским меркам просто-таки шикарно: пол паркетный, стены в красивых фигурных обоях (Даже мимолетом удивился — почему не заделано деревянными панелями? Типично советский директорский стиль — все в дереве). Кожаный диван, кожаные кресла, красивые стулья. Картины, цветы, хрусталь.

Директор — небольшой пухленький человечек лет сорока пяти стоит с телефонной трубкой в руке — видимо усиленно названивал своей «крыше», которая еще не называется крышей. Но выполняет те же функции, как и в будущем — получить денег и отвадить нежелательных посетителей. Сейчас все «крыши» «красные», то есть ментовские, до бандитского беспредела 90-х еще ох, как далеко. Двадцать лет. Хмм…нет, все-таки поменьше — в конце восьмидесятых началось это безобразие, с приходом к власти незабвенного «Меченого», развалившего и экономику, и правоохранительную систему. Развалившего все, до чего смогли дотянуться его липкие грязные руки.

Да, я ненавижу Горбачева. Так ненавижу, что как только вижу его на экране или картинке так сразу представляю перекрестье прицела на его дьявольском клейме.

Есть два человека, два правителя России, которые заслуживают самой жестокой кары. Два правителя, действия которых привели к невероятной, глобальной социальной катастрофе. Действия — и бездействие (что наверное еще страшнее). Это Николай Второй, которого православная церковь с какой-то стати канонизировала, и Горбачев, агент влияния западного мира. Первый развалил великую Российскую империю — своей нерешительностью, своей глупостью, своей неспособностью управлять государством. Вверг ее в пучину кровавой революции, стал виновником гибели миллионов людей бывшей империи!

Вот я всегда считал и сейчас считаю: наказания без вины не бывает. Николай ответил за свои преступления гибелью собственной и своей семьи. Но разве это искупило его вину? Разве смерть царской семьи может воскресить миллионы умерших в революцию, в гражданской войне, в послевоенной разрухе и болезнях? Смешно, когда поклонники бывшего императора называют Сталина кровавым тираном, приписывая ему то, чего он никогда не делал. Сталин не уничтожал Империю. Он ее воссоздал! Он ее поднял, и больше, чем в прежних пределах!

И вот ее, новую империю, теперь именуемую Советский Союз, развалил проклятый «Горбач», действовавший точно в тех рамках, которые ему задали друзья из-за рубежа. По его вине погибли сотни тысяч граждан бывшего СССР, и у миллионов людей были сломаны судьбы.

Осталось его только канонизировать. А что, «Святой Горбачев», покровитель предателей Родины, кумир Смердяковых! Почему бы и нет? Тупого полковника, развалившего империю канонизировали, а почему бы не канонизировать агента влияния Вашингтона?

— Положи трубку! Трубку положи, я сказал! — рявкнул я, невольно повторяя слова героя «Иван Васильевич меняет профессию», даже на секунду стало смешно. Впрочем, фильм выйдет только в следующем году, потому этих чеканных фраз еще никто не знает.

— Что вы себе позво…

Он не успел закончить фразу. Я схватился за шнур и вырвал трубку из его рук. Провод спружинил, и трубка с разгону заехала в лоб стоявшего рядом администратора. Администратор охнул, схватился за голову, с носа его все-таки сорвались дорогие очки, упали на пол, и одно стеклышко покатилось по полу, вырвавшись из объятий золотой оправы.

Я прикрыл лохматившуюся выбитым замком дверь и подтолкнув в угол администратора, сел на стул перед директорским столом.

— Поговорим? Еще раз задаю вопрос: вчера здесь отдыхал человек, на вид лет пятидесяти, в светлых штанах, светлой рубашке и белых полуботинках. С ним была женщина, которую вы скорее всего знаете — Берта Бородкина, она же Железная Белла. Так вот я хочу знать — куда они подевались.

— А нам-то откуда знать? — запальчиво выкрикнул директор — Приходите, хулиганите, порядок нарушаете! Вы ответите за это!

— Отвечу. Но не перед вами, точно — я достал из кармана удостоверение полковника милиции — Я офицер милиции из Москвы. Мой товарищ, который пропал — генерал милиции. Вы, ублюдки, крепко влипли! Вас вывернут, и высушат! Еще раз спрашиваю — где генерал!

Молчание, переглядывание, угрюмое сопение. Время тянут? Чего-то ждут?

— Так! Мне это надоело! Сейчас будем говорить по-другому! Я сломаю палец тебе (указал на администратора), а если ты не расскажешь мне то, что я хочу знать — сломаю палец тебе, толстячок. Когда я закончу, вы обязательно расскажете мне о том, куда подевался генерал. Но у вас не будет ни одного не сломанного пальца. Выбирайте!

Администратор открыл рот, хотел что-то сказать, но тут произошло то, на что я в общем-то и рассчитывал, устраивая этот переполох. В кабинет ворвались трое ментов, двое вооружены пистолетами, один с автоматом Калашникова. Двое, что с пистолетами — те самые, которых вчера повалил Аносов у кабинета Бородкиной, третьего я не видел — высокий, крепкий лейтенант, резко отличавшийся от своих соратников военной выправкой и умением правильно держать автомат. Видно, что бывший вояка.

— Стоять! — крикнул рыжий мент, направив на меня ствол пистолета — Не двигаться! Руки вверх!

— Я полковник милиции — показал заранее приготовленное удостоверение — Уберите оружие. Я веду расследование об исчезновении генерала милиции. Он вчера ходил в этот ресторан и сегодня не вернулся в гостиницу. Лейтенант, опусти автомат, тут свои.

— Тамбовский волк тебе свой, ряженый! — мрачно ответил лейтенант — Я тебе сейчас прострелю ногу, а потом ты будешь доказывать, что ты не ряженый. Вы, московская шпана, совсем охамели! Что хотите, то и творите! Протягивай вперед руки, сейчас браслеты наденем!

Рыжий шагнул вперед, держа в руках наручники — пистолет ему пришлось убрать, иначе наручники не застегнуть. Непрофессионала сразу видно — двигаясь, он перекрыл своим напарникам вектор выстрела, фактически закрыв меня своей плотной спиной. За ним — как за каменной стеной, и не видно, и не слышно. Потому, когда я резким тычком в солнечное сплетение вырубил рыжего, двое его напарников даже не поняли, что произошло — я так и сидел на месте, только вот рыжий остановился и замер, как бы размышляя, с какой стороны ко мне подойти.

Прежде чем он успел упасть, я подхватил его в подмышки и с силой толкнул на соратников, сбив их стодвадцатикилограммовым телом как две кегли шаром-битой. Опасался, что парень с автоматом от неожиданности выпустит очередь и кого-нибудь покалечит (например, меня), но тот удержался от выстрела, и теперь копошился на полу, пытаясь освободиться от лежащих на нем двух тяжеленных тел. Удачно получилось.

Два быстрых шага, два хлестких удара, и вот — три бесчувственных туловища угнездились в углу кабинета директора. Все произошло быстро, буквально в считанные секунды. Раз, два, три! И вот уже парни обмякли.

Ну а чего время тянуть? Это только в кино герои по полчаса устраивают кунг-фу, превращая друг друга в кровавые отбивные. Героя обязательно должны измордовать до полусмерти, только потом он встает, шатаясь и набираясь сил от земли как Антей, и легко забивает всех, кто только минуту назад выбивал из его башки последние, чудом застрявшие там мозги.

Закончив свое дело, я собрал оружие, отложив его в сторону, к стулу, на котором недавно сидел, а потом застегнул наручники на руках повершенных милиционеров, устроив с помощью железных «браслетов» что-то вроде импровизированного хоровода — рука к руке.

— Ну вот! — удовлетворенно констатировал я — Теперь можно и поговорить. Итак, рассказываю: сейчас я прижму ствол пистолета к твоей коленке (я показал стволом «макарова на администратора), ты начнешь клясться, что ничего не знаешь, и тогда я выстрелю. Ранение в колено штука очень болезненная. Тупорылая пуля калибра девять миллиметров разнесет тебе коленную чашечку, порвет связки, и когда рана все-таки затянется, месяца через два — ты останешься инвалидом. Нога перестанет сгибаться вообще. Будет болеть вечерами, в дождливую погоду, ты никогда не будешь бегать и просто нормально ходить. Сейчас еще не делают искусственные коленные протезы, так что ты до самой смерти останешься инвалидом. Навсегда. Стоит это той информации, которую я хочу получить?

Я подошел к администратору и в самом деле приставил ствол к его колену:

— Сейчас я нажму на спусковой крючок…выстрел будет не очень громким, почти не слышным снаружи — пороховые газы пойдут в рану, сожгут мясо, вздуется кожа. Потом будет еще и воспаление, от попавших в рану частичек пороха и порохового нагара — вполне возможно, что ногу придется отрезать. И никто, никогда тебе не поможет. Итак, я считаю до трех, и ты мне скажешь, готов ли ответить на мои вопросы. Начинаем…раз! Два!

— Да, да, я все скажу, все!

Белое как мел лицо мужчины было покрыто крупными каплями пота, пот капал с носа, тек по щекам, и казалось — в человеке где-то в самой глубине открыли емкость с водой. Впервые вижу, чтобы человек так обильно потел, не сделав перед этим пару-тройку километров быстрым бегом. Вот что страх с людьми делает!

Хотя — я его понимаю, нагнал ужасов, да. Впрочем — я не соврал ни в одном слове. Я бы выстрелил.

Он все рассказал. Все, что знал. Но знал он меньше, чем ни черта. Да, пришел такой мужчина — импозантный, с выправкой военного. С ним Берта Бородкина — кто же не знает Берту? Поговаривают — ее могут скоро повысить. При ее-то связях — запросто.

Удивились — обычно она предпочитает юных мальчиков, а тут — солидный мужчина, а Берта смотрит на него влюбленными глазами! И это Железная Белла? ЧуднО!

Сидели, пили шампанское и коньяк. Совсем немного пили. Ели — барашка, картофель, салаты. Потом пришли трое в гражданской одежде, представились работниками Комитета. Вначале администратору представились, потом директору. Сказали, что сейчас будет произведено задержание известного афериста, мошенника, прикрывающегося удостоверением генерала милиции. И что задержание будет производить милицейский наряд.

Те, кто задерживали генерала — здесь, все трое. Генерала попросили пройти в кабинет директора, там надели наручники и вывели из ресторана. Берте наручники не надевали, просто сказали пройти с ними. Ну и все. Сопротивления генерал никакого не оказывал, о чем говорил с работниками Комитета — ни администратор, ни директор не знают. Им строго-настрого приказали никому не говорить ни слова, дали расписаться в том, что их известили о соблюдении гостайны. И еще сказали, что если кто-то будет пытаться вести расследование, прикрываясь милицейскими корочками — срочно сообщить по номеру телефона — номер они оставили. Когда я нашумел у входа в ресторан, вначале уложив Мишу-борца, а потом проведя переговоры с администратором — директор позвонил по этому самому номеру. Вот и появился наряд милиции.

Ну что же…это тоже информация. Перейдем к беседе с новыми персонажами.

Я приказал директору и администратору сесть на диван и не отсвечивать, а сам подошел к начавшим очухиваться ментам. Они шевелились, бессмысленно таращили глаза, разглядывая закованные руки, а когда я взял графин и обильно полил пленников водой — стали активно материться, обещая мне всевозможные, даже несколько экзотические кары — например, посадить меня задницей кое-на-что, и покрутить, как пропеллер.

Ненормальная мечта — о чем я сразу и сообщил рыжему клоуну в милицейской форме, дополнив мое сообщение хорошеньким пинком в бок, после которого этот самый бок ощутимо захрустел, а глаза рыжего придурка закатились. Не надо со мной так разговаривать, когда я не в настроении. А я сильно не в настроении, и времени у меня очень мало — надо встречать группу, а я все тут дурака валяю. Или дураков.

После нескольких пинков и разбитого носа (по-моему, я его сломал), высокий худой парень сообщил, что задержанных он передал с рук на руки представителям Конторы. И кстати — в кабинет Бородкиной их тогда тоже направил Комитет — мол, есть сведения, что к Бородкиной придут два афериста, прикрывающиеся милицейскими удостоверениями. И что надо их задержать. Ну и вот что получилось. Странно, что они не попытались вызвать подмогу после того, как Аносов их уронил — так ведь было бы надежнее!

В общем и целом не понравился мне его рассказ. Как-то все тускло-обыденно — пришли, попытались задержать, получили пилюлей. Ни тебе заговора, ни тебе кровавой гэбни. Ну…кроме как где-то на горизонте. Почему, интересно, они пытаются работать руками ментов? А сами-то на что?

Вот не буди Лихо, и будет оно тихо! Только лишь я подумал о лени конторской, так вот оно! Дверь распахивается, как от удара, и на пороге…три богатыря! Нет, за богатыря можно принять одного — того, что впереди, комплекцией напоминавшего бывшего борца Мишу, а вот двое других — типичные «конторские гусары». Какие-то выцветшие, незаметные, серые — раз увидишь, так второй раз смотреть не захочешь. И не запомнишь. Если, конечно, у тебя не абсолютная память.

— Всем стоять! Не двигаться! Комитет государственной безопасности!

Стволы само собой на меня направлены, и обращаться с ними ребята умеют — держат хоть и не «тактически», но явно готовы применять, и в тесноте кабинета промахнуться ну никак не возможно. Хотя…если постараться — то…если ты конечно обычный милиционер, который стреляет раз в год в тире три патрона. И всегда мажет (литр водки инструктору, и никаких проблем — зачет!).

— И не двигаюсь — безмятежно сообщил я — А вы зачем двигаетесь?

— То есть? — опешил один из комитетчиков (если это были всамделишные комитетчики)

— Ну зачем сюда приперлись? Сидели бы в своем москвичонке, да сидели! Сюда-то зачем? И что теперь будете делать? Второго московского мента похищать? У вас будут проблемы, ребята, будьте уверены.

Комитетчики переглянулись, и тот, кого я посчитал старшим, сообщил:

— Помалкивайте. За вами куча преступлений — нападение на предприятие общепита с избиением его работника, побои, нанесенные представителям правоохранительных органов, использование фальшивых документов — тут целый букет, на десять лет тянет! А может и больше — если вы агент зарубежных спецслужб. Вытягивайте руки — наручники будем надевать.

Я и не подумал следовать его указанию. Если надо — пусть попробуют взять в рукопашную. Одними пистолетами преступников не задерживают, он сам в наручники не прыгает. Надо еще и руки приложить. А чтобы приложить — надо подойти…

Само собой — бороть меня пошел здоровила, видимо он тут был мускулами, а эти двое — мозгами. Глупо, в самом-то деле, надо было хотя бы двоих таких, как он. Но скоро понял, в чем дело, когда парень взялся за мои руки. Он был невероятно силен, просто фантастически. Он мог переломать кости обычного человека просто сжав пальцами руку в любом ее месте. Наверное, трудно таким людям приходится в мире непрочных вещей — что ни возьми в руки, все ломается. Поиграть со сверстниками — только очень осторожно, потому что они очень хрупкие. Таким парням только в большой спорт, вот там для них полный оперативный простор — хочешь, иди в штангисты, хочешь, в метатели ядра или молота! И деньги будут, и квартира. Век только спортсменский недолгий, тридцать лет — уже старик, и в нагрузку куча всяческих травм и психологических проблем. Вечная гонка за результатом не проходит даром для всего организма и для мозга в частности. Видимо потому он пошел не в спортсмены, а в силовое подразделение КГБ. А может просто так получилось. Мало ли кто куда планирует — человек предполагает, а бог располагает. Вот как со мной, например…

Наручники защелкнулись, и комитетчики сразу расслабились, убрали свои стволы. А я посмотрел на старшего и спросил:

— Генерала куда дели? Он у вас?

— У нас, у нас… — задумчиво протянул старший, и вдруг опомнился — Вопросы здесь задаю я! Не разговаривать!

В принципе, я узнал все, что мне было нужно. Для вот этого момента все и затевалось. Я знал, что комитетчики полезут следом за ментами, которых они направили только для того, чтобы я набил морду несчастным. Чтобы было за что меня взять, и что мне предъявить. Интересно, на основании чего они задержали Аносова? Тьфу…туплю что-то…а кто вот этих двоих вчера положил? Аносов и есть!

Комитетчики стали освобождать от оков лежащих на полу ментов, здоровяк смотрел на них — как они отстегивают оковы, потирают руки и матерно ругаются, а я потихоньку сложил руки специальным образом, чтобы использовать звенья цепи наручников как рычаг, и…одним движением порвал эту самую цепь. Нет, не порвал — я ее сломал. Как там говорил незабвенный Архимед? «Дайте мне точку опоры и я переверну Землю!»? Архимедов рычаг — великое дело! И это…знания — сила.

Люблю я удар в солнечное сплетение. Нет, не тогда, когда бьют мне — этого я очень не люблю. Вот сам ударить — это всегда-пожалуйста. И никакого внешнего и внутреннего ущерба, и потеря сознания гарантирована. Тут главное не перестараться — если не хочешь убить противника. Если хочешь убить — бей так, как если бы желаешь, чтобы твоя рука вышла у врага из спины. В этом случае сможешь порвать диафрагму, и противник умрет, совершенно неспособный дышать. А можешь этим ударом остановить сердце, что тоже запросто. А вот если хочешь просто отключить — достаточно резкого, хлесткого точечного удара в сплетение нервных окончаний. Это гарантированно выведет противника из строя минимум минут на десять-пятнадцать, если точно попал, конечно. Точно, и с достаточной силой.

Убивать комитетчика я не хотел, но и пробить его железный пресс не самое такое уж простое дело. Потому пришлось хорошенько поднапрячься, памятуя при этом о том, что на руках у меня остались стальные браслеты, увеличивающие силу удара за счет дополнительной массы.

Почти как кастетом врезал. И прежде чем противник упал — выхватил у него из наплечной кобуры пистолет, благо что она не была застегнута (хозяин кобуры только что сунул туда пистолет).

— Если кто-то двинется — стреляю без предупреждения. Бью я без промаха, потому не советую со мной шутить. Во-первых, бросьте сюда свои стволы — вытаскиваем осторожно, двумя пальцами…калеками вы никому не нужны, запомните это. Ага, вот так…Во-вторых…у кого ключи от наручников? Хорошо, давай сюда, кидай!

Через минуту я уже потирал запястья, разглядывая удостоверения комитетчиков. Да, они были настоящими комитетчиками, никакой подделки. Уж такое-то я сразу определяю. Оставалось решить — что с ними делать. И с ментами. Снова заковал ментов в наручники, только теперь я к ним присовокупил и комитетчиков — славный получился хоровод. Подумал, не присоединить ли к ним и директора с администратором — но передумал. Пусть себе трясутся у стены и в дальнейшем, противники они для меня никакие. Хотя…лучше спиной к ним не поворачиваться. Мало ли…

— Ну что, поговорим? — предложил, оглядывая поле битвы.

— Да пошел ты! — зло ответил громила, очнувшийся на удивление быстро и попытался лягнуть меня в колено.

— Ой-ей… — укоризненно помотал я головой — видно мало я тебя приложил. Крепок! Ты спортом профессионально не занимался?

— У нас в стране нет профессионального спорта! — резонно заметил громила, сразу как-то успокаиваясь — ты ответишь за свои действия!

— Все мы ответим — кто перед богом, кто перед дьяволом — вздохнул я, и без замаха двинул носком ботинка в бок тому, кого посчитал старшим.

— Кто вам приказал следить за нами? Кто приказал похитить генерала?

— Ты ответишь! — тяжело дыша и морщась сообщил старший.

— Отвечу — согласился я, и снова врезал в то же самое место. Хрустнуло, глаза мужчины закатились, он побледнел.

— Ты ребро мне сломал! — простонал он.

— Нет, неправда! Скорее всего — два ребра. Но у тебя их много. Сейчас я сломаю тебе еще штук шесть. Потом начну ломать пальцы. Если ты и это выдержишь, тогда я начну стрелять тебе в колени. В конце концов, ты все равно мне расскажешь, но при этом останешься инвалидом на жалкой пенсии. В Конторе все равно не поймут, как это больно, и что вытерпеть такое было нельзя. Они тебя выкинут за разглашение государственной тайны на пенсию по инвалидности — обычную пенсию, общегосударственную, и ты станешь тихо спиваться сидя в своей коммуналке. Жена от тебя уйдет, дети будут тобой брезговать, и скоро ты помрешь в нищете и болезни.

— Тварь ты! Фашистская мразь! — с болью в голосе ответил старший.

— Нет, я профессионал — снова вздохнул я — Ничего личного. Вы служите антигосударственным силам. Вас используют втемную. Обещаю, если вы послушаетесь меня, расскажете все, как есть — я доложу наверх, что вы отказались исполнять преступные приказы местного руководства. Послушай меня, майор — вашему здешнему преступному гнезду пришел конец. Сотрудничай, и тебе зачтется. Кто тебя сюда послал? Кто приказал тебе следить за мной? Ведь ты же знаешь, кто я такой. Неужели на самом деле считаешь меня врагом? Фашистской мразью?

Молчание. Сопят с угрюмыми рожами. Затем, старший:

— Мне отдал приказ мой непосредственный начальник. Я исполняю. Что я должен был делать? Сказать, что отказываюсь исполнять приказы? Вы сами-то понимаете, что говорите? Мне все равно — кто вы, и что вы. Мне сказано, что вы агент зарубежных спецслужб, и что нужно установить наблюдение за вами. Вы сами разбирайтесь с нашим руководством! Мы-то причем?!

— Ладно — вздохнул я — Вы исполнители, я к вам претензий не имею. Если бы имел — вы бы сейчас уже были покойниками. Веришь? Вижу, веришь. Единственный вопрос — ответь, и мы расстались. Где сейчас генерал? Ну и его спутница соответственно.

— В управлении, само собой… — пожал плечами майор — Вначале их задержали милиционеры, потом мы их забрали к себе. Сейчас с ними работают следователи.

Ну что еще спрашивать? С этими все ясно. Осталось время, чтобы встретить в аэропорту группу «туристов». Скорее всего придется штурмом брать УКГБ.

Вот же гадюшник! Чистить эти Авгиевы конюшни, чистить! Теперь Медунову не отвертеться. Пора ответить за все!

Я дернул дверь и вышел из кабинета. Мне здесь больше делать нечего. Освобождать никого не стал — пусть еще повозятся, время потратят. Сейчас начнут названивать начальству…как бы всю малину не испортили. Вдруг не успею, и Аносова перепрячут? Или вообще…того, упрячут на два метра под землю. Нет человека — нет проблемы.

Нет, не решатся — слишком уж крутая заваруха началась. Я-то жив и на свободе! Да и исполнители видели и знают, что «мальчик» был. Нет, убить побоятся. Хотя…а если несчастный случай устроить? Повезли куда-нибудь, да и врезались в столб?

Мда. Похоже, что я уже фантазирую, накручиваю себя. Моя паранойя вырвалась на оперативный простор. Задушить паранойю! Успокоиться! Но палец держать на спусковом крючке.

В зале у входа увидел сидящего на стуле Мишу. Он потирал ногу, морщась и корча рожи, а увидев меня грустно обронил:

— Вот на кой черт ты мне попался на жизненном пути? Так хорошо все было!

— Перелома нет? — сочувственно спросил я.

— Нет. И на том спасибо! — махнул рукой Миша, и понизив голос, сказал — На улице тебя ждут, учти.

Я благодарно кивнул, хотя чего-то подобного ожидал. Вот только я не ожидал того, как именно меня ждут.

Пуля ударила в стену возле моей головы так, что осколками кирпича едва не высекло глаз. Щеку обожгло и я почувствовал, как по щеке потекла теплая струя. Чуть правее, и…

Стрелял тот, что остался в «москвиче». Он заранее изготовился, и если бы я выходил как положено, а не выламывался прыжком, тут бы мне и конец. И целил ведь в голову, так что никаких шансов мне не оставалось.

Я не стал изображать из себя гения кунг-фу или победителя Мохаммеда Али — кувыркнулся, уходя от «двойки», ударившей рядом в асфальт, и выпустил в стрелявшего заряд своей «Стрелки». Почти невидимый снаряд ударил в шею ликвидатора, его мгновенно парализовало и следом наступила смерть.

Заряды у «Стрелки» разные, вернее — яды в зарядах разные. Один может быть отсроченного действия — тебя вроде как оса укусила. Или овод. А через день ты заболел, через три — помер в конвульсиях. И ни одна экспертиза не обнаружит, что умер ты на самом деле от редкого биологического яда.

А есть яды и мгновенного действия — вот как этот, что я использовал. Попал в тело, распространение по крови, и участок тела вокруг ранки парализован. В данном случае — шея. А если шея парализована, если судорожным спазмом сдавило трахею — как жить? Да никак не жить. Вообще. Не надо стрелять по безоружным, добрым и славным писателям-фантастам!

Заглянул в «москвиченок» — ну да, как и следовало ожидать — в машине стоит радиотелефон «Алтай», и скорее всего мотор в этом выкидыше автопрома стоит усиленный — форсированный, либо даже какой-нибудь турбинный. Комитет же, на него денег не жалели.

В аэропорт добрался вовремя, даже пришлось подождать. Как оказалось, всю группу туристов уже ожидал автобус — обычный КАВЗ, помесь автобуса и газона. Такой — с дверью впереди, которую открывает водитель длиннющей ручкой. Мне, кстати, всегда нравились эти автобусы — и быстрый, и достаточно удобный. Только надо сразу занимать крайнее место справа впереди — чтобы ноги было куда деть. Да и обзор там поинтереснее.

Приехали пятнадцать курсантов во главе с Самураем, а еще — десять человек не пойми кого — со слов того же Самурая, это следственно-оперативная группа КГБ СССР из самого Главка.

— Товарищ…Мишутин? — спросил человек, который представился полковником КГБ Васильевым — Возглавляемая мной группа переходит в ваше подчинение. Еще одна группа, уже расширенная, готовится к вылету и прибудет этой ночью. Мы будем осуществлять первичные оперативно-следственные мероприятия.

Если перевести с канцелярского на нормальный язык — эти парни будут допрашивать тех, кого мы повяжем, и доведут их до суда. Мы идем тараном, они глумятся над поверженными собирая хабар — нормальное положение дел. Каждому свое. Моя задача — вытащить Аносова, ну и проверить своих бойцов в деле. Пусть разгуляются, ощутят запах крови! Да, именно для этого я и разворошил это поганое гнездо. Неужели для того, чтобы Аносова свести с Бертой?

Вообще, я предпочитаю даже не два в одном (шампунь и кондиционер), а лучше три в одном, и даже четыре. Первое: проверю бойцов в деле, пусть почувствуют свою элитность, возгордятся (Ну как же, в такой операции участвуем! Гэбэшников с ментами — как траву кладем!).

Второе — почистим ряды милиции и КГБ в отдельно взятом районе страны.

Третье — проверил методику промывания мозгов и убедился, что работает великолепно.

И четвертое, самое главное — вот теперь и выяснится, откуда идет утечка, из какого отдела, кто сливает инфу. И это последнее — важнее всего. Кто-то ведь донес, что мы сюда прибыли? Кто-то дал указание захватить Аносова, а потом и меня? И даже дал команду на ликвидацию!

Это кто-то из замов Семичастного, точно. Потому он так быстро и дал свое «добро» на проведение операции. Небось сам уже замучался вычислять крота в своем окружении.

Моя задача — вытащить Аносова. Вытащу — и свалим отсюда куда глаза глядят, пусть тут парни из следственной бригады разбираются. Расклад им дам, и пошло, поехало. Тут ведь и прокурорские следаки есть, так что мало здешнему воровскому люду не покажется.

На КПП управления КГБ старший лейтенант в форме внутренних войск посмотрел в мое удостоверение без всякого интереса, и сообщил, что вход без пропуска запрещен для любого гражданина — даже если он полковник милиции. И мне надлежит позвонить кому нужно по внутреннему телефону, чтобы тот вышел и провел, либо дал указание в бюро пропусков, и мне этот самый пропуск закажут.

Я не стал звонить. Пошел к двери, открыл ее и скомандовал:

— Вперед, парни! И постарайтесь никого не убить!

На захват управления у нас ушло пятнадцать минут. Никто не начал палить, никто не вступил в героическую схватку с превосходящими силами противника. Управление здесь было довольно-таки убогонькое, людей в здании мало — человек пятнадцать, не больше. Куда им против тренированных убийц, выкормышей Дачи? Тем более что оружия на самом деле было только у дежурного старшего лейтенанта. Остальные могли с нападавшими заняться только армреслингом или игрой в шахматы — результат был бы одинаковым.

Кстати сказать — я в акции участвовал только лишь на роли руководителя — Самурай передал мне приказ Семичастного, в котором был четкий запрет на то, чтобы я лично бегал по коридорам управления и отлавливал мятежных чекистов.

Аносов обнаружился в камере подвала — вполне целый, только слегка помятый и с фингалом под глазом. Когда его доставили сюда после задержания, некий Афанасьев начал его оскорблять, требуя сознаться во всем и во вся, а потом попытался даже ударить старого диверсанта. И это была ошибка следака. Он думал, что наручники, застегнутые на запястьях Аносова гарантируют безопасность. Не гарантировали. Я давным-давно обучил трюку с наручниками всех, кого счел необходимым обучать. Например — всю группу Аносова. Так что следаку крепко досталось. Ну да, потом они навалились на старого волка толпой, и он ничего не смог сделать в тесной камере против шестерых здоровенных парней — просто задавили массой, но им тоже от него досталось.

Кстати сказать, если бы он был арестован каким-нибудь гестапо, или захвачен бандеровцами — Аносов ушел бы совершенно безнаказанно просто потому, что поубивал бы всех, с кем вступил в боевой контакт. И силы, и умения у него на это хватит с лихвой. Но ведь он был не среди врагов. И знал, что, я его все равно найду.

Берта сидела в соседней камере, и ей тоже досталось. Только фингал был под другим глазом. Ее допрашивали на предмет того, каким образом она сотрудничала с агентом зарубежных спецслужб, и какие тайны ему успела выдать. Когда она сообщила следователю, что главной ее тайной является факт недокладывания мяса в котлету, получила хорошенького «леща» — чтобы не придуривалась, а так как наручников на ней не было, а ее ногти имели твердость стальных клинков, то физиономии следака не поздоровилось. Но и ей тогда крепко досталось.

Вообще, на мой взгляд, повела себя Берта зело борзо — то ли по старой привычке, когда знала, что за ней стоят влиятельные люди, то ли после того, как «задружилась» с генералом милиции (мы все тут были прикрыты милицейскими корочками, да еще и на фамилии-псевдонимы). Но только нападать на следователя могла только совершенно отмороженная, потерявшая берега баба.

Кстати, факт терзания следака ногтями своей новой знакомой произвел на Аносова неизбывное впечатление. Глупо, но смело. Теперь Аносов еще больше ее хотел (сам мне сознался).

Всех мятежных чекистов согнал в конференц-зал, заковали в наручники и оставив стеречь их троих курсантов и двух следаков, так же организованно, на автобусе отправились брать райотдел милиции.

Я не знаю, кто их предупредил, вот только к нашему прибытию райотдел был уже наглухо закрыт, а из окон, заделанных в решетки торчали автоматные стволы. Если сейчас начать штурм — курсанты погибнут, если не все, то часть — это точно. Дверь придется подрывать гранатами, а потом идти внутрь — без бронников, без щитов. Нет уж, погодим со штурмом.

Первым делом лишили ментов телефонной связи, хотя скорее всего это было запоздавшим решением. Кому нужно уже позвонили. И теперь следовало ожидать развития ситуации в самом худшем ее варианте. Звонок в райком партии, райком истерически требует от командира ближайшей воинской части помощи в защите партийно-хозяйственных органов и всего, чего к этим органам прилагается. А ближайшая часть может нагнать сюда бэтэров с пулеметами, и пару батальонов пограничников, ребят крепких, решительных и умелых. Скажут им, что террористическая группа пытается приступом взять райотдел милиции, и разнесут они нас на молекулы — даже не вспотеют. Скорее всего, подмога ментам уже сюда едет.

Ну что же…первым делом — переговоры. А пока я переговариваю…здание милиции двухэтажное, на втором этаже решеток нет. Но есть слуховое окно и выход на крышу. Пусть ребята развлекаются, их в общем-то кое-чему учили.

Отдаю приказ Самураю, тот молча кивает, и тут же исчезает в зарослях кустарника рядом с райотделом. Хорошо, когда есть декоративная изгородь — за ней всегда можно спрятаться!

Достаю носовой платок (да, да, вот такой я интиллихент!), помахивая им в воздухе, иду к дверям райотдела. По мне никто не стреляет. Да и глупо стрелять, если человек не вооружен, да еще и с «белым флагом». Уж на то пошло — время работает на них. По крайней мере — они так думают.

В дверях — окошко-кормушка, в нем появляется широкая красная физиономия, по которой стекают капли пота. Звания не видать, но похоже что это какой-то начальник.

— Кто вы и чего хотите? — задыхаясь спрашивает он — Почему окружили райотдел?!

— А с чего вы решили, что мы вас окружили? — удивляюсь я, и демонстрирую «корочки» полковника милиции — следственно-оперативная группа из Москвы. Будем ваши безобразия разоблачать. Вот ты чего заперся? Ты что думаешь, отсидишься? Ну что за глупость такая?

— Ничего вы не сделаете — мрачнеет лицо в окошке — Сейчас начальство все порешает. Не вы первые, не вы последние. Шли бы вы отсюда, пока из пулемета не положили! Вон, в окошке, видишь? Вот! Вы бандиты, вы напали на охраняемый объект — сейчас мы вас тут и порешим.

— Мужик, ты спятил? — искренне удивляюсь я — ты положишь группу из Москвы, из МВД СССР, и считаешь, что тебе это сойдет с рук? Мужик, ты идиот?!

Лицо задумалось, еще больше погрустнело. Потом послышался глубокий вздох, и голос, в котором слышалось дребезжание, сказал:

— У меня приказ. Мы вас не подпустим. А скоро сюда прибудет подмога. Из райкома партии сообщили, что вы террористическая группа, которая уже совершила нападение на управление КГБ. Потому — шли бы вы отсюда, пока мы не начали стрелять. Уж очень не хочется крови!

— А как мне-то ее не хочется! — вздохнул я, раздумывая, не выстрелить из «Стрелки» в доброе лицо мента, но решил — нет, не выстрелить. Зачем? Они все равно долго в осаде не просидят.

И тут глаза мента закатились, красное лицо исчезло. Вместо него появилось бесстрастная физиономия Самурая:

— Готово, командир! Райотдел взяли. Потерь нет.

— Менты?

— Все живы.

Я облегченно вздохнул — хорошая новость! И вовремя — по улице ехали четыре бронетранспортера, за ними крытые брезентом грузовики. Все-таки вызвали пограничников, как я и предполагал.

Дверь за мной закрылась, стальная дверь. Но…это все иллюзия. Пистолетэту дверь не пробьет, автомат тоже, а вот тяжелый пулемет… Ни стены, ни дверь не удержат! КПВТ прошьет все здание навылет — только куски кирпича полетят. И куски плоти….

Ситуация поменялась. Теперь я выглядывал из «кормушки», а к двери шел майор в полевой форме. И в руке он держал носовой платок.

— Эй, террористы! Выходи на переговоры! — крикнул он небрежно помахивая своим платочком — Иначе разнесем все к чертовой матери!

Я выглянул, потом решительно открыл могучий стальной засов и шагнул наружу. Майор, щурясь на солнце, присмотрелся, и…. лицо его вдруг изменилось:

— Да ладно?! Не может быть! Парень, тебе никто не говорил, что ты похож на Карпова? На писателя Карпова?

Я подошел к майору, тоже присмотрелся — ему за тридцать, крепкий, лицо темное, загорелое, с морщинками у глаз. Боевой офицер, не какой-то там штабник. И похоже что дело знает. Этот точно разнесет!

— Майор, я Карпов и есть — усмехнулся, кивнул — Слушай, давай с тобой поговорим сидя на скамеечке. Вот там, в тени. Время у нас есть — раз вы приехали, значит надо все обсудить. Надеюсь, ты не считаешь меня агентом зарубежных разведок.

— Не знаю… — хмыкнул майор — Может и считаю. Нам сообщили, что группа неустановленных лиц захватила управление КГБ и сейчас движется захватывать райотдел. Пока собрались…вы уже как вижу все захватили. И что нам остается делать?

— Во-первых, если вы начнете штурм — погибнут и менты, что находятся внутри — резонно заметил я — Во-вторых, прежде чем отдать приказ о штурме, может следует выслушать командира спецгруппы? И кстати — для всех я не Карпов, я Мишутин. Тебя обманывать не хочу, раз ты меня узнал. Но потом если что откажусь. Меня тут не было. Вот, смотри: это документ прикрытия, тут я полковник милиции. А тут — полковник КГБ. Я и есть полковник КГБ. Внутри находится спецгруппа КГБ со следователями, которые будут чистить этот гадюшник. Скажу тебе по секрету — по самому настоящему государственному секрету — начинается чистка всего края. До самого Медунова. Этот гадюшник (я кивнул на райотдел) будет очищен в первую очередь. Ты же знаешь, насколько они погрязли в коррупции. Поборы, взятки — тут каждого первого мента начни просвечивать — и лет на пять можно набрать. Руководство страны взялось за чистку МВД и КГБ. Полетят головы до самого верха. И мы — оперативная группа, которая этим как раз и занимается. Теперь скажи, кто тебе позвонил и приказал выдвинуться?

— Хмм…мой командир. Командир части. А кто уже ему позвонил — не знаю!

Майор задумался, посмотрел на меня, посмотрел на здание райотдела и крякнул:

— Мдаа! Вот же задача! И сам Карпов! Я смотрел концерт к Дню победы…и не верю, что ты можешь быть агентом вражеских разведок. Человек, который сочинил такие песни, который ТАК их поет…нет, не верю. А вот в то, что ты комитетчик — поверю на раз-два. Я еще когда про тебя первый раз услышал, подумал — неспроста за ним фэбээр охотилось, ей-богу! Наш человек, разведчик! Между нами — разведчик ведь? Я не ошибся?

— Не ошибся — усмехнулся я, ничуть не погрешив против истины. Служил же я в разведвзводе, значит, кто? Разведчик!

— Вот! Соображаю! — восхитился майор, и помолчав, добавил — Давно надо было этот гадюшник вычистить. Грешным делом я даже хотел слегка обождать, чтобы террористы вначале поубивали всех в райотделе к чертовой матери, а уж потом мы такие приехали — опоздавшие. Но раз так…только и скажу: удачи, полковник. Выверни их наизнанку!

Майор встал со скамьи, протянул мне руку. Я ее пожал. Рука его была жесткой, мозолистой и сильной. Подумалось — вот на таких как этот майор армия и держится.

— Не беспокойся, майор — приказ будет отменен. Уже звонят в Москву. Так что плохих последствий не будет.

Майор кивнул, бросил руку к виску и пошел к бэтэру, кровожадно шевелившему стволом КПВТ. А я вдруг вспомнил, что не спросил имени этого майора — а зря. Таких людей надо запоминать. Но ничего, узнать будет совсем не сложно — расследование впереди.

Бэтэры и машины тронулись с места и скоро исчезли, свернув на одной из улиц. Я проводил их взглядом и снова уселся на скамью под магнолией. Все хорошо, что хорошо кончается, а ведь могло кончиться совсем по-другому…

Двери райотдела открылись, вышли Самурай, Аносов и Орел.

— Ну что, вроде будем жить — усмехнулся Аносов, и подойдя к скамейке сел рядом со мной — А я как-то уже и не рассчитывал. Думал — это есть наш последний, и решительный…

— Будем жить! — устало бросил я, разглядывая небо, облака, которые прикрыли солнце, и девятиэтажку, которая стояла метрах в трехстах от райотдела. На крыше девятиэтажки что-то сверкнуло, и я усмехнулся — как линза снайперского прицела! И тут же, не успев ничего сообразить, совершенно автоматически бросился впереди и сбил Аносова со скамьи. Спину рвануло, обожгло, ощущение было таким — будто меня в лопатку ударил кузнечный молот. Я почти потерял сознание, но только — почти. И уже на земле я поймал следующую пулю — в голову. Как всегда и боялся.

Глава 7

— Что-о?! — Шелепин привстал со стула, оперся руками о стол и нагнувшись вперед посмотрел в лицо Семичастному — Ты чего такое говоришь?! Как это — при смерти?! Как ты допустил?! Как это вообще могло случиться?! У нас до визита Никсона считанные дни, а ты допустил, чтобы Карпову разнесли башку?! Ты офанарел?! И это в преддверии съезда партии!

Шелепин в ярости (что бывало очень редко) почти что перешел на уличный жаргон. Оно и понятно — случай не просто из рук вон, это…почти катастрофа!

— Виноват, товарищ Генеральный Секретарь! — Семичастный встал, вытянув руки по швам — Не доглядел!

Шелепин выдохнул, махнул рукой, будто отгонял от лица дым, и тяжело опустился в кресло. Лицо его стало строгим, даже мрачным. И было от чего!

— Рассказывай в подробностях — кто, почему, как так вышло. И вообще — какого черта ты отправил его в Геленджик.

— Он сам попросился в Геленджик — Семичастный продолжал стоять, и Генеральный показал ему рукой: «Садись!» — Карпов должен был закончить серию экспериментов с закреплением в сознании человека нужных посылов. А также — он обещал вскрыть сеть коррупционеров с низов и до самого Медунова.

— Вскрыл? — мрачно спросил Шелепин.

— Вскрыл — кивнул Семичастный — Вот здесь отчет, вычистили управление КГБ по Геленджику, и в Краснодар дошли. Загнили они там у себя, на югах. А милиция так вообще превратилась в бандитское гнездо. Поборы, взятки, как выражается Карпов — крышуют незаконный бизнес.

— Кто стрелял?

— Не знаем. Стрелка не взяли. Ушел. Пока суетились с Карповым — он и сбежал. Осталась винтовка СВД — новейшая, номер спилен — И стреляные гильзы.

— Это из твоей конторы — Шелепин покусал нижнюю губу — Это твои работали. Не милиция же! Кто-то знал — что из себя представляет Карпов и хотел его убрать.

— Убрать хотели Аносова — с вероятностью девяносто девять процентов — бесстрастно пояснил Семичастный — Аналитики дали именно такой расклад.

— Аносова?! — Шелепин поднял брови — Не понимаю.

— Аносов — генерал. Он везде фигурирует как начальник отдела «Омега», директор тренировочной базы, то бишь Дачи. И в поездке Аносов номинально был старшим. Карпов вроде как при нем. Потому некто, кого мы пока не знаем, решил, что убирать надо Аносова, а не Карпова. По описанию свидетелей — Карпов что-то заметил, бросился к Аносову и сбил его с ног, получив пулю в лопатку. Потом — пулю в голову. Пуля прошла по касательной, мозг не задела, но контузия тяжелая. Ему буквально вспороло череп — только кости полетели. Чудо, что он выжил. Большая потеря крови — он практически истек кровью. Любой другой на его месте не мог выжить. Карпов выжил. И я думаю — выживет. Другое дело — каким он вернется…

— То есть? Куда вернется?

— Ну…оттуда вернется — Семичастный показал пальцем вверх — С того света. Может потерять память. Может вообще остаться инвалидом — тяжелые ранения головы бесследно не проходят. У него куска черепа нет. Собрали, что могли…но я же говорю — только кости полетели. Вот такая ситуация.

— Хреновая ситуация! — снова разъярился Шелепин — Он нам нужен! Он все равно нам нужен, и я в этом убеждаюсь каждый день! Кроме его сведений о будущем, у него голова работает как…ЭВМ! Агент влияния, каких еще поискать! Легализовавшийся, в авторитете у властей США! И вот — все прахом! По твоей вине!

— Это случайность — поморщился Семичастный — Мы работаем в этом направлении. Карпов жив, стабилен. Врачи…врачи прогнозов не дают.

— А ты? Ты даешь прогнозы? — холодно осведомился Шелепин.

— Даю — кивнул Семичастный — Считаю, что Карпов будет жить. И скорее всего — восстановится полностью. Или почти полностью. В череп вставят пластинку — живут люди с пластинкой, и ничего. Да, бои без правил и всякий такой бокс для него закрыт, ну и что? Ничего страшного.

— Да с чего ты решил, что он точно выживет? Откуда такая уверенность?

— Был прецедент — Карпов получил пулю в сердце. С разорванным сердцем, с практически полной кровопотерей — выжил. Он упоминал о Гомеостазе, который позволяет ему выживать. Карпов не болеет никакими болезнями, травмы у него заживают в считанные часы, а то и минуты. Так что…

— Он в сознании?

— Нет. Его сразу отправили в Москву. Сейчас он лежит в госпитале, под охраной наших сотрудников.

— Выживет — больше никаких войн, никаких опасных ситуаций. Запрет!

Шелепин замолчал, задумался. Потом поднял взгляд на Семичастного и прищурил глаза:

— Это ведь ты нарочно гнездо разворошил, так? Тебе плевать на ворюг-расхитителей! Ты хотел добраться до крота у себя в ведомстве! И кто это все придумал? Этот черт Карпов?

— Ну…он подал идею, и я подумал — почему бы и нет? Сразу скажу — я не мог поверить, что они решатся устранить Карпова и Аносова физически! Думал…

— Думал — они приставят к ним девиц и те их залюбят до смерти? — Шелепин злобно фыркнул — Карпов, Карпов! Надо отправлять его в Штаты к чертовой матери, пока здесь снова во что-нибудь не вляпался, пока его у нас не грохнули! У него мерзкая привычка совать нос туда, куда совать его не нужно! Всем дырам затычка! Его задача — советовать! Давать информацию! А не бегать с пистолетом в руках как оголтелому оперу! Вот как теперь объяснить народу ранение писателя я с мировым именем, певца и композитора любимца миллионов людей нашей страны и зарубежных стран?! Приехал на родину, и тут его подстрелил мятежный комитетчик?! Вы чем там думали?! Задницами?!

— Версия для народа и для печати — попал в аварию из-за плохой видимости, тумана. Подобрали «жигули», похожие на те, что он купил, разбили их, вымазали кровью Карпова и поставили возле управления ГАИ. Персонал госпиталя предупрежден, с них взята подписка о неразглашении. Под страхом увольнения и возбуждения уголовного дела. Их телефоны прослушиваются, прослушка стоит и в ординаторской, и в кабинете главного врача. В общем — все плотно сидят под наблюдением. Карпов пока без сознания, очнется — предупредим его. Заходит к нему ограниченный круг людей — медсестра, врач, его секретарь Ольга Фишман. Ну и мои люди — тоже ограниченный круг. Ну вот…в общем-то и все.

— Надеюсь — не совсем все… — угрюмо буркнул Шелепин — По состоянию Карпова мне сводки — каждый день, утром и вечером.

Помолчал, и пристально глядя в глаза Семичастному, добавил:

— Володь…как на духу…это ты его?

— Саш, клянусь — не я! — Семичастный демонстративно щелкнул по правому верхнему клыку ногтем большого пальца — Зуб даю! Без твоего ведома — разве бы я решился?

— Смотри, Володя…не обманывай меня! — Шелепин сделался очень строгим, даже торжественным — Очень уж похоже на тебя. Убрал человека, потом пришел, повинился — старый друг простит! Так вот — не прощу! Есть такое, через что переступать нельзя. Например — безопасность нашей родины. А Карпов нужен нам для этой самой безопасности! Его информация уже не представляет такой большой ценности, но он сам, с его способностью к регенерации, с его изощренным, хитрым умом, с его способностью находить контакт там, где погорел бы любой шпион…Володя, этот человек ценнее танкового корпуса! Да что там корпус — он ценнее целой армии! Береги его! Надеюсь, что все-таки это не ты сделал такую глупость…надеюсь. Очень бы не хотелось считать тебя недоумком. Ладно, ладно! Верю! Все, переходим к другим делам…сейчас только чаю попрошу, в глотке пересохло. Да, выбил ты меня из колеи…вот новость, так новость! Херовая новость! Надеюсь, визит Никсона пройдет без проблем…

— Готовимся, не беспокойся. Все будет как надо! — Семичастный вздохнул, потер лоб — Все будет как надо…

* * *

Я попытался открыть глаза, натужился…они открывались медленно-медленно…как дверь ядерного убежища, киношная такая дверь, толщиной стали в метр. Мда, хорошенько меня зацепило! Где зацепило, вот вопрос…ни черта ничего не помню. Белый потолок над головой, запах спирта и хлорки — ясное дело, что это госпиталь. Или больница? Может я попал сюда после аварии? Ну той самой, на «ниве»?

Рядом, на периферии зрения кто-то мелькнул. Жена? Дежурит возле меня? Повернул голову — нет, не жена. Девушка лет двадцати пяти, в белом халате, открывающем загорелые стройные ноги. Вполне себе милая девушки — на голове белый же колпак, волос не видно, стрижены коротко.

— Жене сообщили? — говорю-каркаю я хриплым, надорванным голосом и девушка вздрагивает, будто я гаркнул ей над ухом.

— Вы очнулись?! — радостно констатирует она очевидное, я морщусь от звука ее голоса (как-то сразу заболела голова), и прошу:

— А где мой телефон? Жене позвонить нужна.

— Ваш телефон? — удивляется она — В палате нет телефона! Только в ординаторской и в сестринской.

— Да я про сотовый! — снова морщусь я, борясь с приступами дурноты — Трубку дайте какую-нибудь, хоть вашу! Брякну супруге, а то ведь волнуется.

— Трубку? Какую трубку?! — пугается девушка — Куда брякнете?! Сейчас, простите!

Она буквально вылетает из палаты и я остаюсь со своей головной болью и со своим недоумением — что за черт? Что происходит?!

В палату вошел невысокий мужчина, внешность которого запомнить было бы трудновато — серая личность. Серый костюм, серый галстук…нет, лицо не серое — даже немного с загаром. На даче отдыхал? Или на юга ездил? Скорее всего — на даче, потому что загар такой…красноватый. Сочинский — он желто-коричневый.

— Здравствуйте, Михаил Семенович! — очень тепло, с улыбкой поздоровался мужчина — Очнулись! Это замечательно!

— Вы врач? — задал я глупый вопрос, в общем-то заранее зная ответ. Мужик больше был похож на безопасника какой-нибудь крутой фирмы, чем на лечащего врача. Не врач он, точно!

— Нет, я не врач — ничуть не удивился мужчина, и достав из кармана красную книжечку показал ее мне в развернутом виде — Я майор Платов, отвечаю за вашу безопасность в этом здании. Вы в состоянии со мной поговорить?

Я смотрел на человека, представившегося майором Платовым и молчал, захлестнутый противоречивыми чувствами. Я вспомнил. Я все вспомнил, когда увидел в удостоверении надпись: «КГБ СССР» и меч на фоне щита. И мне вдруг стало тоскливо. До воя тоскливо. Я один. Я здесь — один! Да, друзья, да товарищи и соратники, но моя семья осталась там, за порталом. И никакое богатство, никакие земные и неземные блага ее не заменят. Жена, дочка…и мои коты. Все они там, в далеком далеко, и мне никогда их не увидеть. Я-то думал что нахожусь в своем мире…забыл, ей-ей забыл!

Платов видимо почувствовал мое настроение, посерьезнел, нахмурился:

— Извините, Михаил Семенович…вам не до меня! Я понимаю… Просто положение сейчас такое, что мне срочно нужно вам кое-что сказать, чтобы не было поздно…

Я вздохнул, и постарался взять себя в руки — ну чего рассуропился, как красна девица?! Мужик я, или не мужик?! Хватит нытья! Дело надо делать!

— Давайте вашу рассказку — севшим голосом попросил я — Подождите…давайте-ка я угадаю. Я попал в аварию, никто в меня не стрелял и все такое прочее? Где-нибудь стоит разбитая машина Карпова, на которой он рысачил — ведь Карпов любитель погонять. Ну вот и догонялся — попал в туман, слякоть, и въехал в столб.

— Откуда вы знаете? — слегка опешил Платов — Вам уже кто-то сказал?

— Догадался — скривился я — Я бы так сделал. А вы не дураки, так что… Лучше расскажите, что со мной, какие повреждения и каковы прогнозы.

— О! — радостно закивал Платов — Это очень, очень интересно! Хмм…простите…я как-то того, не подумал…вы же ранены, а я…

— Да перестаньте — досадливо сморщил я нос — Ближе к телу! Давайте информацию.

— Первая пуля ударила в спину по касательной. Распорола кожу и мышцы на лопатке, затем ушла в землю. Вторая попала в голову, но и тут вам повезло — оторвало кусок скальпа, и буквально вскрыло череп, но! Мозг практически не затронуло! Ну вообще! Это чудо, настоящее чудо! А еще у вас вытекло очень много крови. Опять же — спасло то, что ваш организм каким-то образом замедлил все процессы. Вы будто впали в летаргический сон. Врачи ошеломлены, не верили своим глазам. Ваше сердце билось с периодом в тридцать секунд. Вначале даже решили, что вы умерли, но ваш друг генерал послал всех по адресу и сказал, что убить вас невозможно, и что это все ничего не значит. И нащупал биение сердца. Тогда вас срочно на самолете доставили в Москву. Прямо в самолете перелили вам донорскую кровь, после чего ваше сердце стало работать чаще. И вот еще что поразительно — часть вашего черепа безвозвратно утеряна, после попадания пули кусочки кости раздробило и разбросало по всей округе, так вот — ваш череп наращивает кость! Да с такой скоростью, что никто из врачей не может поверить! Чуть ли не на глазах растет! Как бамбук! С них взяли подписку о неразглашении, иначе они так и порывались написать статью в каком-нибудь медицинском журнале. Ваши раны обработали, зашили…ну вот, в общем-то и все.

— Сколько я…спал?

— Три дня. Сегодня четвертый день. К вам постоянно пытаются прорваться ваши сотрудники…мы их не пускаем.

— Почему?

— А смысл? Ну вот лежите вы, как мумия, в бинтах, и что? Они чем-то улучшат ваше состояние? Только микробов с улицы нанесут. Вы сейчас не в том положении, чтобы вам подбрасывать свеженьких микробов ангины или бодрый вирус.

— Есть хочу — буркнул я — И сотрудников моих пускайте. Меня вообще-то болезни не берут, если вы не в курсе. У меня кровь ядовитая, как у Медузы Горгоны. Микробы в ней не выживают.

— Надо было набрать в баночку вашей крови — от тараканов помазать! — озабоченно заметил майор, и в глазах его плясала смешинка. Нормальный такой мужик, нравится он мне.

— А можно вопрос? — после паузы спросил я.

— Только в пределах моей компетенции — посерьезнел Платов — Хотите спросить про стрелков?

— Стрелков? — поднял я брови от удивления и поморщился от боли. Забываю.

— Да. Вначале думали, что стрелок был один. Но после опроса свидетелей поняли — их было два. А потом нашли пули. Одна пуля — от патрона СВД, вторая — неустановленное оружие. Иностранное. Возможно — охотничий карабин. Вот он вам спину-то и расписал. А СВД собиралась лишить мозгов. Стрелков не поймали. Не успели. Ушли. Нашли место, откуда стреляло СВД — дважды. В первый раз стрелок промазал. Вторым — почти попал. Место, с которого стрелял карабин предположительно нашли — пятиэтажка не очень далеко райотдела. С лестничной площадки стрелял. Карабин унес. Стрелял один раз. Гильзу не унес. Видимо выстрелил раз, и убежал.

— Заказчики покушения? Раскрутили цепочку?

— Работают — Платов пожал плечами — Я оперативник. Мое дело сделано. Теперь следаки занимаются. Не наш уровень. Нам не докладывают о результатах. Но судя по тому, как вчера сняли с должности заместителя Семичастного…в общем — посмотрим. Ну а на местах — вычистили всю эту шваль в тресте ресторанов и кафе. И пошли наверх, до Медунова. Медунов сейчас дает показания следователю. Так что вы хорошо поработали. Ну ладно, хватит. Хоть вы и уникум, но отдыхать нужно. Сейчас распоряжусь, чтобы вам принесли поесть.

Платов попрощался и скрылся за дверью. Я расслабился и закрыл глаза. Чувствовал себя не очень хорошо, что и немудрено — если тебе вскрывают половину черепа, да еще и с помощью быстролетящего объекта…в общем, голова моя, замотанная бинтом как чалмой, чувствовала себя не очень-то хорошо.

Но было и радостное известие — кость нарастает. Знал я одного человека, который попал в аварию и разбил себе голову. Череп весь не собрали — вставили ему пластмассовую пластинку, и гуляй, Вася. Вот так хорошенько ткнуть пальцем в это самое место — и все, кранты. Интересно, мне они не стали вставлять пластину? Надеюсь, что — нет. А еще надеюсь, что встану на ноги до посещения Никсоном СССР.

Дверь распахнулась, и в палату вошла…Ольга. В руках она держала поднос, на котором стояли тарелки разного калибра, и в воздухе сразу же вкусно запахло. Очень вкусно — учитывая то обстоятельство, что мой организм трое суток не получал питания. Сейчас я небось похож на скелет, обтянутый кожей. Метаболизм-то у меня еще тот! Скоростной! Да и на залечивание ран ушли и силы, и ресурсы. То бишь химические элементы, например — кальций для построения черепа. А если кальций тратится на изготовление нового черепа — откуда-то ведь он берется, и очень боюсь, что из моих костей… Вот только представить — я такой тощий, тонконогий, как паучок. Иду на подгибающихся ногах…брр…

— Давай скорее, я ужасно проголодался! — этими словами я встретил мою секретаршу и одновременно любовницу. Она фыркнула, закашлялась, поставила поднос на стул и усевшись нам кровать рядом со мной с улыбкой ответила:

— Слава богу, жить будешь. А мы тут все на ушах стоим — Карпова подстрелили! Я им говорю — его невозможно убить, он еще всех переживет!

Я со скрипом сел, глядя на поднос, на котором стояла тарелка с красным, одуряющее пахнущим борщом, тарелка с картошкой пюре, политой розовой подливкой, а к пюре прилагалась здоровенная котлета — настоящая такая котлета, чуть не в две ладони длиной и шириной! И чай — в серебряных подстаканниках, как в поезде — два стакана сразу, с зеленым чаем и лимоном. Знает, как я люблю! И где только взяла…в ресторан что ли бегала?

Рука сама потянулась за ложкой, и через несколько секунд я уже захлебываясь, роняя на пижаму жирные капли, поглощал вкуснейшее, особенно если не ел три дня — варево. Пока не умял все, что было на подносе, не сказал ни слова. А когда закончил и отвалился на подушку — прикрыв глаза удовлетворенно выдохнул:

— И сказал он, что это хорошо…и лучше быть не может!

— Может! — хихикнула Ольга — Вот поправишься, и я тебе докажу!

— Пирогов напечешь, что ли? — покосился я на нее туманным от влаги взглядом (аж слезы потекли и вспотел — так жадно ел).

— Ага…пирогов! — хохотнула Ольга — Все будет! Главное — встань побыстрее.

— А где Аносов? Почему его нет?

— Он просил тебе передать, что его срочно отозвали — сам знаешь кто. И сказал еще, что приказано отстранить тебя от любых силовых акций. В том числе и от тренировок.

Ну, ясное дело…перепугались мои кураторы. Теперь пошла перестраховка. Но вот нафига, спрашивается?! Ну ладно там насчет силовых акций — какие мне сейчас силовые акции? Если только по убийству тараканов…а вот насчет тренировок личного состава — тут-то на кой черт отстранили? Ну да, голова разбита, так я и не собирался устраивать спарринги! До тех пор, пока не восстановлюсь окончательно…

Кстати… я так и не понял, что это было. Зачем Провидение дало мне такой крепкий пинок. Что я сделал не так? Видимо — что-то все-таки сделал «не по-фэншую». Мне продемонстрировано, как легко я могу отлететь в мир иной, а теперь…теперь меня нужно быстро восстановить, ведь ждут великие дела! Скоро Никсон приедет, и что, я буду перед ним стоять вот таким, с чалмой на голове?

Стоять с чалмой мне не пришлось. Кость закрыла рану буквально за неделю, да так, что теперь это место стало прочнее, чем было прежде. Впрочем, это-то как раз и не очень странно — когда срастается сломанная кость, на месте перелома после срастания всегда остается утолщение, в этом месте кость сломать уже гораздо труднее.

В госпитале меня побрили — и лицо, и череп, но когда выписывался, уже немного оброс. Короткая бородка, на голове — ежик. И никаких следов тяжелого ранения — кроме одной, непонятной мне детали: седые, практически белые волосы по месту ранения. Эдакая белая полоса, пересекающая голову как млечный путь. Страшного-то в этом совсем ничего, но вот демаскирует меня эта полоса — просто как табличка на груди: «Я — Карпов!» Кто увидит — больше не забудет. Кепку начать носить, что ли? Или бейсболку? Эта белая полоса видимо что-то вроде напоминания о моей бренности. Типа — чтобы не забывался.

Я почему-то думал, что из госпиталя меня отвезут сразу к Семичастному, или Шелепину — на разговор. Но меня повезли домой. Не на Дачу, а именно домой, в мою квартиру на Котельнической набережной.

Уже когда выходил из машины и шел к центральному входу в высотку, понял — им сейчас не до меня. Что хотели, они передали с майором Платовым, а большего мне и не нужно. У них на носу самое главное, что могло случиться в последние годы: съезд партии. Двадцать пятый, если я не ошибаюсь. А я не ошибаюсь.

Поздоровался с милиционерами, с консьержами, с лифтером — они мне улыбались так ласково, так подобострастно кивали головами, что казалось — сейчас согнутся в поясном поклоне. Даже как-то неудобно. Не привык я к поясным поклонами и всяким там проскинезисам.

Только лишь ступил за порог, минуты не прошло — звонок телефона. Ну ясное дело — кто может звонить. Мой постоянный куратор, которого я никогда не видел, и только лишь слышал его голос.

Но ошибся. Это был сам Семичастный, что совершенно удивительно — по незащищенной линии, лично!

— Привет, Михаил. Узнал?

— Здравствуйте. Узнал…

— Удивлен, да? Извини, надо было бы пригласить тебя к себе, но…сейчас запарка, сам понимаешь. Я рад, что ты жив, и как мне сказали — здоровеешь не по дням, а по часам. Это очень важно. И ты знаешь — почему.

— Знаю — вздохнул я, и тут же добавил — Это сигнал был.

— Сигнал? — Семичастный явно удивился — Кому? И о чем?

— Мне. А может и вам. Что-то я сделал неправильно, куда-то не туда пошел, не по той дорожке. Вот мне и так…мягко намекнули: парень, опомнись! Делай то, что нужно! Иначе лишишься башки!

— Мистика — буркнул Семичастный — Ненаучный подход к делу.

— А вся моя жизнь мистика — снова вздохнул я — Я вообще не существую…

— Но-но! Хватит этой чертовой мистической чуши! — мрачно ответил Семичастный — Хмм…сам-то думаешь, почему? Ну…если допустить эту самую чушь, почему тебе этот самый…хмм…намек прилетел? Что ты не так сделал?

— Думаю, что зарылся в бытовуху. Не мое дело обучать курсантов или бегать, разгонять продажных ментов. Я агент влияния. Я должен быть ТАМ. Должен связывать нити, должен распутывать клубок, а я тут…хмм…бегаю.

Молчание. Секунда, две, три…пять секунд. И снова голос Семичастного:

— Я понял тебя. И согласен. Доделываешь дела, и едешь в Штаты, продолжаешь работу.

— Извините…по открытой линии?

— Она защищена от прослушки. Неужели ты считаешь меня таким идиотом, что…в общем — в определенных рамках можно говорить свободно. Это спецлиния.

— Хмм…вот как…

— Да вот так! — послышался смешок — Ты что, считал нас идиотами? Один ты такой умный, да? Хе хе… Ладно. В общем, так: тебе передали, что ты должен, и что не должен делать, но я все-таки уточню. На Дачу пока не езди — до особого распоряжения. Она твоя, и это без всякого сомнения, но…пока вот так. Встреч с Аносовым и его группой не ищи. Они заняты важным заданием, и любые контакты с тобой исключены. На тебя не должен пасть и краешек тени. С этого момента ты просто писатель, певец и композитор. Съезди на съемки фильма по твоему роману — Тарковский вовсю работает. Не хочешь на съемки — делай что хочешь, только будь всегда на связи. Кстати, съемки проходят в Крыму, так что можешьсовместить — и отдохнешь заодно. Ты жалился, что тебе времени мало было дадено на отдых — вот и вали, отдыхай. Садись в твой буржуйский автомобиль, и поезжай. Или на самолете лети — твои проблемы. Или сиди в квартире и кувыркайся в постели со своей секретаршей. Главное — никуда не встревай! Голова-то болит? Что врачи говорят?

— Прекрасно знаете, что говорят врачи — довольно-таки невежливо ответил я — Небось сводки о моем здоровье два раза в день приносят!

— Но-но! Ты не такая уж и важная величина, много о себе мнишь!

— Кость наросла, голова не болит, задница тоже. Готов к труду и обороне.

— Надо бы тебя на исследования в институт сдать, как кролика. Нельзя восстановиться за неделю с разбитым черепом. Разберут тебя ученые на запчасти, исследуют как надо. Вот и будет польза государству.

— Три «ха-ха» — мрачно ответил я — Чего мне на Дачу запретили ездить? Почему Аносова от меня убрали?

— Потом все узнаешь. Все, разговор закончен. Да, кстати, орден Красного Знамени тебе — за раскрытие сети расхитителей государственной собственности.

— Трудового или боевого?

— Чего?

— Знамени.

— Боевого, ты же пострадал в процессе раскрытия. На службе пострадал. Ну, все, отдыхай, восстанавливайся! Ты нужен стране!

— Подождите! Один вопрос!

— Только один. И так с тобой заболтались…

— Бородкина!

— Бородкина? Ну а что Бородкина…подписка о невыезде. Показания дала, на суде выступит. Будет условный срок, ниже низшего. Подписка о сотрудничестве — это само собой. Не посадят, нет. Живет у твоего Аносова в квартире. Типа любовь у них. Все?

— Все. Спасибо.

Короткие гудки, и я остался стоять, держа трубку у груди. Прижал, как ребенка… Затем опомнился и положил на аппарат — осторожно, как гранату с разогнутой чекой, которая вот-вот выскочит из отверстия на запале. Нет, я не удивился, чего-то подобного и ждал, но…ощущение был таким, как если бы я мчался, мчался, мчался…и вдруг — стоп! Дальше дороги нет. А зачем мчался тогда? И внутри зудит — привык бежать, привык строить сиюминутные и длинные комбинации, и…теперь не нужен. Теперь сижу на скамье запасных и жду, когда выкликнут мою фамилию.

Глупо, конечно. Ситуация не такая простая, и то, как поступил Семичастный — абсолютно верно. Меня надо беречь. Не потому, что это вот я, такой замечательный Михаил Карпов, а потому, что я очень ценный объект, и потерять меня так глупо…в общем, я все прекрасно понимаю. А то, что в душе такое щемящее чувство, как у пассажира, поезд которого мчался по рельсам, а теперь отстаивается на станции, ожидая отправки — так это все преходяще. Поезд снова поедет, и доставит туда, куда надо.

А потом мы с Ольгой ужинали. Накупили всякой всячины в магазине, и поужинали, чем бог послал. Готовить не хотелось, а хотелось только быстренько поесть и завалиться на кровать. Нет, не для того, чтобы поспать — я в больнице отоспался за все дни, в которые поспать мне было некогда. Потом поспим. Сейчас настало время для любви, как говорят в романтичных старых книжках. И мы это время использовали по-полной. И не один раз.

Утром я сообщил Ольге о том, что мы теперь свободны — в пределах разумного — и можем отправляться на отдых. Например — в тот же Крым, в котором сейчас снимают фильм по моей книге. Осталось только решить, как именно мы поедем — на машине, самолете либо поезде.

Решили все-таки ехать на машине. Кстати сказать, Ольга даже вещи не успела разобрать после нашей прошлой поездки. Так и лежали в стопках — купальники, сарафаны, трусы и всякое такое барахло. Укладывай в сумки и чемоданы, да и в багажник моего боевого кадиллака.

Кстати, удивительно надежная получилась машинка. Сразу видно — делали ее в семидесятых, никаких тебе двухтысячных, эпохи ненадежных вещей. Уже в конце девяностых, а может и раньше бизнесмены поняли, что нельзя делать надежные вещи. Если ты сделал машину, и она не ломается — на что тогда жить? Кто купит запчасти? Кто купит новую машину вместо истрепавшейся? И начали гнать самое что ни на есть мерзкое фуфло. Одноразовое. «Китай».

Прежде чем уехать, позвонил по известному номеру и попросил забронировать номер в гостинице «Ореанда» — в той самой, которой мы не так уж и давно отдыхали. Понравилось мне там, а чего тогда искать что-то другое? Гостиница для иностранцев, наверняка вся сплошь напичкана подслушивающей аппаратурой, так и что? Пусть слушают Олины постельные охи и ахи. По-моему тот факт, что во время секса кто-то подслушивает, Ольгу только заводит. Как, кстати, и опасность того, что нас могут увидеть…так сказать в процессе. Проверено — на нудистском пляже, за камешками.

Мне пообещали бронь в «Ореанде», и я уверен — бронь будет. Люкс, как и просил. КГБ надежен, как трехлинейка. Осечек не бывает. По крайней мере, в таких делах.

И снова через консьержек с их сладкими, подобострастными улыбками. А потом сторож гаража, получивший от меня пять рублей за хорошее отношение к моей машине — пыль стирал, сияет, как пасхальное яичко. Нет, не сторож — кадиллак.

Выехали не рано, я не люблю ездить спросонок, ранним утром. Лучше выспаться как следует, и со свежими силами, бодрым — втопить по знакомой дорожке. Знакомой, чего уж там…трасса «Дон». На Воронеж, и потом…потом Мариуполь, Мелитополь, Джанкой…минуя Керченскую переправу. Впрочем, автомобильной переправы еще нет, только железнодорожная. Первый автомобильный паром построят в 1975 году.

Керченская переправа. Мерзкое место. Длиннющая очередь, блатные, которые всегда лезут вперед всех, паром, громыхающий металлическим настилом. Ну а после всего, когда въезжаешь в горы — серпантины, которые неподготовленного водителя доводят до исступления. Это местные носятся здесь так, что кажется — им в зад вставили пачку бенгальских огней. А мы, отдыхающие-туристические, ездим медленно, важно — особенно, если сидим за рулем здоровенного белого кадиллака.

Ощущение дежавю. Хотя какое тут дежавю? Тот же отель, тот же номер. Даже на рецепшене те же самые лица. Кстати, меня узнали, но не сразу. Я ведь бороду сбрил. Плюнул на все, и теперь щеголяю с гладким лицом — непривычно, конечно, сам себя в зеркале не узнаю, но…вот так. У меня такое бывает — чувствую, что начинается какой-то новый этап жизни, так я сбриваю бороду! Ну вот привычка такая…дурная или нет — не знаю.

Доехали мы одной ходкой. Я даже поспать не остановился. Ольга спала на ходу, а я гнал, гнал, гнал… Без приключений. Машина неслась, как крылатая ракета к Сирии, заправок хватало. Ели тоже на ходу, не останавливаясь в кафешках (Себе дороже — еще отравимся не дай боже. Мне-то пофиг, а вот Ольга…).

Серпантины…красиво, конечно, но очень уж нудно. Крутишься, крутишься…фары высвечивают только обочину, да еще лис и зайцев, которых здесь как оказалось превеликое множество. От света фар они впадают в какой-то столбняк — сидят, смотрят, глаза сверкают.

Утром подъехали к гостинице «Ореанда», и тут же заселились. Я отправился в душ, хотя не так уж и пропылился — ехали с закрытым верхом, жара, просто-таки пекло (даже ночью), ну а потом плюхнулся на прохладные простыни и заснул.

Спал часа три, максимум. Мне хватает и двух часов, но видать слегка приустал от дороги. Все-таки 1700 километров за рулем отмахал практически без остановки. Поспав — вскочил, и начал одеваться, растолкав Ольгу, которая спала рядом.

Собравшись, мы спустились из номера, и не сдавая ключ на рецепшен, пошли к запыленному, но все равно прекрасному кадиллаку. Ей-ей в семидесятые годы люди лучше понимали душу автомобиля! Они умели делать красивое, не те убогие поделки, обмылки из двухтысячных! Американцы делают красивые автомобили, этого у них не отнимешь. Автомобиль для них — это что-то сродни религии. Американец без автомобиля — как монгол Чингисхана без коня.

Где именно находится Ялтинская киностудия я знал — бывал здесь когда-то, уже тогда, когда эту великолепную киностудию украинская власть превратила в груду мусора. И даже тогда меня поразило былое великолепие этого сооружения. История этой киностудии началась в 1917 году, когда некий Ханжонков основал здесь свою съемочную площадку. А потом студию национализировали. Сейчас она является подразделением киностудии детских и юношеских фильмов имени Горького.

Я подъехал к закрытым воротам, за которыми маячила будка вахтера, и длинно просигналил: «Фа-а-а-а!». Звук сигнала звонкий, похож одновременно и на литавры, и на звук трубы. Красивый звук. Из будки выскочил ошалело моргавший вахтер, мужчина лет пятидесяти в форме ВОХР. Похоже, что он слегка приспал на посту, потому что на его щеке остался отпечаток того, на чем эта голова лежала — то ли на книжке, то ли на углу стола. Увидев машину как с картинки голливудских фильмов, похоже что долго не мог в такое поверить, но протерев глаза и убедившись, что машина не плод его разгоряченного солнцем мозга, открыл калитку рядом с воротами и подошел ко мне.

— Здравствуйте, товарищи! Вы к кому? Что хотели?

— Моя фамилия Карпов. Я бы хотел увидеться с режиссером Тарковским. Он здесь снимает кинофильм. Пропустите?

— Извините — начал вахтер степенно, войдя в колею служебных обязанностей — Без пропуска…

Вдруг он замолк, вгляделся в мое лицо и брови его поднялись:

— Товарищ Карпов?! Это вы тот самый писатель?! Да я вашу книжку только что читал! (так вот он на чем спал — на моей книжке!) То-то я думаю, лицо мне ваше знакомо! Вот только бороду сбрили! Без бороды вас и не узнать! Я вас пропущу, товарищ Карпов. Только вы машину поставьте возле административного корпуса, хорошо? А там уже пешком до съемочной площадки. Ну чтобы не нарушить процесс съемок. А я вам сейчас расскажу, как найти товарища Тарковского. Он как раз здесь, снимает! Народа там — ужас сколько! Автобусами привезли!

* * *

Я был на съемочной площадке, в Голливуде, так что кое-что из происходящего мне было знакомо. Ну как — «кое-что» — суета, беготня, шум, жара, потные лица персонала, массовка, которая пила воду сидя за кадром и ожидая призыва работать. Удивительно, что люди работают за такие малые деньги — провести день на жаре за какие-то жалкие пять рублей…ну, не знаю, может это для меня они жалкие, а для них нет? А может и не пять рублей, может и еще меньше. Насколько помню — массовке платили из расчета 65 рублей в месяц. То есть фактически три рубля в день (минус выходные!). Работать при такой зарплате можно только от безысходности, либо от большой любви к кино. Или с надеждой на то, что тебя заметят в массовке и дадут какую-нибудь роль.

Наверное, все-таки последнее — а как еще пробиться наверх, к настоящим ролям? У тех, кто вращается в этом кругу больше шансов стать актером — даже если ты появляешься на площадке будучи только лишь обычным плотником. Как Харрисон Форд, к примеру.

Съемочную площадку охранял милиционер. На кой черт он тут был нужен — не знаю. В этой суете, кутерьме, от кого охранять? Как определить — кто тут человек из массовки, а кто злодей, решивший увидеть то, чего ему видеть пока нельзя? То есть — любопытный чел, норовящий постоянно влезть в кадр.

Но я ошибся. Милиционер, старшина, мужчина лет сорока в выцветшей ментовской рубахе с короткими рукавами сразу нас заметил, и тут же сделал вывод, что мы с Ольгой здесь, на съемочной площадке, совершенно инородные тела. Скорее всего виновата была Ольга — она нарядилась по последнему писку моды — коротенькие белоснежные шорты, обтягивающий крепкую грудь белый топик, и потому выглядела совершенно сногсшибательно, особенно на фоне потных, усталых людей, многие из которых были одеты либо в средневековую одежду, долженствующую изображать облачение иномирцев, либо просто не таких холеных и модных, как моя подруга. В общем, она выглядела как жемчужина, упавшая на кучку земли и щебня, потому взгляд наблюдателя тут же притягивался к ее прелестям. Будь этот наблюдатель мужчиной или женщиной — без разницы.

— Вы к кому, молодые люди? — строго спросил милиционер, грозно поправляя пустую кобуру (Какие, к черту, пистолеты?! Это же СССР! Милиционеру достаточно строго посмотреть и приказать, и гражданин все исполнит!) — Здесь проход запрещен! Идут съемки. Пожалуйста, покиньте площадку!

— Я к режиссеру — кротко пояснил я, указывая на Тарковского, что-то объяснявшего оператору метрах в двадцати от меня — Я автор книги, по которой снимается фильм. Приехал посмотреть на процесс. Не могли бы вы сообщить режиссеру, что я здесь.

— Вы? Карпов? — милиционер недоверчиво помотал головой — зачем обманываете?! Я видел Карпова! Он гораздо старше! Уйдите, граждане, не мешайте работать!

— Я Карпов. Я сбрил бороду! — уныло продолжал я тянуть свою песню — Мне нужен Тарковский!

— Всем нужен! — так же уныло отбрехивался милиционер — Если вы сейчас не уйдет, я буду вынужден вас задержать и препроводить в отдел милиции! И там составят протокол за хулиганство! Уйдите, гражданин!

Не знаю, чем закончилось бы дело, но тут Тарковский нас заметил. Нет, опять же не нас, а Ольгу, которая выделялась на фоне окружающих нас людей как березка в центре стада овец. В белоснежных шортах, вся такая воздушная и сексуальная…я вроде бы уже и привык к такому ее виду, но все равно как гляну, так и хочется протянуть руку и похлопать ее по заднице. Вот такой рефлекс, да. А Тарковский, насколько я помню, всегда был еще тем сладострастником, охочим до красивых баб. Он даже теорию под свое сладострастие подвел — мол, я не могу как следует работать с актрисой, если во время съемок ее хорошенько не трахну. Утрирую, конечно, но суть в общем-то та самая. Типа во время секса он сливается душой с актрисой и лучше ее понимает. Вот же кобель! И конечно же увидев незнакомую красивую женщину недалеко от себя он не мог оставить ее без своего внимания. Ну а я тут как бы и сбоку-припеку, молодяк, не понимающий своего счастья. Пустое место.

Тарковский бросил пару слов, и не спуская глаза с круглой задницы Ольги поспешил вперед, будто опасаясь, что эта самая задница куда-то исчезнет, растворится в солнечном полдне. Вот тут-то я его и поймал!

— Привет, Андрей! — остановил я режиссера, намеревавшегося проскочить мимо меня к заветной цели.

— Что? Кто?! — начал Тарковский, и глаза его округлились. Узнал, ага. Ну что же…это хорошо. Память есть.

— Михаил?! — брови Тарковского сошлись, на лбу прорезались морщины, но к чести сказать — он то ли искренне обрадовался, то ли изобразил радость, но получилось у него вполне достоверно — Хорошо, что вы прибыли! Вопросы к вам есть!

— Давай на «ты», хорошо? — предложил я, и ухмыльнувшись не удержался от мелкой мести — Хотел к тебе подойти, а меня твой страж порядка не пускает. Говорит — не Карпов я! Вот была бы борода — тогда Карпов. А так — нет! Хоть приклеивай! У тебя там нет лишней бороды? Ну…Карпова изобразить?

— Старшина, ну ты чего…Карпова не видел, что ли? — укоризненно протянул Тарковский — Запомни, его пускать ко мне в любое время суток и куда угодно! Иэхх…

Он махнул рукой, а старшина извиняясь, козырнул:

— Извините, товарищ Карпов, ошибка вышла! Не узнал! Богатым будете!

— Я и так богатый — задумчиво ответил я, и опомнившись, протянул руку милиционеру — Да брось ты…бывает. Я тоже чисто посмеялся. Не ты первый, не ты последний. Главное запомни меня и мою секретаршу Ольгу. А то завтра отращу бороду, а ты опять не узнаешь. Хе хе…

Милиционер смущенно хихикнул, а мы с Тарковским пошли к вагончику, который стоял чуть поодаль, в тени здоровенного дерева. Идти внутрь вагончика не хотелось, очень уж душно и жарко, но…пришлось. Ольга не пошла, осталась стоять снаружи — там хоть немного ветерком обдувало, а я терялся в догадках — зачем Тарковский меня зовет.

Оказалось, он хотел показать мне альбом с фотографиями тех, кого он набрал на главные роли в фильме. По большому счету меня это мало интересовало — так-то я заинтересован, чтобы «Звереныш» в качестве многосерийного фильма получился как можно более приличным, но…я делал ставку на два других сериала, голливудских сериала, на которых заработаю огромные деньги, а этот для меня практически ничего не значил. Пойдет в прокате — хорошо, не пойдет…как-нибудь переживу. Дал Тарковскому возможность снимать, уберег его от побега на Запад — вот и слава богу.

Я просматривал фото, иногда узнавая знакомые лица, и тут вдруг едва не вздрогнул — да не может быть! Ну — ни хрена себе!

— Абдулов?! — спросил я, держа в руке фото молодого паренька с пухлыми губами и пристальным взглядом — Александр?

— Да…Абдулов — с удивлением в голосе ответил Тарковский — А откуда ты его знаешь? Я случайно его нашел. Парнишка еще нигде себя не проявил, но я уверен — у него огромный потенциал! Я вижу в нем главного героя! Я когда искал парня на роль Звереныша, посетовал знакомым, что никак не могу найти нужную кандидатуру. Все какие-то не такие. А мне нужен спортивный парень, которого еще никто не знает, и который обладает определенной харизмой. И вот мне показали на Абдулова! Я попросил его кое-что изобразить, и получилось! У нас ведь будет два актера на этой роли — мальчишка, который попадает в школу Псов, и подросток, который уже прошел через горнило этой самой школы. Так вот — лучшего актера, чем Абдулов для этой роли и представить трудно. Он спортсмен-фехтовальщик, у него мгновенная реакция, и с холодным оружием Саша «на ты». Он двигается как танцор!

— А как у него дела с рукопашным боем?

— Вот тут похуже — сник Тарковский — Я пригласил одного тренера-самбиста, чтобы поднатаскать Сашу, но…это немного другое, ведь правда? Нам надо что-то красивое, экзотичное, а не броски через бедро и подсечки.

— Я помогу тебе с этим делом. Пришлю тренера, который научит Сашу работать рукопашку как следует. Обещаю. А вот она кого играет? — я показал фото очень красивой молоденькой девушки, чувствуя, как подкатывает к горлу смех. Ну ничего не меняется, правда! Все равно встретятся, и все равно сойдутся!

— Ирина Алферова? Только что закончила курсы театрального искусства. Очень милая, и умелая в своем деле девушка. Я ее взял на роль убийцы-психопатки, Железной Суки. Тут получается очень интересный контраст, прямо-таки по книге — милое ангельское личико, и при этом совершенная убойная машина! Уверен, получится интересно.

— А она умеет работать с холодным оружием? Железная Сука развлекалась тем, что убивала на ночных улицах города грабителей и насильников, которые пытались на нее напасть. Притом делала все это с помощью ножей. Она умеет держать в руке нож?

— Научим — уклонился от ответа Тарковский, и я понял, что ни хрена Алферова ничего не умеет.

Вообще, Юнгвальд-Хилькевич после «Дартаньяна» был очень плохого мнения об Ирине Алферовой. Она не умела петь, она не попадала в ноты, она плохо двигалась, не умела танцевать. И вообще режиссер не считал ее красавицей — миленькой, но не более того. Но я лично считаю, что он ошибался. Алферова талантлива. Просто надо огранить ее талант, и все получится. Если режиссер не сумел заставить актрису работать как следует — это вина режиссера, а не этой самой актрисы. В «Хождении по мукам» она сыграла просто здорово. Другой актрисы в той роли я и представить не могу. И кстати — глупо говорить, что она не красавица — я лично от нее просто балдел! И фигура, и лицо, и есть в ней что-то такое…магнетизм! Такие женщины притягивают к себе мужчин, от таких дыхание перехватывает! Впрочем, как сказал классик: «Один любит арбуз, другой — свиной хрящ». Каждому свое. Мне Алферова нравится. Как и миллионам моих сограждан мужчин. Да и женщин тоже.

— А кого на роль мальчишки-Звереныша? — спросил я, задумавшись о своем, так сказать мужском. Эх, Алферова! Вот бы тебя второй женой…хе хе хе…ичего Абдулову было надо? Зачем гулял на сторону? Игонорировал ее в постели? Может, была холодна? Ладно, не о том сейчас надо думать. Да и не мое это дело, чужое белье перетрясать.

— Взял мальчишку из циркового училища — ответил Тарковский, показывая мне фото подростка лет тринадцати-четырнадцати — Из цирковой семьи, с детства выступает на арене. Хороший парень. Слушается беспрекословно, все, что надо делает. Думаю, у нас с ним получится.

Я посмотрел фото…да, подходит. И на Абдулова похож — как на брата. А подгримировать — совсем не отличишь. Так что вполне хорошо сыграет.

— Вот что, Андрей…завтра, или послезавтра, у тебя будет тренер, который станет натаскивать Абдулова, Алферову и этого мальчишку в рукопашном бое и в работе с холодным оружием. Он знает, чему надо обучать. Подготовь всех, кого необходимо обучить — например тех, кто будет играть курсантов, соратников главного героя, пусть тоже учатся. Этот человек поставит боевые сцены.

— Спасибо! — Тарковский кивнул и протянул руку — Очень, очень поможешь! Я уже голову сломал, где найти консультанта. Даже к армейцам обращался. Прислали тренера по самбо, но…это совсем не то. Спасибо еще раз!

Он помолчал, посмотрел в окно на белоснежную, к поцелуям зовущую Ольгу, и тихонько осведомился:

— А не хочешь снять в кино свою секретаршу? У нее такой типаж! Грех не задействовать ее в нашем деле!

Я криво усмехнулся, припомнив голую Ниночку, ползающую по Элвису Пресли в его кемпере, и медленно помотал головой (хватит мне!):

— Нет. У нас с ней дел по горло. Пусть своим делом занимается.

И тут же вдруг представил Ольгу — голую, блестящую от пота, ползающую по голому же Тарковскому. И себя, стоящего над ними как памятник Петру Первому. Нет уж, спасибочки! Наелся!

— Слушай, а эти…Алферова с Абдуловым — они сейчас здесь?

— Ну…да! Акклиматизируются, через неделю будем снимать кое-какие сцены с их участием.

— Хмм…так эти сцены с их участием далеко впереди! Ты же снимаешь мальчишку, а зачем тогда Абдулов?

Тарковский хитро усмехнулся:

— Вот сейчас вижу, что ты не из мира кино! Ты что думаешь, все сцены снимаются так последовательно, как написано в сценарии? Хе хе… Представь кубики. Они составляют какую-то законченную фигуру. Вот так и сцены в фильме — они составляют кинокартину. Так кто сказал, что кубики надо изготавливать последовательно? Вначале нижние, потом верхние…как мне удобнее, так я и сделаю. Актеры для одной сцены свободны — замечательно. Декорации уже стоят. Так почему не снять сцены из конца фильма? А потом вернуться и снять из начала. Ну а потом и смонтируем.

— Так позовешь актеров? — спросил я, немного смущенный преподанным мне уроком. Ей-ей я никогда особо не интересовался тем, как технически происходят киносъемки. На кой черт мне это нужно? Кое-что знал, даже много чего знал, но все больше дрязг вокруг кино — как пилят деньги, как пишут сценарии, а вот как и что происходит на съемочной площадке… Даже немного подосадовал, разочарованный своим дилетантством. И еще подумал о том, что надо бы поприсутствовать и посмотреть, как работает Тарковский. Честно сказать, я не великого мнения о его творчестве, и не считаю гением — на мой взгляд его гениальность это плод больного ума экзальтированных так называемых интеллигентов, суть либералов. Но то, что он крепкий, умелый режиссер — это без всякого сомнения. Главное не давать ему ударяться во всякую там заумь, в нудные съемки пейзажей, не давать погружать фильм в статику. Потребовать от него драйва, движения! И тогда он станет не просто крепким режиссером, а еще — успешным, коммерческим режиссером. Надо бы как-то ему это рассказать…чуть позже, не все сразу.

Кстати, неспроста меня Семичастный загнал сюда, в Крым. Ну, во-первых, что-то они там творят, в Москве. Понадобилась «Омега». И меня от греха подальше услали на отдых. Но вторым слоем просматривается — надзор за деятельностью Тарковского. Как он работает, что делает, что говорит, какое у него настроение. Решили из меня сделать нечто среднее между агентом влияния на мятежного режиссера и банальным стукачом. И это притом, что прекрасно понимают — я их эти «коварные планы» разоблачу с пол-плевка. Старый параноик, изощренный в политических интригах — вот кто я такой. И Семичастному с Шелепиным дам сто очков вперед. По крайней мере я так думаю. Но могу и ошибаться.

Но да ладно. Сейчас не о том разговор. Не стесняюсь себе признаться — очень хочу посмотреть на молоденькую Алферову. Ей-ей всегда неровно к ней дышал! Ну красотка же, черт подери! Чего там этот Юнгвальд-Хилькевич толкует?! «Не красавица»! Да пошел он…кто ему красавица?! Толстожопая, вся такая непростая Монро? А я вот Мерилин не считаю красавицей! Вульгарная, пошлая, настоящая хабалка! И не вызывает у меня никаких сексуальных позывов. А вот как вспомнишь об Алферовой…ооо…нет, успокоиться и забыть! Хороша Маша, да не наша! У меня уже есть женщина! И кстати — не одна. Две женщины в другом мире, и одна, красавица и вообще комсомолка-спортсменка — здесь. Вот реально — красавица, умница и…понятно.

Вспомнилась Зина — вернее я ее вспоминаю частенько, практически каждый день. Прикидываю — что случилось с ними там, в будущем. Смогла ли она пересилить болезнь, поддержал ли ее Гомеостаз. В любом случае — я сделал все, что мог. Никто бы не сделал больше.

И мой сын. Даже если Зины не станет, Настя его не оставит. Настя — это островок спокойствия в бушующем мире. Если бы я не был женат, если бы у меня не было подруги — я бы хотел именно такую жену как Настя. Валькирия с лицом ангела и…она чем-то похожа на меня. В меру циничная, в меру сентиментальная, и самое главное — хороший, надежный товарищ, друг. Ведь на одной сексуальности в отношениях мужчины и женщины далеко не уедешь. Жить с тупой секс-куклой может только совершенно тупой мужик. Нормальному мужчине нужна еще и душа партнерши. Душа, с которой он может слить свою душу. «И только смерть разлучит нас». Вот как меня с моей женой…иэхх! Щемит сердечко-то…щемит.

Мы уселись под дерево в шезлонги, появившиеся как по волшебству, из ниоткуда. Перед нами поставили стаканы и бутылки с ледяной минералкой — явно из режиссерских запасов, и мы с Ольгой сидели, обдуваемые легким, едва доносящимся сюда ветерком, попивая ледяную газировку. Я даже чуть не уснул, пока сидел в шезлонге. Уж больно расслабляюще, умиротворяюще действовала на меня жара и запах разогретых кипарисов. Если закрыть глаза, то можно представить, будто ты просто где-то на отдыхе, на курорте, и нет вокруг никаких политических пертурбаций, тебе не надо никуда бежать и куда-то спешить. Наслаждайся жизнью, и не спеши! Спешат только кролики! И в конце концов попадают на стол в тушеном виде.

— Вот, знакомьтесь… — услышал я голос Тарковского — Это начинающая актриса, очень перспективная актриса — Ирина Алферова. А это всемирно известный писатель-фантаст Михаил Карпов и его…секретарь Ольга.

— Очень приятно — как издалека услышал я свой голос, и осторожно пожал протянутую мне руку. Целовать не стал — ну что за буржуйские штучки? Не поймут! Советские люди не целуют ручки актрисам! И вообще никому — даже начальнику. Хе хе…

Господи…ну какая она маленькая и худенькая! Рост у нее…память услужливо выдала — сто шестьдесят пять. При моих сто восемьдесят семь и ста килограммах веса я возвышаюсь над ней как гора. Ольга не кажется такой маленькой в сравнении со мной — она как-то…покрепче, что ли. А Ирина…ну такая худенькая, такая милая…так и хочется сграбастать ее в объятья, прижать к себе, уткнуться носом ей в макушку, и…

Стоп! Что за хрень! Это НЕ МОЯ женщина! И никогда не может быть моей! Даже теоретически! Да, я всегда хотел ей обладать, но это не значит, что брошусь к ней в объятия! У меня уже есть женщина!

— Очень приятно! — услышал я знакомый голос, и милая улыбка расцветило почти лишенное косметикой лицо Алферовой. Мда…Монро точно отдыхает! Куда ей против такой красавицы?! Знаю, скажи я такое — меня тут же заплюют толпы любителей голливудских блондинистых сисястых шлюх. Мол, ничего ты не понимаешь! И вообще — не трогай липкими грязными руками писателишки «наше фсе» — мы хотим, и будем фапать на Стругацких и на Монро! А ты не имеешь права их обсуждать и критиковать! Приятно было бы подразнить придурков…хе хе хе…

— Здравствуйте! — еще один знакомый голос. Хмм…нет, ну хорош, ничего не скажешь! Вот вроде и не красавец, а харизма из него так и прет — даже сейчас, когда он нет никто, и звать его Никак. Тарковский на удивление умело подобрал главных героев. Молодой Абдулов — самое то, что нужно.

— Привет! — отвечаю я как можно более приветливо. А парень-то удался в рост! Сколько у него? 188? Да, точно. Странно, но я все равно чуть выше. Неужели подрос? Или это позвонки у меня разошлись? Ну…был вес больше, сейчас я похудее чем был…опять же — физически мне лет двадцать пять-двадцать семь…В общем — мои глаза чуть выше глаз Абдулова. И дело точно не в толстых подошвах — я в сандалиях, и он в сандалиях.

— Вот наш главный герой! — с некоторой иронией сказал Тарковский — Это его шанс выбиться в люди. Пытался поступить в «Щуку», а его не взяли. У папы работал рабочим сцены.

— И как же ты на него вышел? — заинтересовался я.

— Добрые люди подсказали — усмехнулся Тарковский — А сам-то откуда про него знаешь?

— Я провидец, ты же знаешь — ухмыльнулся я, но с лица Тарковского вдруг стала слезать улыбка. Он стал серьезным — Ты этого парня запомни. У него великое будущее, он станет одним из звезд нашего кино.

— Кстати…Саша кандидат в мастера спорта по фехтованию!

— Шпага — кивнул я удовлетворенно.

— Шпага! — подтвердил Абдулов удивленно — А откуда знаете?

— Я же сказал — провидец. А вот в рукопашке ты никакой. И ножом не умеешь. И катаной. Не умеешь ведь?

— А что такое…катана?

— Не умеешь…

— А зачем ножом?

— А потому, что твой герой выпускник элитной школы так называемых Псов. Из него готовили что-то подобное янычарам. И по сюжету твой герой владеет всеми видами холодного оружия, а кроме того — рукопашным боем. Он способен голыми руками перебить кучу народа и при этом едва вспотеть. Понимаешь? В общем, я слегка в печали. Ты отличный актер, но…боец из тебя аховый. То есть — никакой. Кстати — это касается Ирины. Ирина, твоя героиня — смертоносна, как кобра! Или даже страшнее — как африканская мамба! Одно движение — и труп! Знаешь, чем она развлекалась на улицах города?

Ирина смутилась, и глаза ее стали еще больше. Я чуть не застонал — Алферова! Мечта! А что если…нет, прекрати! Выкинь эти мысли!

— Андрей Арсеньевич еще не дал мне прочитать сценарий. Сказал только, что моя героиня своеобразная девушка — бывшая рабыня, ставшая убийцей. Вот и все.

— И ты согласилась играть, не прочитав сценарий?! — искренне удивился я — Андрей, ты не дал ей прочитать?

— Я готова сыграть все, что Андрей Арсеньевич предложит! — Алферова смотрела на Тарковского такими глазами, что я понял — предложи он сейчас ей удовлетворить ее под кустиком — тут же побежит, задирая платье. Смотрит, как на божество! Даже неприятно…как будто это моя женщина, моя жена смотрит на чужого мужика взглядом рабыни и готова исполнить все его самые грязные прихоти.

Вот же мир кино! Как там однажды сказала Терехова? «Любая актриса тут же снимет трусики за хорошую роль!» Неужели и Алферова?! Моя мечта?! Да нет, не может быть…просто она боготворит его как замечательного режиссера, понимает, что это ее шанс, ее билет в будущее. Хотя…одно другому не мешает, если вспомнить отношение Тарковского к актрисам. Не упустит он такой лакомый кусочек…

— Так вот, Ирина… — начал я, задумался на секунду, и продолжил — Героиня была сексуальной рабыней у своего хозяина. А потом стала агентом, шпионкой в спецслужбе императора. Она обучала главного героя — как надо заниматься сексом. А еще — выходила в ночной город, изображая из себя жертву. На нее нападали ночные грабители, и героиня разделывала их на куски двумя ножами, которыми владела совершенно виртуозно. В том числе и метала ножи. Она вспарывала животы, отрезала члены насильникам, всячески над ними издевалась. А теперь подумай — как ты будешь выглядеть с двумя окровавленными ножами в руках! Сумеешь ты изобразить смесь невинности и порока, сумеешь превратиться за один миг из нежной красотки в разъяренную, безжалостную волчицу?

— Ррр! — Алферова вдруг преобразилась: ее лицо исказилось, сделалось страшным, белые зубы оскалились, и лицо сделалось подобным лицу Медузы Горгоны в гневе. Хорошо! Фигура у нее довольно-таки спортивная, так что скорее всего у нее получится.

— Вот, видал? — улыбнулся Тарковский — Не зря я ее подобрал!

— Наверное, не зря — задумчиво кивнул я — Только она ничего не умеет в единоборствах. Ладно, это поправимо. Кстати, еще одно — тебе ведь придется сниматься обнаженной, Ирина. Этот фильм предназначен и для западного зрителя, потому нам дали зеленый свет — валюта стране нужна. Ты не боишься показаться голой?

— А мне нечего стесняться — Алферова кокетливо улыбнулась — Разве я нехороша? Пусть стесняются сниматься обнаженными те, кому есть что прятать. А мне…в общем, готова на все!

— Вы зря такого обо мне мнения — вдруг вступил в разговор Абдулов — У меня быстрая реакция, я позанимался самбо, боксом, так что кое-что могу! И я кандидат в мастера спорта по фехтованию!

— То есть ты считаешь, что можешь победить в схватке подготовленного противника? И сделать это эффективно и красиво? — спросил я с усмешкой, глядя в глаза будущему Медведю из «Обыкновенного чуда».

— Конечно! — слегка надменно ответил Абдулов.

— Оля! — повернулся я к моей секретарше, с улыбкой наблюдавшей за разговором — ты как?

— Нормально — пожала она плечами.

— Покажешь?

— Покажу — хихикнула Ольга — А что именно ему показать? Вдруг ему не понравится?

— Перестань хохмить — не удержался я от улыбки, и обратился уже к Абдулову — Саша, докажи, что ты на самом деле сильный боец. Ольгу я обучал, иногда она тренируется со мной. Конечно, уровень ее подготовленности гораздо, гораздо ниже того уровня, на котором находится твой герой. То есть — у героя примерно мой уровень. Сейчас ты должен попробовать сбить ее с ног. Собьешь — я тебе поверю. Не собьешь…получишь от нее хорошую плюху. И не смотри, что она такая воздушная, ручка у нее — ох, какая крепенькая!

— Я не буду бить женщину! — насупился Абдулов.

— Будешь! — тоже нахмурился Тарковский, которого происходящее явно забавляло. Человек он заводной, и дело знает — так что это ему было по душе — если хочешь играть роль, будешь.

— Боишься? — Ольга встала, подошла к Абдулову и вдруг с размаху залепила ему пощечину, да так, что голова парня мотнулась в сторону, и глаза его едва не закатились — Будешь драться! Будешь! Она пнула Абдулова в пах, но так, чтобы не достать до «сокровенного». Попала в бедро, и это все равно было больно и обидно. Абдулов покраснел, закусил губу, сжал кулаки и шагнул вперед. Кулаки у него жилистые, крепкие, и я слегка напрягся — вдруг Ольга пропустит удар? Нос сломать — запросто, да и челюсть сломать дело недолгое.

Однако «чуда» не произошло. Абдулов не попал. Он хотел двинуть Ольге в скулу, она мягко отвела его руку в сторону открытой ладонью левой руки, а правой сильно пробила прямым ударом в подмышку. Абдулов охнул, и закорючился от боли, и тогда она врезала ему ногой в солнечное сплетение. Я даже поморщился. Нога у нее крепкая, мускулистая, пусть даже и обутая в кроссовок — но все равно запросто можно отбить внутренности. Или даже убить.

Но все прошло хорошо. Пресс у Александра оказался крепким, удар не таким уж и смертельным — все-таки женщина — так что очнулся он уже минут через пять, после вылитого на голову чайника с водой.

— А может все-таки возьмем ее на роль? — вздохнув, Тарковский обшарил глазами спортивную фигуру Ольги — Уже подготовленная актриса! И придумывать нечего! Снимай, да снимай!

Я посмотрел на Алферову — та кусала губы. Небось уже переспала с режиссером, а тот теперь дает ей от ворот поворот. Нехорошо! Ирина того и гляди расплачется. А может, я просто так плохо думаю о ней, и с Андреем она не спала. Просто очень хочет сняться. В любом случае — надо ее успокоить.

— Нет, Андрей, Ольга мне нужна. А Ирину мы натаскаем. Я сегодня же позвоню…куда надо, и к вам приедет специалист по единоборствам, он за месяц обоих и натаскает. И не только их. Ты же понимаешь, что и другие актеры должны уметь это все делать? Иначе получится чушь и бред. Нужно поставить и поединки на мечах, и единоборства. И оружие подобрать поэкзотичнее! И чтобы они пользовались им достоверно, а не тупо махали, как палками. Я предупреждал — это непростой роман. Кстати, а как ты сделаешь дракона?

— Дракона уже строят — отмахнулся Тарковский — Полеты будут мультипликационные — уже рисуют. Я решил совместить мультипликацию и кино. Увидишь, получится хорошо.

— Ну-ну… — вздохнул я. Нет, а что еще скажешь? Придется выкручиваться. Где взять компьютерную анимацию? Еще не изобрели, увы… Скорее всего построят дракона в ангаре, герой будет с ним разговаривать. Ну а потом нарисуют мультик о том, как он летает на драконе.

— А вы сильно заняты на съемках? — неожиданно спросила Ольга — А то поедемте с нами? Мы с Мишей…Михаилом Семеновичем собрались на пляж! Может, и вы с нами?

Алферова и Абдулов как-то так понимающе переглянулись, услышав Ольгину обмолвку «с Мишей», а у Тарковского сузились глаза. Он тоже прекрасно все понял. Но по-моему его это только раззодорило — отбить женщину у всемирного известного писателя, мультимиллионера, таинственной личности — это ли не победа! Что там какая-то неизвестная миру начинающая актриса…так, проходной момент. Как дорожный столб — мелькнул, и исчез в дали. Будет следующий, ничем не отличающийся от предыдущего.

— Все-таки подумайте по поводу съемок в фильме! — Тарковский пристально посмотрел в глаза Ольге — Я был бы очень, очень рад снять вас в какой-нибудь роли!

Ага…снять бабу ты всегда рад! — про себя хохотнул я, но вслух не высказал, посмотрел на Ольгу и едва не поморщился. Глаза ее блестели, и уверен — не было бы меня…вообще — не было бы, она тут же запрыгнет «на ручки» к режиссеру. Вот что делает аура киношности даже с умными, тертыми бабами. Мдаа…

— У меня с собой нет купальника — грустно ответила Алферова — Мы сейчас не заняты, второй день, как приехали, делать особо нечего — так, присматриваемся. Но…купальник в номере…я не думала, что…

— А мы собрались на нудистский пляж — мстительно заметил я, краем глаза наблюдая за лицом Тарковского — Ты сказала, что не стесняешься своего тела, так в чем тогда дело?

Алферова порозовела, и тоже покосилась на режиссера. Тот молчал секунды три, потом пожал плечами и буркнул:

— Делать им пока действительно нечего. Кстати, в свете нашей беседы — им как минимум месяц будет нечего делать. Их надо тренировать. Я найду тут помещение, какой-нибудь спортзал, вот там и станут заниматься. А пока — пусть едут. Зарплата им идет, так что волноваться нечего.

— А вы, Александр? Или стесняетесь? — тонко улыбнулась Ольга — Поедете с нами?

— Не стесняюсь! — решительно ответил Абдулов, на лице которого проступила краска. Стесняться он точно стеснялся, но показать это, да еще после того, как его свалили такая вот пигалица…это было бы просто катастрофой для мужчины. Такое унижение не забывается.

И мы попрощались с Тарковским, обменявшись телефонными номерами. Через пятнадцать минут наш «кадди» несся по раскаленному асфальту по направлению — к одному заветному пляжу, на котором мы с Ольгой в прошлый раз очень неплохо загорали, и…развлекались. Народу там мало, есть камешки, за которыми можно спрятаться от нескромных глаз, так что лучшего места и не придумаешь. А перед моим внутренним взором стояли оленьи глаза Алферовой, и я буквально спиной чувствовал ее дыхание. Она сидела сразу за мной на заднем сиденье — восхищенная, счастливая, и слегка смущенная. Но я ее прекрасно понимаю — вот только что были скучные театральные курсы, непонятные перспективы, и вдруг…Крым! Солнце! Белый кадиллак с открытым верхом! Красивые мужчины! Яркое (уверена!) будущее!

А скоро — пляж, где ее прекрасное тело будут ласкать жадные взгляды мужиков. И она знает — только помани их, щелкни пальцами, и все эти кобели лягут у ее ног. Ведь она красавица! Самая желанная женщина в мире! Как сказал ей прошлой ночью Тарковский…

Глава 8

Глава 8

Глава 8

Я не могу сказать, что со мной произошло. Сумасшествие, точно. Иначе я это определить не могу. Гормональный взрыв. «Ядерный» гормональный взрыв. Со мной такого никогда не было, даже с женой — да, очень ее любил (и люблю!), обожал, думал о ней постоянно, но чтобы ТАК, чтобы сносило крышу и плевать на последствия…я даже испугался. Сейчас, лежа в постели рядом с Ольгой вспоминаю, и у меня невольно пробегают по коже мурашки.

Мы приехали на знакомый уже «дикий» пляж. Людей было совсем немного, но были — в пределах видимости. Загорали в большинстве своем голышом, как и положено дикарям. Машину мы оставили на обрыве — верх закрыл, дверцы на ключ — да и пошел. В этом мире об автомобильной сигнализации еще не слыхивали. И вряд ли кто-то влезет в машину, особенно в ТАКУЮ. Ясно же, что принадлежит не простому человеку. Которого лучше не задевать…

По дороге заехали в магазины и кафе — я купил еды, питья, в том числе и вина, благо что его тут хоть залейся — Крым ведь, вино дешевое и вполне приличное. Горбачевская борьба с алкоголизмом еще не успела пробить гигантскую брешь в здании виноделия. Я от спиртного не пьянею, а просто так пить неинтересно, так что себе купил холодного пива. Так…попить, как газировку. И газировку тоже взял — «Дюшес». Он противный, особенно теплый, приторный, но женщины любят.

Абдулов и Алферова пытались сунуть мне какие-то деньжонки, мол, вот, и на нас тоже возьмите, но я только отшутился, мол — негоже буржую брать последние деньги у пролетариев. По-моему они даже вздохнули с облегчением — с деньгами у ребят точно не восторг.

Набрал всякой всячины много, пришлось послужить мулами всем четверым — и фрукты, и колбаса, и шашлыки, и овощи, и здоровенный арбуз — попробуй, дотащи все с этой верхотуры! Но дотащили.

Раздевались не глядя друг на друга. Меня заранее забавляло — а как разденется наша парочка, будущие муж и жена? Небось сейчас покроются краской, как плакат-афиша на кинотеатре. Но нет. Ирина совершенно спокойно выскользнула из платья, сняла бюстгальтер, аккуратно стянула узкие трусики и легла на заранее расстеленное полотенце (тоже я купил в магазине белья). Абдулов проделал то же самое, косясь на довольно улыбающуюся солнцу Ольгу, которая уже стояла обнаженная, подставляя лучам загорелое лицо и крепкую, не обвисшую после родов грудь. Да, она на удивление хорошо сохранилась — и грудь, и вся Ольга. Ни растяжек, ни обвислостей. Я как-то спросил ее об этом — как сумела сохраниться? Она лишь пожала плечами и ответила, что наверное у нее хорошие гены, а еще — постоянно занималась гимнастикой. Спорт — наше все. На Ольгу было приятно посмотреть — на теле ни волоска, живот плоский, ноги длинные — спортсменка! И красавица.

Кстати сказать — Алферова оказалась примерно такой, какой я представлял ее в своих мечтах — длинноногая, крепкогрудая, и тоже ни следа целлюлита (Да и откуда ему взяться в 21 год?! Хотя…всякое бывает.). Внизу живота аккуратно подстриженная темная полоска, что мне очень понравилось — терпеть не могу зарослей-джунглей у женщин, ни на лобке, ни тем более на ногах. Про подмышки и говорить не буду.

В двухтысячных возникло движение женщин с названием что-то вроде «за натуральное тело» — эти идиотки не брили ноги, не ухаживали за собой, ну чисто обезьяны в пучках волос! Брр…отвратное зрелище!

Грудь Алферовой не самой красивой формы, одна грудь немного больше другой (как впрочем и положено нормальным грудям), но все равно красивые. Зато попка, спина, живот! Ооо…

В общем — я лег на живот и подставил солнцу свою спину. Почему на живот? Потому, что сразу становилось ясно — я кого-то тут шибко хочу…и это не арбуз.

Кстати, Ольга тут же предложила покончить с девственностью полосатого шара, располосовать его кухонным ножом, а заодно и поесть шашлыка — пока он горячий. Предложение было принято с восторгом, и скоро мы в кружок хрустели и хлюпали алой плотью арбузной мякоти, а еще — пили из граненых стаканов рубиновое крымское вино. Вернее это они пили крымское вино, я пил пиво.

Слава богу, такое важное дело как поедание жареного на углях мяса в какой-то степени перевело мои мысли в другую колею, и теперь почти не было заметно, что всемирно известный писатель…хмм…слегка сексуально возбужден. Кстати, я даже слегка пожалел, что не воспротивился совместной поездке с этой парочкой — конфуз, на самом-то деле! Возбуждаться на чужую женщину, когда рядом своя, да еще и подругу режиссера, да еще и будущую жену парня, что сидит рядом со мной…это как-то уж слишком запредельно.

На жаре моих спутников быстро развезло. Они рассказывали анекдоты, смеялись, сидели свободно, совершенно не стесняясь своей наготы — привыкли, да и вино работало — и не замечали, что я задумчив и отвечаю невпопад. Солнце жарило, как после апокалипсиса, прозрачное море шуршит волнами, вино, закуска, красивые обнаженные женщины — что еще нужно для счастья? Хорошо!

Да не очень. Я-то трезвый. Я-то как лиса перед куском сыра, и у меня сносит крышу! Нет, так не пойдет. Надо охладиться! И покосившись на хохочущих спутников, даже и не заметивших моего маневра, аккуратно встаю и тут же повернувшись спиной к компании шагаю в море — охладиться. Холодная ванна поможет секс-страдальцу! Наверное…

Ушел по воде у берега довольно далеко — за ту скалу, за которой мы с Ольгой некогда занимались сексом. Она тогда заметила мужика, который за нами подглядывал (видимо это было любимое место туристов, желающих укрыть свои любовные страсти от нескромных взглядов, и потом тут постоянно «пасли» знающие мужички), попыталась мне сообщить, но потом…забыла о соглядатае и до самого так сказать окончания процесса о нем и не вспоминала. И по-моему соглядатай ее даже возбуждал.

Впрочем — не она первая, не она последняя. Я и раньше замечал у женщин такой вот странный рефлекс — их возбуждает, когда за ними подглядывают.

За скалой было не очень глубоко, я сел на камень, погрузившись по шею и долго так сидел, чувствуя, как отпускает возбуждение и мысли наконец-то укладываются на свои места. Даже едва не задремал, впав в некое подобие транса.

Сквозь этот самый «транс», услышал тихий плеск, улыбнулся — Ольга решила меня почтить своим вниманием, и на том самом месте! Снова подкатило возбуждение. Гладкие, мокрые руки обвили мою грудь, к спине прижался плоский животик и щеточка волос…волос?! Каких волос?!

Я поднялся, резко обернулся, и оказался прижатым вплотную к Ирине. Ее широко раскрытые, прекрасные глаза смотрели на меня то ли с испугом, то ли с желанием, то ли с тем и другим сразу. Сколько мы так стояли — не знаю. Только после и началось то, для чего у меня нет объяснения. Я схватил ее голову обеими руками и со стоном впился губами в ее губы. А потом, оторвавшись от губ схватил девушку за ягодицы, притянул к себе, скользнул руками ниже, на бедра, раздвинул их, и… Ирина издала глухой, утробный стон, глаза ее закатились, когда я в нее вошел, а я забыл обо всем на свете! Забыл, что есть другие женщины, забыл, что одна из них может сейчас появиться здесь и застать нас в самый что ни на есть интересный момент!

Забыл, что у меня есть жена, что я в ином мире, что…да все я забыл, ничего не видел, не ощущал — кроме одного, этого скользкого, упругого, извивающего в моих объятьях тела, которое я насаживал на себя с яростью изголодавшегося, сошедшего с ума маньяка! Перед глазами мелькало испуганное лицо Ирины, я пытался умерить хватку моих рук, которые могли просто разорвать на части несчастную девушку, попавшую в мои объятия, и входил, входил в нее — грубо, яростно, наплевав на все последствия, какие могут быть!

Не знаю — стонали мы, или нет. Я точно не стонал — рычал, как дикий зверь. Ирина наверное стонала — мне так кажется. Или скорее жалобно повизгивала, как сука-маламут, попавшая под подмявшего ее озабоченного сексом волка.

Когда все закончилось, мы тяжело дышали и не могли сказать ни слова. Глаза Ирины были закрыты, голова откинута назад, ее бедра сжимали мою талию. Ее плоский живот вздрагивал, по телу проходили волны мелких судорог. Так мы и стояли — минуту, или две. А может больше. Потом Ирина открыла глаза, расцепила, выпрямила ноги и встала на дно, разомкнув объятья, не глядя на меня и кусая губы.

— Ты как? — хрипло спросил я, надеясь, что ничего ей не сломал и не порвал — Прости…я не смог удержаться…

— Я сама виновата… — прошептала Алферова, и улыбнулась своей милой, такой знакомой улыбкой с ямочками на щеках. И мне ужасно захотелось ее поцеловать. И…повторить то, что случилось.

— Я первая вернусь, ладно? А вы потом… — сказала она и побрела к берегу, похожая на прекрасную нимфу, желанная и…недостижимая. А я остался стоять на месте, все еще возбужденный, но уже не такой как был — готовый на безумство сатир.

Чуть поодаль Ирина будто вспомнила что-то, зашла в воду, присела, поплескалась — видать пыталась скрыть следы «преступления», и пошла дальше, не оглянувшись на меня, будто ничего особенного и не произошло. Да и на самом деле — что такого произошло? Два взрослых половозрелых человека занялись сексом, потому что хотели друг друга — что тут такого? Она не замужем, я…я официально не женат. Так и что тогда? Ну да — она сейчас с режиссером, а у меня есть Ольга. Это нехорошо — трахаться у них за спиной. Но разве это преступление? Даже не грех, а так…грешок.

Выждав, когда Ирина скроется из виду, я еще подождал немного, поплескался, тоже приводя себя в порядок, и тогда уже пошел за ней следом.

Похоже что Абдулов и Ольга даже не заметили нашего отсутствия, они продолжали что-то весело обсуждать, и как я понял — нашли каких-то общих знакомых, журналистов. И принялись вспоминать забавные случаи из их жизни. Ирина лежала на полотенце, раскинув ноги и обратив лицо к небу, и на меня (слава богу!) никто не обратил никакого внимания.

Я лег на полотенце и через пару минут к своему удовольствию взял, да и заснул. И проснулся через некоторое время секунд на пять, когда Ольга потребовала, чтобы я перевернулся со спины на живот — иначе буду наполовину черный, наполовину белый. Это не соответствовало действительности, на самом деле старый загар у меня оставался так что я не мог быть совершенно таким уж белым, но спорить не стал, перевернулся. И снова задремал. После хорошего бурного секса мне всегда хочется спать.

Сквозь сон слышал, как девушки обсуждали мою внешность — Ирина спрашивала, откуда у меня на теле такие шрамы, и почем у меня на голове белая полоса седых волос (ежик уже отрос). Ольга ей отвечала, и постепенно разговор перешел с моего организма на продукт моей литературной и не только деятельности. Дальше я уже слушать не стал, заснул совсем уже крепко.

Весь день мы то ели, то спали, то купались в море. За камни я больше не ходил. И никто из нас не ходил… Абдулов пожирал мою Ольгу глазами — похоже было, что он в нее влюбился. А может ему просто хотелось ее трахнуть. Насколько помню — Саша был еще тем ходоком! Ни одной юбки не пропускал. Ирина так и делала вид, что между нами ничего не случилось — была очень улыбчива, мила, корректна, и никак не давала повода заподозрить ее в каких-то отношениях со мной. Хотя какие тут отношения? Секс, почти изнасилование — вот и все отношения. Набросился на нее как зверь и едва не порвал — сам от себя не ожидал такой грубости и такого…хмм…жеребячества. Я всегда относился и отношусь к женщинам очень даже трепетно, нежно, всегда заботился и забочусь о том, чтобы партнерша получала удовольствие. А тут…главное было — как можно глубже и сильнее погрузиться в партнершу, и все остальные соображения — пофиг.

Ночью Ольга была как никогда активна, превзошла в деле секса даже саму себя. Стонала, кричала, прыгала, яростно ласкала меня, не стесняясь самых что ни на есть интимных, изысканных ласк. А потом, когда мы уже выдохлись, успокоились и лежали рядом, глядя в потолок неподвижным сонным взглядом, вдруг спросила меня ровным, без каких-либо эмоций голосом:

— Она что, лучше меня?

— Кто? — я сделал вид, что не понял, но внутри похолодело. Как я мог рассчитывать, что Ольга ничего не заметит?

— Ирина. Ты ее трахнул. Она лучше меня? Тебе больше понравилось? Я что-то не так делаю? Тебе меня мало?

Я замер, не зная, что ответить. Молчание затянулось, и тогда Ольга повернулась ко мне, и дыша в плечо жарким любовным дыханием сказала:

— Я не виню тебя. Мы с тобой не муж и жена, и я знаю, что в любой момент ты можешь сказать: «Все, хватит, я полюбил женщину и наши отношения прекращаются!». И я пойму. Я урвала немножко счастья, и на многое не претендую. Как и ты — если я встречу мужчину, которого полюблю, наши отношения прекратятся. Отношения мужчины и женщины — я буду работать на тебя до тех пор, пока тебе нужна. И знаю, что ты меня не оставишь без средств к существованию. Да ты и так мне дал столько, что я по гроб жизни тебе обязана!

— Да ты и без меня проживешь — рассеянно ответил я, и посмотрел в глаза подруги — Теперь ты и при должности, и при квартире, и при деньгах.

— Благодаря тебе — кивнула она — Я тебе очень благодарна. И хочу тебе сказать еще раз: я не претендую. Хочешь Ирину — бери ее. Можешь даже привести прямо сюда, в нашу постель. Я не буду против. Главное, будь со мной честен, не обманывай меня.

— Я не знаю, как тебе это объяснить — начал я, но Ольга меня перебила:

— Не надо ничего объяснять. Я знаю, как это бывает. Наваждение. В такие моменты человек не соображает, что делает. Так у меня было с моим бывшим мужем. Ладно, не будем о плохом…

— Слушай…а ведь ты нарочно позвала их поехать с нами. Ведь так?

— Я видела, какими глазами ты смотришь на Ирину. Тебя будто током шарахнуло.

— Неужели это было так заметно?

— Ну…я заметила. Мы с тобой не первый день вместе. И я решила сделать тебе подарок.

— Ирину в подарок?

— Да.

— И ты знала, что я ее…и ты на это пошла?

— Да. Я люблю тебя. И я готова для тебя на все. Лишь бы тебе было хорошо.

— Оля…ты же знаешь…мы с тобой друзья, соратники, но…

— Но ты меня не любишь. Знаю. Мне больно это признавать, но я всегда знала и знаю — ты меня не любишь. Ты любишь только ту женщину, которой сейчас рядом с тобой нет. Но она там, а я здесь. Может когда-нибудь и меня полюбишь. А если нет — моей любви хватит на нас двоих. Тебе хорошо со мной — вот и слава богу. И мне с тобой хорошо. Пускай все остается, как есть.

Она замолчала, и мы еще долго лежали, глядя в потолок. Потом я услышал, как Ольга тихонько засопела — уснула. Тогда я осторожно откинул простыню, встал с кровати и пошел на балкон.

Глубокая ночь. Сияют звезды, луна выстроила дорожку на спокойном, зеркальном столе моря. Душно. Очень душно. Ни ветерка. Я сразу покрылся испариной и поспешил назад, в кондиционированный номер.

Ольга спала разметавшись, сбросив с себя простыню, и я залюбовался точеными формами ее тела. И правда, какого черта мне надо? Вот женщина — красивая, верная, желанная, боготворящая меня! А мне почему-то нужна двадцатилетняя девка, готовая ради роли раздвинуть ноги перед режиссером!

Нет, неправда. Мне не нужна любая девчонка. Мне нужна именно она, Ирина! Мечта миллионов мужчин моего возраста, моей эпохи, моей страны. И сегодня я эту мечту…хмм…исполнил. И ничуть об этом не сожалею. А там уже как карта ляжет.

* * *

Самурай прилетел утренним рейсом. Вот только вчера вечером я позвонил «куда следует», и утром он уже в фойе гостиницы. Подниматься не стал, попросил дежурную позвонить в наш номер. Мы с Ольгой уже не спали — только что приняли душ после утреннего секса, что у нас был вместо утренней гимнастики, и собирались в город, раздумывая, чем заняться и где позавтракать. И тут звонок — вот он, прилетел!

Ну что же…замечательно. Спустились в фойе, и Самурай предстал передо мной во всей своей так сказать красе. Собственно никакой красы и не было, его вряд ли можно назвать красивым — при всем желании. Он удивительно похож на японца Кюдзо, одного из героев фильма «Семь самураев» — худого, жилистого, с лицом, похожим на лезвие топора. Кюдзо был невероятно быстр, и являлся мастером меча (герой фильма — мастер). Только герою фильма за сорок, а может и больше (азиаты всегда выглядят моложе своего возраста), Самураю только тридцать с небольшим.

— Здравствуйте — Самурай пожал мне руку и церемонно поклонился Ольге, от чего она слегка зарделась. Восточные манеры, черт подери!

— Привет — ответил я, и предложил — Позавтракаешь с нами?

— Не откажусь — не стал упираться Самурай — Только куда-нибудь сумку бросить, а то с ней бродить как-то не очень приятно.

Я дал ему ключ от номера, и через пять минут мы уже выходили из прохладного фойе на раскаленный утренним солнцем асфальт.

Машину заводить не стал — до ресторана дойти расстояние всего ничего, в удовольствие, если можно назвать удовольствием прогулки под белым от ярости августовским солнцем.

В ресторане заняли хорошее место с видом на море, благо что народа было немного — большинство отдыхающих убежали на пляж, чтобы занять лежаки и потом до обеда изображать из себя стадо тюленей. Туристы не завтракают, туристы обедают. Ну и ужинают, это уж само собой. И похмеляются.

Заказали завтрак, благо, что курортные рестораны работают с раннего утра, и пока дожидались, я стал излагать Самураю — что от него требуется. Тот ничуть не удивился, как если бы его каждый день просили натаскать толпу актеров и актрис, а подумав, ответил, что сделать из людей, которые не имеют никакого понятия о восточных единоборствах настоящих бойцов в конце концов все-таки можно, но точно не за месяц, и даже не за один год. На что я ему возразил, что он не понял, о чем я говорю: ему нужно поставить боевые сцены с использованием особо экзотических приемов единоборств, и самых что ни на есть экзотических орудий убийства — чтобы было интереснее. А это можно сделать и за месяц, если методично и умело вдалбливать в головы актеров то, чего ты от них хочешь добиться. Вот только никаких орудий убийства у нас не имеется. Реквизит киностудии не содержит ничего подобного катане или боевому серпу ниндзя. Потому это все надо будет сделать. Где сделать? Это уже технический вопрос. Его, Самурая, задача — поставить сцены с этим самым оружием.

Потом мы завтракали, а после завтрака поехали к Тарковскому. На съемочной площадке полным ходом шли съемки — в этот раз я увидел, как снимается сцена разграбления селения. Не знаю, как это будет выглядеть на экране, но в жизни честно сказать меня не впечатлило. Может потому, что я видел декорации, и понимал, что все это понарошку? Зритель увидит совсем другое…

Тарковский объявил перерыв, подошел к нам, я представил ему своего консультанта. Вернее — консультант представил себя сам, назвавшись совсем не тем именем, под которым я его знал. Теперь он был Шиловым Дмитрием Константиновичем, историком, любителем восточной культуры. Мы вместе с Тарковским быстренько обсудили план работы, я объяснил, что именно нужно сделать, и режиссер подозвал своего помощника, молодого мужчину лет тридцати, который был у него чем-то средним между вестовым и управляющим. Сдав нас с рук на руки, Тарковский снова включился в процесс съемок, а мы с Костей (так звали парня-помощника) отошли в сторону и перешли к конкретике — нужно было найти мастерскую, которая изготовит реквизитное оружие в должном количестве, да не просто изготовит, а в самые кратчайшие сроки. Честно сказать, заниматься этой мерзкой рутиной мне не хотелось — пусть парень шустрит. Я обещал консультанта — я дал консультанта. А вы там уже как хотите. Меня не колышет. Неужели я еще должен мотаться по городу и разыскивать потребную кузницу для изготовления реквизита? Мне за это деньги не платят.

Кстати — работа консультанта тоже оплачивается, о чем я Тарковскому сразу и сказал. Дмитрий Константинович (Он же Самурай) не коммунар, чтобы работать бесплатно. И не идиот. А финансируют фильм по высшей ставке — зеленый свет даден, черт подери! Спасибо за то Махрову. И мне.

Пока был на съемочной площадке, подсознательно разыскивал глазами Ирину…и не находил. То ли режиссер ее куда-то услал, то ли сама от меня спряталась. Напугал девку, чего уж там…трахал ее, как дикий зверь. Вот только я уверен, что ей это понравилось — разве она лишь изображала оргазм? Эти судороги, это закатывание глаз? Неужели понарошку извивалась в моих руках и содрогалась от спазмов? Так ЭТО не сыграешь.

Ладно…чужая душа потемки, а женская — вообще полный мрак. Не для мужского слабого ума. Кстати, то безумие, которое охватывало меня даже при одном лишь взгляде на ее фото — уже отпустило. Мечта исполнена — так чего теперь волноваться? Я занимался сексом с мечтой своей юности. Исполнил.

Ну да, успокаиваю себя…и думаю, что правильно она спряталась. Не до нее мне сейчас. Слишком много сложностей возникнет, если я свяжу свою жизнь с Ириной Алферовой. Пусть лучше с Абдуловым милуется…пока он ее не бросит. Или она его? Там и не поймешь… Только уверен — до конца жизни будет помнить тот пляж и меня, сжавшего ее в своих объятьях. А я буду помнить ее…

Ну а мы с Ольгой будем отдыхать. Поедем по пляжам, посмотрим красоты Крыма, посетим лучшие рестораны — а что еще делать отдыхающим, которые ждут сигнала прекратить свой отдых и отправиться к черту на кулички?

И мы поехали. Днем валялись по пляжам, загорали (до черноты загорели, как негры стали!), вечером отдыхали в ресторанах. Иногда к нам присоединялся Самурай — он жил теперь в гостинице вместе с актерами фильма (само собой — в другой гостинице, для простых граждан). Самурай рассказал, что изготовление реквизита идет полным ходом — задействовали городской комитет партии, и заказ исполняется в порту, в их кузнечно-механических мастерских. Куют, пилят, все, как полагается — по чертежам и рисункам, которые сделал Самурай. Он уже приступил к тренировкам с актерами, для чего шустрый и деловой помощник режиссера арендовал местный борцовский зал. Так что Самурай был наглухо загружен работой, можно сказать — выше крыши загружен. Потому у нас он появлялся редко. Это мы с Ольгой праздношатающиеся, а у него куча всяческих дел. Даже на пляж ему выбраться некогда.

Я не спрашивал Самурая, на каком основании его отпустили, и что они там в «Омеге» вообще делают без меня. Не хочется попадать в глупую ситуацию — хотел бы, мог бы — сам давно рассказал. А раз не рассказывает, значит это нельзя говорить. Своего неудовольствия командировкой в Крым Самурай никак не выразил, да и с какой стати? Что прикажут, то и будет делать. И вообще — грех жаловаться на ТАКУЮ командировку. Это тебе не в Чечню, по «зеленке» от «духов» шарахаться. Солнце, пляжи, девушки — чем не мечта?

Ирину я в эти дни не видел. Спрашивал о ней у Самурая, тот сказал, что девушка очень хороша — прекрасно двигается, хорошо усваивает уроки, так что толк из нее будет. Абдулов тоже очень хорош — с холодняком работает на-ура, и для рукопашки у него прекрасная реакция. Сцены они отрабатывают великолепно, так что все у нас получится. Повторюсь — мы не ставим цели обучить наших актеров владению единоборствами, хотя азы этого дела преподать все равно придется. Мы отрабатываем боевые сцены, в которых актеры должны выглядеть органично и владеть оружием так, будто держат его в руках с самого что ни на есть детского возраста.

Через неделю после того, как мы с Ольгой нежданно, негаданно оказались в Крыму — грянул гром. По-другому это событие я назвать не могу. Съезд партии. Вот там это все и жахнуло. Вот вроде и ожидал, думал, соображал — как это все будет, как оно получится, а все равно получилось как град, как ураган, как молния. Смотришь на небо, видишь облака и думаешь: «Сейчас будет дождь! Может быть и гроза!» — а когда воздух трещит и рокочет, раздираемый огненными мечами Перуна, ты поражаешься разгулу стихии и эдак слегка трусишь, прикидывая, как бы в твою чугунную голову не попал один из этих энергетических разрядов. Ведь после удара молнии можно и не очухаться…

Выступление Шелепина прошло в гробовой тишине. Делегаты съезды сидели молча, застыв, как глиняные китайские солдаты в захоронении, и не было никаких аплодисментов, не было возгласов «Ура!» и «Да здравствует!». Ничего не было. Ощущение было таким, как если бы Генеральный секретарь выступал перед абсолютно пустым залом.

Я видел трансляцию — она шла в прямом эфире. Шелепин постарался чтобы информация дошла до максимального количества граждан СССР, и он этого добился. И еще не было такого случая в истории страны, чтобы ВСЕ буквально все люди находящиеся у телевизоров и у которых была такая возможность (летчик-то не будет смотреть телевизор!» смотрели эту самую трансляцию. Впрочем — те, кто не мог занимать свои глаза, слушали трансляцию по радио, или просто не глядя на экран. Надеюсь, что в этот момент жизни страны никто не погиб на операционном столе, из-за того, что хирург, услышав трансляцию дернул рукой и повредил жизненно важные органы. Или водитель автобуса не отвлекся и не въехал в столб, задумавшись о перспективах новой жизни.

А когда трансляция закончилась, люди начали обсуждать доклад Генсека. Обсуждали яростно, ссорясь, крича, и я даже видел несколько драк — на пляже, и на местном рынке. Кто с кем и почему дрался — я так и не понял, единственное что разобрал из выкриков — одна сторона поддерживала выступление Генсека, другая порицала, считая это отступлением от строительства социализма.

Вообще, я их всех понимал. На самом деле потрясение — узнать, что пятьдесят пять лет страна двигалась совершенно не в том направлении. И что каким-то образом было искажено учение Маркса-Ленина, в котором во главу угла ставилось благосостояние граждан СССР.

Резкий доклад. Сравнить его можно было только с разоблачением культа личности Сталина, которое затеял Хрущев на двадцатом съезде партии. Вот так же слушали, боясь дыхнуть, а потом организованно хлопали в ладоши, поддерживая инициативу генсека. Депутаты съезда КПСС всегда поддерживают своего Генсека, других депутатов тут не бывает.

Итак, было объявлено, что курс партии и правительство перенаправляется на обеспечение благосостояния граждан страны. И потому — объявляется свобода предпринимательства, в которой главной составляющей является основополагающий фактор развития рыночной экономики — частная собственность на средства производства. Теперь каждый человек мог заняться предпринимательской деятельностью, и никто его не обвинит в том, что он получает нетрудовые доходы.

Кстати, мне всегда казалась ужасной эта формулировка: «Нетрудовые доходы». Что значит «нетрудовые»? Если ты отбыл на заводе определенное время, получил за это самое время положенную тебе зарплату и на самом деле ничего не произвел — это трудовые доходы. А если ты наладил производство, сделал что-то своими руками и руками членов твоей семьи и друзей, а потом это самое «что-то» продал — это нетрудовые доходы. И с тобой должны заниматься компетентные органы. Разве это справедливо?

Некогда я передал Шелепину развернутые доклады по состоянию экономики в 2018 году. Расписал — чем и как зарабатывает государство, из чего состоит ВВП, как собираются налоги, ну и все, что помнил по этой теме. Не скажу, чтобы я был великим экономистом, я и терминов-то специальных не знаю, но все, что читал, все, что видел — я перенес на бумагу и отдал руководству СССР. Пусть делают выводы и думают, как устроить нашу жизнь. А я сделал все, что можно было сделать.

Выводы они сделали — это было видно по докладу Генсека, и потому — скоро жизнь страны кардинально изменится. В экономику потекут деньги, которые высвободились из ВПК — был взят курс на сокращение стратегических вооружений, и вообще армии — с переводом ее частично на контрактную основу.

Само собой, Шелепин коснулся и политики — он назвал приоритетным курсом курс на улучшение отношений с Соединенными Штатами Америки, при этом делая поправку на то, что «наш бронепоезд стоит на запасном пути». Мы не собираемся полностью отказываться от ядерного оружия, но сделаем упор не на количество ядерных ракет, а на их качество. То есть — будем идти тем курсом, которым Россия пошла в двухтысячных годах. Новейшее оружие, в том числе и гиперзвуковые ракеты, против которых нет никакой защиты, РЭБ, ну и все, о чем я узнал из различных источников моего мира, моего времени. Никаких гиперзвуковых ракет не было и в помине, до них еще пятьдесят лет, но кому какое дело? Сказано же — мы сделаем на них упор — а когда этот самый упор будет сделан — это не ваше дело. Сделаем, да и все тут!

Досталось террористам. Шелепин четко сказал — мы не будем поддерживать никакие движения, даже если это национально-освободительные и прокоммунистические, если они будут применять террористические методы. Более того — мы будем сотрудничать с любыми странами в борьбе с терроризмом и обмениваться данными о самых одиозных террористах и террористических организациях. И вообще — мы мирная страна, и хотим только одного: чтобы не трогали ни нас, ни наших союзников по Варшавскому договору. Если наши интересы затронут, если кто-то настолько обнаглеет, что начнет вести подрывную и (или) террористическую деятельность внутри социалистического сообщества — он за это крепко поплатится. Ответ будет зеркальным и очень резким. Мы оставляем за собой право найти и покарать террористов, где бы они не находились, и в какой бы стране не прятались.

Много еще было сказано. Столько много, что у меня, честно сказать, даже мурашки побежали по коже. Стало страшно. Вот он, барьер! Вот, там ступенька, которую я подготовил, и на которую сейчас встает гигантская страна! Свалится ли она, развалившись после падения на уродливые куски, или будет жить в достатке и мире — этого я уже не могу сказать. Не знаю. Я сделал все что мог, и пусть другой сделает лучше меня. Только вот других-то и не предвидится…один я! Такой вот — один. Интересно, когда я выполню предназначение, Провидение оставит меня жить? На самом деле я не только перестану быть нужным, но и буду даже вреден. Я инородное тело в этом мире, в этом времени, и по-хорошему меня было бы очень неплохо грохнуть. Чтобы не отсвечивал. Чтобы не привлекал к себе внимания.

И тут меня как по башке шарахнуло — вот оно! А если это был совсем не пинок? Если Провидение на самом деле хотело меня убрать, но…что-то не сложилось? И боги ошибаются, чего уж там! И если рассматривать ситуевину с этой стороны, то…во рту становится кисло. Мавр сделал свое дело — мавр может уходить. Приписывается Шекспиру, хотя на самом деле это персонаж пьесы Шиллера. Вот я тот мавр и есть. Или салфетка. Вытерли ротик — кинули на стол. Можно и еще провести аналогии, но они будут совсем уж гадкими.

В любом случае — теперь мне нужно быть невероятно осторожным. Хотя если Провидение захочет меня убрать…»хочешь рассмешить бога — расскажи ему о своих планах».

Ладно, ладно! Да, я параноик! Придумываю, накручиваю себя! И что? Если бы я не придумывал, не накручивал — возможно, что меня уже не было бы в живых. Я снайпер и диверсант. Нет диверсантов НЕ параноиков. Почему нет? Потому что те, кто не стал параноиками нормально вымерли. Естественный отбор…почти по Дарвину.

А пожить-то хочется! Ох, как хочется! Жаль, если не получится…но ведь как красиво пожил эти годы! За всю свою не очень счастливую жизнь оторвался! Впрочем, возможно что и рано мне паниковать. Будь, что будет. Поживем, увидим.

Вечером мне позвонили. Да, «оттуда». Сообщили, что через два дня я должен присутствовать на встрече президента Никсона. Ну и…в общем-то все. Должен, так должен… Ехать до дома сутки, значит завтра после обеда можно выезжать. Да, я предпочитаю ехать ночью — свет у машины хороший, а ночами на дорогах гораздо меньше машин, кати себе, да кати. Можно было бы поехать и завтра утром — хватит, наотдыхались, загорелые, и слегка уставшие от отдыха.

Отдыхать — это тоже искусство. Человек, который привык постоянно работать никак не может привыкнуть к отдыху, у него в душе начинает что-то зудеть, он начинает нервничать, ему хочется вернуться в свой привычный мирок и снова взяться за лямку. Вот и я такой же. В голову лезут мысли: а как там бизнес у Страуса? А что поделывает «Уолт Дисней»? Они ведь так и продолжают платить мне бешеную даже по меркам 2018 года зарплату! Но надо что-то подкинуть и им…а то как-то даже…хмм…нехорошо! Как там мои друзья — Пабло и Лаура, и вообще…мавр сделал свое дело! Пора ему и валить!

Объявил Ольге, что скоро двинемся в дорогу, и…спать. А утром предложил Ольге перед отъездом посмотреть на то, как тренируются актеры. Вдруг что-то надо будет подсказать? Подруга посмотрела на меня таким понимающим взглядом, что мне стало не по себе. Вот же я свинья! Так сказать — при живой любовнице! К другой бабе!

Зал нашел сразу. Он ничем не отличался от других таких залов — первый зал для баскетбола-волейбола, второй, следующий, уже собственно борцовский. Занятия проходили в баскетбольном, как сказал Самурай — максимально приближенном к боевым условиям. Если все время заниматься рукопашкой на мягком ковре — так и привыкнешь действовать босиком либо в борцовках, а это не то, что нам нужно. Кое-какие приемы все равно будут отрабатывать на ковре — броски, падения — но основное происходит именно здесь.

Когда я вошел в зал, Алферова как раз приступила к отработке эпизода на ночной улице — три здоровенных парня звероподобной наружности изображали грабителей-насильников, ловцов потенциальных рабов. Ирина якобы беззаботно шла, одетая в легкое воздушное платье с разрезами по бокам, и выглядела настолько фривольно, настолько соблазнительно, что…ну просто задохнулся, глядя на ее стройную фигурку. И тут же вспомнилось море, пляж, и мы с ней — лицо к лицу, тело к телу! Ее всхлипы, ее стоны…и мое рычание. Мда… А может плюнуть на все?! Взять, да и увезти ее отсюда?!

Грабители охватили девушку полукольцом, она ласково им улыбнулась своей прекрасной улыбкой, и вдруг, откуда не возьмись (я так и не понял — откуда, честно!) в ее руках появились кинжалы. Руки замелькали, «грабители» схватились за животы. Один бросился бежать, и Алферова изобразила, как метает нож. «Грабитель» свалился на пол.

— Молодцы! Хорошо сработано! — чуть повысив голос сказал Самурай, который до сих пор меня не видел, повернулся и замер, увидев нас с Ольгой сидящими на скамье у стены.

— Приветствую! — он подошел, пожал мне руку, кивнул Ольге, изобразив что-то вроде улыбки. Вообще — удивительно мрачный парень, точно. Интересно, и все-таки, почему прислали именно его? Хотя…он специалист по Дальнему востоку, по их оружию и единоборствам, кого еще прислать, как не его?

— Ну как, получается? — спросил я задумчиво, глядя на то, как Ирина пошла по направлению к раздевалке.

— Получается. Девочка пластичная, запоминает хорошо, играет хорошо. Сцену отработали, сейчас проиграем следующую. Останетесь, посмотрите?

— Нет. Меня отзывают в Москву. Никсон приезжает, мне встречать вместе с делегацией. Вот такие дела. А где тут у вас умыться можно?

— Вот там (он показал на раздевалку) — Там и душевая, и туалет.

— Я сейчас — пробормотал я в пространство, и пошел в раздевалку.

Ирина была там. Она стояла у окна, до половины закрашенного белой краской, и будто чего-то ждала. Меня? Я подошел, взял ее за плечи. Она вздрогнула, повернулась, и мы встретились взглядами — глаза в глаза. Я нагнулся, поцеловал ее в полные, красивые губы. Ирина вздохнула, напряглась всем телом, и…осторожно высвободилась из моих объятий.

— Нет. Это было наваждение, простите. У меня своя жизнь, у вас своя…

— Наваждение… — повторил я, и кивнул — Да, именно что наваждение. Я уезжаю. Не знаю, встретимся, или нет…но…в общем, мне с тобой было очень хорошо. Очень.

— И мне с тобой… — прошептала Ирина и я снова наклонился и поцеловал ее в горячие, дрожащие губы. А потом повернулся и ушел — не оглядываясь.

Да, вот так бывает. Следовало ее забрать с собой? Увезти? А Ольга? Это только разговоры, что она готова взять ее третьей в постель. Я в жизни не встречал таких самоотверженных, готовых на такое женщин. Сьюзен? Да, эта может. Но не ради своего мужчины, а просто потому, что она любит и мужчин, и женщин, и вообще — чем больше свального греха, тем лучше. А я все-таки можно сказать честных правил. И не хочу делать больно той, которая ради меня готова на все. Даже если ее не люблю.

Да и Алферова не готова. Если бы она на самом деле хотела идти со мной по жизни — она бы вцепилась в меня, и не отпускала ни за какие коврижки. А раз сама считает, что мы не должны быть вместе, так что я могу поделать? Насильно увезти? Может и правда это было наваждение — красивая женщина, возбужденная видом голых мужчин и женщин, не до конца удовлетворенная предыдущим партнером — увидела сильного, здорового, желающего ее самца (женщины тут же понимают, когда их хотят — инстинкт!) — ну и решила не теряться и соблазнить. И получила то, что хотела. А любовью тут и не пахнет, это можно назвать страстью, любовным мороком.

Любовь, на мой взгляд, это нечто другое. Более воздушное, что ли…душевное! Когда ты вспоминаешь свою любимую, и в груди разливается такое тепло, такая нежность, что просто не выразить словами! А не так, как у меня с Ириной — вспомню о ней, так начинает трясти от вожделения, и все что я знаю — это то, что хочу вонзиться в нее и не отпускать как минимум сутки! Это не женщина, это какая-то суккуба! Надо же суметь навести на меня такое вожделение, такой морок!

Мы попрощались с Самураем и поехали в гостиницу — выписываться. А после полудня мой кадиллак уже уверенно наворачивал кружева на крутых крымских серпантинах. Все кончается — отдых тоже. Пора брат, пора!

В дороге ничего особого не случилось. Ничего интересного. Ехали, заправлялись, останавливались в кафе поесть. Потом пробивались через группу любопытных у кадиллака: «А крыша в дождь не протекает?» «А много жрет?», и снова дорога. Уже при подъезде к Москве врезал ливень, да такой мощный, что дворники не справлялись и почти ничего не было видно. Я от греха подальше прижался к правой полосе и так тащился километров десять, пока дождь немного не приутих. И тут же увидел аварию — молоковоз-газон въехал в «волгу» ГАЗ-21, в ее зад. Особых разрушений не было, все-таки это «волга», а не китайские якобы автомобили с кузовом из папиросной бумаги, но бампер газон у «волги» помял. Да, в этом времени еще делают крепкие машины, будто на века.

Знакомый гараж, знакомая высотка — будто только вчера мы собирали чемоданы и отправлялись в Крым. Время летит — как цифры на спидометре.

Квартира уже родная, привычная, как старая перчатка. Человек быстро привыкает к хорошему, и считает все это в порядке вещей. Заслужил!

А заслужил ли? У меня время от времени возникает какое-то странное ощущение…будто я — это не я, и что мир вокруг меня будто кем-то нарисован, написан. Сидит такой вот…Карпов…и щелкает по клавишам ноутбука, засовывая меня туда, куда Макар телят не гоняет, а я и суечусь, а я и бегаю по мановению его шаловливой руки. Об этом еще Станислав Лем писал…есть у него рассказ, в котором упоминаются некие компьютеры-миры. Каждый компьютер — это человек. В одном живет красотка с золотыми волосами, другой — мужчина, третий…в общем — каждый из этих компьютерных виртуальных людей живет в своем придуманном мире и считает, что других миров нет. Что его мир единственный, и…настоящий. Так вот и я…суечусь, прогрессорствую…а может все напрасно? Может я просто компьютерная программа, которая живет так, как ей предназначил хитрый программист?

— Ты меня слушаешь? Миша?! Что с тобой?

Ольга пихнула меня рукой в плечо, и тогда я очнулся, посмотрел на нее мутным взглядом и тупо спросил:

— А ты — настоящая?!

— Что значит — настоящая? — слегка даже обиделась Ольга — Я никогда тебя не обманывала, не изменяла, не строила против тебя козни! Всегда за тебя! А ты говоришь — настоящая ли я!

— Я не о том — поморщился, и в нескольких предложениях изложил то, над чем сейчас задумался. Ольга хихикнула и помотала головой:

— Да, ты настоящий фантаст! И это профессиональная деформация, как ты говоришь! Уже и не может без своей фантастики! Расслабься! Ешь давай! А ночью я тебе такую фантастику покажу — даже ты удивишься!

Нет, я не удивился. Удивить меня в сексе уже давно нечем — впрочем, как и всех пользователей интернета. Ведь куда в первую очень лезут те, кто дорвался до всемирной паутины? Правильно — на порносайты! Потом это конечно надоедает, но…всегда популярно. Иначе давно бы сошло на нет. Так что пользователь сети всегда продвинут в отношении секса. И мне думается — это хорошо. Читал о том, что в советское время некоторые семьи даже распадались из-за того, что супруги не испытывали удовольствия со своим «супружником». Ну не знали они — что и как! Может и враки, конечно, но за что купил — за то и продаю.

Встреча Никсона состоялась через два дня. Меня попытались привести в цивильный вид — костюм, галстук и все такое — но я почти послал присланного ко мне консультанта на несколько интересных букв, сказав, что одену то, что хочу, и никто не будет мне указывать — что надевать. От меня и отстали. Все-таки я писатель, да еще и с мировым именем, и мне прощают то, что никому бы не простили. В том числе и такую…в общем-то ерунду.

Писатель вообще-то должен отличаться от других людей. От него этого ждут. Писатель — эксцентричен, слегка не в себе (только сумасшедший напишет такие безумные придумки), так что и одевается соответственно пожеланиям тараканов в своей голове. Как сказал мой духовный гуру фантаст Юрий Никитин: «У писателя что-то должно быть не как у всех — или ширинка расстегнута, или рукав в говне!». Посмеялся, конечно, но суть передана точно. Писатель (особенно в советское время!) — это некий небожитель, спустившийся с небес к простому народу. И он не должен опрощать себя — это разочарует тех, кто с ним встретился. Дай народу то, чего он ждет — и народ будет тебе благодарен. И запомнит эту встречу на всю жизнь.

Надел я простые смесовые бежевые штаны (как обычно), и простую светлую рубашку почти без рисунка. Ольга надела юбку чуть ниже колен с разрезом чуть не до пояса, легкую полупрозрачную блузку, под которой проглядывал французский лифчик, и туфли на высоченных шпильках. И выглядела просто потрясающе.

Кстати, вопрос о том — надо ли вместе со мной быть и Ольге предварительно поднимался. В таких делегациях встречающих и провожающих лишних людей нет, и все места строго регламентированы. И кто такая Ольга, чтобы вместе с высшими чинами страны встречать президента США?!

Но вопрос уладился мгновенно после того, как секретарь Госдепа сообщил, что присутствие Ольги очень даже желательно — сам Президент осведомлялся, будет ли она на встрече. Так как очень понравилась и ему, и его супруге.

Самолет Никсона приземлился точно по расписанию. Мы с Ольгой стояли позади всей делегации встречающих и смотрели, как тяжелый боинг «Борт номер один» подруливает к предназначенному ему месту. Впереди стояли Шелепин и Семичастный, позади них — правительство во главе с несменяемым Косыгиным.

Я много читал о Косыгине, и знал — почему он несменяем. Ларчик открывался очень просто: среди бездарей-партийных функционеров он практически единственный заботился только об экономике страны. Он единственный РАБОТАЛ. Потому и пережил все политические дрязги, не влезая ни в какие политические коалиции и разборки. За редким исключением: например он поддержал смещение Хрущева, так как считал, что Хрущев пошел не Ленинским путем и ведет совершенно не туда.

А еще — он единственный из членов Политбюро не поддержал введение войск в Афганистан. Что в дальнейшем явилось причиной его практически полного разрыва с брежневской коалицией. Этого ему простить не смогли.

Косыгин был умнейшим хозяйственником, и собственно во многом благодаря ему экономика СССР оставалась на плаву — при всей ее ущербности и нежизнеспособности. Теперь, когда весь упор сделали на развитие экономики, Косыгин работал днями и ночами, пользуясь предоставленной ему возможностью делать то, о чем он мечтал всю свою жизнь. Фактически ему дали карт-бланш на рывок вперед — без ограничений и оговорок. Предварительно наметив путь — исходя из тех заметок, что я передал Шелепину. Это мне по секрету рассказал Семичастный в одну из наших с ним встреч. И я был очень рад, что Косыгина не затронули наши бурные реформы.

Министра иностранных дел я особо не знал. Поставили его министром — да и ради бога. Как тем более замов. Не интересовался этим народцем в свое время. А то, чем я не интересовался, о чем не читал — как я могу это знать? Я ведь к мировому банку знаний не подключен…

Двигатели боинга ревут, пыль по аэродрому несется — ковровые дорожки едва не сдувает. Вот же показуха! На кой черт нужны эти дорожки?! Без них нельзя, что ли?!

Толпа встречающих — человек сто. Плюс почетный караул, плюс оркестр. В общем — несколько сотен человек кроме тех, кого не видно. А кого не видно? Снайперов, конечно. Плюс незаметные люди, коими наводнили весь аэропорт и прилегающие территории. Ведь все может быть — в том числе и провокации со стороны…кого? Ну…какого-нибудь ГКЧП, к примеру. Тех, кому не понравились реформы.

Двигатели боинга в последний раз взревели и начали затихать. Турбины свистели все тише, тише…и вот уже совсем не слыхать. Трап подкатил к борту, дверь в самолет открылась — после паузы в несколько секунд. И вот — по трапу спускается президент США! Нет, не так — Президент Соединенных Штатов Америки! Уважу, все-таки не какая-то там банановая странишка с опереточным диктатором. Эта страна всосала в себя столько мозгов, что хватит их на весь мир. «Дайте мне усталый ваш народ…» — как там написано на статуе Свободы? Дали. Вот и живут теперь нашими усталыми народами…

Следом за президентом, чуть сзади — Пэт Никсон. Практически не изменилась со времени нашей последней встречи, такая же элегантная, с дежурной, но вполне сердечной улыбкой на лице. Без Первой Леди такие визиты нежелательны.

С Шелепиным была его жена Вера Борисовна, о которой я не знал практически ничего, кроме того, что она была учительницей, на год младше мужа, и что любили они друг друга всю жизнь. Вера Борисовна пережила мужа. Внешне ничем не примечательная брюнетка в кремплиновом костюме, она вела себя сдержанно, спокойно, как и подобает Первой Леди советского руководителя. Не лезла вперед как горбачевская жена, но и не тушевалась. Быть женой генсека это тоже работа. Хотя в СССР и не принято выпячивать своих жен. Жена советского руководителя должна всегда быть в тени мужа и оттуда не вылезать. По крайней мере, до Горбачева существовало именно такое правило.

Мы с Ольгой наблюдали за происходящим из самых задних рядов, как бедные родственники, и честно сказать я чувствовал себя гостем на абсолютно чужой свадьбе. Зачем я здесь? Кому я тут нужен? Сидел бы лучше в своей квартире, да начитывал новые страницы книги. Какого черта я тут торчу?

Но все изменилось буквально в считанные минуты. Сразу после того, как Никсон поручкался с Шелепиным и основным составом встречающих, он остановился, пошарил взглядом по толпе и что-то сказал Шелепину, хмуря лоб и оглядываясь на жену. Мне хорошо было видно — при моем росте (по-моему я подрос как минимум сантиметра на три и торчал на 190 сантиметров над землей плюс каблук ботинка) я смотрел поверх голов приземистых плотных чиновников, да и зрение у меня теперь было просто первоклассное. Хотя я всегда отличался очень даже хорошим зрением, что для снайпера жизненно необходимо. Ну так вот — буквально после первых же слов Никсона ко мне быстрым шагом, почти подбежал один из незаметных людей, которые образовались будто из воздуха и попросил пройти к президенту и генсеку — это распоряжение Шелепина. И мы с Ольгой пошли сквозь расступающуюся толпу, чувствуя себя чем-то ледокола «Ленин». Льды расступаются, и мы весело шлепаем себе по чистой воде.

Я чувствовал взгляды, слышал отзвуки перешептывания, и надо сказать, что эти самые взгляды не все были добрыми и сердечными. Меня просто-таки окатывали волнами неприязни, и…зависти. Ну как же — это меня, простого писателя генсек вывел в первые ряды! Это меня президент США попросил представить ему пред ясные очи! Это ли не завидно?

— Майкл! — Никсон широко улыбнулся и потряхивая мою руку оглянулся на жену — Пэт, посмотри кто здесь! И его секретарь тут!

— Привет, Майкл! — жена Никсона улыбнулась, и мне показалось, что улыбка вышла на самом деле искренней. Она на самом деле была рада нас видеть.

— Олга, привет! — чудовищный американский акцент едва не заставил меня улыбнуться. «Олга» — с ударением на «а».

— Пэт, я буду вручать ему Большую Президентскую Медаль! — радостно объявил Никсон — Майкл, ты как один из хозяев этой страны просто обязан будешь показать нам самые интересные места Москвы! Не возражаешь, если мы тебя ангажируем как гида на все время поездки? А моя Пэт пообщается с твоей секретарем! Они уже давно нашли общий язык!

— Конечно, Ричард! — кивнул я, покосившись на спокойного, улыбающегося довольной улыбкой Шелепина — Только уверен, что культурная программа для вас уже подготовлена и профессиональные гиды все расскажут гораздо лучше меня. Но я буду тебя сопровождать, буду рядом. Так что можешь на меня положиться.

— Уверен, что могу на тебя положиться! — Никсон улыбнулся, и как-то особенно, остро на меня взглянул. И взгляд его был серьезным и оценивающим. Интересно, что на самом деле он от меня хочет? Просто видеть рядом с собой как человека, который ему приятен? Ну — просто спутник и собеседник, которому от него ничего не нужно и с которым можно интересно поговорить. Или же хочется выудить какую-то информацию? Скорее всего — последнее. Не надо обольщаться. Никсон в самом что ни на есть «бурливом горниле» разборок со спецслужбами и конкурентами. Он удержался на троне — благодаря мне — и теперь хочется воспользоваться моими услугами как «провидца». А я не провидец. И ничего ему сказать не могу. Вообще — ничего. Ни про будущее, ни про настоящее. Потому что не знаю ни будущего, ни настоящего. Знаю только МОЕ будущее и настоящее, моего мира. А здешнее изменилось, да так, что только руками разведешь.

Хмм…фактически я выполнил свою миссию и толкнул мир в нужном направлении. Кому нужном? А вот этими глупыми вопросами лучше не задаваться. Земле нужном! По-моему она и есть то самое Провидение, которое устроило все это безобразие с моим попаданчеством. Не хочется Земле разваливаться на куски вроде пояса астероидов, хочет пожить. Вот и устроила этот переполох.

Я думал, что встречей все и ограничится — Никсона сейчас отправят в Кремль (он там и жил в моей истории), а мы с Ольгой на свою квартиру. Вернее — на мою. Но не тут-то было! Шелепин мне подмигнул и тихо шепнул, что Никсон желает моего присутствия на ужине в честь прибытия в Советский Союз. Меня, и Ольгу. И вообще — Ольга будет сопровождать Пэт Никсон по всем пунктам культурной программы. А я — президента.

Честно сказать, я тяжело вздохнул. Во-первых, во мне проснулся социопат, который не переносит массовых скоплений народа и мечтает только о том, чтобы забиться в свою тихую влажную норку. Таким я был до попадания сюда — сижу себе в маленьком домике за городом и мечтаю только о том, чтобы ни одна сволочь не лезла в мою жизнь. Тут я уже как-то попривык находиться на мероприятиях, на которых мне совершенно необходимо быть, но увеличение количества этих самых мероприятий радости все-таки не доставляет. Тем более что на самом деле Никсон мне не друг, не сват и не брат. И я не мечтал с ним встретиться после долгой разлуки.

Нас разместили в одной из комнат резиденции Никсона — большой белом здании на территории Кремля. Никсон на последнем этаже (насколько я потом узнал), мы с Ольгой на втором, с правой стороны от входа.

Ну что сказать…роскошный номер со всеми удобствами, двухкомнатный — спальня и гостиная, туалет, ванная комната — все по высшему разряду. Девушка, которая нас туда отводила, сообщила, что ужин состоится в девятнадцать часов и нас на него проводят. А пока что мы можем отдыхать. Если что-то понадобится — стоит только лишь поднять трубку телефона и пожелать.

Когда дверь за девушкой закрылась, Ольга шумно вздохнула и как была — нарядная, наглаженная — рухнула на диван белой кожи и сбросила туфли на высоком каблуке.

— Уфф! Что-то я погорячилась с этими чертовыми туфлями! Уже ноги отваливаются! И как же я буду сопровождать Пэт, если собью ноги?!

Я пожал плечами и поднял трубку телефона. В нескольких словах обрисовал ситуацию мужчине, который поднял трубку на той стороне и положил трубку на место. Через двадцать минут в дверь постучали, и когда я пригласил войти — через порог шагнул мужчина лет сорока в сером костюме, и в руках у него была целая пирамида из обувных коробок. Он осторожно поставил эту пирамиду на пол, посмотрел на наши слегка ошеломленные лица и бесстрастно сообщил, что эта обувь предназначается нам обоим — чтобы мы не сбили ноги и были всегда в рабочем состоянии. Так как ходить придется много.

А еще сказал, что чуть позже будет доставлено нижнее белье и верхняя одежда, чтобы мы с Ольгой не были постоянно одеты в одно и то же.

Я было попытался взбунтоваться, но человек смотрел мне в глаза бесстрастно и просто пропускал мои доводы мимо ушей. А в конце концов сказал, что является всего лишь курьером, и если я чем-то недоволен, мне следует обратиться к высшему руководству страны — именно оттуда пришло такое распоряжение.

В общем — я плюнул и смирился. Тем более что обувь в самом деле была превосходной. Мягкие кожаные полуботинки с дырочками для вентиляции ласково обнимали ноги, ничуть не мешая ходьбе, и очень мне понравились. Они были четырех цветов — белые, черные, серые и кремовые. Ольгина обувь была на том же уровне, только еще на невысоком каблуке. Что интересно — на обуви не было никаких штампов производителя. Скорее всего, она шилась индивидуально, вручную. И тут как раз и таился вопрос: как они так точно сумели пошить обувь для нас с Ольгой? И КОГДА?!

Впрочем, и тут есть объяснения. Готовились к визиту давно, знали, как это все будет происходить — вот и подготовились, с учетом наших с Ольгой так сказать интересов. А размеры — это плевое дело. Они знают не только размеры нашей обуви…но и все другие размеры тоже. Даже самые интимные. Кей Джи Би мышей не ловит!

Через десять минут снова стук в дверь, двое мужчин и женщина. Комната завалена барахлом едва ли не наполовину. И записка знакомым почерком: «Не дури. Хватит изображать из себя хиппи! Одевайся как положено по протоколу»

Ах ты ж зараза! Семичастный. Да хрен тебе, а не протокол! Когда нас позвали в банкетный зал, я был одет так же, как и всегда — легкие штаны, легкая рубашка. Только полуботинки надел «хозяйские» — ну а чего, если удобные, как мокасины? Да…шикарная обувка! Просто блеск!

В банкетном зале человек пятьдесят народа — по двадцать пять с каждой стороны. Стол, как и положено по русскому обычаю — ломится от явств. Черная икра, осетрина — это уж само собой, в этом времени в таких продуктах нет ничего необычного. Но было и еще кое-что — оленина, лосятина, кабан, дичь всяких видов, надо же поразить гостей такой экзотикой? Ну и само собой — шампанское и водка. Русские напитки, конечно, никаких тебе вдов Клико и виски. Приехал — пей наше! У себя будешь самогон глотать, а мы пьем чистое.

Меня усадили по левую руку Шелепина, сразу за министром иностранных дел. Наискосок от Никсона. Рядом со мной Ольгу, которая чувствовала себя совершенно не в своей тарелке — косилась на соседей, узнавая лица с плакатов на демонстрации, поглядывала на Пэт Никсон, которая по нашему приходу приветствовала Ольгу улыбкой и этаким помахиванием пальцами — «Ха-ай».

Тост поднял Шелепин, который обратился с краткой речью к президенту США. В речи он коротко описал — чего ждет от встречи, и выразил уверенность, что у них все получится. Кстати — я тоже был уверен, что все получится, потому что знал точно: да, получится. Мощные подпишут договоры. В моем времени это сделал Брежнев, но и с Шелепиным получится не хуже. А то и лучше. Есть на то некоторые надежды…

В ответном спиче Никсон тоже выразил надежду на то, что отношения США и СССР кардинально улучшатся, и в конце вдруг добавил, что этому способствуют и контакты на уровне творческой интеллигенции, такой, к примеру, как писатель Майкл Карпов, много сделавший для улучшения отношений двух стран. Я в этот момент как раз задумчиво осматривал бутерброд с зернистой черной икрой, и едва не пропустил этот самый момент. Ольга пихнула меня ногой. Мне было невыразимо скучно, и на меня наваливалась тупая сонная одурь.

Никсону бурно похлопали (как и Шелепину), а он вдруг указал на меня и предложил:

— А вот пусть Майкл Карпов скажет — каким он видит будущее наших отношений? Как мы все знаем, он провидец и может предсказать будущее.

Я аж поперхнулся! Ты охренел, что ли?! Зачем?! С какой стати? И какой я мля провидец?! О господи…вот же влип!

— Попросим товарища Карпова! — Шелепин улыбнулся одними уголками губ, а Семичастный вперился в меня взглядом так, что казалось прожжет во мне дырку. Чего он боится? Что я ляпну что-то непотребное? Что-то, что пойдет во вред государству? Низко же ты меня ценишь, товарищ главный кейджибист!

Я встал, взял в руку бокал с шампанским, чтобы не просто стоять столбом, и дождавшись, когда в зале стихнут шепотки, начал:

— Не дело простому писателю-фантасту (в зале зашептали, кто-то хихикнул — простой!) давать прогнозы перед такими богами международной политики, как вы, уважаемые господа! Как у нас говорят — расскажи богу о своих планах, посмеши его (в зале заулыбались, Никсон тоже широко улыбнулся. Я говорил по-английски). Но если меня просит высказаться такой уважаемый человек как президент Никсон — как я могу ему отказать? Как я вижу будущее наших стран? Конечно же счастливым и богатым! И точно без кровавых войн, которые никому из нас не нужны. В мире две главные силы, два стержня — СССР и США. Если мы встанем плечо к плечу, если мы вместе займемся мироустройством — кто нам сможет помешать? Вместе мы построим новый мир, в котором людям будет жить легче, мир, в котором люди забудут о страхе ядерной катастрофы. Здесь, в этом зале собрались лучшие люди мира, те, от кого зависит будущее. И я уверен, я ЗНАЮ это — у вас все получится. Главное — верить друг другу. Будет вера — будет и мир.

Десятки пар глаз в зале смотрели на меня серьезно, будто пытаясь залезть мне в мозг. В зале повисла тишина — никто не гремел вилками, никто не булькал шампанским или водкой. Все заворожено смотрели на меня, и мне вдруг стало немного не по себе — кого сейчас они видят? Мессию? Я им что, посланник бога? Я всего лишь бывший вояка, можно сказать — солдафон! Какого черта вы делаете из меня оракула? Устал. Я — устал. Забраться бы в норку и сидеть там безвылазно полгода…год…два…просто писать книжки, ходить на яхте по морю и забыть, забыть о политике, о войнах, и том, в чем же все-таки моя миссия! Впрочем — я и сейчас не знаю, в чем она, моя миссия. Вот в этом? И я обвел тяжелым взглядом серьезные, даже мрачные лица.

— Одно могу сказать: если США и СССР не наладят отношения, если они не договорятся, если продолжится гонка вооружений…нашу планету ждут страшные потрясения. А возможно и сама смерть. Ядерного оружия накоплено столько, что если все его пустить в ход…нам просто негде будет жить. Сама Земля просит вас, уважаемые господа: остановите это безумие! Договоритесь! И вы войдете в историю планеты как великие миротворцы. О вас будут петь песни и слагать легенды. И вот как я вижу наше будущее, господа.

Я коротко кивнул, отпил из бокала и сел на место. Все было сказано, о чем еще говорить? «О чем говорить, когда не о чем говорить…» — гул толпы, так он создается в театре. Тихо и грозно актеры массовки повторяют: «О чем говорить, когда не о чем говорить…»

Молчание прервал Никсон, захлопав в ладоши:

— Браво, Майкл! Как всегда ты красноречив и убедителен! Конечно же мы сделаем все, чтобы мир не упал в пропасть. Для того я сюда и прилетел. А что касается доверия — мы доверяем господину Шелепину и его помощникам. Иначе бы нас здесь не было. И доверяем во многом благодаря тебе. Пока что твои прогнозы ни разу не были неверными. Так выпьем за дружбу между нашими странами!

Никсон встал, встал и Шелепин. Встали все, кто сидел в зале. И выпили. И я выпил, чувствуя, как шипучая жидкость стекает по пищеводу. И у меня было такое чувство, что сейчас я заслужил этот бокал шампанского. Ей-ей — заслужил!

Конец книги



home | my bookshelf | | 1972. «Союз нерушимый...» |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу