Book: Избранные произведения в одном томе



Избранные произведения в одном томе
Избранные произведения в одном томе

Виктор КОЛУПАЕВ

Избранные произведения

в одном томе

Избранные произведения в одном томе

«ГРОМОВЕРЖЕЦ»

(цикл)

Цикл состоит из произведений, объединённых общим героем — Игорем, капитаном грузового космического корабля не первой и даже не второй свежести с гордым названием «Громовержец».

О, мода!

Сдав экзамены на право вождения грузового космического корабля, Игорь немедленно направился в Управление Внегалактических Цивилизаций, где получил разрешение на вылет. А в придачу к этому разрешению — видавший виды транспортник, носивший гордое название «Громовержец». Через сутки Игорь уже рыскал на своем корабле в одной из удаленных галактик, надеясь встретить что-нибудь интересное. Это был его, первый самостоятельный полет, пока еще без всякого задания.

И вот уже внизу расстилалась зеленая, гладко причесанная планетка. За бортом «Громовержца» проносились города, поселки, реки, горы. Корабль дважды облетел вокруг планеты и пошел на посадку. Космодром можно было различить невооруженным глазом.

Игорь ощутил легкий толчок и облегченно вздохнул. Посадка закончилась благополучно. Теперь можно было и осмотреться.

Со всех сторон к кораблю летели внушительных размеров диски. На них, держась за поручни, стояли еще плохо различимые фигурки существ — жителей планеты.

Игорь вышел из корабля. Летающие диски опустились метрах в ста. Существа, перепрыгивая через поручни, скатывались на шестигранные плиты космодрома. Капитан «Громовержца» ожидал увидеть разумных кузнечиков, мыслящие пишущие машинки, белых слонов, абстрактные фигуры кибернетических аборигенов, словом, все, что угодно, кроме людей, хотя гуманоиды и встречались в Метагалактике очень часто.

Но его окружали люди. Их открытые веселые лица, пропорционально сложенные загорелые фигуры были настолько красивы, что Игорю стало стыдно за свои сутуловатые плечи и спину;

— Здравствуйте! — смущенно проговорил он.

Встречающие тоже сказали: «Здравствуйте!»

Киберпереводчик переводил все, о чем они говорили:

— Какое у него оригинальное тело!

— А голова? Абсолютный сфероид!

— Откуда он к нам прибыл?

— Говорят, из провинциальной галактики.

В толпе заметно оживились и заговорили все разом, громко и возбужденно. Киберпереводчик безуспешно пытался перевести этот водопад слов на земной язык, но не мог. Его пришлось выключить. Из толпы выскочил коренастый мужчина и на чисто земном языке попросил Игоря выступить по телевидению Тевы. Тева — так называлась эта планета. Игорь очень удивился, услышав земную речь, но выступить согласился. И, уже шагая по плитам космодрома, он понял, что и у тевян тоже имелись киберустройства, которые могли переводить на родной язык любые языки Метагалактики. По одному вздоху эти удивительные устройства узнавали словарный запас, грамматику, синтаксис, лексику и стилистику чужого языка.

На Игоря смотрели с нескрываемым любопытством. Он почти физически ощутил, как взгляды измеряют пропорции его Не слишком складно скроенного тела.

Игорю отвели огромное помещение, состоящее из нескольких комнат, сада и бассейна. Коренастый мужчина, которого звали Кликс, пожелал ему хорошо отдохнуть с дороги и удалился, на прощание окинув тоскливым взглядом фигуру капитана. Тот не придал этому особого значения.

Оставшись один, Игорь вышел в сад, побродил по дорожкам, вдыхая приятный аромат незнакомых цветов, подошел к бассейну и решил искупаться. Быстро раздевшись, бросился в воду и поплыл вдоль стенок бассейна. Минут пять он плескался, поднимая тучи брызг, как вдруг услышал в кустах шорох.

Из ветвей выглянул мужчина. Указательный палец его был прижат к губам. Поза человека как бы говорила: «Спокойно. Не бойтесь. Не поднимайте шума». Игорь замер на воде, лишь слегка шевеля ладонями рук, чтобы не погрузиться на дно.

— Меня зовут Слоп, — прошептал тевянин. — Вы бы не могли дать мне письменное свидетельство, подписанное вами?

Игорь промолчал, так как не имел ни малейшего представления, о каком свидетельстве идет речь.

— Дайте мне свидетельство, что только я могу владеть вашим телом. Прошу вас.

Капитан «Громовержца» испуганно открыл рот, хлебнул с пол-литра воды и пошел ко дну. Слоп, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, с беспокойством следил за странными действиями пришельца из космоса. Вдоволь наглотавшись воды, Игорь всплыл на поверхность, с трудом соображая: «Что это? Тевянская шутка? Или сумасшедший?»

— Отдайте! Умоляю! — Слоп упал на колени.

— Мое тело нужно мне самому, — ответил Игорь и поспешно отплыл к противоположному краю бассейна.

— Отдайте! Ведь я же первый! — стонал Слоп. — Не я, так кто-нибудь другой возьмет ваше тело. А я первый!

«Так вот оно что, — подумал Игорь. — Мое тело все равно кто-нибудь возьмет… Дудки! Только вместе с душой!»

— Засвидетельствуйте! — причитал Слоп. — Что вам стоит?! Разве будет лучше, если ваше тело отдадут миллионам тевян?

«Что уж тут хорошего, — лихорадочно думал Игорь. — Зачем миллионам? Хватит и одному десятку!»

Он выскочил из бассейна на камни и, не вытираясь, начал поспешно натягивать на себя одежду. Из-за огромного валуна выглянула голова второго тевянина. Первый крупными скачками огибал бассейн.

— Отдайте тело! — прохрипел второй.

— Мое… мой… мне… меня… Я умолял уже… Первый… — захлебываясь, кричал Слоп. — Я первый… Меня жена домой не пустит, если я не возьму его тело! Жена не пустит!

— А я и не женат еще! — закричал второй. — Меня невеста просила!

Тевяне стояли друг против друга, готовые сцепиться. Игорь, зажав в кулаке галстук, метнулся к дорожке, ведущей из сада. В самом начале ее стоял третий тевянин и умоляюще протягивал вперед руки.

— Тебе тоже нужно мое тело! — взревел капитан и с разбегу толкнул его в грудь. Тевянин упал. А сбоку на тропинку выскочил четвертый тевянин, пятый, шестой, десятый…

— Мне… тело… засвидетельствуйте… — Они почти окружили Игоря.

Тот понял, что влип, и бросился назад к бассейну. Но и там его уже ждало с десяток тевян. Не раздумывая ни секунды, он схватил в каждую руку по камню и с воплем кинулся на врагов. Тевяне бросились врассыпную. Игорь догнал последнего, схватил его за пояс и кинул в бассейн. Но еще около сотни тевян металось и саду. Они не подходили близко, прячась за деревьями и камнями.

— Ну что ж! Берите, если можете! — Капитан снова схватил камень и что есть силы побежал по дорожке. Часть тевян кинулась ему навстречу, другие бежали сзади. Один молниеносным броском упал Игорю в ноги, и капитан растянулся на дорожке. Из носа хлынула кровь. Игорь успел вскочить, дико оглядываясь по сторонам.

— Тело испортил! — испуганно завопил кто-то из тевян. А тот, который кинулся в ноги, побледнев и мелко вздрагивая, сделал несколько шагов спиной вперед, повернулся и опрометью бросился из сада. Это послужило сигналом. С ужасом глядя на окровавленного человека, тевяне медленно пятились от него. В конце дорожки появился Кликс.

— Что здесь происходит?! — закричал он. — Это… это… они вас так?

Игорь сплюнул:

— А вам не нужно мое тело?

— Они просили у вас тело? — ужаснулся Кликс и в бешенстве затопал ногами. — Вон! Идиоты! Как вы смели?!

Тевян будто дождем смыло.

— Странная у вас манера брать автографы, — со злостью сказал Игорь, доставая платок и вытирая им кровь. — Ни больше, ни меньше, как все тело. Сумасшедший дом!

— Простите! — взмолился Кликс. — Это действительно сумасшедшие. Фанатики. Форсуны несчастные! Этого больше не повторится. Уверяю вас.

— Предположим, — сказал капитан. — А зачем им все-таки понадобилось мое тело? Поджарить на жертвенном огне? Изучить микроструктуру или поставить в вазу на столике?

В это время ему промывали нос и смазывали ссадины какой-то пахучей жидкостью. Кликс хватался руками за голову, стонал, проклинал свою забывчивость и нерасторопность и так убивался, что Игорю, в конце концов, стало жаль его, хотя он так и не понял, зачем тевянам понадобилось его тело.

— Я все объясню, объясню, — бормотал Кликс. — Вам нечего опасаться. Вам ничто не грозит. Смогли бы вы выдержать еще час без объяснений? Боюсь, что сразу вы ничего не поймете. А я так хочу, чтобы вы нас поняли, помогли нам.

Игорь согласился подождать, хотя на душе у него скребли кошки.

После обеда Кликс предложил побродить по городу.

— Это второй по величине город Тевы, — сказал он и, довольно усмехнувшись, добавил: — Кое в чем мы значительно обогнали столицу!

Кроме Кликса в этой прогулке капитана «Громовержца» сопровождала девушка по имени Ора.

Первое, что удивило Игоря, когда они вышли на привокзальную площадь, была встреча с тевянином, который нес на плече тело мужчины, завернутое в прозрачную золотистую ткань. Кликс и Ора даже не повернулись в его сторону. А Игорь остановился.

— Пойдемте, пойдемте. — Ора взяла его под руку и потащила по тротуару. Она была высокой стройной шатенкой с красивым лицом и глазами, которые, казалось, все время смеются. Ее прикосновение было приятным, и Игорь подчинился.

По другой стороне улицы мужчина нес не плече загорелую стройную женщину, тоже завернутую в золотистую ткань. А рядом шла еще одна женщина и с нежностью смотрела на ту, которая лежала на плече.

— Это что у вас, обычное явление? — спросил Игорь у семенящего рядом Кликса. — У нас для этой цели применяются катафалки.

— Катафалки? — переспросил Кликс. — Возможно. А что вас, собственно, удивляет?

— Странный способ транспортировать тела, — уклончиво ответил Игорь.

Кликс пожал плечами:

— Вероятно, они живут где-нибудь рядом.

— Как вам нравится вот это здание? — спросила Ора. — Это Дом Моделей.

Капитан окинул взглядом громадину. Да! Здание было оригинальным и красивым.

— Извините меня, — сказала Ора. — Я на минутку зайду в магазин. Сюда поступает все самое модное.

Прохожие почтительно раскланивались с Кликсом. Похоже, он был в городе значительным лицом. А на Игоря смотрели как-то странно.

Из магазина вышла девушка невысокого роста с широкими бедрами и удивительно тонкой талией. Она подошла к Игорю и повисла у него на руке. Тот невольно отшатнулся.

— Вы меня не узнали? — рассмеялась девушка. — Я — Ора.

— Да, да, да, — сказал Игорь. — Я знакомлюсь здесь всего со второй девушкой, и обеих зовут Ора. Удивительное совпадение, не правда ли?

Девушка снова рассмеялась. Кликс тоже улыбнулся.

— Пошли дальше? — спросила Ора.

— А та, первая Ора, не пойдет с нами? — Игорю не хотелось терять знакомых в чужом городе.

— Нет, — ответила девушка. — Она вам понравилась?

— Да, — смущенно ответил Игорь.

— А у нас сейчас в моде полные шатенки. Смотрите, какая крутая линия бедра. А талия! Ах, какая тонкая талия! Разве она вам не нравится?

— Кхм, — закашлялся Игорь. — Нравится. У вас довольно жарко. А где Кликс?

Кликс исчез. Капитан и вторая Ора стояли на тротуаре вдвоем. Высокий, атлетически сложенный мужчина бесцеремонно взял Игоря за руку и предложил продолжить прогулку.

— Какого черта! — вскипел Игорь. — Я вас не знаю!

— Я — Кликс.

— Странно. Все девушки здесь Оры. А все мужчины — Кликсы.

— Если вам хочется увидеть первую Ору, — сказала девушка, — то вы ее увидите. Вечером. А мне, признаться, больше нравятся упругие крепкие бедра. С ними чувствуешь себя как-то увереннее.

На огромной площади недалеко от них стоял диск, какой Игорь уже видел на космодроме. Несколько тевян грузили на него продолговатые красивые ящики. Один из тевян вдруг оступился. Ящик стукнулся о тротуар и раскололся. Из трещины высунулась женская нога. Тевяне засуетились.

— Пошли, — капризно сморщила губы Ора номер два. — Ну что тут интересного? Составят акт. Подпишут. Если тело пострадало — заменят.

— Как заменят? Что это, рубашка, что ли? Почему их грузят штабелями и таскают по улицам на плечах?

— Я уже говорил тебе: тот, кто живет поблизости от магазина, может не пользоваться услугами транспортного бюро и перенести тело сам, — ответил Кликс номер два.

— Постой. — Игорь развернул мужчину лицом к себе. — Когда ты мне об этом говорил?

— В самом начале…

— Тут что-то не то. В самом начале вас со мной не было.

— Мы с самого начала были с тобой. — Ора снова схватила капитана под руку и попыталась сдвинуть с места. — Пойдем!

— Хватит! Я не сдвинусь с места. Сяду на тротуар и буду сидеть до тех пор, пока вы мне все не объясните. Как понимать, что вы были со мной с самого начала? Со мной были другие Кликс и Ора! Что от меня скрывают? Почему у меня хотели отнять тело? Ну?

— Мы действительно те самые Кликс и Ора. Я специально вписалась в новое тело, чтобы тебе было приятно. И Кликс тоже.

— Странно. Кажется, я начинаю что-то понимать…

— Я всегда говорил, — сказал Кликс, — что лучше все увидеть собственными глазами, чем выслушивать объяснения. Нам осталось только зайти в магазин.

Кликс и Ора подхватили капитана под руки и увлекли в открытые двери магазина.

— Что вы мне подсовываете? — возмущалась молодая высокая тевянка. — У этой модели одна рука короче другой!

— Не может быть, — забеспокоилась продавщица — Ах, ах! Какая досада. Извините, пожалуйста, случайно попало из другого отдела. Примерьте вот эту, самую последнюю модель.

— Пожалуй, можно, — ответила покупательница, с удовлетворением рассматривая красочную этикетку. — Как ты считаешь, Вок? — Это относилось уже к стоящему рядом мужчине.

— Очень подходит. Но, дорогая, мы опаздываем на прием.

Продавщица суетливо бегала вокруг и приговаривала:

— Это тело словно создано для приемов. Да, да!

— Мне нужна модель, — говорила другая покупательница, — для кухонной работы. С толстой кожей на ладонях и не боящейся жара.

— Пройдите, пожалуйста, в другой отдел.

— Подумать только, — говорил кто-то рядом. — Муж приносит мне новую модель. Я вписываюсь в тело. И, о ужас! — обнаруживаю на пятках вот такие мозоли… Что? Ну конечно! Он наверняка купил его в комиссионном магазине. И это в день моего рождения!

— Дорогая, тебе нужно развестись с ним…

— Мы всегда стараемся поразить воображение пришельца, — сказал Кликс. — Тогда он лучше понимает нас. Это, так сказать, моральная подготовка.

— Ну что ж, — ответил Игорь. — Вы достигли своей цели. Я поражен. Вы научились делать тела и. лица поразительной красоты. Но мне, надеюсь, вы не будете предлагать вписаться в новое тело?

— Мы не можем настаивать, — скромно ответил Кликс и потупился. — Хотя, как главный модельер нашего Дома Моделей, я счел бы за честь…

— Нет, нет, — поспешно отказался Игорь. — Я отлично чувствую себя и в этом.

Они сели в такси-автомат и направились к космовокзалу. Игорь чувствовал себя утомленным и хотел немного отдохнуть.

— А как вы узнаете друг друга? — спросил капитан. — Как я узнаю, Кликс вы или не Кликс?

— А как вы делаете это на Земле? По образу мышления, по походке, по привычкам, по выражению глаз, по неуловимым на первый взгляд движениям. Конечно, нужна соответствующая тренировка. Дети приучаются к этому с пеленок. Но не в этом суть. Главное — спроектировать новую модель, которая бы понравилась тевянам. Наш Дом Моделей соперничает со столичным…

— Понятно, — перебил Игорь. — Ну а зачем тевянам понадобилось мое тело?

— Поверьте, — забеспокоился Кликс, — не в прямом смысле, не в прямом. Нам нужно только записать код.

— А эти в саду?

— О, это кошмарный эпизод. Если бы вы дали кому-нибудь письменное свидетельство на владение вашим телом, мы уже не имели бы права запустить его в серийное производство. Вы хорошо поступили, что отказали всем этим недоношенным франтам. Наш Дом Моделей по достоинству оценит ваш поступок.

— Не сомневаюсь. Но ведь мое тело… оно, как бы вам сказать, менее красиво, чем тела тевян.

— О! — сказала Ора. — Ваше тело просто уродливо, удивительно уродливо!

— Тогда зачем же запускать его в серийное производство?

— Все дело в здоровой конкуренции. Мода, как и все на свете, не может стоять на месте. Она должна развиваться. Мы уже спроектировали сотни тысяч моделей. И… зашли в тупик. Новое тело из пальца не высосешь. Нам нужно что-то оригинальное. И тут являетесь вы. Как дар небес! Человек с другой планеты! Уродливое, кошмарное тело! Это же просто чудо!

Столичный Дом Моделей просто лопнет от зависти. После вашего выступления по телевидению, которое состоится через полчаса, заявки посыпятся десятками миллионов. — Кликс умолк, довольный своей речью.

Такси остановилось в саду, где Игорь безуспешно пытался бороться с законами развития тевянской моды. Он вылез из экипажа и молча направился к выходу. Сто миллионов сутулых тевян… Брр!

— Куда же вы?! — завопил Кликс. — Куда же вы?! У нас и без того трудностей много. Постойте! — Кликс загородил Игорю дорогу. — У нас еще с головными мозгами много неувязок. Купит тевянин новую модель, впишется в нее, а через некоторое время начинает жать голову. Информация не вмещается. А нам рекламации, неприятности. Постойте! У вас такая большая черепная коробка!



Игорь оттеснил Кликса и все так же молча пошел вперед.

— У нас еще хуже бывает, — стонал Кликс. — : Умоляю. Код вашего тела. Всего пятнадцать минут. От вас же ведь ничего не убудет!

Игорь ускорил шаг.

— Ора, задержите его на несколько минут, — всхлипнул Кликс. — Я сейчас вернусь. — И он исчез в кустах.

Ора взяла Игоря за руку. Тот не протестовал.

— Ты обиделся, что мы назвали твое тело уродливым и кошмарным? Но ведь это ерунда! Я уверена, тебя не оскорбило бы замечание, что твой костюм скроен не по моде. Ты бы надел новый и все. Так же и с твоим телом. Это всего лишь внешняя оболочка твоего Я.

— Я не обиделся. Я просто не хочу, чтобы миллионы тевян имели сутулые спины и нескладные фигуры только потому, что ваш Дом Моделей зашел в тупик. Оставайтесь красивыми! Прощай, Ора! — Игорь повернулся и, не оглядываясь, побежал к своему «Громовержцу».

Закрыв люк, он вошел в отсек управления и устало упал в кресло. Пот лил с него градрм. Глаза невольно косили на обзорный экран. Может быть, Ора еще не ушла?

Взревели двигатели корабля. Столб огня приподнял его и плавно бросил вверх.

— Согласитесь. Умоляю вас, — раздалось вдруг за спиной капитана. Игорь вскочил. В проеме люка стоял Кликс и нудно тянул: — Ну что вам «стоит? А мы утрем нос столичным модельерам!

Игорь молча сгреб обмякшего тевянина в охапку, вынес его из отсека управления, втиснул в аварийную шлюпку и сказал:

— Передайте Оре, что лучше и красивее всего она была, когда я увидел ее в первый раз.

После этого он закрутил люк шлюпки, вошел в отсек управления, нажал кнопку катапультирования и несколько секунд смотрел в обзорный экран. Аварийная шлюпка, уменьшаясь на глазах, летела к Теве.

Приключение на Ферре

Игорь знал, что на Ферре работала небольшая научная экспедиция. В ее состав входил пилот Анри Бато, биолог Анат Апухтин и археолог Виль Ярве. У экспедиции был летающий дом со всем необходимым для работы и отдыха, три авиетки и девятнадцать силовых роботов.

Аварийный передатчик экспедиции непрерывно передавал сигнал бедствия. Когда Игорь посадил свой корабль недалеко от лагеря и вышел наружу, глазам его предстала ужасная картина. Летающий дом стоял с вывороченными окнами и дверями, авиетки были разбиты, повсюду валялись останки силовых роботов. Людей не было… Игорь обошел все комнаты и везде обнаружил одно и то же: какая-то жестокая сила вырвала, искорежила, поломала все, что попалось ей на пути.

Несколько секунд Игорь стоял не двигаясь, потом опрометью бросился к кораблю. Закрыв за собой входной люк, он спустился в кладовую и долго что-то там искал, лихорадочно разбрасывая попадавшие под руку ненужные вещи.

Минут через десять он вышел из корабля, держа в руке легкий бластер. Настороженно вслушиваясь в гнетущую тишину, оглядываясь по сторонам, он более тщательно осмотрел место разыгравшейся трагедии. Странно… Исчезли все мелкие металлические предметы, но запасы пищи в картонной и бумажной упаковке уцелели. В комнате Апухтина на столе валялась запыленная тетрадь. В ней сохранилась всего одна-единственная запись:

«В двенадцать часов «Канберра» стартовал с Ферры. За нами вернутся через три месяца. Экспедиция начинает работу. Анри и Ярве обследовали окрестности лагеря. В двадцати километрах от нас найдены развалины города. Обнаружена старая железная дорога».

Запись была сделана через восемь часов после старта «Канберры» двадцать три дня назад. Следующей записи не было. Значит, это произошло после восьми часов вечера и не позже вечера следующего дня. Иначе была бы еще одна запись. Что могло произойти? Помешательство? Но все трое… Нападение? Возможно… Только не нападение зверей.

Игорь резко обернулся и схватил бластер наперевес. Ему почудилось какое-то движение за окном. Ага! Зашевелилась трава на опушке леса. Нет, показалось… Игорь перевел дыхание. Что же делать? Немедленно возвращаться на Землю? Но пока пройдешь все инстанции, пролетит неделя. Может оказаться, что будет уже поздно. Попытаться самому? Экспедицию наверняка застали врасплох. Они не ждали нападения… А он ждет. Надо быть все время наготове.

Игорь вывел из корабля авиетку, сел в нее, и она, разматывая спираль, начала удаляться от лагеря. Ярко-желтый диск солнца перевалил за зенит. На небе не было ни облачка. Внизу расстилались бескрайние заросли уродливых деревьев и колючих кустарников. Игорь не знал, в какой стороне находятся развалины города, и поэтому искал его довольно долго.

Руины возникли перед ним внезапно. Улицы заросли все теми же уродливыми деревьями и кустами. Пустые проемы окон. Обрушившиеся стены и крыши. Городок был небольшой, около километра в диаметре. Но и на этой территории пропавшую экспедицию можно было искать много дней.

Игорь посадил авиетку на плоскую крышу одного из зданий и обошел все его этажи, не заметив ничего интересного… И в других зданиях картина была такая же. Искать, искать! В дневнике говорилось о какой-то железной дороге. Может быть, там?

Фигуры странных существ Игорь обнаружил уже перед самым закатом. Подлетев поближе, он увидел и людей. Бато и Апухтин, стоя на коленях, пилили толстый рельс. Ярве сидел чуть в стороне и затачивал второе ножовочное полотно. Все трое были в грязной, рваной одежде. Вокруг расположились восемь или девять феррян.

Не долетев до заброшенной железной дороги метров сто, авиетка Игоря повисла в воздухе между ветвями деревьев. Игорь сжал рукоятку бластера. Люди работали явно не по своей воле. Они были пленниками.

Вдруг Бато перестал пилить и растянулся на насыпи. Апухтин еще раз нехотя протащил пилу вперед и назад и встал, разминая ноги. Игорь сжался как перед прыжком и, не глядя, повернул верньер, настраивая игольчатые микрофоны на полную громкость.

— Перекур, — с вызовом сказал Ярве и перестал затачивать пилу.

Черные силуэты феррян зашевелились. Один из них подошел к людям и с трудом прохрипел:

— Железо. Резать.

— А ты сам попробуй, — ответил Апухтин. — Силища-то в тебе какая! Давай сюда лапу. Становись на колени. Тяни ручку на себя. А теперь от себя. Работай, работай. Молодец! Молодец, Орс! Ург, подойди сюда. Бери вторую ручку. Работайте. А мы отдохнем. — И Апухтин отошел в сторону.

Ферряне секунд двадцать неумело пилили рельс, потом начали дергать ручку не в такт, заволновались и стали злиться друг на друга. Ург залепил Орсу затрещину, и тот, дико завопив, бросился в драку. Из круга феррян, продолжавших сидеть, выделилась еще одна фигура и начала разнимать дерущихся, отвешивая оплеухи обеим ссорящимся сторонам.

— Есть хочется, — уныло выдавил из себя Ярве. — Хоть рельс грызи.

— Да, хорошо этим волосатым, — со злостью бросил Бато.

— Ведь и они с голоду подохнут, — сказал Апухтин. — Вот придет за нами «Канберра», что они будут делать?

— Если мы раньше не подохнем. — Бато перевернулся со спины на живот и уставился тоскливым остановившимся взглядом на то дерево, в ветвях которого скрывалась авиетка Игоря, но не заметил ее. Предметы размывались, теряя конкретные очертания. Смеркалось. ' ‘

— Я разведу костер. — Ярве поднялся и пошел в кусты. Двое феррян тоже поднялись с места и последовали за ним. Через несколько минут все трое вернулись назад. Ярве тащил огромную охапку сухих сучьев. Вскоре запылал костер, и люди подсели к нему поближе.

— А в летающем доме пищи сколько хочешь, — сказал Бато и грустно вздохнул. — Надо удирать.

— Попробуй тут удрать. Днем эти вертятся вокруг. А ночью через дебри… — Ярве покачал головой. — За ночь не дойти. А днем все равно поймают.

— Была бы еда, можно жить до прихода «Канберры», — неуверенно сказал Апухтин. — Пропадут ведь без нас.

— А я не буду ждать «Канберру», Я проберусь в летающий дом. Будь у меня в руках бластер, они бы живо научились работать. — Бато чертыхнулся.

— Железо. Резать. — Подошел к ним Ург.

— Режьте сами, — ответил Бато.

Никто из людей не пошевелился.

— Железо! Резать!

— К черту! Вот вам! — Анри Бато выхватил из костра пылающую ветвь и двинулся с нею на феррян.

— Анри, они не боятся огня! Это ведь не звери! — крикнул Апухтин, но пошел рядом с Бато.

Орс неожиданным ударом сбил обоих с ног.

Ярве оттащил стонавшего Бато к костру. Апухтин отошел сам.

И в это время Игорь резко бросил свою авиетку вперед на толпу феррян. Затормозив, он включил фары авиетки и сирену. Хотя нападение и было неожиданным, ферряне не растерялись. Они бросились на авиетку. Трое людей, вскочив на ноги, растерянно смотрели на происходящее. Игорь откинул прозрачный колпак машины:

— В кабину! Быстро! Чего стоите?! — И, вскинув бластер, полоснул им черноту ночи.

— Что ты делаешь! — завопил Апухтин и, перевалившись через борт, навалился на Игоря, выбил бластер из его рук. Ярве перекинул в кабину Анри, вскарабкался туда сам и, не обращая внимания на барахтавшихся Игоря и Апухтина, попытался поднять авиетку вверх. Но не менее двух тонн весили вцепившиеся в авиетку ферряне, и машина не смогла даже тронуться с места.

— Закрой колпак, — простонал Бато.

Ярве закрыл колпак и еще раз попытался поднять авиетку. Тщетно. Ферряне, яростно крича, огромными ручищами держали ее, обламывая выступающие части.

Игорь скинул с себя Апухтина и взревел:

— Какого черта! Какого черта вы на меня напали!

— В них нельзя из бластера. Их осталось совсем немного.

— Ну и пилите для них рельсы!

— Подключите к корпусу электричество, — выдавил из себя Анри Бато.

— Не более пятисот вольт, — взмолился Апухтин.

От удара электрическим током ферряне посыпались как горох, но тут же вскочили. Игорь посмотрел, на насыпь железной дороги. Огромные фигуры бежали вслед за удаляющейся авиеткой и что-то кричали.

Машина, набрав высоту, вдруг начала крениться набок и падать.

— Что случилось? — испуганно спросил Ярве.

— Управление! — крикнул Игорь.

Апухтин слегка откинул колпак и осмотрел корму авиетки.

— Так и есть. Они обломили стабилизаторы.

— «В них нельзя из бластера», — передразнил его Игорь. — Будем теперь скакать как лягушки.

Авиетка длинными, метров в пятьсот скачками удалялась от полуразрушенной железной дороги. Игорь едва справлялся с управлением. Ярве копался в небольшой аптечке и перевязывал кровоточащие ссадины на теле Анри. Апухтин несколько раз со слезами в голосе простонал:

— Подохнут ведь без нас. Подохнут. Жалко.

«Ну и человек, — подумал Игорь. — Несколько минут назад они могли разорвать его на части, а он их жалеет».

Авиетка все время кренилась на один бок и не могла удержаться в воздухе более одной минуты. Игори» требовалось все его искусство водителя, чтобы не разбить непослушную машину. Руки и голова его были заняты этой напряженной работой, и Игорь ни о чем не спрашивал сидящих сзади и не отвечал на вопросы сам.

Минут через тридцать авиетка шлепнулась на поляне возле летающего дома. Игорь включил прожекторы, откинул колпак, взял в руки бластер и спрыгнул на землю. Апухтин и Ярве бережно перенесли Бато в дом и уложили в постель. Игорь решил стартовать с Ферры утром, чтобы Анри Бато немного окреп за ночь. Даже полуторные перегрузки, возникающие при старте, могли причинить пилоту ужасную боль. У него, ко всему прочему, оказалась сломанной ключица.

В кухне дома по-прежнему на полу и на полках валялись съестные припасы, и пока Игорь и Ярве бродили по освещенной площадке, Апухтин приготовил обильный, хотя и не изысканный ужин. Настроение людей заметно улучшилось. Анри даже несколько раз прошелся по комнате, а Ярве начал рассказывать о приключениях экспедиции.

Ферряне напали на экспедицию, как и предполагал Игорь, в первую же ночь. Заслон из пяти силовых роботов

был смят в несколько секунд, быстро и бесшумно. Остальные роботы, на ночь оставленные с выключенными силовыми установками, были разворочены и разбиты. Вслед за ними пришли в негодность и авиетки. Когда люди проснулись, защищаться было нечем. А летающий дом стал просто разрушенным домом.

Ярве едва успел ссыпать в рюкзак несколько десятков пачек концентратов, как людей погнали по едва заметной тропинке куда-то на северо-запад. Шестеро феррян окружали их плотным кольцом. Побег был немыслим. Да и куда бежать? В летающем доме осталось несколько аборигенов. «Канберра» должна была вернуться только через три месяца. Так глупо влипнуть!

У феррян не было жилищ. Спали они там, где заставала их ночь. Они не занимались ни скотоводством, ни земледелием, не умели охотиться, ловить рыбу, собирать коренья и фрукты. Они вообще не питались растительной и животной пищей. Они ели железо! Могли и другие металлы и сплавы. Но охотнее всего они ели железо. Мелкие детали, прутья, пластинки.

Людей привели к заброшенной железной дороге. В полдень прибыли и остальные ферряне. Они притащили с собой все пилы, какие были на базе и заставили членов научной экспедиции пилить рельсы на тонкие пластинки.

— Они, наверное, наблюдали за нами с самого начала и видели, как Ярве пилил рельс, чтобы провести химический анализ, а я копался во внутренностях неисправного робота, — вставил пилот Бато. — Вот и решили заставить нас поработать.

— Так и пилили, — уныло закончил Ярве.

Игорь слушал внимательно. Сначала на его скулах играли желваки, затем он успокоился, а при последних словах Ярве неудержимо расхохотался:

— И сколько же километров рельс вы распилили?

— Около пятисот метров, — растерянно моргая, сказал Апухтин. — Но зато они почти научились пилить сами.

— Ни черта они не научились! — воскликнул Бато. — Завтра же съедят все пилы и снова начнут подыхать с голоду.

— Да. Они были предельно заморенными, когда напали на нас. А сейчас отъелись.

— Я чувствую себя вполне нормально, — сказал Бато. — Надо стартовать. Через час эти железоеды будут здесь. Тогда без применения оружия не обойтись. А Апухтин снова не позволит стрелять в них. Надо стартовать.

Игорь согласился. Сборы были недолгими. Остатки разбитого оборудования брать с собой не имело смысла, а научных материалов экспедиция не накопила. Апухтин тщательно проверил все закоулки «Громовержца» и сложил рядом с развалинами дома аккуратной кучкой пилы, ножи, зубила, молотки и прочие режущие и рубящие инструменты. В другую кучу он сложил килограммов двести гаек, ключей, болтов, гвоздей и прочей металлической мелочи.

«Громовержец» стартовал в тот момент, когда на опушку леса выскочила разъяренная толпа феррян…

Через двадцать часов корабль материализовался в окрестностях Земли.


…Месяца через два Игоря неожиданно по мыслефону вызвал Апухтин. Вид у него был кислый. Вот что он рассказал.

Вторая экспедиция на Ферру в количестве десяти человек стартовала через две недели после первого возвращения на Землю. В нее снова вошли Апухтин, Бато и Ярве. На этот раз члены экспедиции вели себя осторожно. Но было уже поздно.

— Как поздно? — переспросил Игорь.

— Поздно. Они умерли с голоду. Съели все режущие инструменты и… Ург еще дышал, когда мы его нашли. Он лежал возле огромного железного парового молота и умирал. Подумать только! Этой груды железа ему бы хватило на много лет! Но ему нечем было распилить его на части. Последнее зубило он съел за два дня до нашего прибытия. Он сам мне это объяснил. Я не могу себе этого простить. Почему я тогда не остался на Ферре?!

— Он тоже умер?

— Умер. Когда мы перенесли его в авиетку, он вдруг вырвался из рук (последняя вспышка, энергии перед смертью), отломил у нее стабилизаторы, проглотил их и умер… Ему нельзя было есть так много сразу.

— Они всегда питались железом?

— Нет. Когда-то они питались, как и мы, растительной и животной пищей. Цивилизация феррян очень напоминала нашу. Все началось с лезвий безопасных бритв, кнопок, скрепок, которые глотали по спору и просто ради чудачества. Потом гвозди, гайки, болты… автомобили. Постепенно это стало потребностью. Цивилизация феррян начала деградировать. Были съедены все небольшие механизмы и приборы. Ферряне одичали… Остальное ты видел сам… Нет. Я не могу себе простить этого! Я опоздал, и он съел последнее зубило.

Изображение Апухтина постепенно размывалось и исчезало. Он выключил мыслефон.

Стригуны

Третьи сутки «Громовержец» чуть наклонным гигантским конусом торчал на поверхности планеты.

В корабле прозвучал сигнал тревоги. Игорь воспринял его внешне совершенно спокойно. Пока есть желание, надо жить. Делать что-то, чтобы жить. Стригуны? Надо отбить их нападение. А дальнейшее покажет, что делать, если оно, конечно, будет, это дальнейшее…

Выбравшись из отсека планетарных двигателей, из этого хитросплетения труб, электрических кабелей и емкостей, странных для постороннего взгляда по своей конструкции, Игорь на четвереньках начал карабкаться по вспученному, разорванному пластику коридора, ориентируясь во тьме уверенно и спокойно. Дело, пожалуй, было даже не в уверенности. Просто мозг отдавал приказ телу, и человек, ничего не видя в темноте, уверенно протягивал руки туда, куда следовало.



Открыв дверь рубки управления, Игорь перевалился через порожек, дотянулся руками до командирского кресла и вполз на него.

Теперь он почти лежал на спине. Это было неудобно, это раздражало. Он на ощупь включил обзорный экран и освещение пульта.

Мутноватые красно-желтые потоки лучей Пенты освещали уходящую вдаль равнину. За спиной, километрах в двух, неясно вырисовывались силуэты каких-то скальных нагромождений, уже тонувшие в сумерках. Впереди, слева и справа тянулись однообразные серовато-красные возвышения, нечто вроде обыкновенных кочек, только гораздо больших по размерам. Местность и в самом деле была болотистая. Это он очень хорошо почувствовал, когда еще вчера днем попытался выйти из корабля. Трясина засасывала быстро, странно и неприятно шлепая и чавкая при этом. Без авиетки здесь никуда не денешься. Да и куда? Куда здесь можно лететь на авиетке, если бы она и была? Груда искореженных металлических и пластиковых деталей давно уже ни на что не годилась.

Болото было не очень глубоким. Дюзы корабля в одном месте ушли в грязь на три метра, а в другом метров на пять. Хорошо, что это случилось здесь, а не в двух километрах за спиной. Тогда был бы конец!

Примерно в километре от корабля затрепетал воздух, искажая перспективу. Игорь приободрился, даже попытался спеть песню. Теперь ему было хорошо. Перед ним стояла конкретная задача: не подпустить стригунов к кораблю. Теперь надо было действовать, размышляя молниеносно или вообще не размышляя, подчиняясь лишь чисто инстинктивному чувству.

— Ну, Гром, начинается! — сказал Игорь.

Ему показалось, что кибернетический помощник вздохнул.

Стригуны появились в первый же вечер. Игорь сперва не придал значение неясному колебанию атмосферы на горизонте. Да и до того ли ему было! Следовало осмотреть планетарные двигатели, привести в порядок свои мысли, узнать, что у них с Громом осталось, на что еще можно надеяться… Он мог вообще не заметить стригунов, если бы не странный звук, проникший внутрь через наружные пластиковые микрофоны. А ведь сначала на планете не слышалось никаких звуков. Еще бы час, два… Он бы даже не понял, откуда пришла смерть.

Сигнал опасности подал киберпомощник, теперь уже наполовину ослепший и оглохший, да и не привыкший к тому, чтобы от него что-то требовали в таких условиях. Его стихией был космос, взлет, посадка, прокол пространства, обратный выход из четвертого измерения, расчет оптимального варианта движения.

После того, как нападение было отбито, Игорь вышел из корабля… Стригуны уничтожили часть обшивки. Ровно, как гигантской острой бритвой. В некоторых местах толщина обшивки уменьшилась почти на четверть. Металлокерамит на четверть! — за одну только атаку стригунов.

Колебания воздуха приближались к кораблю. Это были они! Сегодня на полчаса раньше, чем вчера. Вчера на пятнадцать минут раньше, чем в день катастрофы.

Игорь положил разбухшие пальцы на клавиши пульта:

Пульсации воздуха приблизились уже метров на пятьсот, образуя идеальное кольцо около километра шириной. Высота же его достигала двадцати метров. Передний фронт постепенно замедлял свое движение, задний — убыстрял. Кольцо становилось уже, не меняя высоты.

«Сейчас начнется», — подумал Игорь.

И в это время кольцо разорвалось на несколько десятков пучков, каждый из которых превращался в вертящуюся и мутнеющую спираль. Из них начали выскакивать сотни шаров, переливающихся в лучах красного карлика всеми цветами радуги. Одна из спиралей вытянулась наподобие щупальца и стеганула корабль.

Игорь с силой нажал клавишу и отпустил. С правого борта корабля соскользнула ослепительная молния и разметала щупальце.

«Нерационально трачу энергию», — мелькнула мысль. Надо уменьшить импульс.

В это время прямо в лоб «Громовержцу» метнулось сразу около десятка щупальцев, и одиночная молния, скользнув с корабля, лишь на мгновение остановила движение шаров. Они облепили корабль.

Игорь надавил сразу несколько клавиш и не отпускал их до тех пор, пока за бортом не исчез стригущий звук. Атака была отбита, но с потерями. Игорь это понимал. На сколько еще уменьшилась толщина обшивки корабля?

В первый вечер он разметал стригунов несколькими залпами кольцевых молний, и они быстро исчезли. Стригуны тогда напоминали неорганизованную, никем не управляемую толпу. Так ему показалось. Вчера они нападали кольцо за кольцом, но тактика их была все же проста. К сегодняшнему вечеру они многому научились. Нападали то узенькими щупальцами, то внезапно почти полукольцом, мгновенно оттягиваясь при разряде молний.

«Громовержец» израсходовал уже почти пять вчерашних количеств энергии, а стригуны, похоже, не хотели отступать.

А какова их техника будет завтра, послезавтра? Корабль не был приспособлен к подобным битвам. Все могут решить даже не запасы энергии. Час, два, три и Игорь наверняка просмотрит одно из щупалец. Потом второе, третье…

Стригуны ринулись со всех сторон узенькими язычками. У корабля было всего четыре излучателя. Чтобы создать кольцо молний, нужен большой импульс энергии. Если его уменьшить, стригуны полезут в щели между молниями.

Игорь представил себе, что творится снаружи. Что-то невероятное и ужасное. Адское пламя молний, грохот, треск! От высокой температуры в болоте начала испаряться вода, грязным тяжелым туманом застилая экран. Красный карлик Пенты уже скрывался за краем зловещей долины.

Стригуны рвались кольцо за кольцом. Их уже почти нельзя было рассмотреть. Только жуткий стригущий звук, да грохот, да вой и треск.

Сумасшедшими глазами глядя в экран, Игорь ладонями давил на клавиши, а потом упал на пульт грудью.

Зачем Гром в последнее мгновение вмешался в управление кораблем? Зачем? Зачем? Как тихо и хорошо сейчас было бы лежать между скал. И ничего не нужно делать. Ничего! Ничего не надо!

Силы оставляли Игоря и он упал на спинку кресла, с ужасом глядя в экран.

Возле корабля никого не было.

И тишина…

Человек не всесилен. Иначе бы он был бессмертен. Или, в крайнем случае, умирал только по собственному желанию. Сколько нелепых смертей происходит в мире!

Взглянув на экран и увидев, что стригуны исчезли, Игорь не обрадовался, не заплакал, не попытался проанализировать — почему это произошло. Он просто устало лежал в кресле. Потом выключил обзорный экран и свет в рубке.

Киберпомощник несколько раз тихонько окликал его, но Игорь ничего не слышал. Он уснул незаметно для самого себя.

Киберпомощник не нуждался в сне. Он еще и. еще раз перебирал возможные варианты спасения, но тщетно. Игорю он Сейчас ничем не мог помочь. Два из четырех планетарных двигателей пришли в полнейшую негодность. Их просто-напросто не существовало. Один с большой натяжкой можно было считать исправным. Только он и спас корабль. И еще один можно было попытаться исправить. Немногочисленные оставшиеся исправными киберы и занимались этим. Только вот взлететь на двух двигателях «Громовержец» все равно не мог.

Красный карлик поднимался перпендикулярно к горизонту, освещая сероватую поверхность болота мрачным тусклым светом.

Игорь не сразу пришел в себя, несколько секунд путая события действительности и сна. Потом окончательно очнулся.

— Игорь, — сказал киберпомощник. — За ночь произведен частичный ремонт одного планетарного двигателя.

— Понятно, Гром, — отозвался капитан. — Что-то делать все равно нужно…

Игорь скатился с кресла, пробрался в бывшую душевую, сбросил с себя комбинезон и включил воду, которая теперь била сбоку, потому что капитан стоял на одной из стен помещения. Потом, даже не вытираясь, приготовил кофе и съел стандартный завтрак.

Как ни странно, но после вчерашней встряски Игорь чувствовал себя заметно лучше. Теперь он знал, что шансы на благополучный исход были им значительно преувеличены. Знал, что стригуны явятся сегодня еще раньше и будут действовать еще умнее. Он знал все, что ему было нужно, и был спокоен, потому что уже ничего не мог сделать.

Снова надев рабочий комбинезон, капитан возвратился в рубку управления.

Киберпомощник молчал, и это означало, что он не нашел решения, ведущего к спасению. Игорь скатился вниз по коридору к подъемнику, который, несмотря на удар во время катастрофы, действовал нормально. Рядом со шлюзом находился гардероб скафандров и ангары авиеток. Но авиетки были разбиты вдребезги. Закрепив на спине скафандра реактивный ранец, он пристегнулся гибким тросиком к специальному кольцу. Дверь камеры отошла в сторону, пандус выдвинулся на несколько метров и замер.

Капитан решил больше не опускаться в засасывающую жижу, а перескочить, насколько позволит тросик, на один из выступающих из болота бугорков. Манипулируя двумя рукоятками заплечного ранца, он благополучно добрался до одного из возвышений. Пружинистая почва выдержала вес тела, Игорь надеялся найти где-нибудь возле корабля остатки хоть одного из стригунов, чтобы потом исследовать их в более удобном месте. Он ведь до сих пор не знал, что представляют собой стригуны. Разумные существа? Ну это вряд ли! Какие-нибудь кибернетические устройства или просто устойчивые сгустки энергии?

В радиусе двухсот метров Игорь не нашел ничего. После этой неудачи капитан с полчаса исследовал свой изуродованный корабль. В некоторых местах металло-керамитовая обшивка его уменьшилась почти наполовину. В других же была совершенно нетронутой. Были целы даже выступающие части локаторов, датчики биомассы и многих других приборов, которые не пострадали при ударе. Эти детали в основном состояли из высокотемпературных кремнеуглеродистых полимеров.

Уже в рубке, размышляя над результатами своей вылазки, он вдруг пришел к открытию: стригуны разрушают только то, в чем есть металл. Это было очень важное открытие, но, скорее всего, чисто теоретического характера. Корпус корабля состоял из металлокерамита. Игорю пришла хорошая мысль: покрыть корабль тонкой пленкой органического вещества. Но эта мысль сразу была отброшена как неосуществимая. Впрочем, один из участков поверхности «Громовержца» можно было закрыть такой пленкой, чтобы убедиться в правильности гипотезы. Игорь решил на следующий же день начать строительство небольшого помещения из органической пленки, чтобы перенести туда наиболее ценное и нужное, что есть в корабле. А на тот случай, если корабль окажется разгерметизированным, следовало все время находиться в скафандре.

Определив запасы энергии, кислорода, воды, пищи, Игорь несколько часов посвятил ремонту планетарного двигателя, которым занимались исправные киберы. До окончательного восстановления двигателя было, к сожалению, еще далеко.

К тому времени, когда красный карлик повис над самым горизонтом, Игорь уже сидел в рубке.

Он угадал: воздух вокруг «Громовержца» задрожал раньше, чем это случилось вчера.

Игорь успел отдохнуть, но теперь вдруг к горлу подкатила противная тошнота. Отчаяние неумолимо выплывало из глубин подсознания.

Усилием воли он унял страх. Но надолго ли хватит таких нечеловеческих усилий?

Пелена колеблющегося воздуха увеличивалась, приближалась к кораблю, вставала ввысь. Двадцать, тридцать, пятьдесят метров… Стало трудно дышать… Сто, двести… И вдруг пелена закрутилась смерчем и рванулась вверх, смыкаясь над кораблем.

Идеальная полусфера.

Да, эти переливающиеся всеми цветами радуги шары учились очень быстро.

«Сейчас начнется», — спокойно подумал капитан.

Полусфера рванулась на корабль, выбрасывая перед собой щупальца, превращаясь в миллионы шаров. Еще мгновение!.. Игорь похолодевшими ладонями нажал на клавиши. Корабль исчез в пламени молний. За его бортом сейчас творилось что-то ужасное. Все новые и новые ряды стригунов падали на корабль, исчезая в адском пламени. В защите корабля наверняка имелись бреши. Игорь явственно слышал раздирающие слух стригущие звуки. Они становились все громче и… ближе. Ближе?.. Ярость, которая охватывает человека перед смертью, когда уже все равно, лишь бы захватить с собой побольше врагов, овладела командиром умирающего «Громовержца». Он не снимал ладоней с клавиш, каким-то кусочком чудом уцелевшего сознания понимая, что броня корабля тает, что это конец.

Стригущие звуки рвали на кусочки мозг, размалывали его между двумя огромными грохочущими жерновами. Все исчезло, кроме скрежета, грохота и ужаса.

— Игорь!

Все! Слабый голос-полушепот. Какофония звуков и красок.

— Игорь!

Отчаянным усилием воли Игорь вернул ускользающее сознание. Кто это? Кто зовет его? Скорченные ладони продолжали давить на клавиши. Их сейчас нельзя было оторвать, если бы он даже и захотел этого.

— Есть шанс, — сказал Гром.

И тут, словно вспышка, в сознании Игоря возникла мысль. Тяжелая обшивка корабля почти полностью уничтожена. Масса корабля уменьшилась. Насколько? На четверть? На треть? Попытаться взлететь на двух планетарных двигателях? Игорь снял ладони с клавиш. Надо торопиться. Теперь, когда шанс, кажется, действительно появился, на него снизошло трезвое спокойствие. Надо действовать. Киберпомощник по какой-то своей программе сдерживал стригунов, подставляя им то один, то другой участок брони корабля.

Перед глазами капитана поплыли разноцветные круги… или шары. Шары-стригуны!

Теперь не пропустить момент. Пусть стригуны обдерут корабль ровно на' столько, сколько нужно. Пусть стригуны из врагов превратятся в друзей. Игорь ждал. Киберпомощник молниеносно рассчитывал массу корабля. Только бы стригуны не успели затронуть жизненно важные части корабля… Ну! Ну же!

Корабль вздрогнул, и ясно ощутимая вибрация пробежала по нему.

Игорь дал «Громовержцу» старт.

Словно бы нехотя, корабль оторвался от поверхности планеты, завис над ней на какое-то мгновение и стремительно рванулся вверх. Игоря вдавило в кресло, и эта внезапно навалившаяся тяжесть была сейчас для него приятнее всего на свете.

Корабль шел. Шел! Истерзанный, смертельно раненный, похожий на скелет, а не на прежнего красавца! Но все же шел!

Дефицит информации

Возвращаясь на Землю, «Громовержец» вынужден был выйти в трехмерное пространство, чтобы пополнить запас глубокого вакуума, необходимого для работы двигателей. Непредвиденная остановка срывала график рейса. Игорь расстроился и поэтому не сразу обратил внимание на перемигивание сигнальных лампочек на пульте управления. И только когда звуковая сигнализация резанула слух, он сообразил, что его вызывают по радиосвязи.

Но откуда? Здесь! Вдали от всех трансгалактических трасс!

Игорь поспешно включил радиостанцию, киберпереводчик и услышал:

— Всем, всем, всем! Говорит разведывательный корабль мысликов. Возьмите на борт нашего пострадавшего товарища!

— Я готов принять на свой корабль пострадавшего, — сказал капитан.

— Благодарим! Через минуту запускаем к вам спасательную шлюпку с умирающим.

— Габариты вашего товарища?! — крикнул Игорь, но ответа не получил.

Радиосвязь оборвалась. Очевидно, корабль неизвестных, запустив шлюпку по направлению к «Громовержцу», уже ушел в четырехмерное пространство.

Через несколько минут магнитные присоски притянули спасательную шлюпку вплотную к борту корабля. Дверь переходной камеры отошла в сторону, и Игорь увидел фигуру в скафандре, медленно двигающуюся ему навстречу. У существа было тонкое туловище метра два высотой; две длинные руки нелепо шарили в воздухе; голова была закрыта полупрозрачным шлемом, так что черты лица Игорю разглядеть не удалось. Гость приблизился к порогу камеры и упал. Капитан подхватил его и потащил по коридору. В комнате, приготовленной для странного существа, он осторожно положил неизвестного на пол и на всякий случай включил киберпереводчик. А вдруг неизвестный заговорит? На скафандре мыслика Игорь не обнаружил никаких баллонов с дыхательной смесью.

И вдруг мыслик заговорил, медленно, с большими паузами:

— Обетованная земля… где ты?.. Так мало пищи… Как не хочется умирать… Но что это?.. Здесь есть пища? — Мыслик заворочался на полу. — Неужели я спасен? — Голос его заметно окреп. — Где я?

— Ты находишься на корабле человека Земли.

— О, говори, говори! — В голосе мыслика послышалось волнение. — Говори! Мне уже становится лучше. Человек! В этом, наверное, очень много информации?

— Что я должен сделать в первую очередь? — спросил Игорь. — Как снять с тебя скафандр? Каков состав атмосферы, необходимый для твоего существования? Отвечай скорее!

— Атмосферы? Что ты имеешь в виду?

— Чем вы дышите?

— A-а… Но мы вообще не дышим…

— Тогда все в порядке, — облегченно вздохнул капитан, в душе, правда, удивляясь словам мыслика. — Значит, можно снять скафандр?

Мыслик попытался встать. Кажется, он уже чувствовал себя заметно лучше. Игорь помог ему. Что-то внутри скафандра щелкнуло, и, внезапно распавшись на две части, скафандр опал с мыслика.

Теперь Игорь смог его разглядеть.

Огромная голова мыслика была совершенно лысой, почти половину лица занимали глаза, маленький рот кривился в слабой и благодарной улыбке, вместо носа — две слегка трепещущие ноздри. Тонкие руки, туловище и ноги гостя были покрыты эластичной обтягивающей одеждой безо всяких пуговиц и застежек-молний. На ступнях некое подобие обуви. Кисти рук открыты.

— Рассказывай! — потребовал мыслик. — Говори что-нибудь!

Игорь удивился, но не отказал в этой странной просьбе. Объяснил, кто он, что тут делает, как узнал о происшествии на корабле мысликов. На секунду он прервал рассказ, но гость тут же потребовал продолжения. С улыбкой, но настойчиво.

И тут Игорь заметил, что у гостя нет зубов. Нет рта. Небольшие губы были, правда, обозначены, но между ними вид-' нелась лишь блестящая белая мембрана, вибрирующая в такт звукам голоса. Игорь сообразил, что это орган, предназначенный для произнесения слов. Но и только!.. А каким же образам мыслики принимают пищу? Ведь все, что он пока знал о них, касалось только пищи. У них на планете голод. Этот мыслик умирал от истощения. Корабль неизвестных летел на поиски достаточных запасов пищи. И в то же время у мыслика нет рта…

И тут Игорь вспомнил слышанную когда-то в детстве историю о космических завоевателях. Неужели?.. Нет. Невозможно!..

И все же, подумал Игорь, все это странно. Вот мыслик, и 6 нем не скажешь, что он умирает от истощения. А ведь только что он еле двигался… Если он голоден, почему не просит еды?

— Человек, в твоих рассказах не очень много информации. Мне ее не хватает. Мне нужна информация!

— Информация? — Игорь вскочил со стула. Мыслик тоже встал. В его фигуре уже чувствовалась сила.

— То, что ты мне рассказал, поддержит меня ненадолго. Я голоден. Ты же обещал!

В словах странного гостя не звучало угрозы, но Игоря охватила тревога. Эти недомолвки, намеки… Капитану тоже не хватало информации. Что же делать? Что представляют собой мыслики?

— Сейчас я добуду тебе запас информации, — стараясь казаться спокойным, заметил Игорь. — Но очень прошу тебя не выходить из комнаты.

Мыслик кивнул.

Игорь, не спуская с него глаз, пятясь, подошел к двери, толкнул ее спиной. И, только очутившись в коридоре, заметил, что с него градом льет пот, а руки мелко вздрагивают. Заперев дверь, он бегом кинулся в отсек управления. Нужно немедленно подготовиться к старту на Землю. Там разберутся, чего хотят эти мыслики. Собственно, есть же ведь Управление Внегалактических Цивилизаций. Это их работа.

Отдав приказ киберштурману, Игорь составил на тележку обильный ужин из мясных, овощных, рыбных и прочих блюд и, подкатив ее к двери комнаты, где находился гость, возвратился к кибер штурману. Тот уже все рассчитал. Для возвращения на Землю оставалось только нажать кнопку.

Игорь вкатил тележку в комнату. Мыслик сидел на стуле в непринужденной позе и старательно изучал стены помещения. Дверцы шкафа с книгами были распахнуты, а сами книги стояли не в таком порядке, как прежде. Значит, мыслик их просматривал? Чрезвычайно любопытный гость!.. Игорь пододвинул к нему столик. Интересно, как он будет есть?

Мыслик зачерпнул ложечкой овощную пасту, раскрыл губы и положил пасту на слегка вибрирующую пластинку. То же самое он проделал и с другими блюдами.

— В таком виде это очень трудно переварить, — сказал он. — А какова химическая формула этого?

Игорь пожал плечами. Мыслик встал.

— Извини, человек. Я без твоего разрешения просмотрел книги. Уж очень велико было искушение. Ты не употребляешь их?

— Отчего же? — ответил Игорь. — Я иногда читаю их. Когда есть свободное время.

— Это сразу видно. В них не пропущено ни одной фразы. Зачем же ты их здесь держишь, если в них для тебя нет информации?

— Почему это в них нет информации?

— Эти книги новенькие. Совершенно новенькие. Только что из печки. Их никто не употреблял. Наверное, то, что в них содержится, несъедобно?

Игорь пожал плечами, уже ничего не пытаясь понять.

Мыслик еще что-то говорил, но Игорь вышел.

В рубке капитан сел в свое кресло и огляделся. Все было готово к старту. Киберштурман рассчитал элементы полета в подпространстве и теперь преспокойно занимался решением китайских головоломок.

Позади кресла послышался шум. Игорь оглянулся. В дверях стоял мыслик. Его сытое порозовевшее лицо лоснилось от удовольствия. Весь вид странного гостя говорил о том, что он испытывает величайшее блаженство.

— Это я решил оставить на десерт, — сказал мыслик. — Слушай. — Посыпались слова: «волевой лоб», «могучий интеллект», «острый ум» и дальше все в том же роде. — А? Как ты находишь это место? — Мыслик захлопнул принесенную им книгу.

— Премило, — глухо отозвался Игорь.

— Ведь это хлеб, кекс, торт!

— На Земле для некоторых это тоже хлеб…

— А для тебя?

— Для меня это, пожалуй, несъедобно.

— Не можешь переварить?

Игорь промолчал.

— Тогда я употреблю это на десерт. — И Мыслик, близоруко сощурившись, прикоснулся губами к раскрытой книге, словно хотел ее поцеловать.

Не обращая внимания на гостя, Игорь попросил киберпомощника отвлечься от решения головоломок и включил систему старта. Ритмично и почти неслышно заработали двигатели прокалывателя пространства. Мгновенный суперпереход и… в это время раздался дикий вопль. Игорь оглянулся. Мыслик, держась руками за голову, медленно оседал на пол. Издав вопль еще раз, он затих в странной, неестественной позе.

Игорь подбежал к непонятному существу и нагнулся над ним. Тот не подавал никаких признаков жизни. Схватив мыслика под мышки, капитан поволок его в биолабораторию. Положив несчастного на стол, Игорь подсоединил к нему диагностическую машину и стал ждать результата. Диагностический аппарат довольно долго анализировал информацию, поступающую в него с многочисленных датчиков, и потом сообщил, что у мыслика несварение желудка и это может окончиться смертью.

— Так я и знал, — побледнев, прошептал Игорь. — Он наверняка проглотил что-нибудь несъедобное.

Медлить было нельзя, и капитан поместил мыслика в холодильную камеру.

До прокалывания трехмерного пространства в окрестностях Солнечной системы оставалось еще несколько часов, и Игорь занялся осмотром помещений, где хоть одну секунду мог находиться мыслик. На Земле его, конечно, спасут. Но предварительные исследования мыслика могут ускорить это спасение.

Он осматривал все долго и тщательно. И не нашел ничего, кроме одного… Но это «одно» было странным и необъяснимым: книги, которые просматривал мыслик, стали просто переплетенными пачками абсолютно чистых листов. Даже обложки были без всяких надписей. В книгах больше не содержалось ни одной буквы. Теперь даже невозможно было установить, что за книги это были раньше.

Странное исчезновение печатных знаков настолько взволновало Игоря, что он чуть было не пропустил момент выхода корабля из подпространства.

Капитан немедленно попытался связаться с Управлением по Внегалактическим Цивилизациям, но попытка почему-то не увенчалась успехом. Игорь забеспокоился. В этом рейсе, казалось, все было против него. Служба автоматической посадки тоже начала выкидывать штучки. Вместо Земли ему настойчиво предлагали сесть на Венеру. А тут еще забарахлили фильтры обзорного экрана, и Солнце вместо ослепительно желтого вдруг оказалось бледно-голубым. Количество планет в Солнечной системе уменьшилось почти вдвое. И даже созвездия стали совершенно незнакомыми.

Словом, когда Игорь посадил корабль на предложенный ему космодром, он еще не знал, что попал не в Солнечную систему.

Причиной всему явились невинные занятия киберпомощника Грома в свободное от работы время. Он так умудрился забить свой кибермозг всевозможными головоломками, ребусами и шарадами, что вместо того, чтобы направить корабль к Земле, стартовал к какой-то малоизвестной планете под названием Лемзя. И это в то время, когда дорога каждая минута! Игорь только косо взглянул на проштрафившегося и даже не вскипел. Грому от этого стало, пожалуй, еще тяжелее. Уж лучше бы капитан обругал его.

Прежде, чем стартовать вновь, Игорь решил выяснить: нельзя ли чем-нибудь помочь мыслику здесь? Никто не спешил к кораблю, никто не задавал обычных при посадке вопросов. Игорь открыл холодильную камеру и увидел сидящего мыслика. Вид у него был вполне нормальный, если не принимать во внимание толстого слоя инея, покрывавшего странного гостя с ног до головы.

— Ну! — подозрительно спросил Игорь.

— Все в порядке, как ни в чем ни бывало ответил тот. — Это действительно оказалось несъедобным. Хорошо, что ты догадался поместить меня в прохладное место. А теперь мне снова нужна пища.

— Вот что, — сказал Игорь, — мне надоело играть в прятки. Я готов дать тебе все, что у меня есть. Все! Но я не знаю, что тебе нужно. Ты ведь практически не притронулся ни к чему из того, что я предложил тебе. С тобой происходят странные превращения, а я не знаю почему. Ты все время просишь что-нибудь рассказать. Зачем? И что случилось с моими книгами?

— Я их съел, — просто ответил мыслик.

— Как… то есть… съел?

— Обычно. Употребил в пищу всю информацию, которая была в них. Только ее в этих книгах оказалось маловато. А разве вы питаетесь не информацией?

— Это невозможно! — вскричал Игорь. — Информацией питаться нельзя! Она нематериальна. Она не может поддерживать жизнь в материальном теле.

Теперь пришла очередь удивиться мыслику:

— Как, то есть, нельзя питаться информацией? А чем же вы тогда… Уж не материальной ли пищей?!

— Естественно, — подтвердил Игорь.

По звуку, который издал мыслик, можно было заключить, что он не поверил Игорю, а если и поверил, то от души пожалел все человечество.

— У нас на планете почти не осталось информации. Всем грозит голодная смерть. Наш корабль обязательно должен найти планету, которая накопила очень много информации. Я хочу поскорее на вашу Землю.

— Это не Земля. — Капитан покраснел.

Глаза мыслика выразили безмолвный вопрос.

— Это планета Лемзя. Произошла ошибка. Кибермозг перепутал порядок букв в названии планеты.

Мыслик снова заметно ослабел. Игорь подхватил его и повел в шлюзовую камеру. Лемзя — цивилизованная планета. За время своего развития цивилизация лемзян должна была накопить достаточно информации. Мыслика надо спасать. Разумное существо не может оставить в беде другое разумное существо, если даже одно из них питается материальной пищей, а другое — информацией.

Мыслик едва доплелся до покосившегося здания космовокзала. Он жадно впитывал новую для него информацию глазами, ушами и носом. Но, вероятно, коэффициент полезного действия этих органов был чрезвычайно мал. Да и сама информация являлась малопригодной для переваривания.

В почти пустом зале ожидания Игорь подошел к окошечку администратора и спросил, как пройти к ближайшему книжному магазину.

Администратор старательно переписывал что-то из большой толстой книги в красивом переплете в почти такую же толстую красивую тетрадь. На вопрос Игоря он долго не отвечал, а когда тот начал терять терпение, поднял посоловевшие глаза на посетителя и махнул рукой куда-то влево. Жест был довольно неопределенным.

Проходя мимо окошечек различных служб космовокзала и окидывая взглядом немногочисленные фигурки лемзян, сидящих в зале, Игорь обратил внимание, что все они что-то пишут, вернее, переписывают из книг. Некоторые отстукивали на пишущих машинках длиннющие очереди. А те, у кого не было машинок, бросали на счастливчиков завистливые взгляды. Несколько пришельцев негуманоидного происхождения, выпучив глаза, с явным удивлением взирали на эту потрясающую воображение картину.

То же самое повторилось и на улицах. Даже мамаши, катившие в колясках младенцев, умудрялись писать что-то в небольших блокнотиках, приспособив переписываемые книги на козырьках колясок. Мужчины, женщины, старики и дети занимались только одним — переписыванием книг.

На двух пришельцев никто не обратил внимания.

Книжный магазин нашли довольно быстро, но в нем толкалось столько народу, что Игорь не смог пробиться к прилавку. Через десяток метров встретился второй магазин, затем третий, пятый, десятый… Везде было много, очень много книг! И раскупались они с потрясающей быстротой. Но количество их нисколько не уменьшалось. Это было море, океан, вселенная книг!

Игорь даже подумал, не питаются ли и лемзяне информацией. Но вокруг жевали обыкновенные пирожки, булочки и сосиски.

Над каждым магазином висел плакат: «Экономьте бумагу! Пишите мельче! Исписывая мелким почерком лист с двух сторон, вы помогаете самим себе!»

Мыслик заметно повеселел, как голодный человек при виде вкусно пахнущего блюда, но все еще еле-еле переставлял ноги. Наконец, Игорю удалось пробиться к прилавку и купить два десятка книг.

Мыслик заметно повеселел. Игорь мельком успел взглянуть на названия. Это были книги по радиоэлектронике: «Проблемы электроники», «Радиоэлектроника», «Промышленная электроника», «Новые схемы в радиоэлектронике», «Новые схемы на транзисторах», «Новые…», «Новые…», «Новые…»

Мыслик превратил первую книгу в стопку абсолютно чистых листов секунд в пять. Вторую еще быстрее. Третью. Четвертую. Игорь только удивленно покачивал головой. Мыслик растерянно посмотрел на капитана «Громовержца».

— Но здесь же нет почти никакой информации!

— Как?! — забеспокоился Игорь. — Ведь двадцать книг!

— В них нет информации. Они почти слово в слово повторяют друг друга, отличаясь одной, двумя страницами.

Игорь рванулся со скамейки, растолкал плечами толпу лемзян и купил еще несколько десятков книг, истратив последние имеющиеся у него сертификаты.

По удрученному виду мыслика он понял, что тот снова не нашел в книгах никакой информации.

Через несколько минут все свободное пространство возле мыслика было завалено огромными грудами чистых листов, но сам мыслик буквально таял на глазах.

— Я не кит и не могу пропустить через себя море, чтобы выбрать из него килограмм планктона, — прохрипел он.

— Что, воды много? — с заботливым участием спросил Игорь.

— Сплошная вода.

— Что же делать?

Планета Лемзя, вторая в системе звезды Шансон, по возрасту и уровню развития цивилизации была почти двойником Земли. Материальный уровень жизни лемзян неуклонно рос. Росли и их духовные потребности. На каждого жителя планеты приходилось по три экземпляра новых книг в год и по 1,714 экземпляров газет и журналов. Если учесть, что лемзяне очень любили детей, и в каждой семье было по три, по четыре ребенка, то эти цифры звучали достаточно убедительно. Количество научных работников, писателей и поэтов постепенно опережало естественный прирост населения. Росло и количество книг, журналов и газет.

И вот однажды, лет сто назад по лемзянскому времени, они узнали, что на других планетах прирост количества информации намного больше, чем на Лемзе. Сначала это вызвало лишь удивление, затем недовольство собственными темпами. Лемзяне решительно взялись за исправление создавшегося положения. И началось катастрофическое увеличение числа издательств и изданий.

Лемзяне не утруждали себя работами по увеличению количества информации. Это ведь давалось трудно. Многие, правда, пробовали, но у них ничего не получалось. Гораздо проще было взять, например, книгу по радиоэлектронике, переписать первые ее три четверти, где приводились общеизвестные истины о работе транзисторов и интегральных схем, добавить одну четверть из другой книги и придумать новое название.

Издательства расхватывали рукописи. Между ними даже возникло нечто вроде соревнования — кто больше выпустит книг.

Писать новые книги стало легко. Особенно по технике. Видя удивительные успехи технических издательств, к ним вскоре примкнули и другие: сельскохозяйственные, промышленные, издательства, выпускающие литературу по искусству, музыке и т. д. Дольше всех держались прозаики и поэты. Но, в конце концов, сдались и они.

Уже давным-давно Лемзя по количеству книг, выпускаемых на душу населения, перегнала все обитаемые миры в ближайших обозримых частях Метагалактики. Но ведь оставались еще неизвестные, неоткрытые миры! А вдруг там выпускают еще больше? Это «а вдруг» придавало лемзянам силу, бодрость и вдохновение, так необходимые при переписке книг.

Книги писали все. Запрещение писать научный труд или монографию считалось самым жестоким наказанием. Истинные лемзяне этого не выдерживали. Но, к счастью, запрещение писать применялось крайне редко, только к закоренелым преступникам.

Книг выпускалось много. Может, пятьсот, а может, и пять тысяч на человека Точно этого никто не знал. Статистики уже давно побросали свою работу и теперь тоже писали книги. Один даже именно по статистике. Расхватывались же книги молниеносно. И каждая давала начало десяткам других.

А на скамейке умирал мыслик — разумное существо. Умирал от недостатка информации.

Игорь начал приходить в бешенство. Положив мыслика на скамейку, он вскочил на ближайшее крыльцо возле книжного магазина и заговорил. Сначала он говорил зло, потом убежденно, затем просяще и, наконец, умоляюще. Он говорил о том, чтобы лемзяне написали несколько книг, в которых бы действительно была информация. Ведь умирает мыслящее существо!

Лемзяне удивленно останавливались возле странного оратора, на несколько минут отвлекаясь от переписывания книг. На их лицах появлялось негодующее выражение. Этот пришелец говорил явную чепуху. Только идиот мог придумать такое. Вскоре лемзяне поняли, что они зря теряют время, и начали безмолвно, но поспешно расходиться.

Игорь взвалил умирающего мыслика на плечо и угрюмо побрел к своему «Громовержцу». Лучше бы он не делал этой остановки!

— Послушай, друг, — сказал он. — Не торопись умирать. Мне кажется, что на Земле тебе хватит информации. Крепись. Я буду рассказывать тебе сказки.

И Игорь рассказывал мыслику сказки до тех пор, пока корабль не вошел в трехмерное пространство уже в окрестностях Земли. Игорь немедленно связался по радио с Управлением по Внегалактическим Цивилизациям и сообщил все, что произошло с ним и мысликом.

На космодроме его ждали сотрудники Управления и грузовые авиетки с несколькими Большими Энциклопедиями

Видя, что его никто не расспрашивает, Игорь немного потолкался рядом с авиетками, прощально махнул рукой уже повеселевшему мыслику и отправился к диспетчеру космодрома. Пора было разгружать «Громовержец».

С мысликом он больше никогда не встречался.

В печати, по радио и телевидению о нем говорили тоже очень мало. Не такое это уж и значительное событие — еще одна неизвестная ранее цивилизация.

В разговорах с друзьями за стаканом тонизирующего шипучего напитка Игорь часто развивал недавно разработанную им гипотезу о путях мыслящих существ во Вселенной. Эта гипотеза увлекала его несколько месяцев. Она была не то чтобы антинаучной, а просто, по-видимому, не имеющей смысла. Друзья подшучивали над Игорем. Сначала нападки на свою гипотезу он воспринимал всерьез и с отчаянием защищался, но постепенно и сам начал охладевать к ней.

Гипотеза заключалась в том, что когда-то давным-давно все мыслящие существа питались только информацией. Постепенно там, где накопление информации шло медленно или вовсе прекращалось, пища для души заменялась пищей для желудка. Этот мучительный процесс радикальной перестройки занял, по-видимому, очень большой период времени и за несколько тысяч лет до новой эры (для цивилизации Земли) полностью закончился. Во всяком случае, о нем не сохранилось никаких воспоминаний или записей ни в шумерской, ни в египетской культурах, ни в культуре майя или ольмеков. Правда, и в настоящее время требуется пища для, души, но разве в таком количестве, как мысликам?! Гипотеза Игоря разбивалась шутя. Но иногда он все-таки сопротивлялся.

— А как вы думаете, почему говорят: «В этой статье много воды», «я не могу переварить эту информацию», «книга несъедобна»? А? Вы думаете, по аналогии с пищей и желудком?.. А я все-таки думаю, что наоборот!

Игорь всегда любил кому-нибудь противоречить.

Исключение

«Громовержец» приняли на девятый космодром Селги, как Игорь и хотел. Он быстро оформил все формальности, связанные с прибытием и сдачей груза с Земли, подписал график работы кибергрузчиков и внимательно просмотрел список аппаратуры, которую он должен был доставить в Солнечную систему. Аппаратура показалась ему очень любопытной и даже несколько неожиданной. Затем он отправился на стоянку авиеток, чтобы навестить своих друзей: Гела и Найю. Поселок, в котором они жили, находился километрах в пятистах от космодрома. Улетая с Селги два месяца назад, он обещал им вернуться. И вот — вернулся.

Авиетка шлепнулась посреди группы коттеджей, расположенных в роще деревьев с белыми стволами и фиолетовыми стрельчатыми листьями. Дверь домика Гела оказалась закрытой. И Игорь, чувствуя себя здесь своим, влез в открытое окно. В комнате никого не было, но за стеной слышался приглушенный шум голосов.

— Гел! Это я, Игорь! — на всякий случай крикнул капитан «Громовержца».

Ему никто не ответил. Тогда Игорь открыл дверь в другую комнату. В глубине ее во всю стену был виден большой зал какой-то лаборатории. Несколько человек стояло и сидело возле незнакомых ему аппаратов и приборов. Игорь шагнул вперед, очутился в лаборатории и крикнул, увидев Гела и Найю:

— Привет! Я…

На него замахали руками, словно он помешал. Голубая девушка оглянулась и лишь покачала головой. Игорь повернулся и хотел выйти, но перед ним оказалась сплошная матовая стена. Комната, в которой он только что находился, исчезла… Игорь растерянно топтался на месте, не зная, что делать, потом сделал шаг к стене… и снова очутился в комнате, во всю стену которой была видна все та же лаборатория.

На чужих планетах часто попадаешь впросак. Что это? Нуль-транспортировка? Но на таких маленьких расстояниях!.. Невероятно!.. И тут он вспомнил, что груз для Солнечной системы и представлял как раз аппаратуру нуль-транспортировки. Интересно…

Игорь не утерпел, выпрыгнул в окно и обежал домик. Коттедж как коттедж, с окнами, входной дверью и стенами. Значит, действительно нуль-транспортировка… Когда он вернулся в комнату, в проеме стены возник огромный зал с тысячами прогуливающихся голубых людей… А не шагнуть ли еще раз в экран? Если что-нибудь окажется не так, он просто отступит… Игорь решился и сразу же оказался в зале с полированным полом и терявшимися где-то в вышине потолками. За его спиной возвышалась лишь гладкая колонна. Отступать было некуда, но он никому и не мешал здесь! Постояв, Игорь нерешительно двинулся вперед. Ему было все равно, куда идти. Толкаясь в толпе, он обратил внимание на красивого молодого человека с выпиравшими из плотно облегавшей его рубашки рельефными могучими мускулами. С атлетом шли две девушки, лицо одной из них поразительно напоминало лицо древнеегипетской царицы Нефертити. Все трое прошли мимо Игоря и растворились в водовороте людей.

Голос, раздававшийся сразу отовсюду, называл какие-то имена. И то одна, то другая группа голубых людей, торопливо шагая, скрывалась в дверях в дальнем конце зала.

Неожиданно Игорь очутился возле столика с надписью «Прием заявлений»; не успел он отойти, как старичок, сидевший за столиком, спросил:

— Ваше имя?

Игорь ответил.

— Судя по цвету кожи, вы не с Селги?

— Да, я землянин.

— У вас есть здесь ливанна?

Игорь замялся. Что такое «ливанна»?.. Спрашивать ему не хотелось, вечером он все узнает у друзей.

— Ее здесь нет?

— Нет, — облегченно выдохнул Игорь.

— Почему она не пришла? У нас нет ограничений для людей других планет. Ее имя, адрес?

— Не знаю, — Игорь развернулся, собираясь нырнуть в толпу.

— Не знаете? — удивился старичок. — Но такого не может быть! Она отказывается?

— Да. То есть, нет! — Игорь устал от разговора неизвестно о чем. — Нет у меня никакой ливанны!

— Вы впервые на Селге?

— Я был здесь уже много раз.

— Тогда я ничего не понимаю. Невероятно. Это чрезвычайно редкий случай. У вас есть ливанна, но вы просто не знаете об этом. Обратитесь ко мне через два часа.

Игорь, наконец, скрылся в толпе. Надо скорее встретиться с друзьями. Что здесь все-таки происходит?

От нечего делать он довольно долго бродил по огромному залу. Голова шла кругом от бесконечных поворотов, разворотов, шума, света, странных выражений лиц. Надо найти выход из зала. Посидеть где-нибудь под деревьями. Упасть на фиолетовую с синими прожилками траву. Отдохнуть от всего этого.

Внезапно он остановился. Вот те две девушки, которых он уже видел. А юноша? Юношей тоже было двое! Совершенно одинаковых, с похожими движениями, жестами, улыбкой. Да, они улыбались. А девушки выжидательно смотрели на них. Это же близнецы! Смешная ситуация.

— Айра, — сказал один из молодых людей. Девушка с лицом Нефертити вздрогнула и вдруг заплакала, не закрывая лица и словно даже не замечая этого.

— Я боялась, Сэт, — сказала она сквозь слезы. — Что бы они ни говорили…

— Айра, уйдем отсюда. — Он обнял ее за плечи и увлек в толпу.

Девушка задержалась. Остановилась. Оглянулась.

— Но ты так похож на него!

— Сейчас нам лучше уйти отсюда.

— Нет… Я что-то поняла. Мне плохо! Ты совсем другой!

Юноша поднял Айру на руки, прижав ее лицо к своей груди, и пошел через расступившуюся толпу.

— Отпусти меня! — вырывалась девушка. — Это не ты… Ты совсем такой же… Что теперь будет со мной? Я ничего не знаю! Отпусти меня!

Но юноша не выпускал Айру из рук. К ним быстро подошла женщина в халате врача, приложила к виску девушки блестящий диск, и та затихла.

— У нее это очень быстро пройдет, — сказала женщина. — Только пореже встречайтесь с вашим близнецом.

Юноша, как драгоценную хрупкую ношу, бережно понес девушку на руках.

Постояв еще немного, Игорь решил искать выход. Только теперь он обратил внимание, что в толпе преобладают именно близнецы. Какой-то всепланетный съезд близнецов!

Число голубых людей в зале не уменьшалось. Пожалуй, даже становилось больше. Случайно Игорь оказался возле колонны. Какая-то девушка нажала несколько выступающих из нее кнопок, и на колонне появилось изображение здания. Девушка шагнула вперед, прямо в колонну и исчезла. Так же поступали и другие. Только на колонне появлялись каждый раз совершенно непохожие друг на друга изображения. Это были целые комнаты, лаборатории, дворики, улицы, площади, перекрестки, сады. Люди входили в эти изображения и исчезали вместе с ними.

Игорь несколько раз обошел вокруг колонны, затем решил понаблюдать, в каком порядке и сколько кнопок нужно нажимать. Хорошо бы очутиться где-нибудь в лесу, недалеко от стоянки авиеток, чтобы в любое время можно было добраться до знакомого поселка. Но люди так быстро нажимали кнопки, что он ничего не разобрал и не понял и, решив, что придется рискнуть наугад, еще минут десять кружил возле колонны. И только сообразив, что на него начали обращать внимание, небрежным шагом подошел к колонне, нажал несколько кнопок и, не успев разобрать, что за изображение появилось перед ним, шагнул вперед.

Очутился он в незнакомой комнате. Солнце светило в широкие распахнутые окна. В углу перед зеркалом стояла девушка. Очевидно, она увидела незнакомца именно в это зеркало, потому что резко обернулась. Высокая прическа на ее голове была разлохмачена.

— Какой ты, — сказала она без всякого раздражения или испуга. — Какой ты неосторожный. Разве можно входить в чужую комнату без разрешения?

Игорь молча попятился назад. Там должно быть спасение. Но спина ощутила лишь гладкую холодную поверхность.

— Я не хотел, — покраснев от смущения, сказал Игорь. — Я не знал. Куда…

— Нажми кнопки и будь в следующий раз осмотрительнее.

Игорь с удивлением уставился на ряд кнопок, выступавших из панели стены, и вдруг ему стало так неуютно, так стыдно, что он вскричал:

— Не знаю!.. Я ничего здесь не знаю!

— Какой ты, — снова сказала девушка и пошла прямо на него. Игорь отскочил в сторону. Из соседней комнаты доносились голоса:

— Сиб, ты скоро переоденешься?

— Мы, наверное, еще успеем сыграть пару партий в шахматы.

— Поторопись, Сибилла!

— Сиб! Сибилла!

Девушка остановилась в двух шагах от Игоря и нетерпеливо спросила:

— Куда тебе?

— Не знаю.

От девушки пахло лесом.

— Какой ты, — в третий раз сказала девушка. — Хочешь в парк?

Игорь кивнул. Девушка нажала кнопки, но капитан вдруг, даже не взглянув на изображение, метнулся к окну, перебросил тело через подоконник, упал в траву, ободрал ладони о какие-то колючки, вскочил и побежал, не разбирая дороги, перепрыгивая через ручьи и канавы, остановившись лишь на вершине холма. Сердце бешено колотилось. Игорь лег на траву и с удивлением отметил, что не знает, с какой стороны он прибежал. Трава была чуть-чуть влажной. Отовсюду доносился стрекот незнакомых насекомых. Ослепительно голубое солнце спускалось к далеким горам. Немного отдышавшись, Игорь рассмеялся. Прошло только два месяца. Два месяца назад ему казалось, что он знает Селгу достаточно хорошо. Правда, он и тогда попадал впросак, но не настолько, чтобы стыдиться своего невежества. А сейчас?

Игорь встал, отряхнул с одежды комочки земли, сухие листья, травинки и начал спускаться с холма. Во что бы то ни стало нужно найти авиетку. В. ней он будет чувствовать себя уверенно. Капитан спускался довольно долго, на ходу машинально срывая попадавшиеся под руку цветы. Наверное, он все-таки спускался по другую сторону холма, потому что ему не попалось на пути ни камней, через которые он перепрыгивал, ни ручья. Потом он наткнулся на тропинку и побрел по ней, точно зная, что тропинка приведет его куда-нибудь.

Тропинка долго петляла между деревьев и кустов. Воздух стал прохладнее. Приближалась ночь. Чужое солнце уже зацепилось за верхушки гор, осветив оранжевым отсветом далекие вершины, а Игорь все шел, похлопывая себя по ногам коротеньким прутиком и потихонечку насвистывая. Тропинка то поднималась на какой-нибудь бугор, то опускалась в ложбинку. Иногда ему приходилось карабкаться, цепляясь за тоненькие ветки кустов. Несколько раз он падал. В душе наступила кроткая тишина, и он уже с улыбкой вспоминал события прошедшего дня.

Всегда так. Увидишь непонятное и хочется его понять. И не дает покоя неизвестное. Тайна заманчиво и настойчиво влечет тебя в водоворот событий, до которых тебе еще вчера, еще час, минуту назад не было никакого дела.

А надо ли стараться понять, чем живут красивые голубые люди Селги? Ведь они все-таки отличаются от нас. Своими заботами и мечтами, мыслями и самим образом мышления… Игорь был уверен в этом.

Капитан надеялся, что тропинка приведет его к авиетке и он полетит к своим друзьям. Там будет много смеха и стакан зеленого шипучего вина. Гел, как обычно, большую часть времени будет молчать и тискать в громадной ладони свой подбородок. Нет сомнения, что он влюблен в Найю. А она?.. И тут Игорю снова пришло в голову: что же сегодня происходило в зале? Почему Айра вырывалась из рук Сэта? Ей было плохо?

— Почему Айре было плохо? — Он опомнился и сообразил, что кричал вслух. — Что здесь происходит? Ответьте!

Перед ним стоял домик. Солнце скользнуло за горы. Все окутала темнота. Лишь на самом горизонте чуть искрились и блестели вершины гор.

Игорь остановился возле низенькой ограды. В доме слышался тихий смех. Потом два красивых голоса, мужской и женский, низкими голосами запели песню, но слов нельзя было разобрать. Эти два голоса, переплетаясь, временами почти затихали, чтобы через мгновение вновь зазвучать громко, призывно. Они заставили Игоря задержаться, затаить дыхание, но вдруг неожиданно, на высокой ноте, смолкли. В домике зашумели, но никто не аплодировал, не хвалил певцов, лишь одно Игорь сумел расслышать:

— Послушай, Сибилла… Пусть только Дан не сердится и не хмурится… Я ведь не влюблен в тебя, но твоя песня разрывает мне сердце. Отчего это?

Девушка рассмеялась низким грудным смехом.

«Потому что в ней счастье!» — захотелось крикнуть Игорю.

— Хорошо, если ты этого не понимаешь, — сказала девушка и снова рассмеялась.

Заговорили все.

Игорь постоял перед оградой, раздумывая, войти ему в дом или нет, и в это время в распахнутом окне появился силуэт мужчины.

— Эй, — тихо позвал Игорь. — Я тоже слушал песню.

Силуэт вздрогнул, исчез, но через секунду в распахнутом окне появилось сразу несколько.

— Заходи!

— Что ты стоишь один?

— Заходи, заходи!

Игорь перепрыгнул через изгородь и оказался в квадрате света, падающего из окна.

— А-а, — раздался удивленный возглас. — Это он! Заходи же. Какой ты! Это тот, я вам про него рассказывала!

Кто-то рассмеялся, но Игорь ничуть не обиделся. Значит, он несколько часов бродил по лесу, чтобы выйти к тому же месту, откуда так поспешно и глупо бежал.

— У вас есть авиетки? Мне нужно лететь.

— Зачем тебе лететь? Мы тебя и так переправим. Заходи. Сегодня на Селге все празднуют день Счастья.

— Мне нужно лететь, — упрямо повторил Игорь.

— Может быть, ему есть с кем праздновать и без нас, — сказал кто-то. — Правильно я говорю?

— Правильно. Меня уже, наверное, ждут. Так у вас есть лишняя авиетка?

— Есть. Они теперь все лишние. Сибилла, это твой знакомый. Проводи его.

Компания еще некоторое время выглядывала из окон, затем по одному все исчезли в глубине дома.

— Зашел бы, — неуверенно предложил еще раз последний из них. — Мы бы тебя телепортировали.

— Нет. Я полечу.

— Как хочешь… — И он тоже отошел от окна.

Сибилла вынырнула из темноты и схватила Игоря за руку.

— Какой ты! Мог бы и остаться!

— Я слышал от тебя десяток фраз, и девять из них были: «Какой ты!» А какой я?

— Смешной. Ты ведь откуда-то прилетел?

— Да. С Земли. Я капитан грузового корабля.

— Наверное, поэтому ты и странный…

— Наверное, — согласился Игорь.

— Ас кем ты будешь на празднике?

— С Найей, — ответил Игорь. — Она работает в институте Счастья.

Девушка неопределенно покачала головой.

— А что это за праздник? — спросил Игорь.

— Ты не знаешь? Какой ты… Теперь все будут счастливы. — В ее словах, так же как и в песне, чувствовалась грусть. — Разве твоя девушка тебе не говорила? Ведь это происходило там, в институте…

Найя не была девушкой капитана. И он не знал, что этот огромный зал принадлежал институту, где работала Найя.

— А я и без того счастлива, — сказала Сибилла. Сказала Игорю или самой себе, он не понял.

— Знаю.

— Как ты можешь знать?

— Я слушал песню… Дан?

— Да. Он.

Они дошли до небольшого ангарчика. Сибилла вывела одноместную авиетку.

— Значит, это происходило в институте Счастья? — спросил Игорь.

— Ну да. Из его дверей выходили только счастливые.

— А Айре было плохо. Она плакала.

— Плачут и от счастья…

— Нет. Я знаю. Ей было плохо.

— Это тебя тронуло? Тогда найди ее. Может, она ждет этого?

— Я с ней даже незнаком.

Сибилла промолчала. Игорь открыл дверцу авиетки и сел на сиденье перед пультом.

— Ну я пойду? — Белое платье девушки смутным пятном выделялось в темноте ночи. Лицо и руки были почти незаметны. — Я пойду?

— Конечно. Иди. Спасибо тебе, Сибилла! — Игорь захлопнул дверцу. Осветилась панель управления. Игорь набрал на пульте маршрут. Ого! До поселка коттеджей было полторы тысячи километров. Это около часа полета.

Авиетка взлетела вертикально вверх и, сделав круг над освещенным домом, рванулась вслед скатившемуся за горизонт солнцу.


Дверь коттеджа Гела оказалась открытой, но сам дом был пуст. В стене-экране виднелся все тот же зал, но только теперь он был превращен в банкетный. Слышалась приятная и негромкая музыка. Нарядно одетые и счастливые люди сидели за столиками или танцевали, разговаривали, разбившись на группы. Игорь распахнул окно коттеджа и тут заметил на столе лист бумаги. Записка предназначалась ему.

«Игорь, — писала Найя. — Куда ты пропал? Неужели ты обиделся на нас? Мы тебя ждем. Система телепортировки включена. Смелее шагай в экран. Ждем».

Игорь сложил лист, сунул его в карман и уже довольно спокойно шагнул в экран. Передвигаясь вдоль столиков, он увидел своих друзей. И они его заметили.

— Игорь! Игорь!

— Твое место ожидает тебя уже два часа!

Игорь подошел к столику и сразу попал в объятия Гела. О! Тот мог превратить Игоря в лепешку.

— Оставить в живых! — взмолился капитан.

— Оставить в живых! — приказала Найя.

Игоря усадили в кресло.

— Где ты был? — спросила Найя. — Я беспокоилась за тебя. Где?

— В зале вашего института и еще в разных местах.

— Ну и как? — задал вопрос Гел.

— В общем, неплохо. Только я ничего не понял. Что же это за праздник Счастья?

— Сейчас объясню, — сказал Гел. — Ты заметил, сколько здесь похожих друг на друга людей?

— Действительно, — ответил Игорь. — Я заметил это еще днем.

— Так вот. Это близнецы. Они во всем похожи друг на друга. В привычках, в мировоззрении, в интеллектуальном развитии, не говоря уже о внешнем сходстве. Во всех своих слабостях и достоинствах. Во всем, кроме одного…

Игорь кивнул и спокойно принялся за еду. Ведь он не ел сегодня целый день.

— Слушай. Все они родились сегодня.

Игорь снова машинально кивнул. Но тут до него дошел смысл сказанного, и непроглоченный кусок стал поперек горла.

Все рассмеялись, а Гел стукнул Игоря кулаком по спине.

— Значит… значит, вы научились делать копии?

— Это не копии, потому что их нельзя отличить от оригинала, — сказала Найя.

— Интересно… Но в чем же смысл?

— Представь себе, — продолжил Гел. (Гел никогда не отличался особым красноречием. Что с ним сегодня?..) — Представь себе, что тебя любит, например, Найя.

— Меня? — Игорь снова поперхнулся и покраснел. А Найя с явной досадой отвернулась. Капитан начинал чувствовать себя неуютно. Что ж… Ему нравилась Найя. Да и кому она не нравится? Но зачем об этом говорить вслух? Ведь любит-то ее сам Гел! Это Игорь знал наверняка. Подшутить решил он, что ли?

— Я говорю: предположим, — сказал Гел.

— Ну хорошо. Предположим.

— А ты ее нет. Так ведь?

Игорь посмотрел Гелу в глаза. Лицо того было непроницаемо. Не поймешь, шутит он или говорит всерьез. Найя мельком взглянула на Игоря, и что-то грустное почудилось ему в этом взгляде.

— Предположим, — с неохотой согласился Игорь. Есть. ему вдруг расхотелось.

— Она любит тебя так, что это на всю жизнь. А ты — нет. Что ей делать?

— Не знаю. А что делают другие? Наверное, это проходит или человек просто забывает… Привыкает… Находится кто-нибудь другой.

— А если нет?

— Не знаю, — Игорь растерянно замолчал. То, что сказал Гел, было настолько известным и обычным, встречающимся миллионы и миллиарды раз, что, казалось, тут и говорить не о чем.

— А что если создать твоего близнеца? Абсолютно тождественного. С одним единственным изменением. Этот новый человек будет любить Найю. Ведь первого-то нельзя заставить, потому что каждый человек свободен в своих чувствах.

— Так это и есть всеобщее счастье?

— Да, — ответил Гел.

Что-то в его словах Игорю не понравилось.

— Я понимаю. Это слишком неожиданно для тебя, — сказал Гел.

— Все хорошо. Но только почему вы не слишком веселы?

— Мы же устали, Игорь, — сказала Найя. У нее действительно был очень усталый вид. — Ведь у нас сегодня был сумасшедший день!

— Да, да! Естественно. Я просто влез к вам со своими земными мерками… Я, наверное, не прав. Я еще слишком плохо знаю Селгу. Это неожиданно для меня. Одним махом вы решили такую сложную проблему.

— Не мы, — усмехнулся Гел. — Эта идея родилась неизвестно где и как. А рассматривал ее Высший Научный Совет. Подавляющее большинство высказалось «за»… А мы лишь рядовые исполнители.

— Значит, некоторые все же были против?

— Конечно, были.

— Ну а каковы результаты сегодняшнего дня? Все счастливы?

— Все, — ответила Найя. — Но исключения возможны.

— Ты только посмотри вокруг, — сказал Гел. — Покажи мне здесь хоть одного, кто не был бы счастлив!

Игорь впервые как следует огляделся… Глаза людей были красноречивее всяких утверждений. Да, эти люди были счастливы. Счастливы, и не скрывали этого.

Было далеко за полночь, когда люди начали постепенно расходиться. Они уходили все через те же колонны. Игорь усмехнулся. Теперь-то он уж немного разбирался в этих кнопках. Достаточно, чтобы не попадать в чужие комнаты…

— Давайте побродим перед сном по парку, — предложил Гел. И вся компания, которую Игорь знал еще плохо, с ним согласилась.

Парк лишь кое-где освещался шаровыми светильниками, так что тропинки и дорожки были едва заметны. Игорь сел на траву, обхватив колени руками, и прислонился спиной к дереву. Рядом примостилась Найя, положив голову ему на плечо. На Селге так было принято. Гел лежал перед ними, уткнувшись лицом в траву. Остальные расположились вокруг, как кому удобно. Несколько минут все молчали.

Воздух был напоен ароматом трав и цветов. Пахло корой и смолой. Эти незнакомые запахи, шорохи, звуки будили в Игоре какие-то смутные чувства… Конечно. Он чужой, чужой… Он никогда не сможет понять Селгу… Там, на Земле, все иначе. Там он является частичкой самой планеты с ее людьми и проблемами… Почему это пришло ему в голову только сейчас? Может быть, проблемы землян только количественно отличаются от проблем Селги, которые они решили уже давно? Или их образ мышления покоится совсем на других принципах? Ведь Игорь думает, мыслит совсем не так, как Гел. А сам Гел? Смог бы он принять нашу цивилизацию? Цивилизацию Земли… Понимают ли они его?

Яркие незнакомые звезды просвечивали сквозь кроны развесистых деревьев. Тихо, ласково и грустно. Но все это было не его…

— А вы сами? — спросил вдруг Игорь. — У кого-нибудь из вас тоже должен появиться близнец?

— Конечно, — спокойно ответила Найя. — Будет вторая Найя. Доктор Сарапул — мой ливанна.

Как спокойно она это сказала.

«А Гел?» — чуть было не спросил Игорь, но вовремя сдержался.

— Что такое ливанна?

— Ливанна — это человек, которому нужна твоя любовь.

— И тебе не жалко ту, вторую, Найю?

— Нет. Она же будет счастлива.,

— Рядом с этим гениальным лысым стариком?

— Игорь, — сказал Гел. — Вряд ли ты сможешь понять это сразу.

Капитан кивнул и замолчал. Гел был прав.

Все стали расходиться. Вот уже и Гел вопросительно смотрит на Найю. А та молчит, словно не замечает его. И Гел ушел, тяжело ступая по траве.

— Игорь…

Капитан все понял. Значит, Гел уже знал.

Найя чуть отодвинулась.

— Что с тобой, Найя? — глупый, нечестный вопрос.

— Ты не любишь меня. — Она не спрашивала. Она сказала это утвердительно, чтобы ему было легче ответить: «Да, не люблю». Все равно он не мог этого сказать.

— Не знаю! Я не знаю, Найя! — Это была полуложь, потому что можно было ответить только — «да» или «нет».

— А я знаю: «нет». — И она поцеловала его. В это мгновение он почти ненавидел ее, потому что в его душе начали рождаться нежность, желание, а он не хотел этого. Он не мог справиться особой… Уходи же!.. Она не давала ему говорить. Она понимала его лучше, чем он ее.

— Тебе не придется решать, — сказала она.

Капитан уснул в коттедже Тела и проснулся уже днем. Нужно побывать на космодроме, проверить график выполнения погрузки. Теперь это на Селге делалось просто! А скоро так будет и на Земле. Ведь «Громовержец» везет в своем трюме аппаратуру бытовой транспортной телепортации… Итак, выяснил Игорь, стартовать можно следующим утром.

Игоря неудержимо влекло в толпу. Набрав номер зала, он смело шагнул в экран. Тысячи людей кружились в огромном зале медленным замысловатым водоворотом. Институт продолжал создавать счастливых.

«Что делать? Значит, Найя — моя ливанна? Но ведь я не люблю ее. — Игорь пытался думать отвлеченно, как будто не о себе. — Как оставить здесь своего двойника? Неужели он действительно будет счастлив?» — Ничего он не мог придумать. Ничего.

«Это не ты, это он!» Так, кажется, кричала Айра. Досадное исключение? Издержки производства? Необходимость?

Они готовились к этому много лет и вот — почти мгновенное удвоение числа жителей. И для всех «новых» нужна еще и работа. И где гарантия, что эта лавина не начнет стремительно расти? Ведь это не опыт на собаках…

«Грандиозно и страшно! — подумал Игорь. — А может, страшно для него? А для них нет?.. Ведь они подготовлены ко всему этому… Но тогда почему была невесела Айра?..»

Через головы окружавших его людей Игорь увидел стол, у которого его вчера допрашивал седобородый старичок. Игорь протиснулся к самому столу и сказал:

— Меня зовут Игорь. Капитан «Громовержца» с Земли. Вчера вы заполняли мою анкету. Помните?

Старичок заиграл на клавишах пульта, и из узкой щели стола выскочил лист. Старичок протянул его Игорю:

— Записать вас для производства двойника?

Он так и сказал: «для производства».

— Пока нет. Ведь я имею право встретиться с ней, прежде чем…

— Имеете, — не дослушав вопрос до конца, ответил старичок. — Но заявка не помешает. Ведь вы все равно не откажетесь?

— Я хотел бы знать, где находится справочная машина, — сказал Игорь, уклоняясь от ответа.

— Странно. Но как хотите, — проворчал старичок и показал рукой куда-то влево.

Игорь отошел за первую попавшуюся колонну, благо в нее сейчас никто не входил и развернул лист.

Неужели он еще надеялся на что-нибудь другое? С листа на него живыми, смеющимися глазами смотрела Найя. Гулко и резко заколотилось сердце. Найя, Найя… Это, наверное, было возможным… Игорь скомкал лист. Всеобщее счастье! Оптом и в розницу! Легко и непринужденно! Только захоти!

Какая-то девчонка задела его плечом, засмеялась и исчезла в толпе. Игорь расстегнул воротничок рубашки. Жарко. Расправил ладонью лист. На бумаге появились морщинки и мелкие трещинки. Взгляд Найи потух… А вот и текст. Все как в магазине. Возраст, рост, вес. Основные черты характера. Место работы. Домашний адрес. Увлечения. Да-а-а… Куда уж тут маленькой кустарной любви тягаться с этим великолепно отлаженным механизмом производства счастья. Если он захочет, будет три Найи. Одна для доктора Сарапула, другая для Гела и третья для него самого.

Ну и что ж? Может быть, людям нужно десять Най. Сто! В чем же дело? Нет. Она ему просто нравится. Она очень красивая. Он любит ее!.. Нет… Он бы об этом знал. Ведь он сам-то бы об этом знал?! Вот он и знает теперь. Знает все. Он любит ее! Если она захочет… Нет!

— Вам плохо? — Перед Игорем стоял человек и застенчиво, но участливо улыбался.

— Нет. Ничего. — Игорь сложил лист и повернулся в сторону, затем внезапно обернулся. Человек все еще улыбался. — А вам? Вам хорошо?

— Конечно. Вчера и сегодня всем хорошо.

«А Айра?!» — чуть не крикнул он вслух, но только сказал:

— Значит, позавчера было плохо?

Человек растерялся:

— Но ведь теперь все счастливы.

— Еще бы! — Сунув лист в карман, Игорь натянуто улыбнулся и зашагал прочь.

Он подошел к автомату и выпил стакан холодной воды. Захотелось еще. Но и второй стакан не принес облегчения. Во рту было сухо. Сердце, глухо бухая, вырывалось из груди. Его вдруг потянуло броситься в море. И чтобы ветер свистел мокрой пеной с верхушек волн. Плыть, вкладывая во взмахи всю силу рук. Дальше в море, лишь бы плыть. Ощутить, как устают руки, как в голову закрадывается липкий страх перед бездной и как мозг лихорадочно ищет спасения. Как возникает злость, желание выплыть. Как снова вливаются силы в уже ослабевшие руки. И все поет, и мечется, и орет, и низвергается в бездну. Но это уже не страх. Это уже радость, злая, выстраданная, чуть не погибшая, но победившая… А потом упасть на мокрый песок. И пусть щупальца волн пытаются стянуть его в пучину.

Очнувшись, он увидел перед собой отполированную сотнями тысяч пальцев панель справочной машины.

Что он имел в виду, когда спрашивал у старика, где находится эта машина? Найя? Гел? Айра?.. Айра! Узнать, где она живет. Увидеть. Здесь всем хорошо. Только ей и ему плохо. Почему ей плохо?

Игорь подошел к панели пульта.

— Айра!

Сигнальные огни машины замигали.

— Почему ей плохо? — И тут же сообразил, что машина не может ответить на такой вопрос.

— Где она живет или работает?

Машина требовала дополнительной информации. Игорь вспомнил:

— Ее друга, а может быть, и мужа зовут Сэтом. Вчера у Сэта появился близнец. У нее, у Айры, лицо, как у египетской царицы Нефертити. — Откуда машина могла знать, какое лицо было у царицы Нефертити? — Больше ничего.

Машина молчала больше минуты. И Игорь уже отчаялся получить ответ, но машина все же ответила. Из щели в подставленную ладонь выпала небольшая карточка.

Это была она. Айра. Серьезная, с чуть удивленным выражением лица. На оборотной стороне адрес и место работы. Игорь, не раздумывая, направился к ближайшей колонне и через несколько секунд уже стоял в вестибюле института Статистики. Айра работала здесь.

А через минуту он увидел и ее саму. Она вышла ему навстречу легкой изящной походкой, спокойная и уверенная. У Игоря что-то оборвалось в душе. Словно исчезла последняя надежда, словно его обманули. Обманули просто и мимоходом… Он даже не поздоровался.

— Это действительно прошло?

— Что — это? — Все-таки она не улыбнулась.

— То, что произошло с тобой вчера в зале института Счастья.

— Ты спрашиваешь так, словно имеешь на это право, а ведь я даже не знаю тебя. Зачем тебе?

— Я хочу знать, прошло это или нет? Разве ты не помнишь? «Что теперь со мной будет?!» Ты вырывалась из рук Сэта. Ты хотела от него уйти… Почему?

Они шли по широкому коридору-аллее. Прохладный ветерок шевелил легкое платье Айры. Мягкий искусственный свет был теплым и ласковым. Айра остановилась, притянула к себе ветку молодого деревца и сорвала прозрачный трепещущий листок.

— Это прошло. Я даже не могу представить, как все со мной произошло. Бедный Сэт. Он прожил ужасный день. И я не знаю, почему это со мной произошло. Наверное, было нечто вроде нервного шока. — Айра улыбнулась ему такой радостной улыбкой, что он понял — эта улыбка предназначалась Сэту. Сэт сейчас был рядом с ней. Он всегда будет рядом с ней, потому что она так хочет.

Ну вот и все. Можно уходить. Можно не сомневаться — она счастлива. Проблема любви решена.

Игорь вышел на улицу. Пешеходы встречались редко, для деловых перемещений пользовались теперь телетранспортировкой.

Игорь чувствовал себя опустошенным. Он не понял, не принял того, что поняли и приняли люди Селги. Пусть он не прав, но… Неужели он боится нового, непонятного? Или эта приманка всеобщего счастья действует безотказно?.. Да полно! Никакая это не приманка! Каждый получил, что хотел.

Бесцельно бродил Игорь по улицам города. Странно, как опустели улицы. К этому тоже, видимо, надо привыкнуть.

Войдя в кабину телетранспортировки, Игорь понял: следует попрощаться с друзьями. Мало ли что он их не понял…

И Игорь нажал кнопку.

* * *

В коттедже Гела было шумно. Кроме вчерашней компании Игорь увидел и совсем ему незнакомых людей. Подняв руку, он приветствовал всех, и незнакомая девушка шепнула Игорю:

— Здесь помолвка Понимаешь, как это интересно!

— Кто? — спросил Игорь.

— Гел и Найя.

Впрочем, он мог и не спрашивать, стоило только взглянуть на Гела. Все написано у него на лице. А Найя? Увидев Игоря, она вскочила с кресла и поспешно подошла к нему.

— Игорь…

— Я уже все знаю, Найя. Поздравляю! Так будет лучше?

— Так будет лучше.

Подошел Гел и стиснул капитана своими могучими руками:

— Где тебя носит? Все выискиваешь истину? Ну и как? Нашел?

— Нашел, но по-прежнему…

Гел понимающе улыбнулся:

— Это очень трудно. Тем более мы разные.

Игоря усадили в кресло.

— Хочешь вина?

Игорь отказался.

— А как с доктором Сарапулом?

— Ты его увидишь. Он обещал быть с Найей.

— Как! — Игорь вскочил с кресла. — Уже?!

Найя кивнула и рассмеялась:

— У тебя такой испуганный вид.

— Все это было как-то вообще… А теперь с вами… с тобой… Как же вы будете работать, встречаться?

— Та Найя остается здесь, а мы с Телом улетаем на Агриколь. Там филиал нашего института. Рук и голов всегда не хватает. Да и работы много. Ведь счастье не в одной любви. Многое нужно для счастья. И каждому — свое.

Вот сейчас Игорь был с нею согласен.

— Понятно… А как идут дела вообще? На всей Селге? Все, как и предполагалось? Аномалий по-прежнему нет? Вчера я еще сомневался. А сегодня уже нет.

Найя промолчала. Гел тщательно исследовал свои кулаки и сказал:

— Все это очень сложно. И всего не предусмотришь. Появились непредвиденные исходы. Даже не то, чтобы непредвиденные… Просто процент их значительно выше, чем предполагалось.

— И какой же?

— Около пяти.

— Значит, проблема не решена?

— Нет. Но мы и не надеялись решить все сразу. Вряд ли это возможно вообще.

— Что же делать с теми, у которых не получилось?

— Не знаю. Но уже есть кое-какие мысли. Да и они сами…

— Что, они сами?

— Сегодня был случай, — сказала Найя. — Одна молодая женщина попросила, чтобы мы сделали ее близнеца для ее же мужа. И чтобы он этого не знал. Она его больше не любит. Вчера у мужа тоже появился близнец, и с ней, с этой женщиной, произошло…

— Ее имя?

— Я не знаю. Не помню. Но могу узнать. Для тебя. Хотя это тайна.

Найя вышла из комнаты.

Значит, все-таки он не один. Но это не принесло облегчения. Напротив. Ему стало очень грустно. Почему у людей хорошее никогда не получается на сто процентов?

В это время из экрана появился доктор Сарапул и… Найя. Ни за что на свете Игорь не отличил бы ее от той, которая только что вышла из комнаты. Правда, на ней было другое платье. И еще… она была с этим ученым стариком.

Игорь встал.

— Игорь! Как я тебя хотела увидеть! — Она даже обняла капитана. — Ты знаком с моим Реем?

Она сказала: «с моим Реем», а не «с доктором Сарапулом».

— Да, немного.

— А-а-а! Это тот молодой человек, который без разрешения входит в экраны. — Доктор густо расхохотался. И вообще он показался вдруг Игорю очень симпатичным. — Как вам у нас нравится?

— Неплохо…

В комнату вошла первая Найя. Обе кивнули друг другу, как ни в чем не бывало. Для Игоря это оказалось уже слишком.

— Мне нужно на космодром, — сказал он. — Прощайте же! — И не оглядываясь, направился к выходу.

— Я узнала ее имя, Игорь, — шепнула Найя, когда он проходил мимо нее.

— Не нужно. Ничего не нужно! — Он тронул ее за руку. — А ты та самая Найя? — И не дожидаясь ответа, выскочил из домика. Вышла на крыльцо и Найя.

— Да, та самая.

— Это теперь невозможно доказать.

— Возможно. Ведь я все еще люблю тебя… Прощай!

— Прощай! — Игорь бросился к авиетке.

— Ее звали Айра, — успела крикнуть Найя. — Айра!

Авиетка свечой взвилась вверх.


На космодроме было многолюдно. Диспетчер объявил, что корабль Игоря должен стартовать в пять утра. Выйдя на плоскую крышу здания, Игорь опустился в шезлонг. Спать не хотелось.

«Айра! Ее звали Айра!» Это дошло до него только сейчас. Не может быть! Неужели это она? Где она сейчас? Значит, там, в институте Статистики он видел уже не ее. Найти! Нет, поздно. Да и зачем?

Игорь не выдержал и вскочил. Бегом спустился на второй этаж, где стояла справочная машина космовокзала. На ходу вытаскивая фотографию Айры из кармана, он подбежал к машине, сунул карточку в приемную щель и спросил, еле выговаривая слова от волнения.

— Ее зовут Айра. Сегодня… она не стартовала на каком-нибудь корабле с этого космодрома?

— Нет, — ответила машина, и Игорь облегченно вздохнул.

— Она есть в списках пассажиров?

— Да. Корабль «Фреантина». Старт в два часа одиннадцать минут.

Оставалось полтора часа.

На просьбу явиться к справочной, объявленной по местному вещанию, Айра не пришла. Он нашел ее на крыше космовокзала метрах в ста от того места, где недавно сидел сам.

— Айра, — он дотронулся до ее плеча. — Я ищу тебя второй день. Я все знаю. Кроме одного. Можно мне спросить у тебя?

Она позволила одним движением век.

— Почему тебе было плохо там, в зале?

Айра перестала раскачиваться в кресле-качалке. В ее больших глазах было столько страдания и терпения, что на мгновение он пожалел, что задал этот вопрос…

— Откуда ты знаешь?

— Я был там. Я все видел. И тебя, и Сэта. Обоих Сэтов. Я был сегодня у тебя и говорил с той, второй Айрой. А потом случайно узнал, что это была не ты. Так почему?

Айра долго молчала, а Игорь не задавал больше вопросов. Наконец Айра заговорила.

— Я не люблю его… И поняла это я там, в зале… Слишком поздно. Но если бы он был один, я, наверное, этого никогда не узнала бы… А что говорит Айра, которая осталась?

— О! Она будет любить своего Сэта вечно!

— Да, они научились это делать.

— Но для чего? Ведь проблема любви все равно не решена. И разве можно ее решить с помощью науки, техники, близнецов или каких-нибудь таблеток? Каждый должен сам решать ее и по-своему.

— У них этого никто не отнял. Они решают одну проблему за другой. Когда-нибудь должна была прийти и очередь любви. Вот она и пришла.

— Почему ты говоришь: у них?

— Потому что «Фреантина» стартует через час.

— Но ведь эксперимент не совсем удачен.

— Я занималась статистикой и поэтому знаю, чего они сумели добиться в эти два дня. О! Селга когда-нибудь будет счастливейшей из планет. И уже скоро.

— Тогда почему ты покидаешь ее?

— Я не люблю Сэта, и мне кажется, что здесь я все время буду попадать в исключения. А их будет все меньше и меньше.

Наконец-то Игорь понял все. И себя, и Айру, и Найю, и Гела, всех их. Кто-то, кажется, Шекспир, сказал, что любовь — всегда исключение. Появилось два Сэта, и Айра поняла, что она уже не любит своего Сэта… Не стало исключения… Теперь Сэтов, абсолютно одинаковых может быть и пять, и десять, и сто. Одинаковых в мыслях, в поступках, в чувствах, в чертах лица. Какое уж тут исключение! Нет исключения — нет любви. Потому Айра и бежит с Селги. И Сибилла, маленькая голубая девчонка с чудным низким голосом, тоже не выдержала бы, если бы ее Данов стало два. Когда она говорила о празднике Счастья, в ее лице было что-то чуть-Чуть испуганное. И ее песня… Нет, она любит Дана, пока он такой, какой есть, пока он один, пока он составляет для нее исключение.

Ну а другие? Найя, Гел? Наверное, они находят исключение в чем-то другом, чего Игорь так и не понял. Они другие. Не похожи на него, на Айру, на Сибиллу. Они будут счастливы и на Селге.

— Но почему ты хотел узнать, что произошло со мной? Этого у меня никто не спрашивал. Даже Сэт. Меня только успокаивали и убеждали, что это пройдет. А это не прошло.

— Не знаю, — сказал капитан. — Я еще не знаю… Но если ты когда-нибудь попадешь на Землю, спроси там Игоря, капитана «Громовержца».

— Хорошо. Я обязательно спрошу.

Диктор объявил посадку на «Фреантину».

— До свиданья, Игорь.

— До свиданья, Айра.

Поющий лес

«Громовержец» — старый грузовой корабль, похожий на приплюснутую консервную банку, — вторую неделю шел с такой непостижимой для него скоростью, что уже на сутки опережал график выхода из гиперпространства в окрестностях Земли.

Игорь — капитан корабля и единственный член экипажа — немало потрудился, чтобы «Громовержец» с такой скоростью поглощал парсеки, и теперь, сидя в своем командирском кресле, ласково поглаживал панель пульта управления, вслушиваясь в многоголосую симфонию корабельных двигателей. Настроение у капитана было превосходное, и лишь одна мысль несколько удручала его. Он знал наверняка, что этот лишний день зря пропадет в блужданиях среди контор и складов земного космодрома.

Можно было, конечно, на несколько часов выйти в трехмерное пространство в окрестностях какой-нибудь планеты, побродить по непохожему на земной лесу, подышать странно пахнущим воздухом или, надев скафандр высшей защиты, взять бластер и поохотиться на диковинных чудовищ. Правилами такие остановки не запрещались, был бы выдержан график.

Игорь достал из ящичка пульта управления звездный атлас и раскрыл его на нужной странице. Палец капитана медленно полз по гладкому толстому листу, останавливаясь на мгновение возле черных точек с надписями на галактическом языке. Тоббус, Цинта, Бугиламия, Гревтеч, Адерс… Игорь попытался припомнить какие-нибудь сведения об этих звездах и их планетах, но ничего не вспомнил и махнул рукой. Где уж ему было в предыдущих рейсах заниматься этим, когда старый грузовой корабль все время отставал от графика и прийти в порт назначения стоило многих бессонных ночей.

Капитан попробовал извлечь какую-нибудь информацию из названий, но скоро был вынужден признать, что это невозможно. Тогда он закрыл глаза и ткнул пальцем в атлас. Потом осторожно открыл глаза, оторвал палец от страницы и прочитал: Карамбуния.

Карамбуния так Карамбуния! Он ввел ее координаты в кибернетического пилота. Для выхода в трехмерное пространство оставалось только нажать кнопку, но Игорь поборол искушение сделать это немедленно и сначала прошел в грузовой отсек и проверил там крепления небольших коробочек с лепестками роз с планеты Цидия. Через несколько дней этими лепестками девчонки Земли будут украшать свои волосы.

Крепления были в образцовом состоянии. Игорь вернулся в командирский отсек, окинул приборы быстрым взглядом и нажал кнопку выхода в трехмерное пространство.

А через полчаса он уже подписывал анкету на космодроме города Асхи — столицы Карамбунии. Вскоре все формальности были закончены, и предупредительные карамбунийские киберы предложили Игорю шикарный экипаж для поездки в столицу, но он отказался и пошел неторопливым шагом к видневшимся невдалеке горам, покрытым густым зеленым лесом.

Игорь легко ступал по траве, вдыхая незнакомые ароматы, иногда останавливаясь, чтобы полежать в тени деревьев. Потом он вскочил на замшелый пенек, посмотрел в ту сторону, откуда пришел. Внизу, в долине, сквозь розоватую дымку колеблющегося воздуха и нежные, полупрозрачные верхушки кустарника еще можно было различить смутные очертания космопорта. Игорь прикинул в уме, сколько километров он уже отмахал. Пожалуй, километров пять. Но в ногах не чувствовалось никакой усталости. Он нисколько не жалел, что отказался от услуг предупредительных киберов и не воспользовался ни одним из видов транспорта, который бы за несколько минут доставил его в Асху.

До Асхи оставалось еще километров пять. Десять километров пешком в такой ясный солнечный день! По яркой, сочной траве! А этот лес, который стометровыми колоннами уходит в медленно поднимающуюся гору! Нет, он правильно сделал, что пошел пешком. На Карамбунию стоило завернуть хотя бы для того, чтобы увидеть этот гигантский, могучий и в то же время странно нежный и задумчивый лес, послушать его прозрачную стеклянную тишину. Игорь уже заметил, что если долго вслушиваться в тишину леса, то в голове возникают мимолетные звуки незнакомой музыки. Даже лучи света тихонько позванивают. Но стоило хрустнуть ветке… Все пропало, снова тишина.

Игорь с шумом спрыгнул с пенька, упал на спину, раскинул руки и рассмеялся. Просто так, без всякой видимой причины. И сразу стало тихо. Это было очень странно. Чем больше шумишь, тем глубже тишина. Игорь смотрел на облака, летящие над головой, не мигая, не шевелясь, затаив дыхание. И в лесу снова зазвенела странная незнакомая музыка. Игорю на мгновение показалось, что он знает эту мелодию. Да нет же! Откуда? И, сам того не замечая, Игорь запел. Запел одним голосом, без слов.

— Извините, — раздался совсем рядом бесстрастный голос.

Игорь вскочил. В нескольких шагах от него на четырех суставчатых металлических ножках, подняв голову вверх, стоял кибер.

— Извините, — повторил он, — это была новая песенка.

— Ну и что же? — недовольно спросил Игорь. Уж очень не вовремя появился этот кибер.

— Это была новая песенка, — снова повторил кибер, и в его голосе капитану «Громовержца» почудилось недоумение. Словно фраза, сказанная кибером, имела однозначный и всем известный смысл, а он, Игорь, почему-то его не понял. — Я выдам вам патент. Это была новая песенка.

— Мне не нужен патент, — сказал Игорь, чтобы только отделаться от назойливого собеседника. — Я не изобрел ее. Это пели деревья.

— Никто не поверит, что деревья могут петь. Это ваша песенка.

Кибер ткнул паучьей лапкой себя в грудь, и из нее на колесиках выкатился печатающий механизм. Кибер ловко застучал по клавишам металлическими пальцами и через несколько секунд протянул человеку узкую карточку с водяными знаками. В ней удостоверялось, что Игорь запатентовал песенку.

— Для чего это нужно? — спросил Игорь.

В лесу снова стояла мертвая тишина.

— Таков порядок, — бесстрастно ответил кибер.

— Чей порядок? Кто его ввел?

— Я не отвечаю на бессмысленные вопросы, — ответил кибер.

Игорю послышалась в его голосе издевка. Кибер не без изящества спрятал в своей груди печатающий механизм.

— Все равно. Песню нельзя запатентовать! Это бессмысленно, — убежденно произнес Игорь.

Кибер замер на несколько секунд, словно пытаясь что-то вспомнить. Коленки его медленно подрагивали. Левый глаз слегка косил.

— Извините. Это был новый афоризм. Вы получите патент, — и кибер, быстро выкатив из себя машинку, снова лихо застучал по клавишам. — Вот ваш патент.

— Это уже настолько бессмысленно, что становится интересным.

Раздалась барабанная дробь, и кибер молча протянул Игорю третью карточку с водяными знаками.

— Я снова сказал афоризм? — спросил Игорь, вконец ошеломленный.

— Да, — коротко ответил кибер, спрятал печатающий механизм и смешно, по-собачьи, зашевелил ушками.

— Пасик! — раздалось за деревьями.

Кибер несколько раз нетерпеливо подпрыгнул на месте и стремглав кинулся на голос.

— Пасик, куда ты пропал? — капризно сказал звонкий женский голос. — Ты нехороший, Пасик… Оставил меня одну.

Из-за деревьев показалась невысокая загорелая девушка в ярком красном платье и с пышной копной пепельных волос. Похожая на диковинный цветок, она неторопливо шла вниз по бугру босиком. Кибер, подпрыгивая в высоту метра на полтора, старался лизнуть ее в нос. Девушка рассерженно отмахивалась от него. Заметив незнакомого человека, она на мгновение остановилась, затем решительно подошла к нему и спросила:

— Конечно, беседовали?

— Да, — сказал кибер и понурил голову.

— Очень интересно побеседовали, — ответил Игорь, поглядывая на кибера слегка неприязненно.

— Пасик у меня очень любопытный. И везде любит совать свой нос. Впрочем, для этого они и созданы. — И без всякого перехода вдруг выпалила: — Здравствуйте! Меня зовут Арика. У меня четыре патента и два дополнительных.

— Очень приятно, — вежливо раскланялся капитан «Громовержца», пряча в карман карточки с водяными знаками и косо поглядывая на членистоногого кибера, сновавшего возле ног. — Игорь. Капитан одной консервной коробки… А у меня, кажется, три патента. Впрочем, вашему Пасику это лучше знать.

— Три патента?! — удивилась девушка. — О! Это порядочно.

Но в ее голосе, когда она говорила о своих четырех патентах и двух дополнительных, было столько гордости и превосходства, что Игорю стало стыдно за свои три, да еще полученные неизвестно за что.

— Свой второй дополнительный я получила три месяца назад за зеленую корову.

— За зеленую корову? — переспросил Игорь.

— Да. Это пришло мне в голову внезапно, как какое-то озарение. Мэр нашего города запатентовал картину «Корова на пяти ногах».

— На пяти ногах! — воскликнул капитан «Громовержца».

— Да. А я изменила цвет.

— У вас коровы имеют пять ног? — спросил Игорь.

— Какие еще пять ног? Конечно, четыре. Но на четырехногую корову патент ведь уже не получишь. Он очень умный, этот Жажога.

— Жажога?..

— Да. Это мэр нашего города. Разве вы не знаете?

— Нет. А для чего он нарисовал корову с пятью ногами?

— Ну как вы не поймете! Ведь патент выдается только в том случае, если есть существенная новизна. Вот он и нарисовал пятиногую.

— А на самом деле пятиногих коров нет?

— Откуда они могут взяться? Все коровы четырехногие.

— Угу… — пробормотал Игорь. — Теперь все понятно. Только вот зачем он нарисовал пятиногую?

— Я же вам говорила. Какой вы бестолковый! И за что только вам дали три патента?

— Я и сам не знаю.

— Чтобы получить патент, нужно что-нибудь изобрести. Понятно?

Игорь согласно кивнул головой.

— А изобретением признается отличающееся существенной новизной решение эстетической задачи в любой области искусства, дающее положительный эффект.

Игорь растерянно опустился на траву и, глядя снизу вверх, спросил:

— Только искусства?

Арика недоуменно пожала плечами:

— А где же еще можно что-нибудь изобрести?

— А наука, техника?

Арика присела рядом с Игорем и осторожно положила ему на лоб свою руку.

— Пасик, он, кажется, болен.

— Я здоров как бык! — попробовал отшутиться Игорь.

— Патент № 1278329. Выдан 243 года назад. Незаконное использование, — забубнил кибер. Игорь изловчился и поддел его носком ботинка. Пасик перевернулся, хромая, отбежал за ближайший куст и, ничуть не обидясь, продолжал, — …карается по статье № 1 Кодекса Законов. Штраф в пользу владельца патента 211 буреней.

— Что за штраф? — возмутился Игорь. — Чем я незаконно воспользовался?

Арика с опаской посмотрела на Пасика:

— Но ведь ты же сказал: «Я здоров…» — и так далее.

— Я действительно здоров как бык, — сказал Игорь, разводя в недоумении руками. — Что же здесь незаконного?

— Штраф еще в 211 буреней, — отметил кибер. Игорь запустил в него попавшейся под руку палкой, но промахнулся.

— Эта фраза запатентована. Если у тебя нет на нее лицензии, ты не имеешь права ею пользоваться, — сказала Арика. Она была явно огорчена случившимся.

— Бред какой-то. У вас что, всегда так встречают новичков?

— Так ты из провинции? — в голосе Арики промелькнуло сочувствие.

— Да. Я — человек с Земли.

— Это на юго-западе?

Игорь печально кивнул головой:

— Да, почти рядом. В соседней спиральной галактике.

— Я так и знала, — сказала Арика и снова перешла на «вы». — Штраф вы можете уплатить непосредственно Пасику. Он все передаст кому нужно.

Игорь лег на траву, рассеянно покусывая стебелек какого-то цветка. Арика пододвинулась к нему поближе и погладила по голове.

— Какой ты смешной и нелепый! Не знаешь самых элементарных вещей.

Игорь перевернулся на спину и спросил:

— А для чего тебе самой патенты?

— Их же можно продать, — оживилась девушка.

— Это очень выгодно?

— Да. Только вот с моей зеленой коровой… — девушка замялась и всхлипнула. — Никто не берет.

— Неужели никто? — удивился Игорь.

— Никто. Ну и пусть! Зато теперь никто не имеет права рисовать зеленую корову.

— Это, наверное, большое утешение?

— Да! — сказала Арика с вызовом. — Представь себе, большое!

— А-а — а! — Игорь изо всех сил старался казаться понятливым. — И что же у вас запатентовано? Все искусство?

— Да. Музыка. Живопись. Поэзия. Юмор. Афоризмы. Танцы.

И вдруг снова без всякого перехода.

— Нет, Игорь, ты не из юго-западного района. Ты, наверное, свалился с Нулы. Или, может быть, ты с Бугиламии? Ты не шпион?

— Ну, Арика, — засмеялся капитан «Громовержца», — ты поражаешь меня своей проницательностью. А что бы ты сделала, будь я действительно шпион с Бугиламии? Кстати, попроси своего Пасика удалиться куда-нибудь подальше. Он мне не нравится. Слишком назойлив. Все подслушивает, подсматривает, принюхивается. Пошел прочь!

Игорь сделал движение рукой. Пасик отскочил на безопасное расстояние и лениво почесал паучьей лапкой свое брюшко.

Арика подозрительно посмотрела на Игоря:

— Зачем ты его прогоняешь?

— А тебе он разве не мешает? Он и тебя оштрафует. Или ты знаешь все патенты наизусть?

— У каждого должен быть свой кибер. Так было всегда. Иначе вся система патентов не имела бы смысла. Каждый мог бы воспользоваться любым изобретением. Сказать, например, какую-нибудь шутку вслух, а потом отказаться. Попробуй докажи тогда, что он воспользовался чужим патентом. О, это были бы бесконечные судебные процессы. Хаос. Конец. Конец всего разумного. Конец мира. Вот киберы и помогают нам. У каждого есть кибер, который следит за соблюдением патентной дисциплины. Он и патенты выдает, и накладывает штраф за незаконное пользование чужим. Но почему ты меня об этом спрашиваешь? Каждый должен знать это.

— Я уже говорил тебе, что я не житель Карамбунии. Все это для меня так ново!

— Если ты не житель Карамбунии, значит ты с Бугиламии. — Арика испуганно закрыла себе рот рукой, чуть отодвинулась и оглянулась, желая убедиться, что паукообразный Пасик поблизости. — Ты ведь знаешь, что киберы охраняют своих хозяев? У них есть электрические хлысты.

— Нет, не знаю, — сказал Игорь и, помолчав немного, спросил: — А разве, кроме Карамбунии и Бугиламии, в мире нет других обитаемых миров?

— Откуда же им взяться?

— Да, довод неотразимый. — Игорь снова лег на траву, а Арика своим приятным голоском затараторила что-то о своей бедной зеленой корове.

Лес молчал. Все в нем замерло. Ни малейшего движения, хотя по небу несутся облака. Значит, ветер все-таки есть?! Значит, движение все-таки есть! Тогда почему все вокруг замерло, затаилось? Потому что Арика не может закрыть рот? Тишина, потому что в лесу есть посторонний шум? А какая симфония звучала в лесу! Но ведь он пел вслух! И лес его не испугался, не затих. Странный лес.

— Арика, — вдруг спросил Игорь, — ты часто бываешь в Поющем Лесу?

— Разве лес может петь? — удивилась девушка. — Ты что-то путаешь, Игорь.

— Никто не поверит, что лес может петь, — ехидно заметил Пасик. — Я уже говорил ему.

Арика весело расхохоталась:

— Ты очень забавный парень, Игорь. И что же это за лес? Где он расположен? Неужели прямо на Карамбунии?

Теперь Игорь с удивлением посмотрел на девушку:

— Но ведь лес, в котором мы сейчас находимся, — Поющий Лес!

— Ошибаешься, — жестко сказала Арика и сразу стала серьезной. — Этот лес называется Всегда Молчащим Лесом. Здесь всегда тихо. Очень тихо.

— Это потому, что ты все время говоришь. Попробуй помолчать. И он запоет.

— Ошибаешься, — повторила Арика. — Он будет молчать. Сейчас ты убедишься в этом.

Арика села, поджав под себя босые ноги, и притихла. Несколько минут они оба не шевелились. В лесу было тихо. Так тихо, что становилось нехорошо на душе. Мрачная, ледяная тишина. Лес молчал. И Игорь, не выдержав, заговорил первым.

— Сейчас он действительно почему-то молчит. Но ведь он же пел! Я слышал музыку. Я даже сам запел вслух, и твой Пасик выдал мне патент. Пасик, это ведь правда?

— Никто не поверит, что лес может петь, — с достоинством ответил Пасик.

— Но я не успел запомнить мелодию. Твой паукокибер сразу же вручил мне вот этот патент, — Игорь достал из кармана продолговатый листок и протянул его девушке. — У меня есть патент, но у меня нет самой песни. Я ее забыл. Понимаешь, забыл! А Лес, наверное, обиделся. Поэтому и молчит. Не веришь?

Арика отрицательно покачала головой и сказала:

— Твоя песня должна быть записана в запоминающем устройстве Пасика.

— Тогда прикажи ему, чтобы он ее проиграл!

— Я этого не могу сделать. Ведь это твоя песня. Сделай сам.

— А он меня послушает?

— Конечно, если ты ему покажешь свой патент.

Игорь протянул лист с водяными знаками к самым глазам кибера. Тот, зашипев: «Вижу, вижу!», нажал кнопку на своей груди, и капитан «Громовержца» услышал мелодию, которую он пел здесь, в Поющем Лесу.

Арика вся подалась вперед. Удивление и восхищение было написано на ее лице. Мелодия была несложная, да и певец из Игоря был неважный. И все-таки девушку все это очень взволновало. А мелодия скоро кончилась.

— Ну как? — спросил Игорь. — Теперь ты веришь, что эту песню сочинил Лес?

— Ты изобрел чудесную песню, Игорь. Я ее буду иногда напевать про себя.

— Пой вслух, если она тебе нравится.

— Ты думаешь, что у меня тысячи буреней? Чем же я буду платить штрафы?

— Это все из-за того, что у меня на нее есть патент? Но я не возражаю. Пой.

— А Пасик на что? Он сейчас же наложит штраф в тысячу буреней.

— А ну-ка пошел отсюда, паук! — Игорь вскочил и пошарил в траве, ища какую-нибудь палку.

— Игорь, это бесполезно. — Арика потянула его за руку. — Сядь со мной. От Пасика никуда не денешься. Он все равно все будет знать. Он все видит и слышит.

— Так как же вы в таком случае поете? Покупаете лицензии на любимые песни?

— Конечно. Только это очень дорого. Последний раз я пела, когда мне было семнадцать лет. Это было в мой день рождения. Папа купил мне в подарок одноразовую лицензию одной очень грустной песенки. О! Как это было чудесно!.. А ты говоришь — Поющий Лес. Разве такое бывает?

— Было, — упорно повторил Игорь. — Было! А хочешь, я подарю тебе эту песню? А?

Арика сначала не поняла смысла слов, сказанных Игорем, а потом испуганно замахала на него руками.

— Что ты! Не делай этого!

— Пасик, сюда! — крикнул капитан «Громовержца». Кибер подбежал поближе, но остановился на почтительном расстоянии. — Этот патент принадлежит Арике. Я дарю его ей. Понял?

Пасик осторожно взял лист, протянутый ему, разорвал на мелкие части, ткнул себя пальцем в грудь и застучал по клавишам машинки.

— Игорь, не делай этого! Я уже не смогу отдать тебе патент. Ведь дарить можно всего лишь один раз!

— Глупая! Я дарю его тебе навсегда! Что в этом особенного?

— У тебя, наверное, очень много буреней?

— У меня нет ни одного буреня.

— Тогда зачем ты подарил патент? Надо было отдать вместо штрафа. Может быть, ты и этого не знал?

— Не знал. Но если бы и знал, ничего бы не изменилось. Подарил, и все. У меня есть еще два патента. Этого будет достаточно, чтобы рассчитаться?

— Да. Но тогда у тебя ничего не останется. Без патентов и буреней! Что ты будешь делать? У меня есть деньги, я внесу их за тебя. Хорошо?

— Плохо. Плевал я на патенты. Пасик, лови! Ну теперь я тебе ничего не должен?

— Задолженность погашена, — мрачно ответил Пасик.

— Ну и прекрасно. А теперь, Арика, спой свою песенку. Я ее тоже с удовольствием послушаю.

— Я так давно не пела. Не знаю, получится ли?

— Получится!

По небу, догоняя друг друга, плыли облака. Их становилось все больше. Ветер изменил направление. Воздух трепетал в ветвях безмолвных неподвижных деревьев. А деревья по-прежнему молчали. Арика опустилась на колени и запела, подняв вверх руки. У нее был красивый и сильный голос.

Голос рвался в вышину, к облакам, мягко расстилался по траве, шевелил листья деревьев. Голос девушки расшевелил Молчащий Лес. Игорь удивленно осмотрелся. Лес пел. Нет, он не пел, он аккомпанировал голосу сотнями скрипок, арф, флейт, виолончелей. Мягкая дробь барабанов и гулкие глубокие звуки контрабасов. Игорь встал и повернулся на месте. Весь Лес! Весь Лес исполнял эту необыкновенную песню. Это уже была не просто песня. Это был концерт для голоса с оркестром. Даже Пасик замер и, кажется, внимательно слушал. Игорь закрыл глаза и медленно закружился, чувствуя, как всю его душу наполняет странная радость и грусть. И в это время голос, плавно замирая, стих.

Затих и Лес.

Пасик украдкой вытер глаза платочком и тотчас же спрятал его в нишу на правом боку. Арика прижала руки к груди и прошептала:

— О-о! Как это было чудесно!

— Да. Это было чудесно. У тебя такой сильный и красивый голос. И ты поешь только раз в несколько лет?

— Я пела раза два или три.

— Ну а теперь ты слышала, как вместе с тобою пел Лес? Даже Пасик расчувствовался, хотя, как я предполагаю, ни за что в жизни в этом не признается.

— Игорь, зачем ты меня разыгрываешь? Я не слышала, как пел Лес. Я даже свой голос слышала как будто во сне. Откуда-то издалека. Это было так странно.

— Конечно, ты могла и не заметить. Но ведь я-то слышал. Слышал! Прошу тебя, спой еще раз и прислушайся к Лесу.

Арику не надо было просить дважды. Казалось, она была готова петь с утра до вечера.

И снова Игорь отчетливо, всем своим существом ощутил, как пели, дополняя друг друга. Лес и девушка, как Лес аккомпанировал голосу и как старался он побороть легкую грусть Арики, наполнить ее душу ощущением счастья и красоты.

Кибер отбежал за ближайший куст и там потихонечку вытер нос. Он опять расчувствовался.

А Арика снова ничего не слышала.

— Ты слишком увлекаешься, — глотая комок в горле, сказал Игорь. — Это, конечно, очень хорошо. Но так ты действительно ничего не услышишь. Давай проведем эксперимент. Ложись на спину и смотри в небо. А ты, Пасик, перестань хлюпать носом и замри… Тише. Сейчас, если не шуметь, будет музыка. Сейчас она начнется.

Хрустальная тишина Леса заколыхалась, пришла в движение, зазвенела тоненькими тростиночками, колокольчиками, камышинками. Волнами зашевелилась, запела густая трава, затрепетали в медленном танце листья. Как все необыкновенно! Красиво, ласково и стройно пели листья Леса. Но вот по траве пробежали первые смутные, неясные признаки тревоги. Нет, показалось. Все спокойно. Лежать и слушать. Вот в чем счастье. Слушать эту совершенную красоту.

Лес пел о человеке. О человеке, который увидел в облаках, плывущих в бездонном голубом небе, лицо любимой. Оно все время меняется. Смеется и радуется, грустит и плачет. Оно все время разное и одно и то же. Оно одно, потому что любимое, и разное, потому что живое. Лес пел о человеке, который увидел в стройном деревце обнаженное тело своей любимой и обнял его. И о том, как в стремительном полете птицы человек узнал свою мечту. О звездах, об этих маленьких светлячках на черном покрывале Ничто. О человеке, который покорил это великое Ничто. Это великое Все.

И вдруг песня оборвалась. Сотни труб и кларнетов застонали одновременно и неожиданно. Деревья замахали руками, сопротивляясь свирепому ветру, ворвавшемуся в их стройный, красиво звучащий мир. А флейты ветра рвались вперед, срывая с деревьев одежды. Ведь деревья стояли на их пути. Лес сопротивлялся. Трубы, флейты, кларнеты разорвали небо на сотни кусков, и небо упало вниз. Ударил огромный барабан. И вот уже ничего не слышно, кроме сплошного грохота…

Арика трясла Игоря за плечо:

— Ты снова пел. Это было еще лучше!

Игорь вскочил. Гремел гром где-то высоко над лесом. Крупные капли дождя барабанили по лицу, рукам, голым ногам девушки, по траве и листьям.

— Ты изобретаешь песни на ходу. Пасик уже выбивает тебе очередной патент. Так, чего доброго, ты скоро станешь мэром Асхи.

— Значит, ты опять ничего не слышала?

— Ты пел. Я слышала.

— А Лес? Ведь это он пел!

— Нет, Игорь, этого я не слышала. И никто никогда этого не слышал. Этот Лес всегда молчит. Бежим!

— Куда? — Игорь с грустью посмотрел на Арику.

— В город. Из Леса. Ведь дождь.

— Действительно. — Игорь рассмеялся, рывком стянул с себя водоотталкивающую рубашку и накинул на плечи девушки. Та сделала движение, как бы сбрасывая ее с себя.

— Я ведь все равно уже промокла.

— Промокла до нитки, — улыбнулся Игорь.

— Игорь! — закричала девушка. — Этого нельзя говорить. Что ты наделал!

Капитан «Громовержца» посмотрел на нее с удивлением, в это время Пасик объявил об очередном нарушении Закона о патентах. Игорь отмахнулся:

— Ерунда! У меня есть чем рассчитаться.

— Как это нелепо! Такую музыку отдать за такую глупую оплошность. Я заплачу за тебя. Хорошо?

— Нет. Плохо. Ты же меня совсем не знаешь.

— Ты меня тоже.

— Послушай, а твоя зеленая корова? Я не хочу быть должным киберу. Я дарю тебе музыку, а ты мне свою зеленую корову. Идет?

Через минуту дело было улажено, и зеленая корова перешла в собственность какого-то неизвестного счастливца.

Арика снова повеселела и, держа Игоря за руку, бежала по Лесу, разбрызгивая капли воды и не разбирая дороги. На опушке Леса она, запыхавшись, остановилась и схватилась правой рукой за грудь, тяжело дыша.

— Зря бежали. В Лесу было так хорошо.

— Зря, — согласился Игорь.

По его загорелому торсу стекала ручейками вода. Волосы намокли и слиплись на лбу.

— Ты такой добрый. Почему? — лукаво спросила Арика.

— С чего ты взяла, что я добрый?

— Но ведь ты подарил мне две песни. Незнакомой девушке.

— Я могу подарить их столько, сколько мне придет в голову. Просто у нас любую песню может петь каждый.

— Ты рассказываешь сказки. Я все равно в это не поверю. Не хитри. Я знаю, в чем дело. Ты в меня немного влюблен. Правда ведь?

Игорь рассмеялся.

— Я влюблен во всех красивых девушек. И всем готов дарить песни.

— Значит, ты считаешь, что я красивая?

— Да. Ты ведь это и сама знаешь.

— Знаю, — тихо сказала Арика и смешно сморщила нос.

Дождь все еще лил как из ведра. Игорь и Арика сбежали вниз по косогору по мокрой скользкой траве. Пасик с понурым видом трусил за ними. Девушка несколько раз чуть не упала, но Игорь вовремя подхватывал ее и удерживал. И все-таки в самом низу, почти у самой дороги, они оба упали. Перемазанные грязью и мокрые, они сели у обочины дороги. Пасик, явно недовольный остановкой, нетерпеливо бегал вокруг них. Широкое полотно шоссе было пустынно.

— У нас скоро будет праздник Лета, — сказала Арика. — Мы уже купили лицензии на несколько шуток и острот. А теперь у меня есть две такие песни! Ах, если бы мне удалось продать свои патенты! Какой бы был праздник!

— Я постараюсь тебе помочь, — ответил Игорь.

Он вдруг задумался. Почему Арика не слышит Поющего Леса? Ведь не глухая же она! У нее такой музыкальный слух и голос, что, слушая ее, можно забыть все на свете. Тогда почему она не слышит Поющего Леса?

— Я помогу тебе, — машинально проговорил он.

— Что ты! Ты и так сделал для меня очень много. Я буду петь твои песни целый день. Такое не у всех бывает на праздниках.

— Праздник без песен. Как вы могли дойти до этого?

— Но ведь так было всегда. А у вас разве не выдаются патенты на изобретения?

— Выдаются.

— Ну вот видишь, — Арика торжествующе посмотрела на него. — Везде так!

— Правда, у нас выдаются патенты только в науке и технике.

— Что ты говоришь? — Арика с изумлением посмотрела на него. — Как мне вас жаль! Как вы могли дойти до этого? — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Игорь, скажи, что ты пошутил.

— Я сказал правду.

— Но для чего? Для чего?

— Чтобы был стимул для развития науки и техники.

— Невероятно. А разве без этого развитие науки и техники у вас остановилось бы?

— Если не будет стимула, кто же захочет что-нибудь изобретать?

— А разве вы не можете изобретать просто так, потому что это интересно, приятно, потому что не изобретать нельзя?

Арика смотрела на него. Струйки воды катились по лбу, носу, щекам, становились мутными и стекали по подбородку.

— Игорь, скажи мне правду. Откуда ты появился здесь?

— Я тебе говорил. С Земли.

— Это там? — Арика подняла палец вверх.

Капитан «Громовержца» кивнул головой.

Гроза прошла. Последние крупные тяжелые капли летнего дождя. Над Поющим Лесом небо освободилось от туч. Блестящая коричневая лента пластикового шоссе кое-где еще вспыхивала, вспучивалась небольшими водяными пузырями. За шоссе начиналось поле, покрытое высокой густой травой и усыпанное цветами. Цветы тихонечко вызванивали какую-то незамысловатую мелодию. Вдали, у горизонта, виднелись остроконечные пирамиды зданий. Это и была Асха, столица Карамбунии.

— Пошли, — Арика вскочила и потянула Игоря за руку. — И возьми свою рубашку.

— В таком виде?

— Здесь недалеко есть озеро.

Игорь встал, и они вышли на шоссе. Метров через двести Арика свернула в сторону, и Игорь увидел озеро. Они разделись, развесили на кустах свою мокрую одежду и бросились в прохладную воду, а потом упали на траву, блаженно подставив солнцу свои загорелые спины.

— А теперь расскажи мне о Земле, — попросила Арика.

— На моей родине каждый может говорить, что захочет, петь, что ему нравится, рисовать все, что ему вздумается, танцевать, играть в театре и смеяться. — И Игорь рассказал ей о Земле.

Арика слушала все это с волнением и недоверием. Она сидела перед ним на коленях, то машинально откидывая волосы со лба, то срывая травинки, то прижимая маленькие кулачки к груди и покусывая губы.

— Это сказка? — простодушно спросила она, когда Игорь кончил рассказывать.

— Это правда.

— Я не могу в это поверить. Даже представить себе это не могу.

Пасик сидел с отвисшей челюстью, недоверчиво поглядывая на капитана «Громовержца».

— Послушай, Арика, — сказал Игорь. — А разве вы не можете сочинять музыку и писать картины просто так, потому что это интересно, приятно, потому что не сочинять нельзя? Я сказал почти твоими словами.

— Ах, Игорь, но ведь существует же система патентов. И если я сразу же не возьму патент, то это сделает кто-нибудь другой. А какая мне от этого польза?

— Ты можешь умереть с голоду, если у тебя не будет патентов и буреней?

— Нет, Игорь. И пища, и одежда, и квартиры у нас бесплатные. Деньги нужны только, чтобы купить песенку, смешную фразу, движение в танце.

— Прекрасно. Значит оттого, что ты не возьмешь патент, пользы тебе мало. Но ведь и сейчас ты не можешь ни петь, ни рисовать, ни говорить смешные остроты. Да и что значат твои шесть патентов по сравнению с миллиардами уже имеющихся? Как это у вас началось?

— Наверное, когда-то, давным-давно, никто не хотел сочинять музыку, рисовать, смеяться, и вот, чтобы стимулировать искусство, ввели эту систему.

— Ага! Ты уже не говоришь, что это было всегда.

— Я не знаю, — сказала Арика растерянно.

— А если было не так? Если кому-то просто захотелось все прибрать к своим рукам? Ведь вы совсем не поете. Вас или обманывают, или вы сами бессознательно делаете это.

Арика молчала.

— Мне обидно за вас, за то, что вы никогда не слышали музыку Поющего Леса, годами не слышите шуток, рисуете уродливых зеленых коров с пятью ногами, боитесь произнести лишнее слово и платите штрафы металлическим паукам, которых сами когда-то и изобрели. Мне жаль тебя, Арика.

— Не жалей, — сказала девушка тихим голосом. Что-то в ней изменилось, сломалось. В ней уже не чувствовалось уверенности и гордости за себя. — Не жалей, Игорь. Все всегда было так.

— Ложь это! — вскричал Игорь. — Все всегда было по-разному! Прости, я сорвался, — он дотронулся до ее плеча пальцами. Она вздрогнула и сказала:

— Уходи к своим… уходи.

— Я скоро уйду.

Она оттолкнула его, скорчилась в комочек и заплакала совсем по-детски, всхлипывая и размазывая слезы ладонью. Потом повернулась к нему, опершись на вздрагивающую руку, и крикнула срывающимся голосом, в котором совсем не чувствовалось убежденности, а были только жалость к себе и страстное желание, чтобы ее разубедили:

— Не верю, не верю! И Лес не может быть Поющим! Лес всегда молчит!

Пасик открыл было рот, но не сказал своего обычного: «Никто не поверит, что Лес может петь».

— Ты злой, Игорь, — совсем тихо сказала Арика. — Ты хороший, но злой. Ты рассказываешь сказки, слушая которые человек делается счастливым. А потом сказка кончается, человек оглядывается, и ему совсем не хочется жить. Потому что вокруг все по-другому, все страшно, все вечно. А хуже всего твоя сказка про Поющий Лес. Бог с ней, с Землей. Она далеко. И я никогда не узнаю, так ли на ней, как ты рассказывал. Но ведь Лес-то рядом. И я знаю, что он всегда молчит. Всегда молчит, молчит, молчит. Это жестоко. Я теперь никогда не войду в Лес. Мне не вынести этого… Спасибо тебе за песни.

Она медленно встала, стройная, смуглая и изящная, осторожно сняла с куста свое яркое красное платье, надела его и резко тряхнула копной пепельных волос.

Игорь сидел, обхватив колени руками, положив на них подбородок, и улыбался. Весело улыбался!

Арика взглянула на него, заметила улыбку, закусила губу и гордо произнесла:

— Прощай, Игорь. Пасик, пошли домой.

Но Пасик вдруг виновато опустил голову к земле, пригибая передние лапки, и нерешительно замялся на месте.

— Прощай! — еще раз сказала Арика.

— Ты не уйдешь, — ответил ей Игорь.

Арика заложила руки за затылок и медленно, но решительно пошла к шоссе.

— Ты не уйдешь! — крикнул Игорь. — Я знаю, почему ты не слышишь Поющего Леса. Арика, я знаю! Ты услышишь его!

Девушка остановилась в нерешительности. Отчаяние и надежда были написаны на ее лице.

Игорь вскочил на ноги, путаясь в рукавах, натянул на себя рубашку, смешно запрыгал на одной ноге, не попадая другой в брюки.

— Пошли! — крикнул он, но девушка не сдвинулась с места. — Пошли! — Он схватил ее за руку чуть повыше запястья.

Они снова бросились в Лес. Спотыкаясь и чуть не падая, взобрались на косогор. За ними семенил возбужденный Пасик.

Они прибежали к тому месту, где встретились. Арика тяжело дышала. Она вся была в напряженном ожидании чуда. Он обещал ей, что она услышит Поющий Лес. Еще никто из карамбунийцев не слышал его, а она услышит, сейчас услышит. Можно было представить, что бы с ней произошло, обмани ее Игорь.

— Арика, ты веришь, что Лес может петь? — спросил Игорь немного торжественно.

— Верю.

— И ты очень хочешь услышать его?

— Очень.

— Тогда подари свои патенты.

— Кому? — испуганно спросила Арика. Потом она неуверенно взглянула на него исподлобья. — Тебе? Да?

— Нет. Просто подари. Всем карамбунийцам. Каждому! Сообщи об этом Пасику. Он знает свое дело.

— Как! И твои песни?

— И их тоже.

— Игорь, я сделаю все, как ты говоришь.

— Страшно? Страшно расставаться с ними?

— Страшно, но я верю тебе.

— Помнишь, я все говорил тебе, что Лес поет, но ты не слышала его. А я слышал, когда был один. Потом твой Пасик выдал мне три патента. И тут, захотев еще раз услышать Лес, я не услышал ничего. Мы сидели тихо, тихо, а он все молчал. Потом я избавился от своих патентов и снова услышал Лес, а ты — по-прежнему нет. Ты понимаешь?

— Я понимаю, Игорь. Пасик, я дарю тебе патенты. Я избавляюсь от них. Пасик, у меня нет больше патентов?

— Арика, у вас нет патентов… и почти нет буреней.

— А теперь слушайте, — сказал Игорь.

И они услышали.

Медленно и напевно зажурчал ручеек мелодии, ласково обнимая верхушки деревьев, шевеля и снимая с них остатки сладостной дремы. Проснитесь! Посмотрите, как прекрасно вокруг! Как прекрасен мир! Сколько в нем чудес! Пусть исчезнут расплывчатые хлопья низко несущихся туч, издав чуть слышный печальный стон. Вы слышите, как заплакала скрипка резко разогнувшейся ветки, и миллионы звенящих звуков-брызг маленькими солнцами упали на мягкую мокрую траву.

Арика пела.

Ее голос просил. Нет! Он требовал! Оглянитесь! Разве вы не замечаете, как в зачарованном хороводе кружатся деревья, аккомпанируя себе на гитарах, как они незаметными движениями поправляют свои нарядные платья. Как гордо горят их глаза. Ведь они красивы и знают это.

Голос Арики уносился в небо. Какая сила была в нем! И уже нельзя понять, кто был первым. Этот ли Поющий Лес разбудил песню в душе девушки, стоящей на коленях. Или она вдохнула жизнь в этот Молчащий Лес.

Еще несколько аккордов, и Лес смолк. Арика, сияющая от счастья, обернулась к Игорю:

— Теперь я все слышала. Он пел!

Пасик выкатил из себя печатающий механизм и выжидающе посмотрел на свою хозяйку.

— Не надо, Пасик. Подари ее людям.

— Почему же ты, Пасик, теперь не говоришь, что Лес не может петь? — спросил Игорь с иронией, но без ехидства.

— Ты был прав, — сконфуженно ответил кибер, — когда говорил, что Лес может петь. Я знаю это давно. Все киберы это знают. На Карамбунии поет каждый куст, не то что дерево.

— Зачем же ты возражал?

— Никто из карамбунийцев этого не знает. Мне бы не поверили.

— А теперь поверят?

— Наверное, нет.

— Теперь они поверят, — убежденно сказала Арика. — Какой теперь у нас будет праздник Лета! Ты останешься, Игорь? Это очень скоро. Через десять дней.

— Нет, Арика. Я улетаю.

— Но ты вернешься назад к празднику?

Капитан «Громовержца» потер лоб ладонью. Шесть дней до Земли. Один день разгрузки. И шесть обратно. Всего тринадцать. Нет, не успеть.

— Я успею, — сказал Игорь, и у него даже голова загудела, когда он вспомнил свою колымагу «Громовержца». — Я обязательно успею. До свиданья, Арика. Спой мне с Лесом на прощанье что-нибудь.

— До свиданья, Игорь! Я жду тебя!

Голос и Лес пели о Человеке.

О Человеке, который прошел мучительную, изнуряющую дорогу недоверия, жестокости, страданий и горя, но не разучился видеть прекрасное, не разучился его создавать.

Создавать, не прося взамен славы и признательности, любви и благодарности, потому что он просто не может не делать прекрасное. Это у него в крови. Это у него в сознании. В этом суть Человека.

Голос пел. Как прекрасен мир.

— Проводи меня немного, — сказал Игорь Пасику.

— Возьми меня с собой!

— Нет, ты останешься с ней.

— Мне будет трудно без тебя.

— Знаю. Но Арике будет еще труднее. Без меня и без тебя.

Платок Пасика был мокр от слез, и Игорь подарил ему свой.

Они шли тихо, стараясь не хрустнуть веткой, затаив дыхание, вслушиваясь в затихающие звуки Голоса и Поющего Леса.

Обычный день

Игорь работал с упоением. Его остро отточенное мачете бешено мелькало в зарослях тростника. Аккуратно поваленные стебли растений ровной полосой тянулись за ним на сотни метров. Ноги часто проваливались в неглубокие ямы, и тогда вода поднималась почти до пояса. Игорь на мгновение терял равновесие, но не падал. Все его тело подчинялось стройному ритму мелодии, звучавшей в голове. Иногда возникали какие-то неясные ощущения, но они проносились так быстро, что Игорь не успевал их осмыслить. Это не огорчало. Спасительный ритм звучал отчетливо. Движения были удивительно точными и быстрыми. Со стороны могло показаться, упади он сейчас, руки его с остро отточенным мачете высунутся из воды и, выворачиваясь в суставах, все так же точно, в трех сантиметрах от воды, будут ровными рядами срезать тростник.

Взмах. Руби! Взмах. Руби! Руби!! Руби!!! И вдруг ритм оборвался. Поднятые руки на мгновение замерли. Лицо исказила гримаса боли и недоумения, Игорь сделал шаг вперед. Обрушил мачете вниз. Удар получился слабый и неточный. Мачете выскользнуло из рук, Игорь покачнулся и упал навзничь. Вода хлынула ему в рот, перекошенный криком. Липкая пелена страха заволакивала сознание. Все исчезло. Не было ни тела, ни воды, ни тростника. Все заполнила непонятная, неизвестно откуда идущая боль. Мир, состоящий из страха и боли!

Гарс, загорелый великан, который рубил справа от Игоря, тоже уронил мачете и безвольно осел в грязную жижу. Жадно ловя почерневшим ртом воздух, он ждал, когда пройдет эта внезапно навалившаяся тяжесть и боль… Повернув голову, он увидел извивающееся в судорогах тело человека. Запинаясь и падая на четвереньки, с трудом переставляя ослабевшие ноги, Гарс доплелся до Игоря, дрожащими от напряжения руками приподнял его голову и помог сесть. Игорь обвел блуждающим взглядом поле. Рабочие сидели или полулежали, опершись на стену тростника.

Страх проходил. Осталась боль и смертельная усталость.

«Спасибо», — хотел сказать Игорь, но даже не расслышал своего голоса. Гарс участливо взглянул на него и опустился рядом. Его огромные руки мелко вздрагивали.

— Старый бульдог перематывает ленту… Это всегда бывает, когда перематывают ленту… Я слышал… Сейчас это кончится… Он хороший парень… Последнюю ленту не будет так гнать…

Игорь согласно кивал головой, хотя никак не мог припомнить, о какой ленте говорит Гарс. Грязь сбегала по лицу, но не было сил поднять руку и вытереть ее. Все тело нестерпимо болело. Лицо осунулось и стало землистым.

В полукилометре от них виднелись силуэты грузовых фургонов и легковых мобилей. Где-то в одном из них мастер перематывал ленту. Казалось, что взгляды рабочих прикованы к фургонам. Сейчас «Бульдог» перемотает ленту — и все пройдет. Сейчас. Еще немного.

Из фургона выскочил человек и пустил в небо ракету.

В голове медленно возникал знакомый ритм. Руки шарили в воде, ища мачете. Боль исчезла. Гарс крупными скачками мчался на свое место.

Игорь поправил эластичные браслеты на запястьях и схватил мачете. Взмах. Руби. Руби!! Руби!!! Вновь стройный ритм неосязаемой, непонятной мелодии звучал в голове. Ритм управлял мускулами Игоря. Он ни о чем не думал. Нескрываемое удовольствие было написано на его загорелом лице. Это было великолепно — рубить тростник со скоростью в десять раз большей, чем без браслетов, по колено в воде, ни о чем не думая и ничего не ощущая.

Катушка с лентой сделала последний оборот и остановилась.

И снова навалившаяся усталость вдавила Игоря в рыхлую почву и захлестнула мутной водой. Но на этот раз он не потерял сознания, с трудом встал на четвереньки, выпрямился и, еле переставляя ноги, побрел к насыпи. По обеим сторонам от него, падая и упрямо поднимаясь вновь, тянулась шеренга грязных, смертельно уставших людей. Путь до автофургонов казался бесконечным.

«Бульдог» завел мотор одного из них, съехал с насыпи и осторожно двинулся навстречу шеренге людей. Фургон приближался медленно, очень медленно. Через ветровое стекло было видно сосредоточенное, угрюмое лицо мастера. Он отчаянно крутил баранку, но огромная машина каждую секунду заваливалась то на один, то на другой бок, грозя окончательно перевернуться. Его никто не просил выезжать навстречу. Это строго запрещалось. Но он все-таки выезжал.

«Скорее стиралочку, — думал Игорь, вспоминая, что вчера рассказывал ему Гарс. — Стереть эту боль. Скорее стереть».

— Однажды я выиграл пари, — сказал Гарс. Он рассказывал эту историю каждый день, подходя к фургонам, всем, кто был рядом. Но на другой день ничего не помнил и начинал все сначала, потому что сегодня не существовало для завтра, так же, как вчера не существовало для сегодня… — Я выиграл пари, отказавшись от стирания усталости… Это было давно, не помню когда. Тело горело, как в огне, до самого утра. Выйти на работу на следующий день я не смог. Боль и усталость прошли только через трое суток. — Гарс выругался.

Игорь споткнулся и повис на нем, ухватившись правой рукой за пояс.

— Держись, уже скоро, — сказал Гарс, помогая Игорю встать на ноги, и добавил: — И выиграл-то всего-навсего потрепанный двухместный мобиль. Через месяц все равно выбросил на свалку.

Игорь плелся из последних сил. Хотелось сплюнуть липкую горячую слюну, но он даже этого не мог сделать.

— Нет, — Гарс крепче обнял Игоря за пояс, не давая ему упасть. — Теперь бы я не повторил этого спора ни за что на свете.

Они доплелись до машины почти последними. И им пришлось ждать. Куча грязных мачете валялась возле колеса. Гарс бросил в нее еще два.

Когда подошла их очередь, мастер легонько подтолкнул Игоря в фургон. Под ногами чавкала жидкая грязь. От спертого, вонючего воздуха перед глазами пошли разноцветные круги, стены и потолок медленно перевернулись и стали странно размытыми, колеблющимися, нереальными. Игорь упал, больно ударившись плечом об острый угод какого-то ящика. И эта знакомая, простая, обыкновенная боль на мгновение вернула ему сознание. Он встал и, широко расставив руки в стороны, пошел по коридору в душевую.

Снять с себя одежду он не смог. Впрочем, этого не делал никто. Теряя сознание, Игорь шагнул под холодный ливень душа. Ледяная вода снова— вернула его в реальный мир. Он был до предела мал, этот мир. В нем существовала боль, заполняющая все тело, и «стиралочка», до которой еще нужно было дойти.

Игорь упал в липкое от грязи и человеческого пота кресло. Сбоку на гибком шланге болтался резиновый шлем с металлической сеткой. Он показался Игорю непомерно тяжелым и громоздким. Кое-как приподняв и приладив его на голове, Игорь кулаком ударил по кнопке, вмонтированной в подлокотник.

Через десять секунд процедура стирания усталости кончилась. Игорь открыл глаза и удивленно осмотрелся.

— Слазь, — яростно прохрипела огромная, но изможденная фигура. — Слазь!

Игорь снял шлем, легко приподнялся с кресла, чувствуя, с какой грацией сокращаются его крепкие мускулы, провел рукой по лицу и груди.

«Грязный, — отметил он про себя. — Откуда? Что я хотел делать? Поработать один день с Гарсом?»

— Гарс, мы рубили с тобой или еще нет?

— Черт его знает! Надо спросить у мастера, — Ответил тот, вскакивая с кресла. — Пошли!

Игорь вдруг почувствовал безотчетный стыд. К счастью, это чувство прошло почти сразу же. В чем причина такого состояния, он не знал… Не мог вспомнить… Ага! Может быть, в том, что «стиралочка» вместе с усталостью и болью стирала из памяти все, что было с человеком с того мгновения, как он утром защелкивал на запястьях эластичные браслеты, и до того момента, как он вставал с кресла после процедуры стирания.

— Гарс, что со мной было? Я ничего не помню!

— Я же предупреждал тебя.

— Гарс, я ничего не помню. Это унизительно и страшно.

— Ерунда! Зачем помнить все это? Так лучше. Кажется, только надо начать работу… а она уже кончена — И Гарс громко и искренне рассмеялся.

Они пошли к насыпи, разбрызгивая черные капли и обдавая друг друга фонтанами мутной воды.

— Неужели это наша работа? — удивился Игорь, показывая рукой на длинные ровные ряды срубленных растений.

— Наверное, наша, — ответил Гарс. Но в голове его не чувствовалось уверенности. — Порядочный кусочек отмахали, не правда ли? А теперь по паре рюмок. Как ты?

— Это принято? — Игорь пожал плечами.

— Просто это приятно. Так делают все. И если уж ты направлен ко мне, то и делай, как я. А я, как все.

— Ну xopoшo. По паре, так по паре.

— Я уверен, что тебе понравится быть в нашей шкуре. А то, что ты рассказывал вчера… — Гарс презрительно покачал головой. — Это неинтересно. Мы не знаем неприятного. Вот так-то…

— Каким же образом ты узнаешь приятное?

— «Стиралочка» все знает. Она не может ошибиться. Меньше думай, больше ешь! — И Гарс рассмеялся, довольный своей остротой.

Пока они шли к насыпи, вереница людей растянулась по всему полю. Вереница сильных, довольных, улыбающихся, забрызганных с ног до головы грязью людей. Солнце перевалило за зенит, щедро отдавая им свои живительные лучи. А они воспринимали это как должное. Как что-то само собой разумеющееся и обыденное.

Фургон-душ был битком набит хохочущими и орущими людьми. Игорь и Гарс решили подождать и развалились на песке. Особенно торопиться было некуда.

— Твои планы на сегодня не изменились? — спросил Гарс.

— Как они могут измениться? Я же здесь ничего не знаю.

— Сначала поедем в Пале-Ройль?

Игорь согласно кивнул.

— Ты каким будешь играть?

— Для начала вместе с тобой, конечно.

— Значит нападающим! Интересно, сколько я сегодня забью?

— Ты про «Флорину»? — спросил, подсаживаясь, один из рабочих.

— Ну ее к черту! Плевать мне и на «Флорину» и на «Ройс». Забивать голы! Вот это да! Помнишь, как мы разгромили «Сонтик»? Шесть — один! Помнишь?

— Нет, Гарс, не помню. И ты не помнишь, — ответил рабочий.

— Ну как ото не помню. Шесть — один…

— Гарс, в тот вечер мы пользовались «стиралочкой». У тебя так болела голова. Этот матч тебе потом Фигеролла рассказывал.

— В общем, какая разница. Все равно мы их разгромили. Пойдем в душ. Там, кажется, стало свободнее.

— Пойдем, — согласился Игорь, вставая. У него было какое-то странное чувство собственной внутренней опустошенности. Или это чувствовалось в других? Все и всем здесь довольны! И, кажется, для этого есть основания. Почти за сутки пребывания на Сатке он ни разу ни видел огорченного, удрученного или просто печального лица. Лишь иногда едва заметное выражение стыда и неуловимой брезгливости. Но и то, если бы он сам сейчас не испытал этого чувства, заметить подобное выражение он едва ли смог бы.

— Игорь! — крикнул ему Гарс в самое ухо. — Ты что стал, как вкопанный? Душ, а потом по паре рюмочек? А! Увидишь, как это здорово.

Бросив грязную одежду в утилизатор и вымывшись в душе, они оделись во все чистое и не спеша пошли к своим мобилям.

Гарс вытащил из холодильника покрытую инеем бутылку и две рюмки. Обменявшись с ним незначительными фразами и допив вторую рюмку, Игорь пошел к своему мобилю.

Теперь что-то приятное наполняло все его существо. Это было не от вина. Ему вдруг захотелось попасть в Пале-Ройль. Забивать голы. Обнимать женщин. Что еще? Мысль работала вяло и лениво. И вдруг он понял — на какую-то секунду — ему просто страшно, что это ощущение сейчас пройдет. Надо что-то сделать. Он подошел к своей машине, полученной на космодроме в бюро туризма. Ярко-голубая, спортивного типа, она была красива… Игорь ласково потрепал ее по капоту, рухнул на сиденье и захлопнул дверцу. Голубой мобиль глухо заурчал и медленно тронулся с места. Стоянка почти опустела. Только несколько человек копошились около своих машин.

— Держись за мной! — крикнул Гарс. И два мобиля, похожие друг на друга, как близнецы, вырулили на пластиковую автостраду. Ветер свирепо рвал волосы, и было приятно. Сотни машин, обгоняя друг друга, мчались навстречу ветру. Летящая под колеса лента автострады, убаюкивающий шелест шин, ровное гудение мотора… Игорь был искренне раздосадован, когда стрелка спидометра поползла вниз и остановилась на цифре «80».

Начинался город.

Сутки назад Игорь посадил своего «Громовержца» на грузовом космодроме. Сатка — так называлась эта планета. Он уже трижды совершал сюда рейсы. Планета как планета. Люди как люди. Довольные, веселые, жизнерадостные. В первый раз ничего не поразило его, хотя он много смотрел, слушал, ходил, старался понять.

И лишь в третий раз прибыв на Сатку, он с удивлением отметил ускользавшее от него ранее. Сатка почти сравнялась с Землей по уровню развития техники. Недаром же он поведет на Землю корабль, груженный киборгами… Но ведь здесь всюду применяется ручной труд! В сельском хозяйстве, на заводах, при рытье каналов, в шахтах, горных рудниках. И это при наличии огромного количества кибернетических механизмов, использующихся в сфере обслуживания.

— Ручной труд дешевле, — объяснили ему. Но он не верил. И вот, прилетев сюда в очередной раз, он решил провести один день так, как проводят его рядовые жители Сатки. Один обычный день.

В бюро туризма ему выдали голубой автомобиль, адрес среднего саткианца и рекомендательное письмо.

Туризм здесь всячески поощрялся.

…Место на стоянке возле огромного стадиона Гарс и Игорь нашли сразу. Через несколько минут эскалатор уже поднимал их на трибуну. Огромная чаша стадиона Пале-Ройль, рассчитанная на триста тысяч человек, была почти полна.

Игорь и Гарс уселись в мягкие кресла. Гарс обвел отсутствующим взглядом трибуны. Игорь же любовался красочным зрелищем. Цветок стадиона был неповторим. Гул сотен тысяч голосов, иногда разрываемый громким свистом или выкриком. Движение ярких красок, загорелых золотистых человеческих рук. Пышные прически женщин. Мимолетные выстрелы нечаянно встреченных взглядов. Гибкие движения. Изящный изгиб шеи сидящей впереди девушки. Тонкий запах духов и сигар.

Гарс достал из ниши переднего кресла две микроскопические рюмочки и бутылку слинига. Друзья выпили.

На зеленое поле выходили футболисты. Чаша стадиона заколыхалась. Рев болельщиков потряс трибуны.

Тишина наступила почти мгновение!..

Зрители наклонились вперед. Каждый нажал кнопку на спинке стоящего впереди кресла. Сотни тысяч миниатюрных пультов выдвинулись из кресел. Из специальных отсеков извлечены сетчатые шлемы. Переключатели пультов ставились в положения, соответствующие одному из двадцати двух игроков. Гарс и Игорь выбрали левого крайнего нападающего «Флорины».

— На сколько минут поставить автовыключатель? — спросил Игорь. Он во всем полагался на своего нового друга.

— Пожалуй, на три, — ответил тот. — Пристегнись покрепче.

— Все в порядке.

Сотни тысяч шлемов прилегли к головам. Переключатели стояли в нужных положениях. Стадион приготовился к игре и замер. Судья поднес секундомер к лицу. Взмах руки. Резкий свисток.

Игорь мельком взглянул на свои бутсы. Чуть наклонился, готовый ринуться вперед. Центральный «Ройса» ввел мяч в игру. Короткая комбинация, и вот мяч уже у полузащитника «Флорины». Игорь, резко меняя направление, перемещался по своему краю, стараясь оторваться от защитников. Выгодная позиция! Бол понял и сделал прострел на левый край. Игорь рванулся вперед по самой бровке. У линии ворот он остановился и, не разворачиваясь, сильным ударом навесил мяч на ворота. Боль резанула по ноге. Подлец! На мгновение Игорь потерял сознание. Но только на мгновение. Вскочил и, прихрамывая, побежал к центру поля… Вратарь «Ройса» взял мяч и, ударяя им о землю, высматривал свободного игрока. Теперь работа нашим защитникам.

Трудно играть с «Ройсом». Могут сломать ногу незаметно и красиво. Хорошо, что Энн не соглашается ходить на стадион. Э-э-энн!

Атака. Мяч задел защитника. Вратарь отбивает мяч, а второй защитник сильным ударом посылает его вперед. Игорь оттягивается ближе к центру. Чуть заметное приятное покалывание в затылке и в висках, там, где в череп вмонтированы миниатюрные генераторные датчики.

Игорь удивленно посмотрел вниз на поле. A-а… Это сработал автоматический выключатель. Мысли и чувства левого крайнего нападающего «Флорины» больше не поступали в мозг Игоря.

— Ну, что, Игорь, будем играть левым? Гол почти был. И откуда выскочил этот защитник? Надо было взять чуть-чуть левее.

— Надо было взять чуть-чуть левее, — как эхо отозвался Игорь.

Гарс снова включился в игру. Игорь немного помедлил. Огляделся. Через ряд, ниже и чуть левее, в кресле корчилась молодая женщина. С поля на носилках уносили нападающего «Ройса». Женщина, наверное, играла именно его.

— Не завидую ей, — раздалось слева. Обрюзгший немолодой человек перегнулся через ряд и крикнул: — Да выключите же вы ее! Эй, кто там рядом!

Вокруг раздавались нелепые для постороннего наблюдателя выкрики, вопли, сопение, ругательства Люди дрыгали ногами, руками, головой, приглушенно стонали и хохотали.

Игорь отстегнул ремень кресла и, упав вперед, повернул ручку на пульте женщины. Она тотчас же перестала корчиться и кричать, но через мгновение заплакала. Безудержно и страшно.

Игорю показалось, что его сейчас вырвет. Надо выйти. И женщине надо выйти.

— Включи «стиралочку», дура! — крикнул сосед Игоря.

По-видимому, женщина воспользовалась его советом, потому что внезапно замолчала.

— Новичок? — спросил парень у Игоря, глянув в его позеленевшее лицо. — Ер-рунда! Играй и все пройдет. Выбраться отсюда все равно сейчас невозможно.

Комок злости и отвращения подкатил к горлу. Злости еще совершенно неясной, абстрактной, ни к кому в частности не обращенной. Сосед испуганно посмотрел на Игоря и ударил кулаком по кнопке его пульта… Игорь снова был на поле. Азарт игры усиливался. Гол в ворота «Ройса» назревал. И вот он, этот момент! Игорь ворвался в штрафную площадку, буквально волоча на себе двух защитников, и пробил в дальний нижний угол ворот. К нему подбежали игроки «Флорины», понесли на плечах.

Половина стадиона захлебывалась от восторга. Половина угрюмо сплевывала в сторону и молчала.

Первый тайм кончился со счетом один — ноль в пользу «Флорины».

Зрители, удивленно оглядываясь, приходили в себя. Возникали споры. Вскоре стадион загудел, как гигантский растревоженный улей. Какой-то мужчина вел-к выходу женщину. Ей было дурно. Она то и дело хваталась рукой за грудь. Мужчина был зол и что-то сердито говорил ей. За ними пробирался заплаканный мальчишка и нудно гнусавил: «Я не хочу из-за тебя уходить. Не хочу… Не хочу…» Стадион блестел тысячами стаканчиков и рюмок. Гарс выпил еще одну и теперь жевал бутерброд.

— Я, пожалуй, поиграю еще центральным, — сказал он. — Не может быть, чтобы он не забил гола.

— А мне нравится этот крайний, — заявил сосед слева. — Он слишком часто вспоминает свою Энн. Может, узнаю что-нибудь интересное. — И он смачно захохотал.

Игорь был оглушен. Кто он? Левый крайний? Ведь он, Игорь, только что был там, на поле. Он жил мыслями и чувствами этого человека. Ему захотелось увидеть Энн. Что представляет собой эта женщина? Он любит ее? Кто он? Тот, что на поле, или здесь, на трибуне? Думать о женщине, которую никогда не видел и не увидишь…

— Игорь, выпей, — сказал Гарс. — Меньше думай, будет лучше.

Да, да. Знакомая, успокаивающая, все оправдывающая фраза. Меньше думай! А если мозг не может переварить всего, что происходит вокруг? Здесь, на стадионе. Там, в зарослях тростника. Нет, не в этом. В головах людей… Обидно. Обидно, что этот измочаленный сосед слева будет знать об Энн… Но ведь это не из-за угла. Ведь левый крайний «Флорины» сознательно продает свои мысли и чувства… и свою Энн. Кто же из них более омерзителен? Кто? Меньше думай. Меньше.

— Игорь, выпей! Это успокаивает. — Гарс влил ему в рот что-то обжигающее. — Ты мой гость, и я за тебя отвечаю, черт возьми!

Игорь повернулся к соседу слева. Тот испуганно подобрался.

— А у вас нет в черепе датчиков? Я бы хотел посидеть в вашем мозге.

— Игорь, включай. Ты кого будешь играть? Крайнего?

— Конечно. Мне тоже стало интересно, что он будет думать о своей Энн.

— Как хочешь, — сказал Гарс. — Забивать голы, вот это да!

Во втором тайме гол забил центральный нападающий. Но и Игорь был доволен своей игрой. Он много сделал для победы. До конца тайма оставались считанные секунды. Теперь уже ничего не изменится. Энн может быть спокойна. Ноги ему сегодня не переломали.

Матч закончился.

И снова болельщики несколько секунд с недоумением оглядывали поле и трибуны. А затем над стадионом пронесся шквал рева и свиста. Игроки «Ройса» уходили с поля, опустив головы. Зрители вскочили с мест. Некоторые уже пробирались к выходам.

— Какой счет? — извиняющимся тоном спросили у Игоря.

— А! Болельщик «Ройса»! — злорадно взревел Гарс. — Два — ноль в нашу пользу.

Парень, который спрашивал Игоря, сжался и боком нырнул в толпу. Вокруг то и дело раздавалось: «Как это было? Какой счет?»

«Болельщики «Ройса», — грустно и чуть-чуть насмешливо думал Игорь. — Они уже все стерли. Слабоватые парни… Или в этом что-нибудь другое?.. Страх перед неприятным? Страх? Наверное…»

Эти люди ничего не помнили. Нервный шок от поражения «Ройса» оказался для них слишком сильным. В каждом кресле была «стиралочка». На мгновение перед Игорем промелькнуло лицо женщины, которая в первом тайме кричала, корчилась и плакала. Сейчас она смеялась. Чему? Лицо промелькнуло и исчезло в толпе.

Гарс и Игорь с трудом пробирались к своим мобилям.

— Говорил тебе, играй центрального. У меня сегодня два гола. А какой был второй! А! Заметил?

— Заметил, — угрюмо ответил Игорь.

— Впрочем, не мешало бы нам и пообедать. Как ты?

— Я сыт по горло. Улетаю.

— Брось дурить. Ты мой гость. Программа еще не кончена. Ты сегодня заработал много денег. Не повезешь же их домой?

— Я не помню, как работал.

— Какая разница… Этого лучше не помнить. Того, что не приносит удовольствия, лучше не помнить.

— Раньше работа всегда приносила мне радость.

— Врешь, — спокойно возразил Гарс. — Ты сегодня просто устал. Это оттого, что ты много видел. Утром все пройдет. Поедем в «Брикини». Там отлично готовят.

— В «Брикини» так в «Брикини», — сдался Игорь.

Мобили медленно выруливали на автостраду. А через полчаса Гарс и Игорь уже входили в ресторан «Брикини».

Свободных мест было достаточно. В глубине зала худенькая девушка играла что-то очень похожее на музыку Шопена. Оркестр отдыхал. Основная часть программы была еще впереди.

За огромной прозрачной стеной ресторана плескалось море. Оно было как настоящее. Ощущалось даже слабое дуновение ветра, пахнущего морской пеной. В море купались юноши и девушки. И каждый из сидящих в зале мог сделать то же, нажав соответствующую кнопку в подлокотнике кресла.

Официанты скользили по залу полупрозрачными изысканно вежливыми тенями. Один из них поднес сигары, коньяк и замер с позолоченной зажигалкой в красиво вытянутой руке.

Гарс и Игорь закурили, удобно откинувшись в креслах. Говорить не хотелось. Было очень приятно и уютно. Лишь немного раздражали мятущиеся аккорды фортепьяно.

Когда на сцену вышла певица с обворожительной улыбкой на красивом лице, они уже были готовы, — как выразился Гарс, к употреблению прекрасного.

— Ты будешь петь? — спросил Гарс.

— Нет, мне хочется поиграть на рояле вон с той девушкой.

— Ты думаешь, ее игра кого-нибудь интересует? Ее даже нет в программе.

Гарс нетерпеливо сморщился и надел сетчатый шлем, который на голове был совершенно незаметен и не портил прически. Глаза Гарса были полузакрыты. Губы шевелились в такт мелодии. Иногда он выкрикивал вслух слова песенки.

К столу подошел новый посетитель — старик с потрепанным лицом. Спросил, свободно ли место. Игорь кивнул. Старик привычно развалился в кресле. Предупредительный официант уже хлопотал возле него.

Песенка кончилась. Оркестр заиграл нервную изломанную мелодию. На сцену выскочила почти нагая танцовщица и ее партнер — высокий стройный юноша с красиво развитой мускулатурой. Гарс с плотоядной улыбкой подтолкнул Игоря в бок:

— Эй, турист! Зачем ты прилетел сюда? Изучать, отдыхать, развеяться?

— У меня был свободный день, и мне было интересно узнать, как вы живете.

— Тогда включайся на партнера. Может, что-нибудь поймешь.

Игорь взял программу, нашел индекс танцовщика и торопливо надел шлем.

В лицо ударил волнующий запах молодого женского тела. Игорь выделывал замысловатые па, держа руку на голой талии девушки. Рука медленно ползла вверх. Он почувствовал, как учащенно билось сердце девушки и упруго пружинила тугая грудь. Видел ослепительную улыбку, узкий разрез миндалевидных глаз. Да! Она была восхитительна! Танец длился долго, несколько раз повторяя одни и те же па. Игорь не замечал этого. Где-то далеко-далеко звучала изуродованная музыка.

Танец кончился.

— Джонней! Джонней! — кричали из-за столиков.

Аплодисменты. Цветы.

— Еще раз! Повторить!

Гарс и старичок старались изо всех сил.

И гармония распалась. Стало тошно.

— Попробуйте набрать индекс Джонней, — услышал Игорь чей-то голос. В четвертом кресле за столиком сидел молодой парень и потягивал через трубочку коньячный коктейль.

— Это еще зачем? — грубо оборвал его Игорь. — Какого черта меня все здесь учат?! Кто вы и зачем?

— Предположим, что я жених Джонней. И еще предположим, что я люблю ее. — В словах парня не было ни иронии, ни цинизма. И Игорь как-то сразу поверил: это действительно так.

— Что за удовольствие щупать этого… — Гарс презрительно кивнул в сторону партнера Джонней.

— Вы же не будете знать, что вы мужчина. Впрочем, как хотите.

Игорь уже изрядно опьянел, и предложение парня показалось ему очень важным и значительным.

— Я попробую, раз здесь все можно.

— Игорь, не дури, — хотел остановить его Гарс.

— Я попробую, — твердо сказал Игорь.

Потные липкие пальцы судорожно сдавили грудь. Их прикосновение было невыносимо омерзительным. Наглые голодные глаза партнера. Оскаленные рожи сидящих за столиками. Теперь он видел их отчетливо. Боже! Когда это кончится?

Музыка смолкла.

— Джонней! Джонней! — визжали вокруг.

Игоря мутило. На душе было противно и одиноко.

— Зачем ты это сделал? — с трудом выговаривая слова, спросил он у парня.

Парень нагло улыбался.

— Зачем ты это сделал? — заорал Игорь.

— Что… вам плохо? — парень продолжал улыбаться.

— Чего ты бесишься? — Гарс положил руку на плечо Игоря. — Успокойся.

— Да, да. Я должен успокоиться. — Игорь обмяк и тупо уставился взглядом в остатки обеда.

Парень за столом пил рюмку за рюмкой и не уходил.

— Я знаю, — сказал Игорь. — Это уже было. Это называлось наркотиками. Детское, безобидное занятие.

Старик нагнулся к Игорю и что-то прошептал. Игорь не расслышал и не обратил внимания. Оркестр снова заиграл. Теперь на сцене была влюбленная пара.

— А ты что продаешь? — спросил Игорь у парня. — Она— тело, а ты?

— Врешь! — вспылил парень, но тут же успокоился. — Она продает свои чувства. Но, кажется, не очень удачно. А я продаю кусочек своего головного мозга. С утра его заселяют формулами и уравнениями и задают программу. А вечером он снова чист как стеклышко.

— «Стиралочка»?

— Естественно, — парень весело кивнул. — Разве можно все это выдержать без «стиралочки?»

— А зачем?

— А есть ты хочешь? — медленно проговорил собеседник.

— Понятно, — ответил Игорь. — Надо сделать так, чтобы надел вот такой сетчатый шлем и был сыт.

Парень рассмеялся.

— Шутник ты!

— А получать только приятное, надев этот шлем, тебе не смешно? А стирать все остальное с его помощью тебе не смешно?

— Но, но, — парень выставил вперед обе руки, как бы осаживая Игоря. — Без неприятного можно жиТь. Без радости — нельзя.

— Радость, счастье и приятное — это не одно и то же. Кстати, как ты отличаешь приятное от неприятного?

— Это делает «стиралочка». Она все знает.

— Еще бы! Не думай! Не смей думать! И даже более того, не смей огорчаться, не смей испытывать боль, неприятное, горе. Какая трогательная забота!

— Кто ты? — спросил парень.

— Человек, — ответил Игорь.

— Ты странный.

— Еще бы!

— Ну чего ты бесишься? — оторвался от программы Гарс. — Что тебе здесь не нравится? Ты можешь получить все. Денег у каждого хватает. Не на космические путешествия, конечно. А кому они нужны, если правда все, что ты вчера рассказывал о своей Земле. Чем ты недоволен?

— Думать не надо?

— Не стоит.

— Если тебе сказали, что это хорошо, значит, это действительно хорошо?

— Игорь, ты все утрируешь. Иногда можно и подумать. Например, при выборе спиртного. Ха-ха-ха! Даже нужно. — Гарс долго хохотал над своей шуткой. Парень сидел насупившись. Старик все время пытался что-то сказать Игорю.

Наконец тот обратил на него внимание, услышав последнюю часть фразы:

— …в зависимости от желаний, фантазии и способностей каждого. А здесь все одинаково для всех.

— Что в зависимости от желаний?:— переспросил Игорь.

— Это действует субъективно в зависимости от желаний. У одного — женщина. У другого — власть. У третьего — талант. И самое главное — никто не может подсмотреть, подслушать, разделить, отнять ваше. Только ваше. Вас ведь возмутило то, что Джонней может обнять каждый?

— И это тоже, — ответил Игорь, ничего не понимая.

— Тогда возьмите. Бесплатно. Попробуйте. Первый раз бесплатно. Я найду вас завтра. О цене, если вам подойдет, договоримся позже.

Старик заискивающе улыбнулся и вложил в ладонь Игоря маленький пакетик.

— Что это? — спросил Игорь удивленно.

— Наркотик, — тихо ответил старик.

— Наркотик? Мне? Зачем?

Последние слова Игоря совпали с концом очередного номера. И их услышал Гарс.

— Что? Наркотики?! — взревел он. — Игорь, иди за полицией. Я его попридержу.

Резко перегнувшись через стол, Гарс вцепился старику в воротничок рубашки. Рюмка с коньяком упала на пол и разбилась.

— Отпусти его, — сказал Игорь.

— Подлец! Он принимает нас за наркоманов. Никогда в жизни Гарс не пользовался наркотиками. И не будет! Слышал? И не будет!

Старик задыхался. Глаза его беспомощно смотрели то на Игоря, то на Гарса.

— Отпусти старика. — Игорь сжал Гарсу руку. — Отпусти. Разберемся и без полиции.

Гарс подчинился.

— Успокойтесь, — уговаривал Гарса парень. — Сейчас будет номер, пальчики оближете.

— Иди к черту! — И Гарс угрюмо замолчал. Старик поспешно расплатился и ушел.

— Питаете врожденную ненависть к наркотикам? — насмешливо спросил парень у Гарса. Тот ничего не ответил.

— Он состоит в обществе борцов с наркотиками, — съехидничал Игорь.

— А… Я так сразу и подумал, — поддержал парень шутку.

Игорь развернул пакетик. Он был пуст. Игорь удивленно рассматривал пустую бумажку. Заметив его замешательство, парень сказал:

— В первый раз они просто испытывают. Надо сначала проверить человека. Они не дураки… Ну, я пошел. Джонней сегодня уже не выйдет на сцену… До завтра! — И он насмешливо подмигнул Игорю. Тот кивнул ему в ответ.

Домой Гарс и Игорь добрались уже заполночь. Двери коттеджа не были заперты. Слена, жена Гарса, лежала, обмотав голову мокрым полотенцем.

— Что-нибудь серьезное? — спросил Гарс, еле ворочая языком.

— Ужасно болит голова. Я смотрела прыжки с трамплина на мобилях. Этот идиот умудрился свернуть себе шею. А «стиралочки» там еще не успели установить.

— Выпей чего-нибудь.

— Уже выпила. Гарс, оставь мне чек сотни на две. Рона обещала достать «стиралочку» для домашнего пользования.

— Да? Хорошо бы ее достать. У меня тоже болит голова. А Эрнан спит?

— Спит. Гарс, он, кажется, начинает ходить на футбол.

— Ну что ж. Значит, становится мужчиной.

После этого разговора Гарс вышел из спальни жены и, захватив из небольшого бара начатую бутылку, подошел к Игорю, который полулежал в кресле, рассеянно разглядывая иллюстрированный журнал.

— Выпьем, друг. И спать. Завтра снова рубить тростник.

— Завтра я возвращаюсь на Землю.

— Брось ты дурить. — Гарс был явно огорчен. — Рано утром «стиралочка» сотрет из твоей памяти все неприятное. Ты будешь чувствовать себя новорожденным.

— Я хотел бы все это запомнить.

— Пей!

— Я выпью, но завтра… вернее уже сегодня, я возвращаюсь.

Гарс захохотал и, опрокинувшись навзничь на диван, громко захрапел.

Игорь сидел рядом и мелкими глотками пил вино.

Почему? Что? Зачем?

Работу здесь сделали изнуряюще трудной, изматывающей, чтобы одно воспоминание о ней вызывало страх, чтобы только всемогущая «стиралочка» позволяла выдерживать все это. И то, что могут делать машины, делают люди, сами становясь машинами.

Не надо думать! — вот основной принцип этого могущественного, красивого, блестящего, оболванивающего мира. Он дает все… почти бесплатно. Все, что бы ты ни захотел. Он оберегает тебя от всяких неприятностей, от несчастий, от горя, от болезней и слез. Правда, он не дает взамен счастья. Он заменяет счастье просто приятным. Но зато вся, вся жизнь заполнена только приятным.

Одному подсунули красивое, стройное, теплое, живое женское тело; другому возможность забивать голы; третьему мнимую и в то же время такую осязаемую власть над другими; четвертому талант певца или математика… пятому, шестому… миллионному… Почти' бесплатно… Взамен только кусочек памяти. Раз, два, три… месяц… год… всю жизнь. По маленькому кусочку. И они забыли все. Им оставили только страх. Страх, чтобы не вздумали отказаться от приятного, от только приятного.

Они довольны. Они не счастливы, они просто довольны.


Гарс встал рано утром и, убедившись, что Игорь действительно исчез, искренне огорчился. Многое из воспоминаний вчерашнего дня было малоприятным или совсем неприятным.

Он едва дождался, когда откроется «общественный пункт «стирания». После «стиралочки» он на мгновение испытал какой-то безотчетный стыд. К счастью, это чувство прошло почти сразу же и без следа,

Гарс справился у администратора, какое сегодня число. Попытался вспомнить, — что с ним было вчера. Потом небрежно махнул рукой и сел в мобиль. Летящая лента автострады, убаюкивающий шелест шин, ровное гудение мотора. Гарс чувствовал себя всемогущим.

На плантации тростника почти все уже были в сборе.

— Здорово мы вчера разделали «Ройс»? — спросил Гарс у одного из рабочих.

— Не помню, — сухо ответил тот.

— Жаль, — разочарованно произнес Гарс. — Ну что ж, спрошу у Фигероллы.

В небе возникла блестящая, стремительно летящая в зенит точка. Это «Громовержец» покидал Сатку, возвращаясь на Землю.

Гарсу даже не пришло в голову взглянуть в этот момент в небо. Он уже переоделся и застегивал на запястьях эластичные браслеты.

Начинался обычный день.


Избранные произведения в одном томе

БЕЗВРЕМЕНЬЕ. ВРЕМЕНА. ВЕЧНОСТЬ[1]

(цикл)

Книга I. БЕЗВРЕМЕНЬЕ

(соавтор Юрий Марушкин)

Роман насквозь пронизан железной необязательностью мира, в котором живут и действуют герои Пров и Мар и где приключения со столь же железной необязательностью перемежаются отступлениями, определяющими философию этого мира — страшно знакомую, но одновременно уже и далекую.

Сюжет романа сложен и бесконечен, пересказывать его бессмысленно; это все равно, что пересказывать сюжеты Марселя Пруста. Вся книга — это глубокая тоска по культуре, которая никак не может получить достойной устойчивости, а если получает ее, то тут же рушится, становится другой, уступая место абсолютно иным новациям. Движение романа выражено похождениями человеко-людей Прова и Мара и рассуждениями виртуального человека, отличающегося от последних тем, что на все заданные им самим вопросы дает абсолютно исчерпывающие ответы, а человеко-люди от виртуального человека отличаются тем, что их больше всего интересует, хорошо ли им в этом мире.

Ну а что касается самого мира, описанного в романе, то Пров и Мар путешествуют по Вторчермету — законсервированному кладбищу прогоревшей цивилизации ХХ века, «прогоревшей когда-то в буквальном смысле этого слова, ибо наши предки сожгли всё — лес, уголь, нефть, газ, и создали атмосферу, в которой не могли уже существовать ни люди, ни растительность, за что им и следует наша глубокая благодарность».

Глава 1

Виртуальный человек проснулся внезапно и рывком сел на кровати, проданно-купленной по случаю у соседа, а может быть, и подаренно-украденной из торгового центра. Кто мог это знать? Жена виртуального человека (в какой уже раз!) меняла мебель в нежилом отсеке, подбирая теперь темно-светлую, полированно-матовую. У кровати не было одной спинки, но той, которая в головах или в ногах, понять было невозможно. Вернее, понимать было не нужно.

Из не законопаченного на зиму окна неслась волна горячего, пронизывающего, леденящего воздуха. Виртуальный человек натянул одеяло до подбородка и, раскачиваясь как фарфоровый болванчик, угрюмо подумал, что следующей осенью щели в рамах, пожалуй, надо будет законопатить, организовав на этот подвиг сына-внука и выпросив у жены узел старых ненужно-нужных тряпок, лоскутков и обрезков. А может быть, и не сына-внука, а прабабушку-внучку, это уж как получится. Подумал и сообразил, что никаких лоскутков-обрезков ему не дадут, ведь этот мир и есть обрезок, являющий собой все целое, неделимое, единое. Кроме того, когда он вернется домой с работы, скорее всего уже снова будет зима. А впрочем, и этого никто не может знать. И виртуальный человек только тоскливо пробормотал: «А, будь, что есть…»

Железный детерминизм этой фразы иногда пугал его самого, но ненадолго. Он не знал все, и это всеобъемлющее незнание лишало его свободы невыбора. Но так уж была устроена Вселенная.

«А… будь, что есть…» — пробормотал он еще раз. С этой фразы обычно и начиналось каждое его утро, или вечер, или день-ночь… или что-то там еще, имеющее размерность псевдо-времени.

Жена виртуального человека лежала рядом на кровати в старом, прорвавшемся кое-где полушубке и больших серых валенках, высовывающихся из-под сбившегося в ногах одеяла, обледеневших и засыпанных снегом, словно в них ходили по мокрому, в лужах, асфальту, а температура воздуха внезапно упала ниже нуля по Кельвину. Снег на валенках не таял. За окном надрывалась июльская, скорее всего, вьюга. Но в нежилом отсеке было не особенно жарко, вполне нормальная температура, градусов пятнадцать по Цельсию, или Фаренгейту, или опять-таки по Кельвину. Особенного значения это не имело. А вот снег на валенках упорно не таял, хотя один из них уперся пяткой в батарею. Виртуальный человек высвободил руку из-под одеяла и, нагнувшись вперед, дотронулся пальцами до трубы. Батарея была горячая. Она и должна быть горячей! Она горячая и зимой и летом, потому что не успевают переключить отопление. Да и обледеневший валенок, хоть и чуть-чуть, но все же нагревал батарею. Это только сквозняки холод выдувают. Законопатить бы… С другой стороны, как же тогда летом? Летом-то ведь приходится держать окна открытыми… А снег на валенках и не собирался таять, даже попытки к этому не делал. «Нормально все», — вздохнул виртуальный человек и опустил ноги на пол, нашаривая там тапочки.

От этого его движения проснулась и жена, перевернулась с одного бока на другой, сонно погладила виртуального человека по спине, пробормотала: «Мужик…» Пахнуло горячим женским телом и прелой овчиной. Зазвенел будильник, затрясся, загрохотал как трактор, разогнал тишину ночи. Виртуальный человек ударил по нему кулаком, хотя знал, что с упорядоченным неопределенным образом пространственно-временным континуумом так обращаться нельзя. Может и обидеться.

— Ты кто?.. Ах, опять не помню, — пробормотала жена.

Виртуальный человек шмыгнул носом, засопел и начал надевать штаны. Мелькнула было мысль спросить жену, откуда взялся этот полушубок и валенки, да и сама жена. Мелькнула и пропала. Да и бесполезно спрашивать. Взялись и ладно. У других вон и кое-что другое берется… А в полушубке хоть спать можно. Прохладно, наверное.

За окном сверкнуло и мелодично загрохотало северное сияние. Каждое утро, если оно, конечно, наступало, сияние высвечивало с небольшими изменениями одну и ту же фразу, выведенную четким каллиграфическим почерком: «Привет темпоральщикам!» Менялся только цвет надписи и звуковое сопровождение. Иногда вместо грохота слышалась музыка сфер. Стало светлее. Туч за окном как не бывало. Но низовая метель продолжалась. Виртуальный человек, наконец, натянул штаны и пошел умываться.

— Сена в кофемолке смели, мужик, — уже окончательно проснувшись, настоятельно посоветовала жена.

— Чего?

— Сена, говорю!

— Угу, — буркнул он.

В ванной комнате, совмещенной с лестничной площадкой, горела фиолетовая лампочка, а могла быть зеленая, желтая или красная, любая, но обязательно монохроматическая. Никогда в этой жизни виртуальный человек не ввинчивал в патрон цветные лампочки, но в ванной всегда горела именно цветная. Открыл правый кран с холодной водой. В нос ударило резким запахом. «Опять спирт», — подумал он и для верности подставил под струю указательный палец, затем брезгливо лизнул его. Из крана действительно текла последняя, самая тонкая сущность вещей, чистая, медицинская, девяносто шестиградусная, правда, с запахом фенола. Виртуальный человек закрыл правый кран и отвернул левый. Побежало что-то темное. «Вермут, что ли?» — подумал он и снова подставил палец, мизинец. Нет, это был портвейн «Иверия» местного метагалактического разлива. Вот тут и попробуй умыться и почистить зубы! На работе, если она существует, скажут, что с похмелья. Доказывай тогда. Но «Иверия» — это все-таки хорошо, это ничего еще. У соседа вон жидкий азот хлещет из крана. И руки не подставишь. Виртуальный человек лизнул мизинец еще раз. Точно! «Иверия»! И снова с запахом фенола. Никто не знал, как пахнет фенол и пахнет ли он вообще, но и спирт и портвейн несомненно пахли фенолом. «Отравишься еще, или того хуже — выздоровеешь», — подумал он и крепко закрутил оба крана. В сливном бачке журчала вода. Именно вода! Но не лезть же в бачок, да и в унитаз голову не опустишь.

Тут мочевой пузырь настойчиво дал знать о себе, требуя сверхсрочной выгрузки продукции. Виртуальный человек совсем уже было собрался перевести стрелку и дать «зеленый», но на площадку вдруг вышли двое с четвертью человеко-людей. Не поздоровавшись, словно никого и не заметив, они исчезли за дверью антигравитационного унитаза-лифта. Но пузырь все же успело от неожиданности свести судорогой, и теперь виртуальный человек знал, что моча ударит в голову.

«Это-то не страшно, а вот то, что мне в голову пришло слово «неожиданность», слегка меня озадачило. Ничего неожиданного во Вселенной быть не могло — таков основной диалектический закон природы. Да и не вдруг вышли эти двое с четвертью человеко-людей. Я понял, что немного запутался. Но и это было странно в мире, где все возможно. А странность в свою очередь… Успокойся».

Виртуальный человек понемногу успокоился и смотрел уже совсем не заспанно: в принципе, можно было не умываться. Он все-таки помочился в открытые двери шахты унитаза-лифта, пошел на кухню и включил свет. Свет здесь был нормальный, желтоватый, приятный для глаз, хотя лампочка перегорела или перегорит еще в другие времена, а новую он так и не собрался или не соберется никогда вкрутить.

Так уж просто, на всякий случай, виртуальный человек повернул правый кран. Сегодня с утра из него полилась «попса». Из левого крана закапал «рэп» (опять где-то в подпространстве перекрыли), так себе, дрянь, клопов травить. Клопов, правда, в нежилом отсеке не было. Да так, наверное, согласно Дарвину, и должно было быть. Но в происхождении видов и естественном отборе виртуальный человек разбирался слабо. Он был физиком-темпоральщиком, мужиком, отцом-сыном, прадедушкой, праправнуком, соседом-хозяином, клиентом-мастером, покупателем-продавцом, младше-старшим научным сотрудником и еще тем-то и тем-то, многим. Бесконечно многим. И это его бывание не требовало никаких доказательств, а вытекало из простого здравого смысла-бессмыслия.

Виртуальный человек осторожно набрал на дно стакана немного слюнявой «попсы» и легонько разбрызгал ее по углам кухонного отсека. Из всех щелей вдруг посыпались тараканы, многие из которых спьяну, нелепо и несинхронно дрыгали лапками. Нужно было поскорее избавиться от них, пока они не собрались в кружок и не запели скрипучими противными голосами: «Мы покоряем пространство и время». Обычная их песня была не та, что в кинофильме «Ребятовые веселята», а именно про физическое m-мерное пространство и n-мерное время, а вернее, про mn-мерное пространственно-временное многообразие. Над четырехмерным пространством-временем Минковского они просто обхохатывались, настолько оно казалось им смешным и нелепым.

Виртуальный человек вернулся в ванную, совмещенную с пустым концертным залом Карнеги-холла. Там уже горела зеленая лампочка. Взяв веник и совок, он протопал обратно на кухню, аккуратно замел настырных насекомых на совок и снова вышел в ванную, плутая по каким-то коридорам и анфиладам комнат. Покорители весь этот путь нестройными голосами пели что-то из квантовой геометродинамики Уилера, но шум уходящего лифта не дал им закончить песенное изложение физической теории.

«А я вдруг подумал, что своими действиями помог им завоевать пусть и трехмерное, но все же пространство».

Теперь нужно было заварить кофе, но сделать это никогда не удавалось. Виртуальный человек накосил под столом травы, высушил ее, сгреб в кучу, подцепил вилами небольшой стожок сена, опустил его в кофемолку, закрутил крышку и взялся пальцами за вилку шнура. Кофемолка тотчас же взревела. Секунд тридцать подержал он вилку в руке, потом выпустил ее, открыл крышку механической мельницы. В кофемолке, конечно же, оказался мелко размолотый турецкий чай, но, впрочем, вполне возможно, что и высшего сорта.

Да, утро было вполне обыкновенным, почти ничем не отличающимся от вчерашнего или завтрашнего. Так просто, конечно, нельзя было определить, что вчера было: «вчера, завтра или сегодня». Да и сегодня, вот именно сейчас могло быть «вчера или послезавтра», а если и сегодня, то «сегодня третьего дня», к примеру. Со временем все было жестко детерминировано, случайностям тут не было места.

Виртуальный человек вылил из канистры остатки воды в кофеварку и засыпал туда чай. Газ в плите зажегся, как всегда, с четвертого или какого-то другого раза. Виртуальный человек включил радио и закурил бычок сигареты. Слова по радио произносились то задом наперед, то в разнобой, то в беспорядочном порядке, но все было вполне понятно, особенно прогноз погоды и передачи на политические темы. Под рубрикой «местные темы» разъяснялось что-то и про Африку, и про Юго-Северную Азию, и про Гондвану и Венеру. Но локализация пространства, вернее, локализация точек в пространстве с трудом поддавалось определению и идентификации, что вытекало из общей и частной теорий относительности Эйнштейна. Это специально оговаривалось в начале любых информационных выпусков. По прогнозу погоды весна на сегодня ожидалась засушливой, лето малоснежным, осень, как всегда, дождливой, а зима знойной. Прогноз заканчивался словами: «Погода, если таковая будет иметь место, вернее всего — по обстоятельствам».

На кухню заглянула жена, держа в руках полушубок.

— Мужик, — сказала она, — ты хоть сообщи мне, как тебя зовут?

Виртуальный человек мучительно помолчал, потом ответил:

— Не знаю.

— А я знаю?

— Пустяки, — пожал плечами он. — Виртуальный человек и все.

— Я знаю, что ты виртуальный человек. Виртуал, то есть.

— Ага, ага, — обрадовался он. — Виртуал.

— Все мужики — виртуалы. А все женщины — виртуали. Я вот — виртуаль. Но имечко-то у тебя все равно должно какое-то быть. Может, Цезарь? — Она подозрительно посмотрела на него. Виртуал в ужасе начал останавливаться в лице. — Нет. Какой из тебя Цезарь? Но все же мужик.

— Мужик, мужик, — обрадовался виртуал.

— Секретного сотрудника из удаленной галактики видела сегодня во сне, — сказала виртуаль.

Виртуал громко зевнул и потянулся. В кофеварке начинала закипать вода.

— Пойду умоюсь, — сказала виртуаль.

Виртуальный человек знал, что жена сейчас откроет в ванной левый кран и почистит зубы хиосским, разбавленным на две трети теплой водой, потом вымоет руки и лицо из правого крана огуречным лосьоном. Обе жидкости будут пахнуть фенолом и диоксеном, но все же чуть и хиосским и огурцом соответственно. А вот у него то спирт, то водка, то портвейн местного разлива, и самое обидное было в том, что виртуал не пил, вообще не употреблял спиртного, даже на симпосиях. Ну, капельку, разве что, да и то после долгих уговоров и по большим праздникам, вручении ему очередной Нобелевской премии, например.

Жена вошла на кухню, нарезала хлеба, милетского сыра. Виртуал открыл банку сгущенного молока, но там оказались консервированные кварки в глюонном соусе, тоже, впрочем, сладковатые на вкус.

— Послушай, мужик, — сказала жена. — Имя вот свое забыла.

— Виртуаль, — подсказал он.

— Все виртуаль, да виртуаль. Хочется имя хоть какое-нибудь иметь. Не подскажешь?

Виртуал забыл все женские имена, ни одно на ум не приходило. Или не хотел вспоминать, боялся?

Некоторое время они молча пили чай. Завывала вьюга за окном, а сквозь вой что-то бухало и грохотало, взрывалось и тарахтело, и было привычным, нужным и даже обязательным. Виртуал посмотрел на часы, электронные, кварцево-песочные, японские, стоимостью в десять тетрадрахм. До начала работы оставалось еще около часа или года. А, может быть, и вечность, если только работа существовала вообще.

— Ты бы сходил за водой, — попросила виртуаль. — Да только легкой принеси, тяжелой воды пока не надо.

— Схожу, — согласился виртуал, составил посуду в раковину. Чуть приоткрыл кран. Нет, мыть посуду «попсой» как-то рука не поднималась. Он зашел в комнату, нашарил на стуле хитон, обрадовался, когда увидел, что тот с длинными рукавами. Стянул с себя варварские штаны, взял на кухне канистру, открыл дверь и шагнул в непроглядное безвременье.

Глава 2

Как вам могло прийти в голову, уважаемый Пров, если точнее, СТР 55484, кварсек 86753 по планетарному каталогу, убить хотя бы часть своего отпуска в путешествии по Вторчермету — законсервированному нами кладбищу прогоревшей цивилизации ХХ столетия? Прогоревшей когда-то в буквальном смысле этого слова, ибо наши предки сожгли все, что могло гореть — лес, уголь, нефть, газ, и создали атмосферу, в которой не могли уже существовать ни люди, ни растительность, за что им и следует наша глубокая благодарность. Задохнувшаяся в собственных испражнениях цивилизация была вынуждена переселиться в гдомы с искусственной биосферой и климатом, перейти на качественно иную ступень технологии. Впрочем, я не завидую предкам, занятым постоянной борьбой то со снегом и холодом, то с жарой, наводнениями и прочими стихийными бедствиями.

Пров (от «провидец» или «провитязь») — довольно древнее имя, вполне соответствующее ностальгии его владельца по природе и культуре ХIХ столетия. Мне же сдается, что такого прозвища и в средние века на Руси не слыхивали, однако, Пров только снисходительно посмеивается на этот счет. Вторчермет, или просто Чермет, — тоже одно из сохранившихся старых названий резервного склада реликтовых механизмов, сваленных как попало вблизи нашего гдома. Оно, это кладбище, практически непроходимо, и нам едва удавалось углубиться в него на один-два километра, а теперь Пров предложил мне пересечь его по кратчайшему пути длиной в 50 километров! Ему, видите ли, доставляет удовольствие наблюдать омертвевшие машины, что дает надежду увидеть сегодняшние в таком же поверженном состоянии. Это, де, единственное место, где можно уединиться по-настоящему, убежать от надоевшего гдома с никогда не открывающимися окнами, от всего этого идеального порядка и чистоты. И это говорит человек, проживший всю жизнь бобылем! Так влезайте, уважаемый Пров, на ближайший отсюда пик металлолома и любуйтесь приятною вашему глазу картиной сколько угодно, я не буду вам мешать, но зачем же забираться в столь опасные дебри на целых 50 километров?

Он утверждает, что там, где кончаются хаотические переплетения стальных конструкций, шумит листьями последняя сохранившаяся на Земле березовая роща: там, будто бы, создались особые условия, и она дожила до наших дней. Я видел пяток берез в гдоме-оранжерее и не понимаю, отчего тут можно прийти в восторг. Но чтобы целая роща вне системы? А папоротниковый лес с динозаврами вам не угодно, уважаемый Пров? Нуте-ка, осмельтесь заявить, что на Земле сохранился папоротниковый лес? То-то… Вместо того, чтобы поехать в гдом-курорт с настоящим озером или в гдом-спорткомплекс и отдыхать себе на здоровье, вы приглашаете меня в изнурительный многодневный поход в скафе по завалам старой техники. Не скрою, я любитель черметных прогулок. Машины прошлого для меня до сих пор полны жизни и сохраняют тепло рук их создателей. Среди них встречаются уникальные экземпляры, разгадать назначение других не так просто. Одна из таких особей — мотоцикл БМВ в полной исправности — украшает мой кварсек и, клянусь, доставляет мне большее эстетическое наслаждение, чем мадонна Рафаэля, якобы знаменитое полотно древности. А если бы мне изготовили хоть литр бензина, я мог бы услышать, как стучит его мотор. Но об этом можно только мечтать.

Да, интересно проследить за ходом мысли бывшего конструктора, воплощенной в металле, насладиться красотой ее решения, или, напротив, увидеть ее изъяны. Механика для нас, почти уже выродившаяся, стала для многих увлекательной игрой ума, на изобретение которой предки затратили столетия упорного труда. И вот, зная эту мою слабость, уважаемый Пров, вы призываете меня к новым открытиям, попутно собираясь открыть вашу березовую рощу. Но забываете, что это уже отнюдь не прогулка и не игра. Однако отпустить вас в опасную дорогу и не быть с вами рядом, когда жестокое разочарование постигнет вас, мне не позволяет совесть. И потому я согласен, Пров.

«Экий ты интеллигент толстокожий, дружище мой Мар, пребывающий в вечной нерешительности. Все бы ты думал, да гадал, да прикидывал так и сяк о пользе дела, пока не клюнет тебя жареный петух. Ты явно не из тех смельчаков, которые когда-то пересекали на утлых лодчонках океан, загибались в знойных пустынях, замерзали во льдах, и мою затею с березовой рощей считаешь, конечно, идиотской. Не спорю, оставить гдом на три дня и удалиться от него на 50 километров в наше время много сложнее, чем смотаться на Луну или Марс; именно поэтому романтика космоса для меня мертва, пусть ею тешатся роботы или люди, превратившиеся в роботов, а мне бы увидеть сущие пустяки — березовую рощу. Но если отблеск грани старой машины способен вызвать в твоем сердце вспышку тепла, подобную вспышке в цилиндре, оживлявшей двигатель, ты не так уж далек от истины, я верю в это. Ведь ты любишь именно старые машины, Мар. Они были чем-то похожи на нас, своих создателей. Каждая имела свое лицо, встречались среди них и красавцы и преотвратительнейшие уроды, как, например, экскаватор с лапой-клешней или кран-паук, а нынешние тебе не нравятся, я знаю — нет, не нравятся. И я могу сказать, почему. Они превратились в сложнейшие безликие комплексы, функциональное назначение которых для глаза малопонятно и неуловимо. Сначала мы принесли им в жертву природу, теперь они покидают нас, обретая все большую самостоятельность.

С чем же мы останемся? Я живу старыми фильмами о великом празднике Земли и еще снами, в которых я — человек прошлого, а проснувшись, испытываю чудовищную боль возвращения к действительности. Можешь ли ты понять после этого, что, имея хотя бы миллионную долю возможности, о которой пока умолчу, я не воспользуюсь ею, чтобы увидеть все своими глазами?»

Когда стоишь на высоте одного километра и смотришь в жерло шахты гдома, трудно поверить, что под тобой такая малость расстояния. Мерцающие рои непонятных светлячков в глубине несужающегося ствола отстоят далеко, как звезды, и кажется — земной шар здесь просверлен насквозь, и видна его другая, ночная сторона. Хоть бросайся вниз и улетай в Америку, не встречая никаких препятствий, если бы не вид, взятый через наружное панорамное стекло барабана: облака плывут всего-то на сотню метров ниже.

По ближайшим стенам вертикального тоннеля бесконечно мелькают огоньки индикации пневмолифтов, их отражения на зеркальных панелях рисуют калейдоскопическую мозаику никогда не повторяющихся картин, а выдохи пневмосистем сливаются в странную, абстрагированную музыку. Раскаты утренней субобертональной симфонии повторов к середине дня переходят в нескончаемый меланхолический напев, похожий на индийские заклинания, с бульканьем и бормотанием сопровождающих инструментов. Но вот наступает вечер. Воздух, продуваемый через тысячи сопел и будто приглушенный сурдинками, дает возникающим из чрева тоннеля звукам мелодию более сложную, нежели хорошо темперированный клавир Баха; дрожащие и вибрирующие обертоны с наложением рокота аккордов физически ощутимых инфрабасов слагаются в каскады умозрительных образов, проносящихся мгновенно в сознании, но совершенно непознаваемых и лишь отдаленно взывающих к человеческой сущности. «Бездонным кладезем вдохновения» именуют наши композиторы и поэты километровый гдомский инструмент, и вечерами на всех галереях и ярусах предостаточно любителей послушать импровизации «фоноскопа галактики». Надобно сказать, что удивительный по силе инструмент сей произошел как бы сам собой и у архитекторов запланирован при проектировании гдома не был; поскольку же во внутренние помещения звуки не проникают, все, здесь живущие, им премного довольны.

Глава 3

На лестничной площадке трое с половиной человеко-людей из Управления по борьбе с энтропией затирали цементным раствором трещины во времени. Штукатурка тут же обваливалась. Но человеко-люди, не обращая на такие пустяки внимания, весело занимались своей вечной работой.

— Пропустите, — буркнул виртуал.

Человеко-люди, которых стало пять и семь в периоде, быстренько затолкали виртуала в микроскопическую щель и тут же заляпали ее раствором.

Виртуальный человек мигом скатился по лестнице с седьмого этажа и вывалился на мороз. Ох, и вывалился же он! Канистра отлетела куда-то в сторону. Прямо перед подъездом тянулась канава, свежевырытая, правда, не очень глубокая. Кабель или суперструну, что ли, прокладывали? А, может, кварковод? Виртуал чертыхнулся, поискал в темноте канистру, нашел ее, выбрался из канавы и осмотрелся.

Он не знал, да и не мог знать, сколько времени прошло с того дня, как дом с улучшенной планировкой для работников темпорального фронта начал заселяться, а новоселы все валили и валили. И днем и ночью. И зимой и летом. В слякоть и зной.

Что-то вдруг вполне закономерно сместилось в картине, представшей глазам виртуального человека. А душа его рвалась от радости. Ведь в кармане лежал ордер на квартиру. Каким образом ему удалось получить его, виртуал не знал. Предполагал, конечно, что выделили или зачали, но того времени еще не могло быть.

Он поймал себя на мысли, что незаконно упорядочивает ряды своих ощущений, но поделать с собой ничего не мог. Не хотел. Да и не его это забота. Отвечать, конечно, придется, но в бутылку Мебиуса он полез не сам. Его подтолкнули. Вот пусть человеко-люди и разбираются.

Виртуальный человек об этом доме вообще ничего не знал, не ходил предварительно осматривать неотделанные еще квартиры, не интересовался внутренней планировкой и внешним видом здания. Ему было все равно. По слухам, эта девятиэтажка с бесконечным количеством этажей и подъездов была улучшенной планировки, серии MG (Метагалактика). Здание стояло прочно, но ни на чем.

Виртуальный человек бросился в Бюро киральной симметрии за ключом от квартиры и никелированным смесителем для ванны. Расслабился он, распустился как-то. И теперь ему казалось, что квартиру уже кто-то занял или что квартиры с таким номером вообще нет. Ведь что-то обязательно должно было быть не так! Но все закончилось вполне благополучно, пришлось только отстоять очередь, где все волновались не меньше его. Квартира виртуальному человеку досталась сто тридцать седьмая. Впрочем, не просто «сто тридцать седьмая», а в степени «n». И хотя в неосуществленной истории Вселенной были известны случаи, когда это число — величина, обратная постоянной тонкой структуры этой самой Вселенной — кое на кого наводила ужас, виртуальный человек был счастлив. Лифт в подъезде по случаю вселения во Вселенную не работал. По лестницам волокли, тащили, проталкивали, несли свои судьбы, жизни, радости, проклятья и надежды. Кругом валялся строительный мусор, чавкали пятна энтропии, штукатурка со стен обваливалась, трещины хроноклазмов бороздили стены. Но все это было мелочью, все это было ерундой, на все это не стоило даже обращать внимания. Плевать, да и только! Главное — убедиться, что квартира под номером «137» в степени «n» есть и еще не занята.

Квартира ждала своего ответственного квартиросъемщика с нетерпением. Даже маленький плакатик «Входи и непременно радуйся!» красовался на двери. С хитрым амбарным замком с программным управлением пришлось, конечно, повозиться, но дверь все же отворилась. И виртуальный человек вступил в рай. Все вокруг было криво косо, но правильно и красиво, словно пустилось в пляс. Все, что в принципе могло отвалиться, осыпаться и рассохнуться, уже отвалилось, осыпалось и рассохлось. Но главное — комнат было столько, сколько значилось в ордере: «неопределенное количество», ни на одну больше, ни на одну меньше. Кухня, туалет, ванная и коридор — раздельно-совмещенные. Балкон, даже не балкон, а лоджия — такая, что на ней можно было стоять вдвоем и все равно не было бы тесно. «Хорошо» — подумал виртуальный человек и глянул вверх. Несчетное множество подъездов ответственные квартиросъемщики и их друзья и родственники брали приступом.

Стояла прекрасная солнечная погода, снег падал и уже превращался в лед.

— Послушай, хрыч младой! — услышал виртуальный человек и оглянулся. — Может, выпьем по маленькой. Все-таки, как-никак, а четырнадцатое марта. Сегодня Альберт Эйнштейн должен родиться.

На подоконнике сидел демон Максвелла и подбрасывал вверх тетрадрахму. Она все время ложилась на его ладонь той стороной, на которой был изображен профиль несравненной Сапфо.

— Спасибо, — ответил виртуальный человек. — Не могу. Жизнь свою тащить надо.

— Таскать — не перетаскать, — ухмыльнулся демон, мгновенно разобрал себя на молекулы и атомы, рассортировал их по скоростям и пустил в черный ящик, висевший в воздухе. Ящик подпрыгнул и исчез.

Виртуал вздохнул и пошел к входной-выходной двери. Сойти вверх по лестнице было не легче, чем подняться. Он даже вспотел. Под балконами и лоджиями в совершенном беспорядке стояли грузовички. С одних жизне-скарб сначала сваливали в снег, с других подавали прямо на балконы и лоджии. Кто-то приехал на санях-розвальнях и все пытался направить тройку лошадей прямо в подъезд. Лошади артачились, дико хохотали и показывали хозяину дулю. Разряженного как на маскараде старика четыре здоровенных эфиопа в нашейных повязках тащили на носилках. Не на медицинских, впрочем, а с мягким сидением, шелковым разноцветным балдахином и полированными ручками. Перед ними расступались, но в подъезд не впускали. На свободном пространстве перед домом крутилась квадрига. Возница, видимо, не мог справиться с лошадьми. Из кузова падали амфоры, кратеры и толстые папирусные свитки. Лошадей все же осадили, и они теперь мелко дрожали и дико поводили налитыми кровью глазами. Возница был в грязном, когда-то, вероятно, белом хитоне и сандалиях на босую ногу.

С некоторых балконов свешивались тросы. Виртуальный человек посмотрел вниз. Ух-ты! Даже парочка вертолетов кружилась возле верхних этажей и еще какие-то летательные аппараты неизвестной ему конструкции — НЛО. И вот что еще было интересным… Дом к верху расширялся. Согласно законам перспективы он должен был к верху сужаться, а этот — расширялся. Хотя вполне возможно, подумал виртуал, что именно таково его архитектурное решение. Усеченная пирамида — меньшим основанием вниз.

Ладно. Особенно-то ему размышлять было некогда. Насмотрится еще.

Обогнув угол дома с несчетным количеством квартир и подъездов, он напрямик, через Млечную пустошь, помчался к своему старому дому, где друзья уже должны были вытащить его судьбу из прежней квартиры и погрузить на самосвал. Тяжелая была судьба, угловатая. Такую никому не продашь, не выдумаешь даже.

На середине пути он не выдержал, оглянулся. Никакого дома не было за его спиной. Ни с улучшенной, ни с вполне нормальной, ни с ухудшенной планировкой. Ощущение было такое, словно дом замкнул пространство само на себя, схлопнул его. Черная дыра образовалась на его месте. Ветер сдувал снег с соседних галактик, и снег этот притягивался черной дырой. Происходила своего рода акреция вещества, порождавшая жесткое рентгеновское излучение. По этому излучению виртуальный человек и догадался о существовании черной дыры. Он не особенно размышлял над тем, что произошло, хотя не раз читал о подобном и даже писал сам. Хорошо. Отлично даже! Разбираться будем позже. С домами и квартирами всегда какая-нибудь ерунда получается. То на Дальнем Каштаке выстроят, то в центре Галактики — тогда уж в него просто-напросто не пробьешься. Даже не увидишь его. Пройдешь рядом, а не увидишь. Бывает. Чего только не бывает.

Стоп! Чего только не есть.

Главное — судьбу свою приподнять. А все остальное — легче.

Раз так есть, значит так надо.

Больше он не оглядывался. Поковырял только носком старого ботинка в сугробе, вытащил обледеневшую канистру из-под машинного масла и помчался к артезианскому колодцу, сооруженному еще во Времена.

Глава 4

На изгибе галереи показался Пров. Он одет в серебристо-синий скаф, обликом по первому впечатлению несколько мрачен, чему способствует, вероятно, смуглый цвет продолговатого лица, довольно глубокие тени под глазами, искристыми и черными, и свинцово-тяжелый отлив рано седеющих волос. Но я-то знаю — он абсолютно здоров, а сегодня даже улыбчив. На встречу я явился в скафе, что само собой говорит о моем согласии. И после взаимных приветствий мы дотошно проверяем дополнительную экипировку: фонари, пеналы с галетами, баллоны с кислородом, фильтры. Мой приятель вооружен еще резаком, не считая канистры с изрядным запасом воды. Все в полном порядке.

— Своим что сказал?

Голос у него зычный, с хрипотцой, и он вынужден его постоянно приглушать, дабы окружающие не оглядывались в изумлении.

— Иду в поход по Чермету дня на три-четыре.

— Правильно. Ну, пора.

Мы входим в лифт и занимаем места в мягких креслах. Пров ставит регулятор на режим свободного падения, что выдержит далеко не каждый, и мы проваливаемся в пустоту, а потом едва подтягиваем челюсти на участке пятисекундного торможения.

Мой приятель любит повторять, будто наш гдом имеет неоспоримое преимущество над другими благодаря своему соседству с Черметом, и именно это обстоятельство заставило его сюда переселиться. Я не могу взять в толк, подтрунивает ли он при этом надо мной или говорит серьезно.

Добраться туда можно только на колесном ломовозе; само собой разумеется, после преодоления ряда запретов, обманув робота-водителя, в чем мы неплохо натренировались ранее. Вот и на этот раз мы ловко пристроились на широком бампере вне зоны видимости рулевого в тот момент, когда он сдавал машину назад, и вздохнули с облегчением, так и не услышав сигнала тревоги.

Ломовоз мягко катил на огромных колесах по руслу давно уже высохшей реки Западно-Сибирской низменности, что подтверждали редкие проплешины гравия да глубокие глинистые осыпи едва обозначенных уже берегов. Легкий боковой ветерок относил в сторону поднятые колесами облака пыли, и целых двадцать пять километров мы могли получать удовольствие от вполне «автомобильной» езды. Но, не дай Бог, ветерок наберет силу — и тогда поднимающаяся за нами высокая, клубящаяся завеса превратится в зловещую пылевую бурю, способную затмить даже Солнце. Впрочем, перспектива отсидки в какой-нибудь цистерне в этом неблагоприятном случае маловероятна, потому как сейчас по календарю вроде бы конец сентября и ожидаются кислотные дожди. Как говорили в старину, хрен редьки не слаще, зато хоть передвигаться будет можно. Пока я предавался таким не очень веселым рассуждениям, ломовоз подкатил к знакомому плакатику: «Внимание! Опасная зона! Общество не гарантирует вашей безопасности!»

— Да и черт с ней, — недовольно пробурчал Пров, прыгая с бампера. — Приехали.

Миновав грязных закопченных роботов-автогенщиков, неторопливо режущих металл на куски, мы поднялись на первый железный холм. Чермет, словно заржавевшая окраина старого мира, громоздился перед нами своими искореженными останками. Здесь чугунное многотонное тело станины наступило на ювелирно изготовленный механизм гирокомпаса ракеты, элегантный кузов обезображен страшным ударом гидравлического пресса, а дальше — железнодорожный вагон, закрученный винтом в давно минувшей катастрофе. Еще слышны мне стоны когда-то прекрасных людей, не оборвался скрежет и стук сверкающих машин. Они прошли свой тернистый путь от кувалды до компьютера, и вот теперь здесь тишина и мертвый застой, ни движения, ни живой души на многие десятки километров. Не появится здесь восторженный турист навестить забытый могильник разума, воздать должное труду и таланту кузнецов нашего сегодняшнего нежелезного века, а если и появится, то отворотит брезгливо взгляд свой от кучи старого хлама изживших себя конструкций и примитивных, по его просвещенному мнению, как каменный топор, идей; не пойдет он, обдирая скаф, собирать по искре рассеянный здесь всюду испепеляющий огонь мысли некогда могучей цивилизации, не поймет предначертаний ушедшей эпохи.

Наблюдающий руины Пров ничуть не опечален, скорее всего радость блуждает в его кривой усмешке, словно увидел он прообраз гибели нашей структуры без малейшего внутреннего протеста и сожаления.

— Что пригорюнился, брат-черметчик? — рассмеялся он. — Не надо сентиментальных слез, пора действовать. Сегодня я обещаю тебе новые археологические открытия.

— Ты думаешь, мы сможем одолеть такое расстояние? — окидывая взором уходящие за горизонт рваные, острые, самые невероятные профили застывшей металлической лавины, спросил я в сомнении.

— Я в этом абсолютно уверен.

В подтверждение своих слов он, ловко балансируя, прошел по гнутому швеллеру, прыгнул на стоящую торчком плиту и, прогрохотав по листу железа, спустился вниз. Мне не оставалось ничего другого, как последовать за ним. Впрочем, между завалами оставалось более или менее свободное место, мы довольно быстро продвигались вперед и, как всегда, первоначальная оторопь моя прошла, когда я углубился в прочтение интереснейшей книги под названием «Чермет». Глаза разбегались от изобилия форм, мозг воссоздавал целые области утраченных знаний, дописывал главы потерянной истории. Сгустки спрессованных веков насыщали каждый метр пространства, неприметные сначала деталь или узел при ближайшем рассмотрении открывали замысел их создателя: можно было часами стоять на месте, разглядывая идею. Но кроме острого ощущения глобализма к настоящему черметчику всегда приходит контрастное чувство охотника, выслеживающего свою добычу. Обычно это мелкая деталь, предмет или сувенир для пополнения коллекции. А кроме того, Чермет имеет — если, конечно, снять на несколько минут шарошлем — свой ни с чем не сравнимый аромат. Пахнут масла, еще сохранившиеся в жилах и трубопроводах механизмов, пахнет старая краска, нагретая солнцем, пахнет само железо, и совершенно по-особому пахнет чугун и медь. Общий букет настолько сложен, что я бы не взялся его описывать.

Но задерживаться подолгу мне не позволял Пров, в считанные секунды находивший ответ на любой вопрос:

— Ну зачем тебе этот магнитный подшипник от центрифуги?

Не припомню случая, чтобы он ошибся. По первости я еще с ним спорил, теперь же почти всегда соглашаюсь. Странный тип! Феноменальное знание старой техники — и полное равнодушие к ней или даже открытая неприязнь.

«Знаю, Мар, ты считаешь машину ни в чем не виноватой. Оно вроде бы и так на первый взгляд. Начали мы с невинной игры в могущество, а потом не смогли остановить производство или хотя бы его ограничить. Уже многое сознавая, мы не могли этого сделать, их требовалось все больше и больше. Так кто кому диктовал свою волю? Мы ничто без машин, они же прекрасно проживут и без нас, поскольку жизнь есть форма существования любой материи, и только. Нет кислорода? Они обойдутся без него. Нет водорода? Найдется заменитель. Они способны трансформироваться в считанные часы, не знать усталости и жрать даже камни. Ты спросишь, в чем смысл их существования без нас? А в чем смысл нашего существования? Наши права равны. Они поставляют нам пищу, удовольствия, заменяют наши забывчивые мозги, заменяют реальную жизнь на искусственную. Нам кажется, что мы руководим, они подчиняются, а на деле мы превратились из богов в заложников собственной машинерии. Лишая нас действия, они обрекли нас на медленную смерть и вырождение. Ты любишь машины, Мар? Любишь. Так разреши мне их ненавидеть, ненавидеть всей моей эфемерной душой и человеческим сердцем».

Глава 5

Словно кто-то стучал в его мозг, просил впустить в себя. Но это пугало, и душа виртуального человека замыкалась наглухо, неспособная ни к какому контакту. Конечно, он думал, он лихорадочно соображал, что делать, искал выход из безумного бреда. Но внешний мир в это время для него не существовал.

Что-то бесконечное и непонятное обрушивалось на его сознание. Что-то, чему не было даже названия. Он словно растворялся в абсолютном Ничто и все же продолжал существовать, возникая одновременно в разных частях пространства, но не трехмерного, а более сложного, которое он не мог понять, не мог осмыслить и в которое он проваливался как в кошмарный сон. А может, и не в кошмарный сон, но лишь в другое псевдо-время, потому что его «сейчас» несомненно было кошмаром. Он то втягивался спиралью в многоцветное Ничто, то распадался на части. Какие-то всполохи и искры окружали его. И все это неслось, куда-то стремилось, извивалось и мигало, и не было ему ни конца, ни края, ни смысла, ни значения. И вот, когда он уже не мог больше выносить этого, кошмар кончался, и виртуал оказывался рядом с чем-то, зримым, ощущаемым, в принципе совершенно понятным, но не имеющем права быть здесь, и от этого еще более ужасным, чем все предыдущее, потому что то просто не могло быть, да и не было, а это существовало, хотя не имело никакого права существовать, разве что только в больном воображении виртуального человека.

Он вдруг увидел какой-то шар. Шар, не шар, чуть ли не с планету или потухшую звезду величиной. Конечно, он очень хотел увидеть какую-нибудь планету, вернее, не какую-нибудь, а одну единственную и вполне определенную. Ему была нужна точка отсчета. А потом он снова уйдет в Дальний Космос. Но то, что он видел, являлось совсем другим. Планета, конечно же, планета! Но вовсе не та, совсем не та. Что же это подсовывало ему воображение? Да и воображение ли? Он гнал от себя эти видения, и тогда что-то испуганно и со страданием билось в его голове. Или не его, а кого-то другого? Впрочем, он не мог знать этого, потому что был сейчас не только самим собой, но и еще кем-то другим. И этот «другой», словно, звал, приглашал, предлагал выбрать что-нибудь на свой вкус. Но выбор не мог состояться. И тогда виртуальный человек сжимал голову ладонями и последним усилием воли изгонял из своего сознания непонятное.

Нет никаких прекрасных миров, если невозможен путь назад, если нельзя показать их другим!

Но что-то настойчиво и тоскливо снова билось в его сознании.

И он снова начинал бороться, но не выдерживал натиска и напора чужой мысли, и тогда в его сознании возникали фантастические картины миров, похожих иногда на что-то знакомое, но чаще совершенно непонятных, абстрактных, потому что он не мог наполнить их своим смыслом.

Однажды он понял, что такое уже было. Было!

Или будет!

Или есть!

А что-то неведомое, что невозможно понять в принципе, что-то совсем другое продолжало стучать в сознание виртуального человека.

И тогда он сдался окончательно. Нет, он просто понял, что нужно открыть себя, Неизвестно, к чему это приведет, к гибели или к чему-то еще более худшему, но нужно.

Он принял.

Тогда видения в сознании стали четче, целесообразнее.

Или это кто-то ставил над ним эксперимент?

Да чего же от него хотели?

А когда его однажды снова закрутило в вихре многомерного пространства и многомерного времени, он сообразил, что ему показывают мир. Мир того существа, явления, сгустка материи или мысли, того самого, который стучался в его сознание. Виртуальный человек мало что понял, почти ничего не понял, да это и невозможно было понять. Но он почувствовал! Если ему показывали мир, в котором живет тот, непонятный и невозможный, он должен показать ему свой мир.

Но своего мира у виртуального человека не было.

Чтобы был мир, нужно его прошлое, настоящее и будущее. А у него было лишь настоящее.

И тогда пространство свернулось в спираль, сомкнуло свои витки или произошло что-то совсем другое, но тут некогда было рассуждать, потому что что-то происходило, пусть все такое же непонятное, но уже, во всяком случае, не худшее, чем было до сих пор в настоящем.

Он почувствовал мучительное усилие того существа, или как его там еще назвать? Мускулы ли, силовые и информационные поля или временные причинно-следственные связи изгибались, деформировались и рвались.

Что-то происходило, но только мучительно, на пределе возможностей или даже за их пределом. Все стонало, силилось и вдруг надорвалось. Это стало ясным, это как-то почувствовалось

И тогда виртуальный человек привычно поднес к глазам часы, нажал кнопку «Опережение» и получил цифру «18 млрд». На космическом корабле земное время смысла не имеет. Опережение сразу подсказывает скорость, пройденное расстояние и выигрыш времени относительно земного за счет скорости движения. «Млрд». Что это за «млрд»? Просто «18» лет — это понятно. Однако часы, как и все, что касалось пространственно-временного континуума, изготовлены специально для астронавтов с десятимиллионным запасом надежности и прочности. Ошибки исключены. Он вызвал на дисплее пульта управления показания главных часов корабля. «18 000 002 001». Восемнадцать миллиардов лет! Никому еще не удавалось выиграть столько псевдо-времени на рулетке Метагалактики. Есть чем похвастаться. Да только перед кем? Он вырвался так далеко вперед, что, скорее всего, остался последним виртуалом Вселенной, или, наоборот, первым.

Упав в кресло, виртуал воззрился на пульт управления, полированная поверхность которого полукругом охватывала его. Наклоненная градусов под тридцать к вертикали и горизонтали, она возносилась вверх и терялась где-то под потолком. Или полом, — это уж с какой точки зрения считать. На пульте не было ничего: ни кнопок, ни мнемосхем, ни ручек, ничего вообще, кроме огненных слов:

ПУЛЬТ УПРАВЛЕНИЯ УПРАВЛЕНИЕМ УПРАВЛЯЕМОСТИ

НЕУПРАВЛЯЕМОГО

А чуть выше, или ниже, это тоже было неопределенным:

Непримечательное примечание:

НИКТО, НИКОГДА, НИГДЕ, НИ ПРИ КАКИХ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

НЕ ИМЕЕТ ПРАВА УПРАВЛЯТЬ!

Указания были привычными, стандартными, такими, какими им и положено было быть: осмысленно-неосмысленными. Но виртуала неожиданно заинтересовало ничем не примечательное примечание. «НИКТО»! Ну, он и есть никто, то есть все. «НИКОГДА». «Когда» предполагало бы течение времени: прошлое и будущее. Но существовало только настоящее. Хотя все-таки это самое «НИКОГДА» как-то подсознательно предполагает, что «ПРИ КАКИХ-ТО ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ» прошлое и будущее все же существуют. Но виртуал точно знал, что это невозможно.

«Я удивляюсь, — тоскливо подумал виртуал. — Но ведь нельзя удивляться, если все возможно, да еще в один и тот же момент. Что со мной?»

И тут его ждало еще одно потрясение. С полированной поверхности пульта на него немигающими глазами смотрел затылок. Вообще-то он всегда смотрел, но сейчас в нем было что-то странное. Виртуал покачал головой из стороны в сторону. И затылок покачался из стороны в сторону. Виртуал кивнул. И затылок кивнул. Виртуал подмигнул правым глазом, хотя правое и левое ничем не отличались друг от друга. И затылок подмигнул немигающим глазом, причем именно правым. Это-то понятно: миф о зеркальной симметрии пространства — бред да и только! Но что-то все-таки было не так!

Виртуал проделал головой еще несколько упражнений. Затылок повторил их. Тут все нормально. Но что же все-таки не так?!

Медленно, словно через силу, пугая своей очевидностью, возник и ответ: затылок не меняется! Это был один и тот же затылок! Черный, с проседью, рыжий или какой другой, — трудно было рассмотреть, но то, что он был самим собой — это было очевидно!

Если бы привычный, существующий только в настоящем, мир рухнул, виртуал испугался бы не более, чем сейчас. Что-то творилось неладное или со Вселенной, или с самим виртуалом.

Да нет, что-то не так с этим кораблем, помехи какие-то. Надо поспать еще пару часиков или веков и разобраться с этим делом.

Но дело властно заявило о своей безотлагательности мощным выдохом открывшейся двери, в проеме которой вместо привычного коридора-тупика зияла фосфоресцирующая пустота. Скафандр? Вопрос был поставлен излишне. Декомпрессия управиться с ним в считанные секунды, равные нулю. Самоотреченно, презрев опасность, виртуал продолжал оставаться на месте, пока с удивлением не обнаружил, что продолжает дышать, и тогда окончательно пришел в себя. Голова сработала сразу: закрыть дверь. Все же, не устояв перед соблазном кое-что выяснить, он снял со стены сигнальный фонарь со стеариновой свечкой внутри и, осторожно пробуя ногой опору, шагнул за порог.

Слабые, но вполне различимые фиолетово-голубые сполохи разрядов неслись откуда-то во всех направлениях по всему видимому пространству. Было такое впечатление, что течение огромной реки занесло его на самый край света и со страшной скоростью приближает к последнему барьеру — преисподней. В мертвенно-бледном, совершенно нереальном освещении он разглядел корабль, как бы разрезанный надвое гигантским ножом. Малейшее движение руки дробилось на множество параллельных изображений, луч света от фонаря относило куда-то в сторону, и он никак не мог рассмотреть подробно, что его окружает. И все это в абсолютной, кошмарной тишине! Участившийся стук сердца заставлял подумать о возвращении. Кислорода явно не хватало, если он вообще здесь был. Какое-то безумие чувствовалось во всем. Подобрав подвернувшийся под руку кусок, похожий на камень, виртуал вернулся в корабль, задраил дверь на защелку и только тогда заметил, что его трясет.

Тряслась и пустая канистра в руке. И дом был уже другой, кирпичный, одноэтажный. И жена другая, не та привычная огненно-черная блондинка, а ярко выраженная человеко-самка. Она стояла перед зеркалом и красила губы.

— Посмотри, что у меня с затылком? — попросил виртуал.

— А что может быть с ним? Лицо как лицо…

— Я про затылок говорю.

— А я про что? Нормальное лицо, как и положено. — И она приветливо спросила: — А что принес-унес?

— Время, — хмуро ответствовал виртуал, прошел в ванную, совмещенную. с лабораторией космического центра, и бросил тщательно заклеенные синей лентой пакеты в барокамеру, включив ее на глубокий вакуум. Очередной зов к унитазу привел его к массивной двери со штурвалом, и он отворил ее с нехорошим чувством. С туалетами у него всегда были проблемы. На этот раз санузел оказался совмещенным с отсеком какого-то космического корабля. Красная лампочка освещала переплетения многочисленных труб и манометров. На унитазе сидел огромный, с овчарку, таракан и заинтересованно смотрел на него, небрежно напевая поэму о многолистной Вселенной. Виртуал, не мешкая, выхватил из-за пояса лазерный излучатель и шарахнул, не целясь, прямо перед собой. В снопе пламени и искр он успел заметить, что таракан взлетел вместе с унитазом. Оставалось по быстрому захлопнуть дверь и заварить на всякий случай швы. Корабль теперь наверняка погибнет, а объясняться с командиром не хотелось.

Он пошел на кухню. О кофе и мечтать не приходилось. В стене зияла свеженькая дыра размером с кулак, в ней уныло завывал ветер. «Побочный эффект», — равнодушно пробормотал виртуал и крутанул наудачу левый кран. Потекло чистейшее пиво «Бассель». Стакан он осушил одним глотком и уже потянулся за трехлитровой ведерной банкой, но кран издал приглушенный хрип, плюнул остатками пены в лицо виртуалу и затих. Вот так всегда…

После удачного визита в нормальный, совмещенный с Метагалактикой сортир сослуживцев из космоцентра состоялось короткое общение с женой.

— Ну что, наудивлялся? — спросила она.

Квадратичные дроби пупырились на ней то там, то сям. Обеими руками она ловко запихивала их за пазуху. Но лишь на мгновение: они тут же выползали из-под юбки или воротничка блузки.

— А? — понял-не-понял виртуал.

— И что ты собираешься делать с этим временем? — голосом предыдущей жены спросила она, словно невзначай задевая мужика затянутым в короткую юбку задом. Зад был, прямо сказать, ничего себе зад, но рука что-то не поднималась его похлопать или погладить.

Тут я подумал: «А что же значит в данному случае слово ничего? Может, о-го-го!»

— Продавать, — коротко рубанул мужик и уселся за детский столик.

— Ну, прямо, скажешь, что попало, — насмешливо кривя накрашенные губы, отмахнулась жена. — Продавать… Кому оно нужно — время?

— А вот посмотрим.

Он взял лист бумаги, ручку и вывел крупными печатными буквами:

ИМЕЮ ВРЕМЯ

Выглянул в окно. В небе прогрохотала надпись «Привет темпоральщикам-налогоплательщикам!» и исчезла. Виртуальный человек приклеил к стеклу наружной фрамуги свое объявление и еще не успел отойти от окна, как напротив остановился обычный виртуал и спросил:

— У тебя время со знаком плюс или минус?

— Принес бы ты лучше воды, — ласково попросила жена.

Глава 6

Часа через два мы добрались к последним заставам «автомобильных гор». Шедший впереди Пров неожиданно остановился и принял шутовскую позу оратора. Его зычный голос вблизи открытой перевернутой цистерны загремел громовыми раскатами:

— Вот она, безумная расточительность предков! Каждый непременно хотел иметь собственный автомобиль! Эта красивая игрушка однажды сделала их жизнь невыносимой, истощала ресурсы планеты, зато была исключительно утилитарна. Утилитаристам плевать на планету!

Так же неожиданно выйдя из позы, он добавил со смехом:

— Советую, Мар, посмотреть, не оставил ли чего подлец вон в той машине, придавленной сверху «Волгой» ГАЗ-24.

Можно было зайти со стороны, но, пробуя ногой ненадежную опору, я поднялся по штабелю заскрипевших кузовов напрямую. Дорогой, редкой модели автомобиль среди своих проржавевших братьев выглядел этаким джентльменом в черном фраке: играли бликами крутые полированные бока, уцелела внутренняя обшивка просторного салона, в полной сохранности оставался щиток приборов и рулевое управление. Варвары! Швырнуть уникальный экземпляр, бывший, вероятно, реликтом во времена ГАЗ-24 и переживший их, на кучу металлолома только из-за того, что не было какой-нибудь запчасти или исчерпался ресурс мотора!

В багажник я проникнуть не смог. Просунувшись наполовину в деформированную дверь, я пошарил под креслами, заглянул в перчаточный ящик, но ничего существенного не обнаружил; с удовольствием бы снял руль с эмблемой, да нет подходящего инструмента. Вылезая обратно, я зацепился за спинку сиденья, и истлевшая материя осыпалась прахом; на пол, тихонько стукнув, упал пластиковый пакет: от первого прикосновения неизвестный материал рассыпался на кусочки, оставив на моей ладони новехонький, точно с завода, миниатюрный электронный блок.

— Ну, что там, Мар? — крикнул Пров.

— Да есть тут небольшой подарок. Ты угадал.

— Интуиция. А кроме того, я всегда выполняю свои обещания.

Более осторожный спуск в обход, и мы стоим рядом, разглядывая первую добычу.

— Все ясно, — сказал Пров. — Магнитофон старой конструкции.

— Может, еще и работает?

— Не исключено, если подать напряжение от батареи фонаря. Но! — Он многозначительно поднял палец. — Прослушать кассету удастся один-единственный раз.

— Тогда не надо. Лучше проиграю в гдоме.

— Не донесешь. Запись исчезнет полностью. Это я гарантирую. Играть, так сейчас же, немедленно.

— Что ж, попробуем.

Пров достал отвертку и безжалостно выломал крепление первой бобышки, подсоединил провода к фонарю.

— Боюсь, внутреннего пространства не хватит — пленка будет попросту осыпаться внутрь кассеты. Ну, рискуем?

Он поставил блок на край открытого люка цистерны (усилитель!) и нажал кнопку пуска. Послышались шорохи и шипение, несомненно, означавшие, что пленка пошла. Мы замерли в ожидании. Потом раздался голос, от которого я окаменел, — это был хриплый, приглушенный голос Прова:

          Мы слилися вместе — я и машина,

          мы силились с места прорваться сквозь ночь;

          и вот все едино — колеса и шины,

          и нервы гудят, и сомнения прочь!

          И намертво руки в баранку врастают,

          ты — часть меня, жизнью со мною живешь.

          Тебе тоже страшно, я знаю, я знаю,

          Но вывезешь, вывезешь, не подведешь![2]

Я глянул на Прова. Ни один мускул на лице его не дрогнул. Человек всегда слышит свой голос как бы изнутри и в записи может его не опознать. Неизвестный глашатай продолжал:

          Как ломит от боли суставы кардана,

          как воет от ужаса хор шестерен!

          И фары за ветви хватаются пьяно,

          а сбоку, за ветром, звон похорон…

          Это неправда: машина, чтоб ездить.

          Не надо мне врать — она, мол, мертва.

          Мы собраны вместе в одном созвездьи,

          мы поняли оба, что…

Звук пропал, и я подумал, что сказочная жар-птица улетела безвозвратно, но, к счастью, площадной голос заявил снова:

          О, верьте мне, верьте, так бывает!

          Мы вырвались вместе к кромке дня.

          И чувствую телом — она умирает,

          она умирает, чтоб выжил я!

          Пусть паром спина моя клубится…

          До крови впилась… ремня…

Песня оборвалась, и на этот раз окончательно. Даже шипение прекратилось. Я первым пришел в себя.

— Ну, что скажешь?! — восторженно воскликнул я. — «Она умирает, чтоб выжил я». Каково? Как он тебя!

Пров несколько минут мрачно молчал, потом бросил бесполезный теперь магнитофон внутрь цистерны и вдруг, ухватившись за края люка, заорал туда так, что я оторопел:

          Рано ударили вы в литавры.

          Слушай, Володя, Прова — меня!

          Здесь успокоились ваши кентавры,

          здесь обретутся от нашего дня.

И, словно поставив точку, захлопнул люк.

Тона Чермета уже менялись на багрово-красные, а мы, порядком измотанные и голодные, еще продолжали свой путь.

Небольшой катерок речного класса стоял ровно на киле, как живой, в лучах предзакатного солнца, и мы, не сговариваясь, повернули к нему. Когда-то он был покрашен белой краской, и в носовой части еще просматривались буквы.

— «Пров… Пров…» — задумчиво пытался я восстановить облупившуюся надпись.

— «Проводник» — устроит? — сказал Пров и поднялся в рубку. — Ну что ты будешь делать, вот кажется мне, что ходил я на этой посудине и все тут! Даже эта зарубка на рукоятке штурвала знакома. Но долой лунный дым грез! Вся власть осязаемому реализму! Поищи-ка там в кубрике чего-нибудь подложить под бока, да и заночуем.

Пара хорошо сохранившихся пеноуретановых матов, снятые на время шарошлемы и проглоченные галеты «Гея» с приятным гастрономическим вкусом привели меня в благодушное настроение.

— Пожалуй, поверю в твою рощу. Дышится легче, чем в скафе.

— Это потому, что ты вдыхаешь аромат свободы, — пошутил Пров.

— А макушка нашего гдома еще видна. Скажи, разве не красив он в разливах лазерных вспышек связи?

— Да пошел он к дьяволу с этой красотой! Что ты видишь из своего окна?

— Соседний гдом за сто километров.

— Правильно. И я его вижу. Зимой и летом, в дождь и в снег, на закате и на восходе, из года в год я вижу эту километровую трубу. Меняется небо, набегают и уходят облака, но гдом торчит неизменно, точно столб посреди пустыни! Ведь это невыносимо!

— Но ведь и звезды тоже не меняются, они всегда одни и те же. За всю твою жизнь они не сдвинулись на нашем небосклоне и на миллиметр. Они что, тоже тебе надоели?

Пров засопел, не зная что ответить.

— Сравнил тоже… Вселенную с пальцем… Пространственно-временная бесконечность непостижима для ума… поскольку само время и пространство существуют в силу того… что существует бесконечность числовой оси… Такое не надоест…

Его голос становился все невнятнее, глуше, а вскоре и совсем умолк. Я же долго озирался по сторонам в непривычной обстановке. Ночь была великолепна. Звезды сияли ярче, чем в космосе. Причудливые тени Чермета окружали нас темными глыбами — нас одних, оставшихся вне цивилизации, — и что-то в этом было действительно новое, непередаваемое и тревожное.

… «Проводник» — небольшой почтовый катер — спускался с верховьев Тыма по весеннему половодью. Вселенский потоп разлился по всей Западно-Сибирской низменности, и само понятие тверди исчезло. Береговые зеленые ленты леса висели над облаками опрокинутого неба, и второе солнце сияло под катером так же ослепительно. Верхняя ипостась ласкала Прова щедрой теплотой радости бытия, нижняя светилась леденящей бездонностью, смело распарываемая форштевнем крохотного суденышка. Что могло случиться с катером, парящим на границе этих двух полусфер, подчиненных вечным законам вселенной, по которым даже спутник парит в околоземном пространстве столь же надежно? Ровно и весело постукивал мотор; отсыпался вторые сутки в кубрике упившийся брагой в Ванжиль-Кынаке остяк моторист Ольджигин; разомлевший от жары и счастья Пров сидел на скамеечке у штурвала рулевой рубки с напрочь распахнутыми дверьми, а там, в Усть-Тыме, в затопленной по пояс деревне, его ожидала прекрасная дева Галина Вонифатьевна, ждала его решительного слова, которого он до сих пор не удосужился произнесть.

Как раз в тот момент, когда Пров думал о том, что может таким образом навсегда потерять Галину Вонифатьевну (ибо собиралась она уехать на большом белом пароходе в большой город, где ее и не сыщешь), именно в этот миг прямо по курсу катера в глубине темных вод приподнялась одним краем запоздавшая к ледоходу огромная, метровой толщины льдина. Она отделилась ото дна почти вертикально и пошла наверх всей своей многотонной махиной.

Ни секундой раньше и ни секундой позже, в момент, когда Пров давал себе слово исправить положение дел с Галиной Вонифатьевной, катер и льдина встретились, и Пров полетел ногами в небо под страшный шум невесть откуда взявшегося и низвергающегося водопада, чему успел-таки несказанно удивиться. Потом холод и мрак одним ударом перехватили дыхание. Все еще ничего не понимая, Пров инстинктивно всплыл, обалдело огляделся по сторонам. Край льдины покачивался всего в двух метрах от его глаз и он без всякого труда выбрался на грязное, холодное, покрытое донным илом тело льдины.

Кругом все было так же: ослепительно жгучее светило, купающийся в воде и солнце зеленый лес; не было только катера и вместе с ним моториста Ольджигина, исчезнувшего из этой прекрасной жизни раз и навсегда, естественно и просто. Лишь осознав все это, ошеломленный Пров заметил плывущий невдалеке пустой обласок, который они обычно держали на корме, и окончательно убедился, что катера не вернешь…

Глава 7

Крепко зажав канистру в правой руке, виртуальный человек зашагал было к углу дома с несчетным количеством подъездов, где около дымного костра расположилась одна из многочисленных археологических экспедиций. Рядом грохотала адская машина — компрессор, лежали отбойные молотки, лопаты и ломы. Археологам за зимние работы платили, наверное, больше. Все вокруг было разворочено до самого Млечного пути. В ямах горели костры из пропитанных битумом бревен и автомобильных покрышек. Отогревалась промерзшая на несколько метров первоначальная, неоформленная еще материя, материя-сама-по-себе.

Что-то значительное скрывалось здесь, раз сюда вдруг понаехали ученые-археологи всей Метагалактики, наверное.

Вселяться сейчас было труднее, и все из-за раскопок. А желающие все перли и перли.

В одном из окон последнего этажа дома с бесконечным количеством этажей виртуальный человек заметил объявление:

ИМЕЮ ВРЕМЯ

— А у тебя время со знаком плюс или минус? — спросил он виртуала, который только что приклеил это объявление. Тот и собрался было что-то ответить, но вдруг отошел от окна.

— Ну и ладно, — сказала сам себе виртуальный человек. — Бывает… То есть, есть… Нормально.

Тут на него пахнуло навозом фирмы «О де Колон». Какой-то тучный виртуал в рваной хламиде чуть ли не сбил его с ног, резво перескочил через груду узлов и затерялся среди грузовичков, карет, саней, неоседланных лошадей, ям и гор материи-самой-по-себе. За ним промчалась толпа преследователей с председателем домового комитета во главе. Председатель что-то хрипло выкрикивал и размахивал пачкой бумаг.

— Фу-у! — Один из бежавших не выдержал, остановился, запыхавшись. — Выселяем, — тяжело дыша, сообщил он виртуалу.

— Как выселяем? За что? — ужаснулся виртуал.

— За это самое… Пожил и хватит! А за проживание-то ведь платить надо.

— А он что? Постойте! Да ведь сюда еще только вселяются! И расчетных книжек нет. За что же его выселять?

— Вы тут до второго пришествия будете вселяться! Ждать, да?! А ему и безвременье подошло. Да и склочник он!

— Кто?

— Да Гераклит этот! Эфесец!

— Так это вы Гераклита выселяете?!

— Понимаешь, дура-баба, — немного отдышавшись, сказал член комиссии по выселению, — желающих много… А квартир хоть и много, бесконечно много, но все же мощность бесконечного множества желающих вселиться бесконечно больше мощности бесконечного множества квартир. Из подвалов и первых этажей в основном выселяем. Да и содержать эту самую твою квартиру, нежилой отсек, то есть, надо в порядке, ремонтировать, с энтропией бороться. А он, понимаешь, натаскал гору навоза в кухню и закопался в него. Водянку, видите ли, лечит! Врачей к нему по «медленной-скорой» сначала вызвали, так он им вместо истории болезни-выздоровления вопросики начал подкидывать вроде такого: могут ли они обернуть многодождие засухой? Сплошные загадки-отгадки! Те, понимаешь ли, возле него и так и сяк. Нет! И навозом воняет! Дышать нечем! Ну а тут, слава Богу, и выселять псевдовремя подошло-приспело.

— Не понимаю, — сказал виртуальный человек.

— А тут и понимать нечего! Понимаешь?

Вместе со свитой возвратился несколько поуспокоившийся председатель домового комитета.

— Супротив законов природы не попрешь! — сказал он. — Выселили! И подписку взяли.

— Где же теперь жить горемыке? — ужаснулся виртуальный человек. Но отвечать уже было некому, да и посторониться не мешало бы. Сразу три грузовичка разных веко-секунд выпуска, волокуша и фультоновский паровозик с самобеглой коляской Шамшуренкова пробивались к подъезду.

Виртуал отскочил в сторону, потом еще туда и сюда, пока не устроился на небольшом сугробе, предварительно проверив его прочность потаптыванием ног. И вот он стоял как полководец на холме с дюралевой канистрой, прижатой к правому бедру, и смотрел на поле боя, где яростно надсажались ответственные квартиросъемщики, ближайшие и дальние родственники, а также друзья и товарищи по несчастью.

И тихая светлая радость начала прорастать в его душе.

Пусть, пусть, все — пусть. Виртуальному человеку спешить некуда. Тем более, что сегодня был не то вчерашний, не то послезавтрашний день, но уж никак не сегодняшний. Это виртуал знал точно и поэтому сиял скорбным счастьем и всепрощением, на всякий случай.

Входная дверь в подъезд виртуального человека на несколько часов закупорилась какой-то модерновой судьбой в стиле Людовика ХIV. Виртуал знал, что в своем сегодняшнем утре, из которого он выйдет когда-нибудь, а, может быть, уже и вышел, воды для питья дома нет, и поэтому вчера ли, завтра ли, но ее нужно достать и принести. Он пошел вдоль несчетного множества подъездов, но угол дома как провалился. Все еще счастливый виртуал не стал расстраиваться.

Похоже было, что вселение в дом с улучшенной планировкой серии MG Метагалактический исполнительный комитет решил обставить как зрелище, карнавал, празднество. Виртуальный человек не помнил, так ли было, когда вселялся он сам (этот день еще не наступил, наверное), но вот, что к моменту его выхода на заслуженно-незаслуженную пенсию торжества все еще продолжались, он помнил хорошо. И чем дальше шел виртуальный человек вдоль бесконечного ряда подъездов, тем отчетливее видел и понимал, что на этот карнавал истрачено огромное количество талантов. И не только на костюмы, но и на прочий реквизит, не говоря уже о лошадях, ослах, верблюдах и слонах. Порядка во всем этом было мало, хотя, как понимал виртуал, генеральную репетицию здесь провести было трудно. То тут, то там артисты разыгрывали действа. Один вот, стоя на повозке, запряженной золотым ослом, читал вслух свиток из тонкой, выделанной телячьей кожи.

— Царь Дарий, сын Гистаспа, директор НИИ Пространства и Времени, Гераклиту, мужу эфесскому, шлет привет. — И на секунду оторвавшись от чтения, бросил зрителям: — Нужен он мне очень вместе со своим приветом! — И далее: — Тобою написана книга «О природе», трудная для уразумения и для толкования. Есть в ней места, разбирая которые слово за слово, видишь в них силу умозрения твоего о мире, о Вселенной и обо всем, что в них вершится, заключаясь в божественном движении; но еще более мест, от суждения о которых приходится воздержаться, потому что даже люди, искушенные в словесности, самые разнообразные академики, а также киники и даже людо-человеки затрудняются верно толковать написанное тобой. — Тут артист оторвался от чтения и воздел руки к небу, не выпуская, однако, свитка: — Вот он, великий царь, директор прославленного НИИ! А что же тогда говорить о вас, эфесцах?! Многознайство уму не научает, иначе оно научило бы и Гесиода с Пифагором, и Ксенофана с Гекатеем, ибо мудрость единая — постигать Знание, которое правит всем через все! Да что говорить о вас, которые изгнали моего товарища Гермодора?

— О чем он? — спрашивали немного подуставшие от таскания тяжестей виртуалы и тут же, пользуясь выступлением артиста, наскоро выкуривали по сигарете. Все-таки — повод.

— Эфесцев срамит, — вдруг услышал виртуал голос своей тещи. Смотри-ка! С подожком, да с больными ногами — а ведь притопала взглянуть на новую квартиру. Постой, постой… Или это она притопает еще через полтора месяца только? — Поделом бы эфесцам, говорит, чтобы взрослые у них передохли, а город оставили недоросткам, ибо выгнали они Гермодора, лучшего меж них с такими словами: «Меж нами никому не быть лучшим, а если есть такой, то быть ему на чужбине и с чужими».

— Да кто такие — эфесцы?

— Из Заистоку, должно быть, — ответствовала теща. — Хулигане… И многозначительно поджала губы. — А Гермодор потом стал советчиком при римских законодателях-децимвирах. Статуй ему поставили на римском форуме, как сейчас помню.

— Так уж и статую?! — не поверили ей. — Еще, поди, и при жизни?

— Вот чего не помню, того говорить не стану. Я тогда еще совсем девчонкой буду.

— Ну что, братишки, потаскаем немного?

— И-эх!

— Дорогая и божественная! — позвал тещу виртуальный человек. — Вот вам ключ от квартиры. Номер сто тридцать семь в степени «n». Запомните?

— Э-э, зятёчек, да ты хватил бурдамаги какой, что ли? Я ведь уже восемьдесят лет в этой квартире живу. Аль запамятовал?

— За водой я вот, — стушевался виртуальный человек. — Вы поднимайтесь потихонечку. Там и козлы строительные кое-где есть. Посидеть, даже полежать можно. Я сейчас…

Любопытство разбирало виртуальную старушку: народишку-то, народишку! И что это такое деется? Всем телом опираясь на палку, а вторую руку положив на спину, согнувшись, осторожно двинулась она к очередному подъезду.

Толпа немного поубавилась, так что виртуальный человек смог подойти поближе к артисту, зачем-то изображавшему Гераклита из Эфеса.

— А посему, — продолжал тот чтение свитка раздраженным и громовым голосом, — царь Дарий, сын Гистаспа, директор НИИ Пространства и Времени, желает приобщиться к твоим беседам и эллинскому образованию. Поспешай же приехать, дабы лицезреть меня в моем новом служебном кабинете площадью в одну квадратную милю, или квадратный парасанг, по-нашему. Эллины, я знаю, обыкновенно невнимательны к своим мудрецам и пренебрегают прекрасными их указаниями на пользу учения и знания. А при мне тебя ждет всякое первенство, прекрасные и повседневные беседы и жизнь, согласная с твоими наставлениями. Должность завлаба — само собой! Вот так-то! — закончил артист.

— Радуйся, Гераклит! — сказал виртуальный человек, поднимая правую руку. Этим он хотел как бы приободрить артиста, зрителей у которого почти совсем не осталось.

— Варвар? — спросил тот довольно неприязненно и настороженно.

— Нет, — ответил виртуальный человек. — Сегодня, которое будет в прошлом году, я из мирмидонов, коих во время Троянской войны предводителем был достославный и досточтимый Ахиллес.

— Это все побасенки Гомера! — в гневе вскричал оратор. — Спесь тушить важнее, чем пожар! И Гомеру поделом быть выгнану с состязаний и высечену, как уличенному в плутовстве!

— А что, здорово у тебя получается! — похвалил виртуал. — Из какого театра?

— Вы только послушайте, послушайте его! — обиделся Гераклит и даже всплеснул руками.

— Из Дома Ученых?

— Еще скажешь — Полис Ученых! Да откуда им взяться среди эфесцев?

— Не одними же эфесцами населен мир, — возразил виртуальный человек.

— Темнота, — сказал оратор, — все равно темнота. Даже афиняне, хотя они и хорошо ко мне относятся.

— Ладно, — не стал спорить виртуальный человек. — Ну, а что же ты ответишь великому царю? — Он знал, что греки таким именно титулом именовали Дария, так как сам был всеми греками, да и Дарием приходилось быть неоднократно.

— А вот что! Гераклит Эфесский царю Дарию, сыну Гистаспа, директору НИИ Пространства и Времени, шлет привет! Сколько ни есть виртуальных людей во Вселенной, истины и справедливости они чуждаются, а прилежат в дурном неразумении своем к алчности и тщеславию. Я же все дурное выбросил из головы, пресыщения всяческого избегаю и не иду я в НИИ Пространства и Времени, а буду довольствоваться немногим, что мне по душе.

— Что ж, ответ достойный и правильный, — согласился виртуальный человек. — И Дарий, сын Гистаспа, вероятно, не вправе будет на тебя обидеться.

— Странно слышать от эфесца разумную речь, — удивился Гераклит.

— Да не эфесец я, а как бы мирмидон. И Ахиллес — наш первый национальный герой. И Ахиллесова пята у нас есть, осталась.

— Ну, понес туда же. Нет, все же спесь гасить нужнее, чем пожар.

— Все течет, все изменяется, — попытался исправить положение виртуал.

— Слышал звон, да не знаешь, где он! — ответил оратор и начал спускаться с повозки. Невозможно было даже представить, как он взбирался на нее, потому что и слезать-то ему было трудновато из-за чрезмерной тучности. — Все равно вселюсь!

Судя по свитку, который он держал под мышкой, да застиранной хламиде, составлявшей все его одеяние, он был или из погорельцев, или пострадавших от наводнения. Но наводнения, как известно, зимой бывают реже. Впрочем, мажет быть разлив был вчерашним летом…

— У вас какая квартира? — на всякий случай спросил виртуальный человек.

— Не знаю, — ответил оратор. — Был полис Эфес, да Ксеркс предал его мечу и огню. А здесь дали где-то на первом этаже. Да путь вверх и вниз один и тот же… Выселили.

— Как это выселили? — удивился виртуал. — Так это за вами домовый комитет в полном составе бегал? Ведь только через суд можно. А это дело такое… Тем более зимой.

— И тебя когда-нибудь выселят! — предрек Гераклит. — Всех выселят, но место не будет пусто.

— Постойте, — заволновался виртуальный человек.

Но толстяк уже двинулся к ближайшему подъезду, тяжело ступая по грязному снегу босыми ногами. Виртуал хотел было остановить его, чтобы выяснить насчет выселения, но тут кто-то впереди издевательски пропел:

— Взвился меж ними тогда Гераклит, толпу осуждая

В темном своем кукареканьи…

— Опять Тимон! — взревел Гераклит и бросился к подъезду, расталкивая людей, коней и грузовики. — О, Тимон! — услышал виртуал горестное восклицание еще раз.

На миг в дверях подъезда возникла давка, но тут откуда-то вывалила толпа легионеров, несущих на плечах принцепса, не то Цезаря, не то Августа. Опуская короткие мечи плашмя на спины вселяющихся, они быстро навели возле подъезда порядок и с криками: «Император! Черт лысый! Бабник и еще кое-кто!» внесли только что провозглашенного ими императора в подъезд. Судя по солдатским шуточкам, это был все-таки Цезарь.

Гераклита нигде не было видно.

Глава 8

Утреннее солнце, перебравшись через гряду черного лома, пробудило меня, и я сел, не сразу осознав, где нахожусь; закрутил удивленно головой вправо и влево и только тогда заметил Прова, без шарошлема полулежащего на поперечине прицепа с видом, будто он провел там всю ночь.

— Давно проснулся? — спросил я успокоено.

Вместо ответа он произнес довольно-таки неожиданную фразу:

— У этого катера пробоина по всей длине днища. Его протаранила всплывшая со дна льдина.

— С чего ты взял? Из всех возможных причин ты выбрал самую невероятную.

— Я точно знаю. Он затонул мгновенно.

— Пусть так. Нам, собственно, какое до этого дело?

— Ты брал вчера маты в кубрике?

— Да, а что?

— Ну и… ничего не заметил?

— А что я мог заметить? Темно уже было. Могу туда спуститься и посмотреть как следует.

— Не надо этого делать. Не ходи туда, ладно?

— Если ты настаиваешь — пожалуйста. Хотя это несколько странная просьба, согласись?

— Там может быть еще одно доказательство того, что ты называешь судьбой или провидением. Я бы не хотел поверить в эту чушь. Впрочем, нам пора собираться.

Приладив канистры и баллоны, мы отправились кочевать дальше. Сегодня путь наш был забит в основном авиационными обломками, насыпанными щедро, но не так уж непроходимо. Благодатная, нежаркая погода поддерживала во мне хорошее настроение. Пров, однако, был сегодня расположен к брюзжанию.

— Скажи, Мар, ты не знаешь случайно, почему они назвали эти керосиновозы авиалайнерами?

— Вероятно за скорость.

— Паровоз при его пяти процентах КПД тащил все-таки тысячу тонн груза, а огнедышащий дракон в основном керосин для своего чрева. Ах, какое чудо инженерной мысли! Ах, какое совершенство!

— За скорость приходилось платить.

— Но, черт возьми, платить пришлось нам! А они только прожигали.

— От того, что ты поговоришь на эту тему, деревья в Чермете не вырастут.

Пров в сердцах пнул что есть силы блестящий до сих пор титановый корпус крыла.

— Из всех бывших механических тварей больше всего ненавижу вот этих проглотов.

Я вздохнул с облегчением, когда к полудню скрылось с глаз это раздражительное для Прова зрелище. Местоположение наше теперь определить было не просто, так как ориентир — острие гдома — исчез из виду, а впереди выделялись вершины ранних напластований черметного мезозоя. Поршни и шатуны невероятных размеров, чугунные колеса, пирамиды скрученных гусениц-траков, накиданные горами, окружали нас суровым и диким металлическим хаосом. Это порезвился почерневший от пыли четырехлапый кран-циклоп, ожидающе воззрившийся на нас единственным оком-прожектором.

Между тем мы уперлись в грозно нависшую над нами преграду высотой около тридцати метров. Пров в сомнении покачал головой.

— Это месиво пересыпано листами трансформаторной стали, играющими роль смазки.

— Чепуха. Все тут давно приржавело намертво.

И, как бы желая подать пример, я бодро кинулся подниматься наверх, смело выжимаясь на торчащих угольниках и трубах.

— Э-э! — раздался вдруг голос внизу. — Бойся!

Я не успел испугаться, осознал только, что вся гора железа шевельнулась и двинувшиеся жернова растащат меня сейчас крошками, лоскутками размажут по уступам и торцам машин. Я нырнул под гофрированный щит и ухватился за подвернувшийся под руку трос.

Гром обвала неустойчиво собранной циклопом горы пробудил весь Чермет от векового сна. На какое-то время потемнело в глазах, но особой боли я не почувствовал, разве что гул в голове, и когда все стихло, очнулся окончательно. Шарошлем хотя и треснул, но выдержал. Я лежал, придавленный своим щитом-спасителем и, как ни странно, мог дышать.

— Мар! — донеслось снаружи. — Отзовись! Живой?

— Живой! — крикнул я, не веря в свой голос, и обрадовался за друга, избежавшего моей плачевной участи и потому готового помочь.

— Руки, ноги целы?

— Да вроде. Придавило меня тут щитом, не пошевелиться. Но не до конца.

— Самое главное — не волнуйся, я начинаю разбирать завал. Ты посмотри, надежно ли заклинило твой щит, не пойдет ли дальше.

Я исхитрился занять положение поудобней, освободил одну руку и огляделся. Щит был пробит огромным коленвалом, уходящим в глубину горы, и если бы не кривошип, вздумавший как нельзя более кстати упереться в раму щита, мне бы уже не видать белого света. О чем я и сообщил Прову.

— Все понятно, ты в безопасности. Лежи отдыхай. Для начала придется разрезать мачту высоковольтной опоры, свалившейся сверху.

— Ты же израсходуешь весь кислород!

— Для того и брал запасной баллон.

Донесся свист резака, и вниз посыпались веселые искры расплавленного металла. Вот к чему привел мой опрометчивый поступок: вместо того, чтобы пройти лишних один-два километра, я полез, не разбирая опасности, в заготовленную циклопом ловушку. Благо еще, что застрял в средней части горы и ниже оставалось место для сбрасывания накрывших меня тяжестей, но все равно Прову пришлось изрядно потрудиться, как слышно было по его возне с рычагами и надсадным выкрикам. Потом снова захлопал его резак.

— Слушай, Пров, ты что-то много жжешь.

— Все нормально, Мар, — услышал я его задыхающийся голос ближе. — Отцепляю последнюю закорючку. Можешь упереться ногами в ящик?

— Смогу.

— Взяли разом, ну!

Ящик неохотно подался и открыл достаточный лаз. Пров помог мне выбраться, и только тогда я заметил, что он без шарошлема, а кислородные баллоны валяются внизу. По его лицу струился обильный пот, дыхание было тяжелым и прерывистым.

— Делов-то… всего на два часа…

Я спустился скорее на руках, чем на ногах — до того они дрожали, и сразу изнеможенно присел на рельс, оглядывая холм, едва не ставший моей гробницей. В голове крутились обрывки благодарственной речи о спасении, но я молчал — и без слов все было ясно. Со стороны мы выглядели, вероятно, довольно-таки жалко, перемазанные ржавчиной и грязью, смахивающие на черметовских червей, копошащихся в доисторических останках. Пров, тяжело дыша, примостился рядом.

— Что ты не наденешь шлем? — спросил я.

— Оба баллона по нулю… Ерунда… Это от нагрузки, скоро пройдет… Я пойду и без кислорода, ты меня знаешь… я здоров, как бык… хотя быков давно нет…

Да, открытие не из приятных.

— Ну, это ты брось. Сейчас наполним из моего один из них и без разговоров.

Он покорно надвинул шлем, присоединил шланг и сразу успокоился.

— Ничего страшного. В Чермете да не найти завалящего баллона с кислородом? Верно?

— До сих пор что-то не попадалось ни одного. Не повернуть ли нам обратно?

— Судя по всему, мы в бывшей зоне переработки лома. Отсюда видна гильотина для рубки, и где-то поблизости должен быть кислородный склад. Так что не падай духом, не пропадем!

Я вовсе не разделял его оптимизма и заговорил, стараясь придать больше значимости своим словам:

— Надо признать — это злоключение, безусловно, — результат моего легкомыслия, тем более, что ты предупреждал об опасности. Но не будет ли новой ошибкой с нашей стороны продолжать путь с тем малым запасом кислорода, который остался? Теперь мы крупно рискуем, и ради чего? Ты на самом деле надеешься на чудо? Но ты же не настолько глуп. В тебе есть некоторая уверенность в успехе. В чем же основа твоей уверенности?

Пров молчал довольно долго, потом начал неторопливо:

— Определенная основа, конечно, есть, вернее, не столь определенная, чтобы она тебя устраивала. Теперь, когда мы уже близки к цели, можно, пожалуй, тебе сказать. Один человек — не назову его номера-имени, ни к чему, — сообщил мне под большим секретом, что сохранен, де, нами оазис старой жизни, целые города, где все оставлено, как сотни лет назад, чтобы люди там могли избежать тех незримых порушений духа первозданной своей сущности, которым подвержены мы.

— Похоже на сказку. Почему об этом никто из нас не знает?

— В том-то и вся соль. Две цивилизации должны быть максимально разобщены, никаких контактов, никаких влияний не допускается.

— Абсурд… Замкнутые в скорлупе, лишенные развития?

— Развития, в твоем понимании — наша технологическая экспансия, не так ли? Как известно, эпохи возрождения она не вызвала. Да и само понятие цивилизации устарело применительно к данному случаю.

— Выходит, мы ждем от них новой эпохи возрождения?

— Как знать, как знать… В одном я уверен: вот этот окружающий нас машинный алтарь с жертвами из сотен поколений не стоит и минуты моей жизни.

О-хо-хо! До чего он договорился, как высоко он ценит свою персону! Ушла цивилизация дураков, грядет цивилизация умных. Я был возмущен до глубины души, и если не стал с ним ссориться, то только потому, что он меня спас от верной гибели. Видимо, угадав мое настроение, Пров добавил:

— Но ты пойми, это в широком, можно сказать, философском смысле. Так ты идешь со мной дальше или нет?

— Иду, чтобы увидеть крах твоей цивилизации.

Пров довольно расхохотался.

— Молодец! Принципиальная позиция. Вперед!

Принятые тонизирующие таблетки сделали свое дело, и мы пустились навстречу новым испытаниям.

Глава 9

Что-то замельтешило в темпоральном поле, даже и не в поле, а как бы в пустыне. Виртуальный человек сплюнул, и поле вскипело парами. Ну, вскипело и вскипело. Виртуал спрыгнул на каменные плиты и пошел вперед к откуда-то взявшейся скале. Не просто скала была это, а обработанная глыба, с ровными закругленными краями, похожая на триумфальную арку, даже с какими-то письменами и рисунками, очень стилизованными и уже едва различимыми. Виртуал подошел вплотную. Тень, отбрасываемая скалой, скрыла его. Он протянул вперед руку, потрогал. Шероховатая чуть, но все же полированная поверхность, и пальцы, пальцы, свободно ушедшие в нее, чувствующие структуру камня и в то же время свободно вошедшие в него. Глубже, глубже. Странно и страшно торчит рука, по локоть отрезанная плоскостью. Надо идти вперед, знал он. А откуда пришло это знание, допытываться не стоит. Все возможно. Да и не страшно вовсе и не странно.

Виртуал шагнул вперед. Стало темно. И он всем телом ощущал, что проходит сквозь камень, но ничто не препятствовало движению и даже можно было дышать. Шаг, еще шаг. Темно. Но направление есть, чувствуется каким-то образом.

В глаза ударил свет, но не такой, как несколько минут назад, тоже яркий, но совсем не золотистый. И внутренности живота подкатили к горлу, а по пищеводу прошел холодок, словно виртуал падал в яму. Но никакой ямы не было. Виртуальный человек стоял у стены, спиной к ней. А впереди… Да и не только впереди. Вообще перед ним, сбоку и сзади за скалой шумно грохотал, плескался, искрился, двигался, жил, существовал, находился город. Чужой город. Таких городов не могло быть даже в мире, где все возможно.

Виртуал прижался спиной к стене, ощутил ее твердость, неподатливость. А мимо проносились экипажи, имеющие сходство с теми, которые он когда-либо видел, разве что тем, что они тоже двигались. И человеко-люди, взрослые и дети, мужчины и женщины, завернутые в вороха тканей, что казалось необычным и странным, в обыкновенных брюках и рубашках, хотя слово «обыкновенных» здесь вряд ли было применимо, потому что и они были другими, но виртуалу некогда было размышлять, чем они отличались от ранее им виденных; и голые, совершенно голые, на которых никто не обращал специального внимания, особого внимания, и которые в своей наготе производили впечатление скелетов, обтянутых кожей, если имели худосочное строение тела, или древних скульптур, если их тела были пропорционально сложены.

Одни экипажи двигались бесшумно, другие ревели, бешено, надрывно, с завыванием. Клубы отвратительного дыма забивали глотку, но не успел он закашляться, как откуда-то ворвались потоки чистейшего воздуха, пахнущего морскими волнами. И свет огненных реклам, вращающихся, движущихся, живущих как бы сами собой, своей непонятной жизнью, только этажом выше, вернее, ярусом выше, и роняющих потрескивающие капли огня вниз, безразборчиво и страшно, потому что одна из них упала на человека-самца в одежде, почти такой же, как у самого виртуала, и прожгла ее, и вгрызлась в тело, а человеку-самцу стало больно и он завизжал, закрутился на месте, упал, начал извиваться, и дым шел от него и смрад горящего тела. Одни человеко-люди проходили спокойно мимо, другие бросились его спасать, тушить, срывать одежду с него и с себя, чтобы было чем сбить пламя. А человек-самец уже не кричал, но лишь стонал, страшно и глухо. Кто-то из толпы выстрелил в крутящееся огненное колесо, и оно разлетелось на кусочки, все еще огненные, и их подхватили и радостно закружились, размахивая полыхающими факелами среди потока экипажей, но никто не оказался задавленным. А человека-самца, выстрелившего в огненный круг, понесли на руках, разбили о камни его оружие, разломали на кусочки, и опьяненные ими словно драгоценностями, пустились в пляс и сорвали со стрелявшего одежду и тоже разделили на части, на лоскутки, и все вокруг было весело, весело, весело, вот только тот, первый, жутко стонал и дымился, а не принимавшие участия в веселии, все колотили по нему куртками и платьями, пытаясь сорвать пламя, но это им не удавалось. А потом кто-то сбросил с плеч того, второго, и начал бить, и все смеялись, смеялись, а человек-самец увертывался от ударов и все норовил ударить сам.

А первый все дымился, уже не первый, а то, что от него осталось; все меньше и меньше становился он, пока не превратился в кучку пепла, которую тотчас же расхватали, обжигая ладони. И все разошлись по своим делам.

А второй исчез. И виртуал не понял, убили его и разорвали или он убежал сам.

И ударила по ушам музыка, нестерпимо громкая в первое мгновение, а потом приятная, хотя все такая же громкая, уже не давящая на перепонки, но невыносимо громкая, и как это могло быть, виртуал не понимал, но только все так и было. И кто-то запел хриплым голосом.

А по бокам улиц стояли здания, прозрачные или без стен, или из стекла, но только все, что происходило внутри, было видно. В заведении или в чем-то похожем, созданном для той же цели, человеко-люди пили, ели, а чуть дальше укладывались спать. Ребятишки кормили птиц или то, что только напоминало птиц. Серьезные, озабоченные человеко-люди сидели за длинными рядами столов и писали, рисовали или что-то там еще делали, словом, были заняты чем-то, но это уже в другом здании, где не было стен или они были из стекла.

На виртуала уже обращали внимание. Или на его настороженный, растерянный и испуганный вид. Какой-то мальчишка достал из сумки камень, старательно разломил его на две части и запустил половинкой в виртуала, прямо в лоб, и когда тот уже ощутил режущий, рассекающий кожу удар, мальчишка отдернул руку назад, и камень полетел в обратную сторону, оставив на лбу лишь маленькую ссадину, а сорванец сложил половинки и спрятал их в карман широких, ни на что не похожих брюк. И другие, бросив кормить птиц, начали доставать камни, разламывать их и кидать в виртуала, который машинально пытался увернуться от ударов и все втискивался, втискивался в каменную стену, но отступления не было. А человеко-ребятишки вдруг, как по команде, повернулись и ушли, но на лице виртуала остались ссадины, маленькие, почти и не кровоточащие, но обидные и бессмысленные.

Подошла молодая человеко-самка, веселье искрилось на ее лице, схватила виртуала за кисть руки и резко, так что он даже и не успел отдернуть руку, засунула ее себе за пазуху. Виртуал понял, мгновенно и еще как-то неосознанно, что он сейчас там нащупает, но сжал пальцами что-то холодное и скользкое, совсем не то, что ожидал. Молодая человеко-самка разжала его кисть, и теперь он смог отдернуть руку. На ладони шевелилось что-то скользкое и отвратительное, и он отбросил это с омерзением и тошнотой в горле. И оно запрыгало по камням, плотно и тщательно подогнанным друг к другу, ни на что не похожее.

А девушка недоуменно посмотрела на виртуала и, дернув край воротника, разорвала на себе ворох платья и сбросила его. И ничего более не было под ним, кроме молодого, золотистого, здорового, пахнущего немного потом тела. Вот только вместо одной груди кровоточила рваная рана. И тогда она повернулась и пошла, вздрагивая крепкими ягодицами. А другая, пожилая, что-то сказала ей. Обе остановились, и вторая поставила на мостовую что-то вроде баула и тоже начала снимать с себя платье и осталась голой, поглаживая свои сморщенные груди. Потом нагнулась, расстегнула баул, наступила внутрь его ногой, одной, второй, и провалилась, исчезла. И кто-то пнул ненужный теперь, наверное, баул в сторону. Девушка взяла платье старухи, перекинула его через плечо и пошла, стройно вышагивая своими длинными ногами. И никто больше не обратил на это внимания, только виртуал.

Мимо него неслись экипажи. И огненные стрелы второго яруса сталкивались и сбивали друг друга, уже и отдаленно не напоминая те колеса, одно из которых выстрелом сбил человеко-самец. И капли огня падали вниз, и уже снова откуда-то несло сладковатым запахом горелого человеческого мяса. Огненная капля рекламы упала ему на плечо, но никто не закричал, не бросился на него, не стал срывать одежду. И капля сжалась и стекла на камни.

Виртуал закрыл лицо руками, ладонями, сжатыми в кулаки, задохнулся и замычал. Но отступления не было. Тогда он повернулся к стене лицом и ударился в нее лбом, но удара не почувствовал, а лишь падение, и чтобы не распластаться во весь рост, успел выкинуть вперед ногу и удержаться, и сообразил, что он находится внутри камня и что надо идти вперед, потому что там будет понятное и привычное, где все возможно.

Темнота камня сменилась полусумраком тени, отбрасываемой скалой. И тогда он разжал веки.

Глава 10

Мой ведущий выказывал завидное спокойствие, шел, не глядючи по сторонам, в то время как все мои помыслы были теперь направлены на поиски спасительного баллона. Позади нас остались 50 километров почти непреодолимой полосы, впереди — мучительная ночь в условиях кислородного голода, а это означало, что утром мы уже не сможем подняться с земли, не говоря уже о том, чтобы продолжить путь обратно. Постоянно вертелась на языке моем язвительная фраза насчет оксигенного изобилия, обещанного Провом, но всякий раз я спохватывался, вспомнив виновника сложившейся ситуации.

Когда же заходящее солнце перевалило за фермы вздыбленного моста, мне хотелось лишь одного: упасть и лежать, не шевелясь. Но друг мой упорно петлял и кружил, двигаясь в известном лишь ему одному направлении. Совсем стемнело, а мы еще не определились с ночлегом. Предложенный мною бункер Прову не понравился (вонь, резонирует, да и не пещерные мы жители); удачно подвернувшаяся пара широких подпружинных сидений его не устраивала (еще не хватало — спать сидя, покрутись-ка на них всю ночь); открытая платформа грузовика не подошла (сталь за ночь остынет — замерзнем). Про себя чертыхаясь, я тащился за ним среди быстро сгущающихся теней мрачных развалин.

— То, что надо! — раздался его голос в кромешном мраке. Луч фонаря высветил ветхий сарайчик, обитый листовым ржавым железом — то ли приют неизвестного скитальца, то ли обиталище когда-то работавших здесь людей. Скрипучая досчатая дверь едва не сорвалась с петель, открыв нехитрое убранство хижины: две грубо сколоченные скамьи, ящик вместо стола; пятно света упало слева на небольшую железную печурку рядом с охапкой дров в углу, кучу электрических батарей; справа…

Я выпучил глаза. Ровно, как снаряды в обойме, справа застыли два, в мой рост, голубоватых кислородных баллона.

— А я что говорил? — с улыбкой садясь на скамью, спросил Пров.

— Пустые… — сразу решил я и, споткнувшись о порог, подскочил к ближайшему и попробовал подорвать вентиль. Не тут-то было. Схватился за соседний — безрезультатно.

— Не суетись, вон ключ на гвозде висит, — подсказал насмешливо Пров.

Я накинул ключ, рванул — от удара струи газа слежавшаяся пыль взлетела тучей, хоть топор вешай. Да неужели же правда?! Рванул другой вентиль — то же самое.

— Да мы тут год прожить сможем! — крикнул я сквозь шипение. — Прямо так, без скафов!

— А что, это мысль, — неожиданно обрадовался Пров. — Один баллон оставляем на подзарядку наших, а второй…

          Растоплю-ка я печку дровишками,

          я от запаха дыма отвык.

          И, вольготно открытый задвижками,

          кислород мне развяжет язык.[3]

Он пропел тихо, отдаленным эхом голоса того певца из магнитофона, но никогда ранее не слышанный мотив моментально врезался мне в память.

— Но чем ты подожжешь дрова?

— Ха! Имея две такие бомбы, можно спалить полчермета.

Для начала мы освободились от опостылевших за двое суток скафандров. Пров осторожно, чтобы не повредить нить, раздавил стекло лампочки фонаря, приложил какую-то тряпицу и поднес к баллону. Нажатие кнопки — и взметнулся первый огонек, бережно пересаженный потом в печку.

Ни разу до этого я не видел, как горит открытый огонь в печи, да и немудрено: откуда ей взяться в гдоме, где отопление геотермальное. Нет живого пламени и в ловко имитирующих его электрокаминах — последней роскоши, доставшейся нам от пращуров, совершивших и завершивших, по нашим понятиям, свое безумное аутодафе. Но где-то далеко, в невообразимом прошлом, изначально и тайно впечатанная в мое подсознание картина этих возникших трепетных, убаюкивающе-мягких фантастических сполохов, вдруг вернулась ко мне чудным откровением под треск и шорохи разгоравшихся поленьев.

Мы разомлели от жары, опьянели от избытка кислорода.

— А знаешь, Мар, — промолвил Пров, не отрывая взгляда от завораживающей пляски пламени, — знаешь ли ты, что я буду считать наш побег удавшимся, если даже не увижу рощу.

— Ты сделал великое дело, Пров, — несколько непослушным языком отвечал я. — Ты на многое открыл мне глаза.

— А знаешь ли, Мар, почему так животворящ этот священный огонь?

— Почему же?

— Почему он так пьянит и согревает?

— Ну?

— Потому что мы сжигаем березовые поленья, любое из них — целое произведение искусства, опыт миллионов лет эволюции. Мы преступники, Мар, и мы будем отбывать свой пожизненный срок за совершенное преступление.

— Не преувеличивай, Пров. Ты всегда был максималистом.

— Да, но раньше бы ты меня не понял, не увидев топящейся печки. Согласен?

— Ты прав, Пров, я бы тебя не понял.

— Но теперь хоть есть, за что отбывать. Мы сожгли часть березовой рощи. Раньше мы сидели за преступления предков, теперь же будем сидеть за свои собственные. Все-таки не так обидно.

— Лучше пойдем, остынем немножко, и кислород вернем в норму.

— Давай.

Отворив настежь дверь, мы вышли в ночь. Но странное дело — вокруг было светло! Разом оглянувшись, мы увидели еще одно диво: из трубы нашей печки вылетал, фонтанировал фейерверк багрово-красных и ярко-желтых искр, возносился в темную высоту и таял, исчезая на глазах. Снопы искр улетали, теряясь в небе, и меня пошатывало от этого зрелища.

— Пров!

— Угу…

— Что там дальше в этой песне, помнишь?

— Затоплю я печурку дровишками?

— Вот-вот.

— А дальше вот что…

И он грянул во весь голос, на весь Чермет с тем невероятным надрывом, какой я и ожидал услышать.

— То скликается рыжая бр-р-р-ратия

на волшбу, на поминки, на пир.

Славьте ереси, догм неприятие,

да падет ненавистный кумир!

Он замолчал, и я понял, что продолжения не будет.

— Пров…

— Чу! — подал он знак рукой и прислушался.

«Тирли-тирли, тирли-тирли», — несмело и как бы с опаской раздалось из сараюшки. Это еще что за наваждение?

«Тирли-тирли, тирли-тирли», — донеслось снова, будто неизвестный музыкант пробовал настроить давно заброшенную скрипку.

— Сверчок! Клянусь всеми святыми, ожил сверчок!

Мы бросились в сарайчик, но напуганный нашим вторжением музыкант сразу примолк.

— Ничего, сейчас ляжем спать, он разойдется. Мне надо досмотреть интереснейший сон. До завтра.

Остывающие угли рдели всеми цветами побежалости от рубиново-янтарного до фиолетово-синего, переливаясь тончайшими оттенками от малейшего дуновения воздуха, и словно вздрагивали в подкрадывающемся холоде.

Сверчок и точно настроил скрипочку и пошел выводить свое непрерывное «рли-рли-рли-рли», трелями и руладами воспевая и уют старой русской избы, и тайну африканской ночи.

… и окончательно убедился, что катера не вернешь.

Дальнейший ход событий предугадывался без особого труда. Течение Тыма в эту пору, как знал Пров, происходит вовсе не в естественном для него направлении сверху вниз, а под влиянием подпора близкой и могучей Оби в противоположном, с ответвлениями в тайгу. Это означало, что на главном фарватере, где бы его могли заметить и подобрать редко проходящие здесь суда, ему не удержаться, и льдина-убийца, на время прикинувшаяся спасительницей, довершит свое черное дело, пробьет жидкий береговой кустарник и уйдет глубоко в лес, откуда его, Прова, уже будет не слышно и не видно. Другой возможностью спастись было броситься вплавь к удаляющемуся обласку, если б на него удалось взобраться с воды, чего, как наверняка знал из собственного опыта Пров, никогда не удавалось сделать, не перевернув долбленую из дерева скорлупку. С учетом израсходованных на заплыв в ледяной воде сил, эта возможность почти уравнивалась с предыдущей и называлась смертью, с той лишь разницей, что наступала более скоропостижно и менее мучительно.

Пров не принадлежал к натурам, склонным к бесконечным колебаниям, тем более к трусости, хотя и успел взвесить все возможные последствия своего шага. Обласок был управляем, и его следовало немедленно догнать. Он разделся, снял сапоги и прыгнул в ледяную купель. К своему удивлению, он легко достиг цели и даже вытащил из носовой части причальную веревку, которую на всякий случай покрепче намотал на запястье руки.

Теперь, буксируя лодчонку, Пров повернул к лесу. Летом да в теплой воде такое упражнение стало бы для него приятной забавой, но сейчас он почувствовал, как наливается тяжестью каждый мах свободной руки, как коченеет и становится бесчувственным и неуправляемым тело. Он с трудом, но еще шевелился, когда перед глазами замелькали опушенные молодыми листьями прутья ивняка. Но даже толстые ветви, пружиня, уходили вниз, едва он пытался ступить на них ногой, течение сбивало. Он сразу сообразил — надо плыть, пока не поздно, дальше, к большим деревьям. Еле пробившись через заросли, отдав последние силы, он плыл по открытой воде в тайгу, неподвижно повиснув на веревке позади обласка и надеясь лишь на счастливый случай. Онемевшее тело прекратило всяческую борьбу, он не мог заставить его сделать хотя бы движение, голова приятно кружилась, и он подумал: «Теперь я точно знаю, что Бога нет».

Вдруг он почувствовал какое-то изменение в обстановке: все плавно закачалось перед его взором, обласок очутился где-то ниже и дышать стало много легче. Это и был тот счастливый, исключительный случай: течением Прова вынесло на наклонный мокрый ствол поваленного дерева. Ствол был неширок и раскачивался под напором воды, однако держался корнями прочно. Пров инстинктивно вцепился в него мертвой хваткой, впитывая кожей спины и плеч согревающие лучи солнца, их животворящую силу. В голове прояснилось, он начал медленно, сантиметр за сантиметром ползти вверх. «А Бога все равно нет», — улыбнулся он, глядя сверху на ожидающий своего хозяина, привязанный к руке обласок.

Прошло не менее часа, прежде чем он обдумал, как перебраться в коварное утлое суденышко с полукруглым днищем, готовое перевернуться при малейшем неверном движении еще непослушного тела. Тут надобно было разработать целую методику пересадки. Рассчитав все до мелочей, Пров решил падать в него плашмя, чтобы сразу занять наинизший центр тяжести. Он завел лодку под ствол дерева, свесился, упершись одной ногой в днище, и рухнул вниз, тут же вытянувшись и замерев неподвижно. Дальнейшее подтвердило правильность расчета: суденышко дало опасный крен, черпануло воду, но выправилось.

Пров надел сухую куртку Ольджигина, в карманах которой нашлись спички и складной ножик. Срезал подходящую палку-шест для руления. Заприметил в корме сеть-частушку и котелок, что гарантировало ушицу. Но не нашлось главной вещи — весла. Нет его — и обласок становится послушной игрушкой волн, рыбой с отрубленным хвостом. Поэтому Пров плыл все дальше и дальше в глубь тайги, выискивая либо расщепленное полено, пригодное для выстругивания заготовки, либо кусок доски, случайно занесенной сюда половодьем.

Время шло, тайга становилась все темнее и угрюмей, а подходящего ничего не попадалось. Впрочем, это не вызвало у него особенного беспокойства, ибо, изготовив весло, он за час-два вернется на фарватер. К тому же впереди просветлело, последние кусты расступились подобно вратам, и ему открылось уединенное, удивительной красоты озеро.

Странное чувство возникло в нем — его здесь ждали. Челн бесшумно выскользнул на середину озера, и он сразу увидел их, ожидающих. Это были деревья: цветущие черемухи в белых облачениях, стоящие пышными рядами, чередуясь с черными монашескими сутанами пирамидальных елей. Они ждали его на великий праздник природы, пристально всматриваясь, достоин ли он этого зрелища и открытия таинств новой жизни. В розово-теплом и вечереющем свете, в одуряющем аромате меда он испытывал странное чувство возвращения в никуда, к никогда невиданному родному берегу, оставив позади все прошлые поиски и дела, и даже Галину Вонифатьевну.

Ничего, собственно, не происходило, и это озеро в завтрашнем освещении будет уже обыденно, или даже через минуту неуловимо изменится навсегда и безвозвратно, но эта минута вливалась в него из глубины тысячелетий как отблеск невыразимо далекого, но знакомого вечера, перенесенного сюда словно затем, чтобы он осознал себя в нем. И сразу же, едва это свершилось, огромная прохладная тень крутояра пала на неподвижный облас…

Глава 11

Снег залеплял лицо, лез под шерстяной вязаный шарф, забирался снизу в штанины и жег голые икры ног. Виртуальный человек осторожно пробирался по завалам, кучам смерзшейся комками первоматерии и снежным сугробам, балансируя пустой канистрой. Он шел быстро и ему удалось обогнать несколько виртуалов с трехлитровыми стеклянными банками, ведрами и канистрами. Из забора, который огораживал пустое пространство, торчали три трубы с кранами, и около каждой стояло человек по тридцать. Виртуал пристроился в очередь. Видимо, эта вечно-утренняя зарядка с тасканием воды многим нравилась, потому что виртуалы были оживлены, перебрасывались шуточками и прибауточками, смеялись, когда вода брызгала на пальто, сапоги и ботинки и обливала рукавицы и перчатки, обсуждали и сравнивали ее вкус, запах и цвет с водой из других артезианских скважин Метагалактики. Некоторые пытались играть в снежки, но снег был очень сухой, хотя и мокрый, и снежки никак не лепились. Тут подходила очередь, и в снежки пытались играть уже другие.

Виртуалу пришла в голову мысль о том, что в этих очередях он почему-то никогда не видел человеко-людей. Пришла, да и ушла бесследно. Он облил водой пальто, брюки, ботинки и рукавицы, но рукавицы были кожаные с шерстяной подкладкой и воду внутрь не пропускали.

Идти с полной канистрой было тяжелее. И виртуальный человек несколько раз поскальзывался, но не падал, потому что был натренирован, и пляска, которую он исполнял, когда материя-сама-по-себе уходила из-под ног, только разогревала пальцы в ботинках, и это было приятно, хотя и чуть-чуть рискованно. Но все же и приятно.

Ориентируясь на все возрастающую радиацию, виртуал вышел к углу дома с несчетным количеством подъездов и квартир. А его подъезд был самым крайним в бесконечном ряду. Виртуалы и всевозможные транспортные средства, как всегда, кружились водоворотом. Одни вселялись, другие наблюдали за вселением, ждали чего-то, присматривались, а третьи, кажется, уже выселялись. Вглядываясь в номера подъездов, чтобы не пропустить свой бесконечно удаленный, виртуал наткнулся на книжные развалы. Книгами никто не интересовался. Возле них даже образовалось некоторое пустое пространство. И как только виртуал со свернутой от усталости и напряжения шеей ступил на это оскверненное, что ли, место, его окружили книготорговцы.

— Денег не беру, — сказал виртуал, чтобы только отвязаться. Кто знает сегодняшний курс валюты? Надают мешок, а тут и с канистрой не знаешь, что делать.

Но не тут-то было!

— С отсрочкой! Сами донесем! — А один даже угрожающе заявил: — Без сдачи!

Виртуал сник. Не отвертеться!

— Эх, ты! — сказал один из них, обутый в пимы. Кроличий треух на его голове сидел небрежно, немного даже залихватски, а бараний полушубок в талию был распахнут. Задрав красную кумачовую рубаху, он вытащил из-за пояса холщовых порток новехонькую книгу. — Сам не знаешь, где твое счастье. Смотри! Издательство «Чья-то мысль». Переплет коленкоровый. Гарнитура высокая. Бумага мелованная. Да мне за такую книгу и десяти номиналов не жалко.

— Не нужно мне десять номиналов. Одного даже не нужно.

— Да как же так?! Да ты виртуал нормальный или научный работник?! Да ты хоть пользу свою понимаешь?! Ведь — Гераклит Темный! «О природе» — называется.

— Что?! — вскричал виртуал.

— Вот тебе и «что»! Однотомник Гераклита Темного!

— И у нас Гераклит! — оживились другие книготорговцы.

— Издательство «Антимир». «Музы» Гераклита.

— «Правило негрешимое уставу жить». Миниатюрное издание.

— «Указатель нравам». Ин фолио.

— «Единственный порядок строю Всего» Гераклита Эфесского. Оригинал на машинке. Со скидкой. Самиздат.

Заволновался виртуальный человек, загрустил, хотя канистру с водой из рук не выпустил. Но валюты ему действительно не надо было. Теперь книготорговцы будут обходить его за сто парсеков. А тут, как назло, несколько дней, в которые можно было сдать валюту в банк, сами собой изъялись из перепутанной череды суток. Конечно, можно надеяться, что согласно законам теории невероятностей, попрут они когда-нибудь один за другим. Но ведь это в будущем, то есть в прошлом, то есть в настоящем. В безвременьи, словом.

— В библиотеке, может, возьму… — сказал виртуал.

— Ну, ты даешь! В библиотеке! Там тебе меньше дадут, как же! Виртуалом ты был, виртуалом и останешься, хрыч младой!

Виртуал знал, что от знаменитого сочинения Гераклита Эфесского до настоящего времени дошли только фрагменты. Впрочем, понятие «настоящее время» являлось каким-то неопределенным, зыбким, и в чем тут дело, виртуальный человек не знал, да, признаться, и не хотел знать. Жить было можно. Но вот полное собрание сочинений Гераклита… Было от чего застонать или даже удариться об угол дома с несчетным количеством подъездов.

На шум начали сходиться другие виртуалы. Иные, впрочем, просто чтобы покурить в компании. Кое-кто небрежно листал книги, но получать валюту почему-то никто не собирался. Откуда-то приковыляла теща виртуального человека, поинтересовалась. Но этой-то просто из-за улучшения слуха послышалось, что продают апокрифические Евангелия с иллюстрациями Дюрера-Дорэ. А покупать труды Гераклита Эфесского, вроде бы, никто и не собирался.

Косолапя босыми ногами, подошел приземистый широкоплечий виртуал с прекрасной классической лысиной.

— Плешивость — не увечье, — сказал кто-то. Кажется, Аристотель, сам, кстати, плешивый.

Лысый потолкался, высвободил руки из поношенного, но чистого гиматия, листнул «Правило негрешимое уставу жить», сказал:

— А… читал, читал. То, что понял, — прекрасно, чего не понял, наверное, тоже, только, право, для такой книги нужно быть делосским ныряльщиком, чтобы не захлебнуться в ней. А, впрочем, за два обола возьму. Ксантиппа послала на рынок за свежей чемерицей, да только чемерицу разве что к обеду вчерашнего дня привезут. А соленая в кадках, признаться, надоела на симпосиях. Так что? Отдаешь?

— Нет, — сказал книготорговец, к которому обратился лысый. — Курс обола мне неизвестен. Сообщений не было.

— Да чем тебе плохи оболы? Ведь оболы — это деньги, не правда ли?

— Ну, правда.

— А деньги берут в обмен на товар, ведь так?

— Так.

— А книги Гераклита — это товар, раз она продается?

— Товар.

— За товар ты даешь деньги или за книгу Гераклита — оболы. Ведь так?

— Иди, дядя, к собакам! Иди! Достукаешься ты до чаши с цикутой!

— О, афиняне, — сказал лысый, — не понимаете вы еще, что я послан к вам богами, чтобы тормошить вас, не давать вам спать!

Тут у лысого с книготорговцами начался какой-то специальный разговор, а виртуальный человек огляделся и увидел, что на том месте, где вот-вот должны были начать строить кооперативные погреба, возле вертикально торчащей каменной плиты сидит сам Гераклит. Ясно было, что мерзнет он изрядно в своей не по-зимнему легкой одежде. Но вид у Гераклита все же был вызывающий, нагловатый даже. Виртуал подошел к нему и сказал:

— Вот вас выселили незаконно… Что же вы молчите?

— Чтобы не болтали, — ответил философ.

Виртуал смутился и продолжать разговор не стал. Но и уйти просто так казалось ему неудобным. Он подошел к заиндевевшей плите, различил на ней какие-то буквы, стер изморозь рукавом пальто и прочел:

Я — Гераклит. Что вы мне не даете покоя, невежды?

Я не для вас, а для тех, кто понимает меня.

Трех мириадов мне дороже один; и ничто — мириады.

Так говорю я и здесь, у Персефоны в дому.

По нетронутому снегу виртуальный человек обошел плиту, почистил надпись на другой стороне и вдруг понял, что это самый настоящий надгробный памятник! На плите значилось:

Не торопись дочитать до конца Гераклита — эфесца —

Книга его — это путь, трудный для пешей стопы,

Мрак беспросветный и тьма. Но если тебя посвященный

Вводит на эту тропу — солнца светлее она.

Так, так… Живой, выселенный за какие-то грехи из дома с улучшенной планировкой, Гераклит сидел возле своей надгробной плиты и мерз. Но стоило только взглянуть на него, как становилось ясно, что не только помощи, самого незначительного участия не примет этот эфесец ни от кого.

Виртуальный человек потоптался вокруг памятника, повздыхал немного, потом бросил канистру с легкой водой в снег рядом с гордым эфесцем и сам уселся на нее.

— Послушай, хрыч младой, — сказал Гераклит, — ты-то какого черта здесь оказался?

— Да вот квартиру дали, — начал было объяснять виртуал, но тут на него словно вихрь налетел председатель домового комитета, сунул в руку лопату, крикнул:

— Воскресник-субботник! Снег всем убирать! А ты чего расселся? — Это уже относилось к Гераклиту.

— Я — выселенный, — с достоинством ответил тот.

— Ну и что, что выселенный? Закон для всех один!

— Это верно, За закон народ должен биться, как за городскую стену.

— Держи! — Председатель сунул было лопату Гераклиту, но она качнулась и медленно прошла сквозь тело эфесца. Председатель не растерялся. — Ничего, заставим. Через конституционный суд, а заставим. Одного вот сейчас судить будем!

— Кого? — испугался виртуальный человек. — Сократа?

— И на него уже жалобы от трудящих поступают. Говорит, что не следует, народ баламутит, нигде не работает. Дойдет очередь и до него. А пока Анаксагора пропесочим.

— Анаксагора! — ужаснулся виртуальный человек. — Ведь это же первый ученый на Земле.

— А раз ученый, да еще — первый, не знаю уж только в каком смысле он первый, то будь добр подчиняться распоряжениям общественности и не говори, что Солнце — раскаленная глыба, и что год больше дня! Ну, да заболтался я с вами. Вам бы только языки чесать! Значит, от сель и до сель! До самой первоматерии-матушки! До юрского, так сказать, периоду!

— Все равно ведь весна когда-нибудь случайно наступит, — пробормотал виртуальный человек. — Само растает.

— А нас времена года не шибко интересуют. Есть распоряжение — выполняй, А Анаксагора вашего, умного-переумного, в Красном уголке будем разбирать. Ишь ты! Первый ученый! Да у нас все первые, вторых не держим! Норму выполните — милости просим!

И председатель побежал дальше раздавать лопаты. А работа вокруг уже кипела. Поскольку фронт ее был довольно узок, то снег перекидывали с места на место, разрыхляя его при этом и значительно увеличивая в объеме. Правда, раскопали пару грузовичков со всем барахлишком в кузовах. И хозяев имущества, и даже шоферов мигом раскопали. Но разгрузить не успели, потому что бригада из соседнего подъезда взяла штурмом один из удаленных сугробов и снова завалила новоселов снегом.

— А кто такой этот Анаксагор? — спросил Гераклит, как ни в чем ни бывало орудуя лопатой, хотя только что она прошла сквозь него, как сквозь пустое место.

— Из Клазомен он.

— Не знаю, не знаю. Фалеса читал, Анаксимандра читал, Анаксимена видел даже. А о Анаксагоре не слышал.

— Он жил позже вас.

— Раньше — позже, время одно, — ответил философ, откинул в сторону лопату, взвалил на спину надгробный памятник и, пошатываясь от его тяжести, пошел.

— Вы куда? — крикнул виртуальный человек.

— Пожалуй, подамся-таки в НИИ Пространства и Времени.

— Тогда подождите. И мне туда. Я сейчас…

И оказался на площадке своего этажа, возможно, даже в тот самый день, когда пошел утром с канистрой за водой.

Трое с четырнадцатью сотыми человеко-людей, те, что затирали трещины в Пространстве и Времени, тотчас подскочили к нему, подхватили под руки, заулыбались, дали под зад коленом, похлопали дружески по плечу, выбили зуб, поцеловали в лоб, двинули в пах, хором сказали:

— Значит, упорядочиваем ряды своих ощущений? Закон, значит, нарушаем? А на допросик, а на допросик! Уважьте уж, будьте так милостивы.

Глава 12

С головой творилось неладное, что-то в ней там стучало и пульсировало. Я тяжело сел на скамье. В сарайчике было сумрачно, лишь узкий лучик, еще голубой от дыма углей, спускался через отверстие в прохудившейся крыше. Я поймал его на ладонь, и рука моя осветила наше убогое жилище.

— Пров!

Он сразу вскочил, небритый и почерневший от недостатка кислорода, выдохнул сипло:

— Фу-у! Проспали мы, однако.

Подсвеченные моей ладонью мешки под его глазами выглядели сегодня рельефней обычного. С трудом напялив скафы, мы выбрались наружу, волоча за собой запасной баллон. Стоять я не мог и, задыхаясь, сел на него, ухватившись за вентиль.

— Закон подлости, резьба не та, — сразу заметил я.

— Надуем через прокладку, — моментально решил проблему Пров, будто знал это заранее. — Прижимай покрепче наш баллон, держи его ровнее. Открываю.

Вместо ожидаемого бурного свиста раздался лишь слабый шип. Манометр остановился на цифре 2. И это все? Я готов был поручиться, что и капли драгоценного газа не просочилось мимо.

Пров до отказа открутил вентиль — полная тишина. Неужели все? Но еще вчера баллон был полон!

— Клапан заело? — зная что это не так, высказал я предположение.

— Да нет… — удивительно хладнокровно сказал Пров. — На радостях забыли затянуть вентиль ключом, за ночь он стравил газ. Зато подышали.

Мои руки неприятно похолодели от прикосновения к пустому корпусу. Требовалось уточнение. Это я забыл, это я держал в руках ключ, и значит, я снова — причина несчастья. Видно, я обладаю. особым даром приносить вред себе и людям. Пров оставался молчалив и спокоен, пока закручивал вентиль. Разразись он лучше матом, чем говорить «забыли», выдай тираду о том, что некоторые хлюпики не умеют воспользоваться даже готовеньким, в ручки поданным благом, мне бы легче стало.

— Вина моя, — прервал я тягостное молчание. — Своими руками заготовил петли для нашего удушения. Из-за меня пропадаем…

Постаревший и безразличный к нашей скорой неминуемой гибели сидел на песке Пров, о чем-то глубоко задумавшись. Потом встрепенулся, только минуту спустя уловив смысл сказанного мною.

— Не то говоришь, — отозвался спокойно. — Мне-то вообще терять нечего. А роща… Рощу я, считай, видел. А тебе надо идти, у тебя жена, дети. Собирайся-ка, брат, в дорогу.

Пров изобразил вдруг живейшее участие и жажду к действию.

— Слушай сюда внимательно. Край Чермета где-то рядом. Заряжаем три имеющихся у нас баллончика хотя бы до двух атмосфер — это тебе на три-четыре часа ходу. А там уж смотри сам, где найти помощь.

— Я не имею права тут тебя бросить.

Пров воззрился на меня, словно ослышался, затем глаза его начали наливаться кровью и он возопил так, что я сразу потерял дар речи:

— Ты лучше брось эти свои евангельские штучки! Клянусь тебе Богом, которого нет, никому не будет пользы, если мы подохнем тут оба. Дойти может только один и именно ты, потому что ты жаждешь, так называемого, искупления вины! И ты пойдешь, ты поскачешь отсюда наипрекраснейшим аллюром! Ибо в этом единственный шанс к нашему спасению.

Он проорал эту ожидаемую мною тираду во все горло (откуда только кислород взял?), сказал, что должен был сказать, и я поверил, что обязан исполнить его волю, и — в который раз! — он вытащил нас из безнадежного положения. Мы подзарядили еще два баллона, он помог мне закрепить их ремни, и, слегка толкнув меня в спину, напутственно произнес:

— Марш вперед, и не думай, что я тут не проживу в обнимку со старым добрым баллоном, в котором еще уйма кислорода. А то и другой отыщу. Ну, давай, и прости, если что…

Теперь я шел размеренно и не оглядываясь по сторонам, экономя каждый дых. Через час, как и предполагалось, отсоединил и выкинул первый опорожненный баллон. Лишь однажды мое внимание привлек бульдозер довольно поздней модели, способный работать с добавкой окислителя, стоявший на явно обозначившейся колее. Скорее всего он был в полной исправности — закапотирован тщательно, остеклен, могло сохраниться и топливо; видимо, его использовали для подталкивания лома в кучи, и сердце мое забилось учащенно — край опостылевшего мне Чермета действительно близок. Соблазнительно было бы ехать дальше, почти не прикладывая усилий и не расходуя кислород, если бы не риск провозиться с запуском двигателя.

Скоро я выкинул второй баллон. Возврат к Прову уже невозможен. Нет конца этим стальным заслонам, и никогда мне из них не выбраться. Поймал себя на том, что считаю вдохи и выдохи. Что толку? Их осталось в моей жизни мало. Я отупело шел и не сразу заметил в провале между склоном из ржавой проволоки и соседней горой металла странно живой сине-зеленый цвет, явно отличный от мертвых коричневых тонов Чермета. Ошарашило невероятное предчувствие выхода к берегу океана…

Я знал, что бежать нельзя, резко возрастет потребление кислорода, но не выдержал и побежал, чтобы скорее вырваться из цепких лап железа. Я бежал тяжело, с волнующим ритмом сердца навстречу непонятному явлению, в паническом страхе, что мне не хватит воздуха дотянуть до зеленого сияния и я останусь здесь навсегда, среди этих мрачных развалин. Я бежал в клубах коричневой пыли на последних хрипах подающей мембраны, пока перед моими глазами не распахнулся головокружительный простор и посреди него сонм живых существ, стоящих на белых стройных ножках. Раскачиваясь от порывов ветра, они чуть касались друг друга, по их купам непрерывно бежали сине-зеленые волны. Выше в небе проскальзывали какие-то непонятные блики, но я не придал этому значения. Мы стояли напротив — настоящая березовая роща и человек на фоне железных чудовищ, а где-то за моей спиной среди них тихо умирал Пров, подаривший мне эти мгновения.

Мембрана, пискнув, замолкла. Я отбросил ненужный теперь шарошлем, чтобы лучше видеть и слышать мир в свой прощальный час. Странное дело — блики в небе не исчезали, до моего слуха доносилось легкое похлопывание невидимого полотнища. Парус? Что за дикая мысль, как она могла прийти мне в голову, откуда тут парус… Но, зацепившись за слово парус, всплыло другое слово — магополис. И эти блики… А ведь так оно и есть! Роща накрыта гигантским куполом из крепчайшей прозрачной пленки магополиса, применяемой для космических зеркал. Ее поддерживает избыточное давление изнутри настоящего чистого воздуха с ароматом цветов и травы…

Триста метров, удар ножа, и я спасен. Мои ноги сами по себе начали отмерять шаги. К счастью, двигаться приходилось под уклон, спускаясь в ложбинку. Главное — не останавливаться, и, задыхаясь, я шел. Примерно на середине пути властное притяжение земли взялось неумолимо подгибать мои колени все ниже и ниже… вот я уже бегу, чтобы удержать равновесие, но это не бег, это падение в мягкую обволакивающую пыль… Сто метров… Какие-то сто метров и я спасен. Там, за рощей. есть красивый старый город с теремами… там живут счастливые люди, свободные от умопомрачительной техники, в основном художники, музыканты… Я когда-то неплохо писал… я навсегда сброшу с себя эту змеиную кожу, я проползу эти сто метров во что бы то ни стало… Нет-нет, я не скажу им ни слова — кто я и откуда, и что знаю… клянусь Богом, как говорит Пров. Вот я вижу саму пленку… припадаю к ней ухом. Березы совсем рядом… шелест их непонятной речи призывает меня вступить под их кроны… Удар ножа. По березовой роще? Но отверстие будет пустяковым, утечка весьма незначительна… наши потом залатают. А Пров? Ушел бы он в другую жизнь без меня? Никогда. Лучше я подохну здесь, у черты, чем брошу его, ожидающего помощи… Должна же у них быть какая-то охранная сигнализация на случай вскрытия или еще чего-нибудь!

Сжимая пальцами скользкую податливую мякоть пленки и подтягиваясь на руках, я встал и принялся трясти магополис из последних сил так, что странные звуки «тиу-тиу» поплыли, разбегаясь на многие километры, потом вновь рухнул на землю. Только бы не потерять сознание… тогда все кончено. Остается одно — удар ножа. Хотя бы отверстие для дыхания. Не имею права… А подыхать тут я имею право? На то была наша вина и воля… «Брось евангельские проповеди», — сказал бы Пров. Пров всегда прав… Страшно непослушной рукой я вытащил из кармана складной нож…

Я лежал на спине, обращенный лицом к одному лишь бескрайнему чистому небу, мучительно соображая, хватит ли сил повернуться на бок, или немножко подождать их прилива. Но что там такое? Ровный фон неба перестал быть пустым, на его поле появился едва обозначенный рисунок решетки, окруженный сияющим ореолом. Я смежил веки. Могло просто замельтешить в глазах от недостатка кислорода, но внутри меня стояла спокойная, лишь слегка подсвеченная мгла без всяких радужных пятен. Я снова воззрился ввысь. Ниспосланное с небес и медленно опускающееся чудо выглядело довольно зловеще в своем необъяснимом нимбе, и для вящей убедительности в его существовании я дважды пересчитал число пересечений. Все сходилось. Теперь оно быстро снижалось, будто выследив искомую добычу и явно собиралось припечатать меня к земле, чтобы раз и навсегда пресечь все мои попытки к спасению.

Но как оно могло летать? Хотя, если это та решетка, выкованная упорным трудом всего человечества, чтобы отгородиться от бывшей природы, то конечно… Начинаю бредить…

Она приблизилась во всей своей неумолимой реальности, перечеркнув небо ровными клетками, и в ответ каждая клетка моего тела встрепенулась от страха. Сухой электрический ветер трепал мой скаф, волосы от искровых разрядов встали дыбом, грозно захлопала пленка магополиса… И только когда мне на грудь упал шланг с кислородной маской, я опознал в прилетевшем чудовище ионолет.

Глава 13

— Пишите, — сказал людо-человек.

— Да что писать-то?

— Все, разумеется… Что это вы, дорогой мой виртуальный человечище, тут понаписали?

— Где понаписал? — спросил растерянный виртуал.

— Да вот здесь, на этом самом месте!

Виртуальный человек огляделся, но ничего понаписаного им не обнаружил.

— Удивляетесь! Недоумеваете! Мыслите! Да вы хоть знаете, кто вы?

— Виртуальный человек…

— А что такое «виртуальный человек»?

— Виртуальный человек? Он есть. Он имеет быть. Он есмь. Он неопределим в терминах языка, основанного на временных понятиях. А другого пока нет, да и никогда не будет. Виртуальный человек был-есть-будет в одно мгновение, равное вечности.

— Хм… — сказал людо-человек. — Любопытное определение. И что вы можете сказать о Времени?

— Ничего.

— Вы бы желали иметь прошлое?

— Нет.

— А будущее?

— Нет.

— Настоящее?

— Я и живу в настоящем времени.

— Следовательно, вы имеете некоторое представление о Времени?

— Нет, не имею.

— А вот это! «Шутило, шутило со мной время, да, видимо, устало. Устало, а разгадать себя не позволило. Нехорошо, нечестно. Что же ты такое, Время»?

Виртуальный человек промолчал. Смысл этого тягостного разговора был ему непонятен. Да и происходил он нигде. Ничего вокруг не было. Вообще ничего! Только он да людо-человек.

— Молчите? Что ж, продолжим цитирование… «Не будь человека, никто бы не задумался над твоей сущностью. И не было бы никаких загадок! Галактики, звезды, планеты существовали бы, не зная, для чего они существуют. Даже растения, даже животные… Растения и животные, конечно, ощущают ход времени, но ведь не задумываются же над ним! Загадкой времени может заинтересоваться только существо, которое знает, что оно смертно».

«Признаюсь Тебе, Господи, и в другом: я знаю, что говорю это во времени, что я долго уже разговариваю о времени и что это самое «долго» есть ничто иное, как некий промежуток времени. Каким же образом я это знаю, а что такое время, не знаю? А может быть, я не знаю, каким образом рассказать о том, что я знаю? Горе мне! Я не знаю даже, чего я не знаю. Вот, Боже мой, я пред тобой: я не лгу; как говорю, так и думаю».

Людо-человек как бы перевернул страницу книги.

«Что время или совсем не существует, или едва существует, будучи чем-то неясным, можно предполагать на основании следующего. Одна часть его была, и ее уже нет, другая — будет, и ее еще нет; из этих частей слагается и бесконечное время, и каждый раз выделяемый промежуток времени. А то, что слагается из несуществующего, не может, как кажется, быть причастным к существованию».

«Возможно, время есть наша мысль или мера, а не сущность».

Людо-человек как бы закрыл книгу и раскрыл другую.

«Отец замыслил сотворить некое движущееся подобие вечности; устрояя небо, он вместе с тем творит для вечности, пребывающей в едином, вечный же образ, движущийся от числа к числу, который мы называем временем? Ведь не было ни дней, ни ночей, ни месяцев, ни годов, пока не было рождено небо, но он уготовил для них возникновение лишь тогда, когда небо было устроено».

Людо-человек снова как бы взял другую книгу.

«Время есть не что иное, как субъективное условие, при котором единственно имеют место в нас созерцания».

«Все брехня!»

Людо-человек как бы порылся в куче книг и извлек нужную.

«Научное решение вопроса о сущности пространства и времени дает только диалектический материализм. Идеи Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина являются путеводной звездой при рассмотрении всех научно-теоретических проблем, в том числе и вопроса о пространстве и времени».

— И так далее, — сказал людо-человек. — Всего около тридцати шести миллионов томов. Бумаги-то сколько извели, дров, то есть. И еще о каком-то Боге, или Отце, вы так часто упоминаете. Вот цитата: «Горит душа моя понять эту запутанную загадку. Не скрывай от меня, Господи Боже мой, добрый Отец мой, умоляю Тебя ради Христа, не скрывай от меня разгадки; дай проникнуть в это явление, сокровенное и обычное, и осветить его при свете милосердия Твоего, Господи. Кого расспросить мне об этом? Кому с большей пользой сознаюсь я в невежестве моем, как не Тебе? Определил Ты дни мои стариться, а как, я не знаю». Ведь это ваша работа. И кто это «Господи Боже мой» такой? Вы не себя имели в виду? Нет? Не знаете? Не умеете? Что ж… Проверим.

Виртуальный человек не успел ответить. Людо-человек вдруг начал обрастать десятичными дробями. Чувствовалось, что не хотел он этого, но ничего не мог с собой поделать, только натужно пыжился, силился, сопротивлялся.

Поперек внезапно образовавшейся комнаты площадью метров в пятьдесят квадратных была сооружена кирпичная стена, не доходящая до двери. А перпендикулярно ей, с торца, еще две. Даже проемы для навешивания дверей были предусмотрены. Возле самой входной двери получилось нечто вроде прихожей. Все вокруг было завалено битым кирпичом, цементом и песком. Стены были еще не оштукатурены. Валялся мастерок в уже схватившемся растворе, пара топоров, кувалда, лопаты для замеса. Холодрыга, ветер бил прямо в окна.

— Сейчас сообразим, — сказал людо-человек, с которым виртуал только что (или когда-то в будущем-прошлом) разговаривал. Дроби отпали от него и теперь расползались по щелям. А сам он был в фиолетовом шевиотовом костюме, лакированных туфлях и темной велюровой шляпе.

— Сейчас сообразим, — повторил он и вытащил из портфеля флюгер.

— Ца-ца-ца, — застучал зубами другой людо-человек, худощавый, испуганный чем-то.

— Ну, уж это-то вы могли бы сделать и сами.

— Ч… ч… что именно? — еще более испугался худощавый.

— Повернуть окна на восток, к звезде, называемой Солнцем.

— Невозможно, проверяли.

Людо-человек в велюровой шляпе взял да и повернул окна комнаты на восток, так что ветер немного поутих.

— Как видите, и мы кое-что могем-могем, — сказал он, затем снова полез в портфель, достал из этого необъятного бумагохранителя какой-то план и развернул его.

— Так, так… Стена из силикатного кирпича?

— Из силикатного, — выдохнул худощавый.

— В полкирпича клали?

— В пол…

— Превосходно. Это значительно облегчает дело. — Людо-человек бросил портфель в кучу цемента, пыль тотчас же взметнулась к потолку. План запорхал по прихожей. Людо-человек внимательно простучал стену согнутым указательным пальцем. — Марка цемента?

— Гетерогенно-безэнтропийная.

— Песок, конечно, мерзлый? Долбили?

— Еще как долбили!

— Ломом?

Людо-человек поймал план, заглянул в него и очертил заскорузлым пальцем круг на кирпичной неоштукатуренной стене.

— Здесь, — сказал он. — Ломайте. — Это относилось уже к виртуальному человеку.

— Эх, ломать — не строить! — обрадовался худощавый.

— Сингулярность учли при расчетах? — спросил людо-человек в шляпе.

— Да все на глазок.

— Так уж и на глазок, — не поверил тот, что в шляпе. — На глазок такое не построишь. Пространственно-временная матрица с бесконечным радиусом кривизны… Точность колоссальная… — Людо-человек похлопал по кирпичной кладке ладонью. — Мировая линия пространственно-временного континуума… Но сингулярность… сингулярность — главное… При разбегании огромных тяготеющих масс причинно-следственные связи… Все правильно. Приступаем. Кувалдой. Вот в этот очерченный мною круг. Только без промахов. Нужно исключительно прямое попадание.

Виртуал замахнулся кувалдой и обрушил ее на стену, но чуть-чуть не в то место, которое было указано. От волнения, наверное.

— Четырнадцатое измерение, — сказал людо-человек в велюровой шляпе.

Штук десять кирпичей вывалилось во вторую, смежную теперь комнату. Из отверстия вырвался пар, под большим давлением засвистела вода, послышались крики совершенно переполошенных женщин, позвякивание тазов друг о друга. Людо-человек в велюровой шляпе недовольно хмыкнул, отодвинул пар в сторону, чтобы не мешал, заглянул в пролом. Виртуал и человеко-люди, которых вдруг оказалось несколько, тоже заглянули. В соседней комнате на лавках парились бабы. Не совсем, правда, бабы, с двумя рыбьими хвостами вместо ног, но все остальное у них было, как и у нормальных баб, на том же самом месте. Переполошились они, заметались, прикрываясь тазами и шайками.

— Бесстыдники! — крикнула одна, уже в годах.

— Ну, чего выставились? — протяжно, нараспев сказала другая, помоложе.

А третья, совсем уж молодая, набрала в таз горячей воды и собралась было ошпарить охальников, бесстыжих, пьянчужек, — мужиков, словом.

— Сто двадцать восьмое, — глухо сказал людо-человек в шляпе и оттолкнул всех от проема, да и вовремя. С ведро воды выплеснулось оттуда, смыло верхушку горки песка в бак с цементом и стало замешивать, образовав нечто вроде маленького водоворота.

— Замес, — констатировал факт худощавый.

— Заделать, — сказал тот, что в шляпе. — Только не сдвиньте центр тяготеющих масс.

Худощавый шлепнул мастерок раствора на силикатный кирпич в проломе, ловко опустил сверху еще один, точным ударом отрубил еще полкирпича, утвердил на положенном тому месте. Сверху снова шлепок раствора, а на него кирпич. Шлепок. Кирпич. Да все точно, в самый аккурат! Вредная баба из сто двадцать восьмого измерения или пространства, тут уж выяснять было некогда, снова наливала в шайку кипяток.

«А не успеешь, не успеешь», — пело в голове у виртуала.

И точно. Не успела зловредная. Последний раз перед глазами мелькнул чешуйчатый хвост, левый, кажется, и стена снова стала нормальной, без всяких проломов и трещин.

— Все, — удовлетворенно сказал худощавый.

— Прошу, пожалуйста, поосторожнее, — попросил людо-человек в велюровой шляпе. — Так можно и в четыреста первое попасть или в двести тридцать четвертое дробь одна тысяча первое. Медвежутки так бы и посыпались. Ищи свищи потом наш Центр Космоса. Да и переходоки не лучше. Так что, прошу поточнее. — И людо-человек продолжил линию на свежей части стены. Снова получился круг.

— А что там должно быть-то? — спросил виртуал.

— Как; что? Площадя, конечно. Пространство, то есть. — И он решительно подал виртуалу кувалду.

Тот замахнулся, но как-то слабо и едва тюкнул по стене. Толку, конечно, не вышло никакого.

— Еще раз, — попросил людо-человек.

Виртуал тюкнул еще раз.

— Смелее, — сказал людо-человек.

И тогда виртуал уверенно и легонько поднял кувалду одной рукой и шарахнул по стене, в самое яблочко, в самую точку, миллиметр в миллиметр, в ангстрем даже. И часть стены, обведенная окружностью, так диском и брякнулась в семнадцатое измерение. Людо-человек еще для верности просунул туда голову, покрутил ею, понюхал воздух, вылез обратно, сказал:

— Оно самое, семнадцатое, специально для Центра Космоса, пятьсот квадратов в пятнадцати комнатах с кондиционированием и самомоющимися полами.

Затем он непонимающе уставился на виртуала, сделал какое-то внутреннее усилие, синевато покраснел, и все исчезло. Ничего не было вокруг. Вообще ничего.

— Запомните, — сказал он — Что было, того не было. И еще: ваше определение виртуального человека очень субъективно и неполно. Оно не выражает главного.

Глава 14

Мар дойдет, Пров в этом не сомневался. Ведь у Мара была сверхцель: спасти их обоих. Надо только переждать несколько часов.

«Всего и делов-то», — подумал Пров, усмехнувшись и облизывая пересохшие губы.

Лежать в обнимку с баллонами-снарядами уже не было смысла. Дышать становилось все труднее. Глубокие бесполезные вдохи разрывали легкие. Пров встал, медленно, натужно, широко раскорячив ноги. Надо было идти. Глупо умирать лежа. И он пошел. В душе его не было ни злости, ни обиды, ни отчаяния, лишь тяжелая пустота. Идти, идти, пока дрожащие ноги еще держат непослушное тело. Машинально он придерживался пустых пространств между завалами Чермета, лишь чуть позже сообразив, что хочет быть видным сверху. Если его начнут искать, то должны заметить сразу, быстро, пока… Но даже получаса, даже нескольких минут ему не выдержать.

«Я обманул тебя, Мар…»

Потеря сознания — и вечный сон.

Сон… Провалиться в сон… Уйти в сон… Зачем? Так легче… По заказу — в сон? Сны приходят сами, их нельзя заказать.

Сердце выскакивало из груди, в ушах бухало и звенело, в глазах мельтешило, раздваивалось, сдвигалось, смещалось. Путались местами непонятные предметы, металлические горы шевелились, наваливаясь на Прова со всех сторон. И уже одна только узенькая тропинка-лазейка оставалась перед ним, прямая и светлая, как луч прожектора или лунная дорожка на тихой, спящей реке.

А впереди действительно что-то светилось! Окно? Открытая дверь? Пров дотащился до этого спасительного света. Открытая дверь… Пар валил из нее, шло тепло. Пров почувствовал, что он замерз, и, хватаясь непослушными руками за косяки, вошел, чуть ли не вполз.

— Пьянь, — сказал кто-то. Но Пров не обратил на это внимания и огляделся непонимающе, часто задышал, выпрямился.

У прилавка, где давали колбасы и балыки, понятное дело, толпился народ. Время от времени весьма довольные и раскрасневшиеся граждане и гражданки с потяжелевшими авоськами и портфелями отделялись от общей толчеи и устремлялись к стеклянным дверям. Еще бы! Им было куда спешить: до Нового Года оставались считанные дни. Пров отрешенно стоял у огромного, заиндевелого окна, созерцая эту извечную сутолоку людей у кормушки. Вообще-то это был не магазин, а так называемый новомодный «Стол заказов» и, чтобы оправдать хоть как-то такое название, здесь имелись еще два оконца с надписями: «Реставрация предметов искусства» и «Фотореставрация», возле которых зал зиял завидной пустотой. И это тоже было понятно: искусство подождет, желудок — нет.

Пров уже довольно долго приглядывался к старичку, пламенеющему коротко стрижеными рыжими волосами за последним стеклом. Он вел себя довольно странно. Не обращая ни на кого внимания, он иногда выводил приятным баритоном что-то вроде «ту-ру-ру-ру-у-у» и взмахивал руками как дирижер, одним словом, был чем-то увлечен и чрезвычайно занят. Надо было подойти поближе, тем более что у Прова к нему было дело. Маленькая табличка на подставке сообщала, что посетители имеют удовольствие видеть фотомастера Мара, в настоящей момент несомненно сочиняющего «Богатырскую симфонию», никак не меньше, о чем свидетельствовали кипы нотной бумаги с довольно объемистой партитурой.

Фамилия или имя (странно как-то: ведь полагалось писать фамилию, имя и отчество) показались Прову знакомыми. Или просто ассоциации какие-то возникли не то с академиком Марром, не то с классиком Марксом?

— Ту-ту-ру-ру-ру! — снова пропел мастер и что-то записал в партитуре валторн, кажется.

Вот это да! Тут рядом колбасу дают, а он сидит себе и сочиняет симфонию! Да это же просто реликт какой-то! И пишет прямо на слух… Загляденье. Молодец.

— Извините, Мар… э…э…, не знаю вашего имени-отчества, что прерву, так сказать, канву мелодии, — решил подать голос Пров.

— Да уж просто Мар. СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь, если хотите. Шучу, конечно.

— Не трудно вам вот так, без инструмента?

Тот взглянул на Прова поверх очков укоризненно-устало: ну сколько можно объяснять! Могу без инструмента!

— А вы уверены, что нота «до» будет действительно соответствовать ноте «до» на рояле? — все же настаивал Пров.

— Будьте уверены, — сердито ответил старичок и сухонькой ручкой снял очки. — Только не на рояле, а на фоноскопе Вселенной. Чем могу быть полезен?

В его тоне сквозило явное желание поскорее избавиться от назойливого посетителя.

— Видите ли… У меня есть несколько фотографий одного старого дома. Очень дорогих для меня фотографий. Хотелось бы получить другие, более подробные проекции. Так сказать, ретроспективный взгляд в молодость… Вот, пожалуйста.

— Понимаю, понимаю… — принялся рассматривать фотографии мастер. — Дом, разумеется, снесен?

— Да, уже лет десять тому.

— Что сейчас на его месте?

— Улица. Точнее, поворот асфальтированного шоссе на Средне-Кирпичной.

— Дом принадлежал вам?

— Нет. Какое это может иметь для вас значение?

— Большое. Так чей был дом?

— Моей любимой женщины. В прошлом.

— А не в будущем? — переспросил фотомастер.

— Как это? — удивился Пров. — В прошлом, конечно.

— Это меняет дело. Тут, я вижу, у вас и внутренний вид комнат… Их… тоже реставрировать?

— Желательно.

— А здесь, конечно, она, ваша любимая женщина. Два снимка с интервалом… судя по часам, попавшим в кадр, пять минут.

— Да, — коротко буркнул Пров. Похоже, ему задавали много лишних вопросов.

— Это меняет дело, — снова с каким-то непонятным удовлетворением произнес фотомастер Мар. Пров еще толком не видел до сих пор его глаз. Когда же он поднял их вдруг на посетителя в упор, большие, серые, но невероятно колючие, Прову показалось, что он проваливается в пустоту. Не сводя с Прова этого взгляда, Мар, он же какой-то СТР, добавил серьезно:

— Проше восстановить все это в натуре.

Отвернувшись невольно и поэтому злясь, Пров отупело соображал, как ему понять последнюю фразу. Как издевательский отказ? Как вид явного и потому вполне простительного в таком возрасте слабоумия? Одно слово — композитор…

— Шутить изволите? — только и сумел выловить Пров из каких-то старых запасников всеми забытую дореволюционную фразу.

— Я ж денег с вас не беру, — без тени насмешки продолжил мастер. — А под фотографии даю залог — вот этот перстень старинной работы — потому только, что вижу, с кем имею дело. Вы можете оставить его себе в случае невыполнения заказа. Но советую выяснить его ценность, так она велика. А также прошу… в случае чего… не ссылаться на меня.

И он как-то незаметно ускользнул, маленький, сутулый, оставив Прова остолбенело стоящим за развернутой партитурой неизвестной симфонии.

— Но позвольте! А когда… — едва успел спохватиться Пров.

— Через сутки, — донесся откуда-то издалека голос фотомастера. — Старый дом на повороте Средне-Кирпичной…

Разговор со старичком всколыхнул в душе Прова давно остывшие воспоминания. Если у него и была любовь, то всего лишь раз и, конечно же, с Галиной Вонифатьевной. Не юношеское мимолетное увлечение, не супружеское спокойное чувство, не плотская похотливая связь, — это была драма по Шекспиру и Достоевскому, кровавая драма, хотя, само собой, видимой крови они не пролили. Столкнулись два мировоззрения: ее — религиозное, и его — атеистическое. Все это происходило на фоне искренней и глубокой любви, к тому же и противники оказались достойными друг друга. Как Пров понял много позже, поединок она рассчитала с самого начала до мелочей, но все же весна их любви была прекрасна, а споры и диспуты носили вполне дружеский и даже творческий характер и всегда гасились поцелуями и объятьями. Они уединились, замкнулись для окружающего мира, молодые, счастливые. И когда им надоедал ее старый тесный домик, укатывали на мотоцикле в луга и леса читать стихи и дышать ароматом первозданной свободы от Адама и Евы.

Но праздник не может продолжаться вечно: Прова звали его друзья и работа, а Галина Вонифатьевна хотела прежнего — его полного отрешения от суеты жизни, что, конечно, он принять не мог. И тогда впервые сверкнули кинжальным блеском ее слова, и он получил свои первые раны. О! Они хорошо знали слабые стороны друг друга, хотя в ее позиции был только один просчет, который она сама не замечала: это полная уверенность в победе и власти над своими собственными чувствами. Пров понимал, что эта уверенность возникла не на пустом месте, так как он не в силах был ее остановить. И, зная это, она наносила ему страшные удары и его любовь околевала в ужасных муках, не желая расставаться с этой старой сказкой. Да, он ждал неделями, пока она устанет разить, и стоял с открытым сердцем, превращенным уже в кровавое месиво, и не падал, к ее удивлению. Однажды он спросил:

— Надеюсь, все? У тебя нет больше сил?

— Есть. Мои силы никогда не кончатся.

И тогда пошла в ход его рапира красноречия. И опять, что скрывать, отмщение было полным, потому что, — Галина Вонифатьевна поняла это только тогда, — она любила не менее сильно, чем он. Он вонзал в нее слова чистой правды о распятой ею любви, той правды, которую порой невозможно выдержать и которая так редко говорится. И она кричала, да, кричала — не надо! Не говори этого! Я не могу больше слушать! И она поняла, что она — убийца.

«Здесь был убит поэт». Пров уходил непобежденным и навсегда. Об этом просто было думать сейчас, задним числом, тогда же все чувствовалось остро, переживалось тяжело, и не было времени для легких умозрительных анализов и заключений.

Глава 15

— Вот здесь мы решаем проблему пространства и времени, — сказал людо-человек и широко развел руками.

Необъятная Вселенная, заваленная приборами, какими-то чудовищными и громоздкими агрегатами, искрящаяся мириадами разноцветных звезд, опутанная кабелями и проводами, сжатая туманностями и гравитационными полями, замусоренная строительными деталями, пробитая «черными дырами», поющая и стонущая, вздыхающая и улыбающаяся, предстала глазам виртуала.

— И к каким же пришли выводам? — осторожно спросил он.

— Ни к каким, хотя и ко многим…

— Понятно.

— Да что вам понятно?! — уже с некоторым раздражением спросил людо-человек, поеживаясь и подергивая плечами, чтобы хоть как-то избавиться от ненавистных ему дробей, словно мурашками облепивших его тело.

— Понятно, что вот именно здесь вы решаете проблему пространства и времени.

— А вы не решаете?

— Зачем же мне это? Для виртуального человека времени нет.

— Так, так. Времени для виртуального человека нет, но он знает, что время есть! Неувязочка какая-то. Вы ничего от меня не скрываете?

— Да нет, вроде бы… Не вижу смысла.

— Не видите? Еще, поди, и не ищете? Кто же вы?

— Виртуал. Возможный человек.

— Ага, значит, все-таки — человек, хотя и возможный! А почему, собственно, человек? Если вы виртуал, то вы есть возможность всего, а не только человека. Всего! Понимаете?

— Да.

— Попробуйте, пожалуйста.

И я пророс корнями, впитывая драгоценную влагу, напоенную тем, что мне и было нужно. Там, где корни вынырнули из синевы, образовался шар и начал распухать.

Да все не так, не так! Я был и корнем, и влагой, и синевой, и шаром. А шар был Землей, Солнцем, кубиком Рубика, головой Марии Стюарт, катящейся по помосту, самим помостом, столбами под этим помостом, писцом, увековечивающим это событие, событием в общем виде, видом события, видом на море, морем в свинцовых тучах, свинцовой пулей, пулей, застрявшей в теле человека, человеком, вытачивающим на токарном станке заговоренную пулю, заговором от зубной боли, заговором против Цезаря, самим Цезарем, цезарем на монете, разменной монетой в игре своих друзей, друзьями и врагами сразу, трясущимися коленками врагов, коленчатым валом, девятым валом, планом по валу и номенклатуре, номенклатурой всех обществ сразу, обществом друзей природы, природой материи, материей мысли, мыслью некоего Степана Кондратьевича, когда он не имел в голове ни одной мысли, мыслью о мысли, мыслью о всем сразу, всем живом, неживом и полуживом, полумертвым квантом энергии, энергией Вселенной, вселенным и выселенным, засаленным и отмытым, мытарем и проповедником, пропогатором и провокатором; я был желтым, Аврелием Августином, Дионом Хрисостомом, шахтой и шатуном, абсолютной идеей и идеей всеобщего мира, моровой язвой, язвилищем и языком эсперанто.

Я впервые назвал себя — Я.

Я был всем сразу, как и должно было быть, как есть. Всегда и вечно!

Но только вот чего не должно было быть, но возникло:

Где мир? Где Я? Где мое собственное Я? Я был бесконечным миром, уложившим свою историю в бесконечно малый, равный нулю, миг. Я был этим бесконечным миром, но я не был самим собой. Кто Я? Корень дерева, корень всех деревьев, кустов, травинок? Но я не являюсь ни одним из этих корней. Я — воин, убийца, философ, раб, господин, но я — никто из них. Разве это Я, если вижу его со стороны, вижу всех их, вижу, как они убивают, мыслят, работают. Все их действия — мои, все их мысли — мои, все их тела — мои. Но не Я-сам. Более того, я не хочу убивать, но они убивают; а раз они — это Я, то, значит, убиваю и Я. Но это не Я убиваю. Это все равно, что окружность, равная прямой линии, где прямая линия равна равнобедренному треугольнику, а равнобедренный треугольник равен прямой линии, равной, в свою очередь, нет, не в свою очередь, а одновременно, точке. Я переживаю бесконечный ряд чувств, пережитых ими, а раз Я был ими — значит, и мной, но это не мои, это их чувства, хотя я переживаю их все. Что же есть во мне моего? Мои надежды, мой страх, моя любовь? Но это и их надежды. Это не мой страх. Это не моя любовь. Это все их. Они существуют, а Я — нет. Но раз Я — они, то нет и их. Если нет их, нет и меня. Ну, а то самое-самое, что есть во мне. Что оно? Ответ и не нужен. Если это самое-самое — во мне, значит, оно не Я сам. Да где же Я? Я присутствую сразу везде, но это не Я присутствую сразу везде, а они, то есть снова — Я, но Я — не Я, а они. Вот все они, все Я стоят передо мною, и Я стою перед всеми ними, перед всеми Я. Все Я стоят перед всеми Я. Ну, пусть лежат, пьют, пляшут, рождаются, зачинают, умирают… Все Я перед всеми Я! Но нигде нет меня… Я сейчас думаю обо всем этом, но это думает кто-то из них, который и есть Я. Я есть только потому, что это именно не Я. И Я не есть Я только потому, что это именно Я и есть.

Где я? Бездна, дай ответ. Но бездна — это Я! Я не знаю ответа, потому что Я не могу дать ответ себе самому. Но Я и знаю ответ, если бы только Я знал ответ.

Я был полетом стрелы, пением свиристеля, улыбкой ребенка. Но Я — не полет, не улыбка, не пение. Я был умножением друг на друга чисел и отрезков, Я был дребезжанием струны. Но Я — не умножение, не деление, не дребезжание. Я был мыслью, чувством, восприятием. Но это были чужие мысли, чувства и восприятия. Это все не Я. Я был строительством разрушения, смехом плача, кубическим шаром, черной белизной, единством раздельности, жизне-смертью. Но все это был не Я. Я — самотождественное различие; бытие, которое в то же самое время и в том же самом смысле есть небытие!

Но Я хочу быть самим собою! Что бы это ни означало! Чем бы это ни было и чем бы оно ни закончилось! И снова это Оно! Не Я, а это и Оно.

Я хочу быть самим собою! Я хочу быть Я!

— Похвальное желание, ничего не скажешь, — одобряюще похлопал меня по плечу людо-человек.

Он — это был Он, а я — это был Я. Я и больше никто и ничто.

— Похвальное желание, — повторил он, соскребая с себя кубические дроби. — То есть вы хотите стать людо-человеком?

Теперь, когда я стал самим собой, я больше никем не хотел становиться. Я так и ответил:

— Нет.

— Ну, ну, не волнуйтесь только, — попросил он. — И вот еще что… Зовите меня просто Иваном Ивановичем. А то: людо-человек, людо-человек. Да ими хоть пруд пруди, а толку никакого. Я понимаю вас. Сначала очень хочется обрести свое собственное Я. Ну, а уж потом и все остальное. Ведь так?

— Нет, мне больше ничего не надо.

— Конечно, конечно. Вам больше ничего не надо. Абсолютно ничего, никогда и нигде. Ведь у вас есть ваше собственное Я. А откуда, кстати, оно появилось?

— Не знаю.

— Согласен. Полностью. с вами согласен. Вы, конечно, не знаете, откуда и как это собственное Я свалилось на вас. Ну, свалилось, да и свалилось. Мало ли что падает на голову. Бывает и потяжелее, похуже.

— А чем это вам не понравилось мое собственное Я?

— Мне? Да что вы? Кушайте на здоровье! Я даже очень и очень рад, что на вас свалилось это самое, как его! ах, да… собственное ваше-переваше Я. Мне-то что, не на меня ведь оно свалилось. Но вернемся к нашим баранам… Я о вашем желании стать людо-человеком…

— Не хочу я быть людо-человеком.

— Ну, тогда: человеко-людем…

— И им не хочу.

— Естественно, ведь это одно и то же, что человеко-людь, что людо-человек. Тут дело только в грамматике, а не в сути. Ну, может, тогда — героем, полубогом или самим Богом. Вы уже о нем неоднократно упоминали, просили у него даже что-то. Вот теперь сами у себя и попросите.

— Да не хочу я быть никем, кроме самого себя.

— Поначалу все кажется простым, — как бы согласился людо-человек Иван Иванович. Видно было, как проклятые дроби жали ему подмышками и в паху. — Хотите еще что-нибудь посмотреть?

— Нет.

— Понимаю, понимаю. Ведь вы видите все! Все, что есть, было и будет. А больше-то уж ничего и нет… Но дело в том, что если взять все-все-все! то останется еще нечто. И вот это нечто вам и захочется узнать.

Глава 16

Во что бы то ни стало, нужно было идти.

Пров шел путем, проделанным им тысячи раз по знакомым старым улочкам. Мимо белой церкви поднялся он к новому шоссе на Средне-Кирпичной. Рев машин, белеющие шпалеры девятиэтажек, неумолимо наступающие на старую часть города, и предвкушение еще одной победы, если можно так сказать, над Маром, ибо игра шла по довольно крупному счету. На что он вообще надеялся? Но для полной уверенности надо было все же совершить эту прогулку. На повороте зеленел какой-то новый дощатый забор, так что автомобильный поток оказался как бы оттесненным в узкое русло прежней дороги. Опять что-то раскопали… Это уже традиция — раскапывать среди зимы и в самом неподходящем месте…

Но тут сердце Прова вздрогнуло и замерло: над верхом высокого забора он заметил высокую крышу и почерневшую кирпичную трубу. Там стоял ее дом. Воскресший из небытия, вне времени и пространства, он был дик и несуразен, как оживший покойник, эксгумированный через десяток лет. Чтобы убедиться в этом окончательно, Пров приблизился к небольшим воротцам, где и встретился с молоденьким сержантом милиции.

— Сюда нельзя, — коротко и сухо предупредил тот, заметив попытку Прова приоткрыть калитку.

— Почему же?

— Вам зачем? — строже и вопросом на вопрос ответил сержант, внимательно разглядывая Прова.

— Я… тут жил раньше.

— Документики предъявите.

— У меня нет с собой документов.

— Тогда запишем со слов. Пройдемте вон в ту машину.

Пров уже жалел, что затеял этот экскурс в прошлое, однако ничего другого не оставалось, как назвать себя. Сержант деловито все записал и связался по радио с кем-то, где тотчас подтвердили сказанное Провом.

— Вы можете идти.

Когда милиция говорит: идите, как-то неудобно сидеть или стоять, тем более задавать вопросы. Пройдя снова мимо забора (плотный, ни единой щелки), Пров зашагал восвояси, оглянувшись напоследок с угла улицы. Да, крыша несомненно та, только цвет какой-то странный, серый. Что ж, встреча с композитором и фотомастером Маром в понедельник обещает быть интересной, чего не скажешь о привидениях из прошлого.

А в воскресенье следующего дня, ближе к обеду, Прову позвонили два незнакомца, и тот почему-то не удивился предъявленным ему удостоверениям. Подумалось, правда, что раз в выходной и без повестки, значит дело важное, не шуточное. В отличие от прямолинейного сержанта эти двое были в штатском и отменно вежливы.

— Гражданин Пров? Мы не ошиблись?

— Да нет. Какие могут быть ошибки?

— Есть необходимость с вами побеседовать. Не долго, так полчасика… Не возражаете?

— С удовольствием великим. Заходите.

— В управлении было бы удобнее. Мы на машине.

Ну, раз милиция говорит «там удобнее», значит, так оно и есть, и ни тени сомнения тут не может быть. По пустым длиннющим коридорам они добрались до комнаты 137 на третьем этаже и расположились за двумя письменными столами, разумеется, по разные стороны. Михалев, курчавый, черноглазый, в обычной обстановке, видимо, общительный и веселый, оказался при погонах капитана, а его товарищ пальто не снял и, вроде бы скучая, листал книжечку уголовного кодекса.

— Вот вы вчера, гражданин Пров, интересовались домом на Средне-Кирпичной, ну, тем… реставрированным…

И капитан забавно повел головой, с улыбкой заглядывая Прову в глаза.

— Что вы можете сообщить нам о нем?

— Да ничего, ровным счетом.

— Так ли на самом деле? Вы же сказали, что жили там раньше.

— Да нет… Жила там моя знакомая.

— Это все?

— Все.

— Для чего же вы хотели зайти?

— Удивился. Позавчера дома и в помине не было, а вчера иду — стоит. Молодцы реставраторы, хорошо стали работать, просто на них не похоже. Одно непонятно — зачем такую развалюху понадобилось восстанавливать посреди шоссе?

Капитан слушал Прова внимательно, мигая выпуклыми черносмородиновыми глазами, похоже не улавливая иронии в словах Прова.

— А вы не откровенны с нами, — неожиданно сказал он с полуулыбочкой. — Ведь мы и задержать вас можем…

— Да нет, не можете. Потому как, сами понимаете, не за что.

— Ну, — замялся капитан, — не сейчас, так после, рано или поздно все это выплывет.

— Но могу попробовать кое-что узнать, — не удостоив вниманием слово «выплывет», решил перехватить Пров нить разговора. Те двое с интересом подались вперед. — Для этого мне нужно осмотреть дом.

— Как, Иван Иванович? — оживленно и обрадовано повернулся капитан к своему коллеге. Тот, вероятно, был чином повыше.

— А что… — словно бы нехотя ответил тот, продолжая листать занятную книжицу. — Пожалуй. Дадим товарищу пропуск.

Они были готовы за любую соломинку зацепиться, чтобы объяснить возникновение безнадежно дурацкого положения с домом «из ниоткуда».

— Мы идем вам навстречу, — подхватил капитан, — Надеюсь, что и вы нам поможете.

— Постараюсь, во всяком случае. Только я должен быть там один. Понимаете? Совершенно один.

— Ради ж Бога, товарищ Пров. Сегодня там как раз и никого… — Он слегка запнулся, — посторонних нет. Так что отправляйтесь хоть сейчас. Вот пропуск. Желаем удачи и… ждем информации.

Уходя, Пров чуть задержался у полуприкрытой двери и услышал:

— Чистый бред. Но надо что-то делать.

Теперь Прову очень не хотелось идти туда. Но, в конце концов, это для него сделано невозможное, и он обязан… Не вполне понимая для чего, он надел на средний палец левой руки перстень фотомастера. То ли опасаясь за сохранность этого вызывающе-ослепительного ювелирного чуда, то ли для какой-то внутренней уверенности, опоры и поддержки… Но теперь ему казалось, что без него он не сможет сдвинуться с места.

Пров топтался у забора в полной нерешительности и совсем было раздумал входить, как из патрульного милицейского автомобиля поспешно приблизился знакомый сержант и, козырнув, представился:

— Постовой Синичкин. Слушаю вас.

Пров протянул ему бумажку капитана и промямлил довольно бессвязно:

— Вас предупредили? Такое дело, сержант… Если что… какой-нибудь шум… или что-то в этом роде… Вы понимаете? Подойдете?

— Вас понял. Будет исполнено.

Вот кому было не занимать четкости и силы. Несколько успокоенный, Пров ступил во двор. Все тут в самых мельчайших подробностях было, как и раньше. И крылечко, где они проводили долгие летние вечера, след от его мотоцикла на тропинке, и дверь, перекошенная, на огромных петлях, и надпись на ней, начертанная им в день восторга… Бесшумно (даже слишком бесшумно) подавшись, она открыла Прову вход в крохотные сени и дальше — в узкий темный коридорчик. А чего, собственно, было бояться Прову? За спиной молодец-сержант на патрульной машине с радиостанцией, гул мощного современного города. Пров снял перчатку и для чего-то ощупал сверкающий даже в таком полумраке перстень.

Итак, знакомый коврик у порога, старое облупившееся зеркало у вешалки, чуть дальше умывальник с тазом и еще одна дверь, ведущая в комнату, из тяжелых плах, на шпонках, какие делали в старые времена. Она подается с трудом, неохотно. Вот и комната. Ничего страшного. Те же занавеси на окнах, иконы в правом углу, как положено, слева у стены аккуратно прибранная кровать с горкой разнокалиберных подушек под кружевным покрывалом; самодельные дорожки, да стол кухонный, накрытый клеенкой — все это не увидишь в современной, даже самой захудалой квартире. Другой, забытый мир… Откуда здесь его магнитофон на деревянном табурете? Трогательно древняя модель… Ах, да! Это же все по фотографиям. Галина Вонифатьевна любила слушать старые романсы и Булата Окуджаву… Сундучок, где Пров любил сидеть… Какова репродукция! И маятник настенных ходиков с гирями у прохода в следующую комнату застыл в боковом положении! Пров уже вполне освоился с правилами игры, воспоминания становились приятными. Что дальше?

Пров с любопытством отодвигает портьеру. Она сидела неподвижно, напротив него за круглым столом с широко открытыми черными глазами. Ватная тишина завалила Прову уши; сердце, выбив дробь, замирало… Тоже фотография. Ясное дело…

Внезапный лязг сбоку отбросил Прова назад. Пошли часы, но не обычно со звуком тик-так, тик-так, а со скрежетом, совершенно противоестественным, в медленном темпе раскачивая маятником. Кри-ик… Кра-ак… Кри-ик… Кра-ак…

Галина Вонифатьевна, словно нехотя, начала подымать руку и горькая усмешка поползла из угла в угол ее губ.

… Ты пришел, наконец… Я так долго ждала… Теперь ты останешься здесь навсегда… Что ты теряешь в том, суетном мире… О чем пожалеешь… Пров не слышал этого и одновременно слышал… Пространство вытянулось, неимоверно удлинилось… Маятник раскачивался, как огромные качели… Кри-ик… Кра-ак… Страшная тяжесть… невероятная тяжесть… Теперь ты со мной… Теперь ты мой… Какой великолепный перстень… Прости меня… Я великая грешница… Хочешь, я стану перед тобой на колени… Я одолею свою гордыню… Где ты взял этот перстень… Покажи. пожалуйста… Сними его… я прошу тебя… Тяжесть сползает… Часы прибавляют ходу. Пров становится легким, как пушинка. Что с планетой? Что с миром? Маятник мечется в бешенстве со звуком лопнувшей струны или рикошетящей пули. Сними перстень! Ты не уйдешь отсюда победителем! Победить должна я! Отдай перстень, жадный чурбан! Уже не звон, уже дикий свист часов, и Пров бьется в ужасе всем телом о дверь, но она держит его мертво, как плита склепа. Отдай же перстень! Проклинаю тебя! Отдай!

Пров схватился за кольцо и вдруг жгучая боль в пальце заставила его молниеносно откинуть крюк запора (кто его закрыл!) и вырваться вихрем на улицу. Боль стихла. Все стихло. Абсолютное молчание. А потом откуда-то из глубины Вселенной знакомый голос Мара:

— Жив… Господи, он жив!

Глава 17

Людо-человек шел размашистым шагом. Конические дроби не поспевали за ним, скатывались, цеплялись, снова присасывались. Чувствовалось, с каким удовольствием он давит их, когда они попадали под каблук его тупоносых ботинок.

Бесконечный коридор простирался впереди, позади, слева и справа. Только снизу и сверху не было никакого коридора. Пахло масляной краской и ректификатом, словно здесь совсем недавно делали капитальный ремонт. Самих стен из-за их удаленности на бесконечность, конечно, видно не было. Людо-человек иногда открывал какую-либо дверь, но тут же захлопывал ее, невольно морщась при этом. Я не успевал заметить, что там было и что так раздражало моего провожатого. Или, скорее, ведущего. Двери с грохотом открывались и закрывались одна за другой, и не видно было им конца, да и самих их не было видно.

— Порядочек тут у вас, — раздраженно заметил людо-человек.

— У нас? — удивился я.

— А у кого же?! У меня, что ли?

— Да я здесь впервые.

— Впервые ничего не бывает. Даже когда вы говорите: «во-первых», это означает, что что-то происходит «в-пятидесятых», а может быть, и «в-одна тысяча девятьсот девяносто пятых». Тут уж как повезет.

— «Во-первых» — это и есть «во-первых», — возразил я.

Людо-человек остановился, потрогал мой лоб ладонью. Мнимые дроби с его руки полезли было на меня, но с фырканьем отпрянули.

— Мильен градусов, — сказал людо-человек. — Перегрев по всем параметрам.

Я не стал спорить, а лишь спросил:

— Что мы ищем?

— Число, — ответил людо-человек. — Кстати, как и договаривались, зовите меня просто Маргиналом.

— Что-то я не помню, когда мы об этом договаривались.

— Как же? Завтра и договаривались…

— То вы Иван Иванович, то Маргинал. У человеко-людей так не бывает.

— Бывает, еще как бывает! А вам что, Иван Иванович больше нравится?

— Да мне все равно. Просто нужна какая-то определенность.

— Определенность… Ишь чего захотели. Да где ее найдешь нынче, эту определенность? — И после тягостной борьбы с искрящимися дробями спросил: — Так что там по поводу чисел говорил Платон?

Это я знал:

— Платон утверждает, что сущее состоит из предела и беспредельного. Платон учит, что предел и беспредельное рождают из себя число. Платон мыслит число как некое идеальное протяжение, имеющее определенную границу и определенным образом отличающееся от того, что не есть оно, что его окружает, что есть иное для него. — Я сделал ударение на слове «иное» и замолчал, так как продолжать можно было долго, а где остановиться и есть ли у людо-человека достаточно времени — я не знал.

Людо-человек открыл очередную дверь, почесался спиной о косяк, кивком попросил продолжить. Он загораживал собою весь проем, да еще малиновые дроби роем кружились над его головой, так что я не мог видеть, что там было в помещении.

— Некое «одно», отличаясь от «иного», его окружающего, само получает раздельность, ибо получает границу, то есть объем; площадь становится телом. Оно счислено, раздельно, оно уже состоит из одного, двух, трех и так далее, оно — число. — Я снова сделал ударение на двух словах.

— Прекрасно! — обрадовано закричал Маргинал, он же Иван Иванович и, как начал предполагать я, еще кто-то. — Прекрасно! Вот чем во взаимном нашем собеседовании различаются диалектический и эристический способы речи. Но особенно великолепно у вас звучит вот это самое «Ибо!» «Ибо получает границу!» Совсем не то, как если бы сказать: «потому что» или «так как». Ибо! И как это вы так удачно находите слова? Ну, да ладно… Пусть ваш секрет останется секретом. Значит, диалектический метод заключается в последовательном ограничении «одного» от «иного», определенного от бесконечного… Так, так. Вот вы настолько здорово разбираетесь в числах, что наверняка знаете, сколько будет «дважды два».

— Знаю, конечно.

— Ну, а раз знаете, то молчите, не нарушайте чистоту эксперимента.

— А почему вас интересует, сколько будет именно «дважды два»?

Маргинал оставил мой вопрос без внимания, но задал свой:

— Что есть справедливость? — И сам же ответил: — Четверка, ибо она воздает равным за равное. А что есть мнение? Двойка, ибо она может двигаться в обоих направлениях. Понятно?

— Не очень…

— Это не страшно. Сначала — не очень, затем — более-менее, ну, а уж потом — в полной мере.

Маргинал соскреб с подбородка инфинитезимальную дробь, резко дернул рукой, как будто сбрасывал с ладони что-то липкое и мерзкое, затем вытер ладонь вынутым из воздуха большим клетчатым платком и сделал приглашающий жест:

— Прошу! — А сам все стоял, загораживая вход, радушно улыбаясь и многозначительно подмигивая то левым, то правым глазом. — Ах, Да! Вам ведь пройти хочется. Увидеть все собственными глазами. Что ж… Мы действительно гордимся этим, ибо этого не было. Это мы создали сами. — На двух словах он тоже выделил многозначительное ударение.

Людо-человек отступил на шаг назад, в бесконечность невидимого коридора, но придерживал деревянный косяк рукой, чтобы тот не исчез. И я вошел.

Передо мной оказалось огромное помещение, противоположной и боковых стен которого не было даже видно. На полу располагались человеко-люди. Кое-кто из них был нагишом, некоторые в ковбойках и джинсах, другие в бальных, маскарадных, строгих, деловых и прочих одеждах, даже в шкурах. Но не это было главное, Главное — все они занимались делом.

— Вычислительный центр, — пояснил людо-человек. — Мы полагали, что главное — это вычислить, сколько будет «дважды два». От результата этого вычисления зависит будущее, прошлое и настоящее.

— Чье будущее? — осторожно спросил я.

— Да всей Вселенной! Конечно, вы можете удивиться, почему это мы так усиленно интересуемся, извиняюсь, результатами умножения «два на два», а не, скажем, «три на зеленое» или «пядь на пять»? Ну, в-четырнадцатых, интуиция, в-энных, совершенное отсутствие оной, в-одну сотую, с чего-то надо начинать. Не с единицы же! Единица — вообще не число. Ну, и, «в-так почитаемого вами Бога», опять же извиняюсь, мать, сроки режут. Тут у нас все продумано: одни вычисляют, другие — передают информацию в Главный накопитель, третьи — производят статистическую обработку. Но результаты пока, должен признать, мало обнадеживающие. Давайте пройдем по стройным рядам вычислителей.

Стройных рядов я, правда, не увидел. Так, парочки, кучки, даже стайки. Не знаю уж, непрерывно ли они занимались вычислениями, но кое-чем тут явно занимались и еще. Маргинал, Иван Иванович, людо-человек, словом, подвел меня к одной парочке. Вычислитель с явной неохотой перевернулся на бок, а вычислительница с ленцой тоже чуть переменила позу, сладко потянулась, указала рукой на кучку камешков, сказала:

— Вот.

Оба заметно вспотели от вычислений. Промокшие дроби расслабленно соскальзывали с них.

— И сколько же? — спросил Маргинал. Видно было, что он не столько интересовался результатом — подумаешь, один из бессчетного числа результатов, — сколько тем, что вычисления шли с неослабевающей ни на миг интенсивностью.

— Много, — ответила вычислительница.

— Часто встречающийся результат, — констатировал факт Иван Иванович.

— Ну-ка, ну-ка! — проявил интерес и я. — Как это у вас получается?

— Обыкновенно, — ответила она. — Берем два камушка…

— Тут у нас «Отдел счетных камушков», — пояснил людо-человек. — Добиваясь достоверности результатов, мы не гнушаемся ничем: ни камушками, ни палочками, ни «Ай-Би-Эм»-ками, ни «Компактами», ни «Пентюхами», ни «Абсолютной вычислительной системой Х». Дело того стоит. Ну, ну… Слушаем.

— Ну, значит, берем два камушка, — вычислительница действительно взяла горстку камушков в ладонь, осторожно высыпала их на пол, — потом берем еще два камушка, — она снова набрала горстку, — умножаем друг на друга. — И она высыпала вторую горстку камушков на первую. — В результате получаем: много.

— Или: мало, — сказал вычислитель.

— Да. Или: мало, — без всякого протеста согласилась вычислительница.

— А какой же результат будет записан в Главный накопитель? — спросил я. — «Много» или «мало»?

— Может быть, «много», а может быть, «мало», — смягчился вычислитель.

— Ну и как! — радостно спросил меня Маргинал. — Производит впечатление! Не правда ли?!

Я согласился. Но казаться простовато-покладистым почему-то не хотелось, и я задал вопрос на засыпку:

— А «два» — это сколько будет?

— «Два»? — переспросила вычислительница, — Ну, пятнадцать — двадцать… У него вон и до тридцати доходит. — Она кивнула в сторону вычислителя.

— Бывает, — согласился я, хотя знал, что ответ не совсем верен, — И что же дальше делать с этой информацией? Тут действительно столько поту пролито.

— А-а. Вот он и понесет.

— Пойду, и впрямь, — спокойно сказал вычислитель и действительно пошел, колыша пред собой копьем крепкотвердым. Но мне почему-то показалось, что до Главного накопителя ему так прямо и скоро не дойти.

— А никто и не знает, где этот Главный накопитель информации, — словно прочитав мои мысли, сказал Иван Иванович.

— Повычисляемся? — предложила вычислительница.

Но людо-человек неожиданно увлек меня дальше. Да и дроби в виде бинома Ньютона вдруг выросли на ее грудях, а отпочковываться не торопились. Впрочем, вычислителей это не смутило. Вычислялись здесь, видимо, на совесть.

Не спеша, шли мы дальше. И меня уже мало занимали сами вычислители, хотя копий при вычислениях, наверняка, было поломано немало. Вслед за камушками математическую проблему решали на палочках, на пальцах, даже на тех самых гибкоствольных копьях, на абаках, счетах, арифмометрах, логарифмических линейках и уж, конечно, на персональных компьютерах всевозможных мастей. Были даже такие, кто делал вычисления «в уме». Но это были человеко-люди с выдающимися экстрасенсорными способностями. Иван Иванович не скрывал своей гордости: организовать такой вселенский математический эксперимент! И я его понимал.

Результаты же вычислений были почти точными, хотя и самыми разнообразными. Дважды два равнялось: семидесяти трем и трем в периоде; двадцати двум саженям; оху-вздоху; пятистам двадцати четырем миллионам ста пятнадцати секстиллионам восьмистам двадцати миллиардам тремстам четырнадцати триллионам четыремстам сорока двум септиллионам шестистам девяносто девяти квадриллионам семистам четырнадцати мириадам, да еще после запятой шло нескончаемое число знаков; растительно-животному миру; арктангенсу шара, усеченного в блин; постоянной «толстой» структуры Вселенной; перигею и апогею, взятым вместе и раздельно; единому; раздельному; пребывающему в-себе-и-для-себя-бытию; четырехмерному многообразию великой одномерности; кирпичу; Стоунхенджу; мавзолею Мавроди; страху и ужасу; четырем; Ромулу, Августу и Ромулу Августулу; ста; тысяче ста; абсолютной идее и прочая и прочая.

— Вы близки к решению, — наконец не выдержал я. — Если все это как следует обработать, ответ займет одну строчку.

— Великолепно! — возликовал Маргинал. — Великолепно! Нам бы только подвести математическое обоснование под самую вершину. А там бы мы все сверху основанием прихлопнули!

Глава 18

Я еще не потерял сознания, когда кислородная маска пала мне на лицо. Несколько судорожных вздохов, минутное опьянение, животная радость, страх за содеянное, раскаяние, мысль о Прове. Я был спасен, спасен! А он? Сколько времени ему пришлось дышать в отравленной атмосфере? Час, два? Этого не мог вынести никто. Но он что-нибудь придумал, придумал! Меня окружили люди в форме спасателей, приподняли, содрали с лица маску, за которую я судорожно цеплялся руками, ловко приладили шарошлем, закрепили за спиной баллончик с кислородом. Я уже мог дышать более-менее нормально. И слышать. Но слушать было нечего. Спасатели все делали молча, а поющее «тиу-тиу» исчезло.

— Пров! Там! — заорал я и показал рукой направление. — СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре! Там!

Но никто из них и не подумал искать Прова. Они все сгрудились возле меня, по-прежнему, молча, но с каким-то странным выражением в глазах, словно увидели химеру или чудовище. На корточки передо мной опустился Орбитурал планетарной службы безопасности, что явствовало из его серебристо-желтого скафа с антенной глобальной связи через спутники.

— Пров! — уже заорал я. — Нельзя медлить!

— Вы думаете, что нельзя? — спросил Орбитурал. — А почему?

— У него же нет кислорода! Он весь отдал мне! Ищите! Я сейчас… Я сейчас пойду.

— Не надо никуда ходить, — ласково сказал Орбитурал. — Здесь он, ваш Пров. Вы обязательно нам расскажете, как он дошел до этого места.

Я оглянулся. Метрах в пятидесяти, уже за пределами Чермета, лежал человек. Это был Пров. Больше тут некому было лежать. Я побежал, ну, заковылял, как мог. Пров лежал без шарошлема. Лицо его почернело, мешки под глазами набрякли. Не знаю, дышал он или нет, но только в его широко открытых глазах застыл ужас. Почему они не дадут ему маску, подумал я. Он жив, жив… Он должен быть жив… Спасатели не отставали от меня, это им нетрудно было делать. Я упал на колени. Нет, нет… А время идет, что же это?

— Маску, — хрипло сказал я.

Кислородную маску мне протянули. Почему же они не сами… Я прижал маску к лицу Прова, другой рукой лихорадочно шаря то по скафу, то по отливающим свинцом волосам Прова. Пульс, что ли, я хотел проверить. Или просто обнаружить хоть какой-нибудь признак жизни.

И вдруг выражение его глаз изменилось. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но ужаса во взгляде уже не было, лишь страшная, последняя усталость.

— Жив… — прошептал я. — Господи, он жив! — закричал я.

Пров задышал с какими-то хрипами и бульканьем. И тут они за него взялись. Чего ждали раньше? Они что-то массировали, ставили уколы прямо через ткань скафа, вливали какую-то жидкость через рот. Он уже был в сознании, но еще как бы немного не в себе.

И тогда я огляделся. Чуть в стороне стоял ионолет со своей решеткой, похожей на дифракционную. Человек шесть-семь суетились возле Прова. Неподвижно, заложив руки за спину, стоял Орбитурал. Но смотрел он не на оживающего Прова, а на березовую рощу. Ладно, пусто смотрит… Я машинально проследил его взгляд и снова чуть не потерял сознание. Впереди, там, куда смотрел Орбитурал планетарной службы безопасности, ничего не было. Серая, голая, с бурыми и белесыми проплешинами земля простиралась впереди, насколько хватал глаз. Не было никакого прозрачного купола из магополиса, не было куп берез и нежно-зеленой травы. Только на том месте, где я упал перед последней преградой, стоял вбитый в землю двухметровый фибергласовый шест, а цепочка моих шагов, не цепочка даже, а колея в пыли, была с двух сторон обозначена полуметровыми колышками. Я ошалело и растерянно закрутил головой. Где это чудо?! Я что, бредил? И в бреду прополз несколько сот метров? Но я видел, видел березовую рощу! Я взглянул на пологое возвышение, где кончался Чермет. Вот они, груды металла, проржавевшие и спаявшиеся этой ржавчиной. Оттуда я бежал, падал и полз.

Подошел Орбитурал, обыденно спросил, как бы продолжая начатый разговор:

— Для чего вам понадобился нож?

Да что скрывать, преступления я все же не совершил, хотя в этом заслуга их, а не моя.

— Чуть было не разрезал пленку магополиса… Но не знаю., сделал бы это на самом деле или нет.

— Для чего вы хотели разрезать пленку магополиса?

— Чтобы войти. Ведь там была березовая роща!

— Ах, да, березовая роща. Конечно, конечно. — Орбитурал как бы вспомнил то, что чуть было не запамятовал.

— Но ее сейчас нет.

— Действительно, — согласился Орбитурал.

— Почему?

— А почему она должна быть?

— Но ведь березовая роща была!

— Пусть была. Но почему должна быть сейчас, не понимаю.

— Как могла исчезнуть целая березовая роща?

— Хороший вопрос; как могла исчезнуть целая березовая роща?

— Как? — переспросил я.

— Как? — переспросил Орбитурал. Но, похоже, его это интересовало не столь сильно, как меня.

Пров уже сидел. Я было рванулся к нему, но Орбитурал мягко остановил меня:

— Ему сейчас станет лучше.

Я смотрел то на Прова, то на границу Чермета, то на серую пустыню, тянущуюся до самого горизонта. Свихнулся я, что ли?

— Странно ведь, — снова заговорил Орбитурал, — в непосредственной близости от гдома находится березовая роща, а о ней никто не знает.

— Как это, никто?

— А кто же? — Никакой заинтересованности не было в его голосе, от нечего делать продолжал он этот пустой разговор.

Я чуть было не брякнул: Пров, но вовремя спохватился.

— Я знал.

Мою заминку он, конечно, заметил.

— А вам кто сказал?

— Да так… Слухи…

— Конечно, слухи. Слухами земля полнится. Больше-то ей уж и нечем полниться. Верно?

— Что: верно?

— Да пустяки. Не обращайте внимания.

— На что мне не обращать внимания?

— Да на все. Плюньте, да разотрите. Не буквально, конечно… Шарошлем, как никак. А так, фигурально… А вот и СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре ожил. Пров, по-вашему.

Пров уже стоял. Я подошел к нему и меня никто не задержал. Обниматься в скафах было неудобно, да и слюни я не хотел сейчас пускать.

— Прости, Пров.

— Спасибо, Мар… Хотя это и было страшно.

— Да за что? Я виноват…

Он лишь слабо махнул рукой:

— Спасибо за сон.

— Какой сон?

— Ну, заснул человек, да и поспал немного, — втиснулся в наш сумбурный разговор Орбитурал. — Прилетим в гдом, здоровье поправим, попьем чайку, поговорим.

Какого чайку? Он что, тоже спятил?!

— Прошу в кабину, — сказал Орбитурал. И это уже был приказ, а не разговор ни о чем. — Один смотрит в левый иллюминатор, а другой — в правый. Чермет, так сказать, с высоты птичьего когда-то полета. — Нас повели под руки.

— Ну, что, сподобился? — глухо спросил Пров.

— А я видел ее, — успел сказать я, но кто-то из них выключил связь в моем шарошлеме. Пров все же успел оглянуться и понимающе кивнуть мне.

Уже в ионолете припомнил я наш спор с Провом незадолго до похода в Чермет.

— То, что ты рассказал — несусветная чушь. И ты, физик, пытаешься внушить мне, что сны могут быть такими же яркими, как сама жизнь? Уж лучше скажи, что хотел разыграть меня.

— Это не розыгрыш, это — чудо, — спокойно, но твердо сказал Пров. — Я могу привести тебе еще десяток примеров и ты убедишься, что чудеса существуют. Существуют вопреки нежеланию некоторых закостенелых прагматиков признать их де-факто.

— Ну, знаешь! Можешь назвать меня даже Фомой неверующим и вообще кем угодно, но все равно красивая ложь, какою ты меня потчуешь, не станет от этого истиной. Поверить в чудеса? Дудки!

Пров ответил не сразу. Не спеша откупорил баночку тэя-тони, потянулся за бокалом и лишь после нескольких глотков снова обратил на меня внимание.

— Мне жаль тебя, Мар, — грустно улыбнулся он. — Ты ничего не понял. Потому что слишком рационален. Помнишь? «Кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп». Это сказано большим поэтом.

Говоря о такой глупости, он наверняка имел в виду неспособность иных людей к допущению возможности невозможного, вероятности невероятного.

Он вздохнул, аккуратно поставил бокал на край стола и с полуулыбкой продолжал:

— Вот ты упрекаешь меня, дескать, я — человек науки, — и вдруг такие взгляды на вещи. Прежде всего я просто человек, а людям свойственно верить в чудеса. Даже в такие архаические, как кикиморы, лешие, домовые. Заметь, все любимые тобой машины созданы в мечте об иллюзорном могуществе чудотворца: летать и плавать быстрее всех, видеть дальше всех, убивать так миллионами. Ты и сам вроде лешего. В обществе появляешься редко, да и выглядишь… Однако ж я в тебя верю.

— Ладно, брось заливать. Кто бы я там ни был, а чудес нет и быть не может. Все это выдумка невежественных людей или ловкий ход авантюристов, не более. В мистификации не верю. Не верю. Зря силишься.

— Не силюсь, нет. Я лишь утверждаю — чудеса есть! Они нужны людям и потому есть. Когда-нибудь ты сам в этом убедишься.

— Значит, наш спор впустую.

— Отнюдь! — хитро сощурился Пров. — Я свое сказал.

И он не только сказал. Потрясающая до обморока история с березовой рощей все-таки не относилась к разряду чудес, возможные носители которых, разные по рангам действия и масштабам действия волшебствующие маги-чернокнижники, арабские джины-молодцы, закоснелые во всех смертных грехах ведьмы-колдуньи давно уже ушли в небытие. Теперь — даже с учетом расшибания в блин — пойди-ка, отыщи ну хотя бы самого завалящего оборотня!

Сподобился… Пров частенько, но всегда иронично, вставлял в свой разговор подобные церковнославянизмы и речения, словно подчеркивал давно и однозначно решенный для него религиозный вопрос. Но, как ни странно, это создавало скорее впечатление остатков внутренней борьбы с собой.

И все же… Куда исчезла роща? Роща под куполом магополиса — это чудо для нас, для меня… но не для тех, кто жил когда-то в таких рощах и без всяких искусственных куполов. Но что произошло потом? Как объяснить ее исчезновение? Это уже начинало казаться мне истинным чудом, сказочным чудом, страшным чудом.

Мы подлетали к гдому, когда я задремал.

Глава 19

И тогда мне в голову пришла вот какая мысль: что-то происходит с виртуальным, возможным миром или это происходит со мной? Но мир оставался обыкновенным, привычным, таким, каким ему и полагается быть. Все переходит друг в друга, трансформируется, является сразу всем и ничем. По-прежнему, заселялся дом-Вселенная с улучшенной планировкой, или «наилучший из миров», как определил его Готфрид Вильгельм Лейбниц. Я все так же утром позапрошлого дня выходил с дюралевой канистрой за легкой водой, завтра шатался на космическом корабле по Метагалактике, разговаривал с Платоном, Проклом, Аврелием Августином и всеми другими виртуальными людьми, будучи ими же. Все их мысли были моими мыслями, все их действия — тоже.

Но томительная и тягостная мысль о том, где же Я-сам, не покидала меня даже после того, как я понял, что и эта мысль — их мысль.

Стараясь не перевернуть Галактику, переплывал я на бревне Тихо-Атлантический океан; бродил в дебрях супермаркетов; слушал правдивые слова лжи; лепил свою судьбу, которая уже давно была слеплена кем-то другим; думал о невозможном в этом мире, где все возможно, где все есть и все повторяется бесчисленное число раз, вернее, все существует сразу.

— Что, брат-виртуальщик, — сказала мне магнитная стрелка компаса. Самая обыкновенная возможная магнитная стрелка. — Вздыхаешь по свободе воли? Воля! Слово-то какое!

Я повернул компас на триста шестьдесят градусов. Стрелка заметалась и снова уткнулась носом на западо-восток.

— Вот ты думаешь, что если я все время указываю острием одно направление, то у меня и свободы воли нет? Ха-ха! Свобода — это познанная необходимость!

— Ну, а если необходимость еще не познана, то это уже не свобода? — спросил я.

— Конечно. Это — воля! Мечешься, мечешься, а зачем?

— Значит, ты считаешь свободным свой уклон на западо-восток?

— Нет, тогда бы я знала все направления пространства, и только одно направление считала бы границей своей свободы, ограничением ее.

— Значит, у тебя нет свободы воли?

— Как это — нет? Все у меня есть: и свобо-димость, и необхо-бода. — Стрелка лихо изогнулась под прямым углом, повернулась на северо-юг, завертелась, раскрутила себя до тринадцатой космической скорости, сорвалась с руки людо-человека и исчезла вместе с корпусом компаса.

— Монополя люблю-у-у… — донеслось из ближне-далека.

Людо-человек потер запястье, подул на него, поплевал, сказал:

— Вот так вот у вас, виртуалов…

— А что у нас?

— Да все, которое есть ничто.

— Напротив, ничто, которое есть все.

— Да знаю я, знаю., — слегка обиделся людо-человек. — Изучал, как же… Диалектика! Аристокл этот ваш, по прозванию — Широкий, то ли за свой нос, то ли за свою могучую спину. Ученик Гегеля. Бежал в Мегару, посетил Вавилон, добрался до Финикии и Иудеи, побывал у египетских жрецов, присутствовал на семинаре видного марксистского диалектика Межеумовича, посетил Кирену, где видел в люльке самого себя; жил в богатых городах Италии — Межениновке, Метапонте и Марграде, где учил престарелого Пифагора; а затем единственно волею божества, а не по людо-человеческому расчету и разумению приехал в Сицилию в лапы тирана Дионисия-старшего, был продан в свободу. Преисполнен рвения служить обществу, но все пошло вразброд и в конце концов потемнело в глазах. — Людо-человек посмотрел на меня если и не с превосходством, то уж, во всяком случае, как ровня. — Вот вы сколько раз с Платоном встречались?

— Бессчетно. Да я и есть Платон.

— Платон? А смахиваете на кого-то другого… А-а… Это в вас ваше Я играет-поигрывает. Конечно, зачем вам быть Платоном, коль вы хотите быть самим собой?

— Кем хочу, тот я и есть.

— Так ли уж и взаправду?

Конечно, это было не совсем так. Но раз все, все возможное происходит в один миг, то в этот миг я — и Платон и все другие. А уж остановиться Платоном, чтобы уважить людо-человека — пара пустяков. И я остановился Платоном.

— И впрямь Платон, Аристокл, то есть, — поощрил меня людо-человек. — Будем знакомы. Ну, зовите меня, например, Александром Македонским.

— Радуйся, людо-человек Александр Македонский!

— Э… э… Чему радоваться-то? Виртуальный Александр Македонский, насколько мне известно, покорил пространство и время. А я только собираюсь.

— Да нет никакого пространства и времени в виртуальном мире!

— А что есть?

— Все.

— … которое есть ничто.

— Напротив, ничто, которое есть все.

— Диалектика, — согласился людо-человек, нисколько не похожий на Александра Македонского. — А что такое — диалектика?

— Вам в двух словах или чуть поподробнее?

— Сначала — в двух, а потом — поподробнее.

— Как Платону или как Гегелю-Ильину?

— А давайте, как Платону…

— Диалектика — это логический метод, с помощью которого на основе анализа и синтеза понятий происходит понятие истинно сущего — идей. Или точнее — эйдосов. Я развиваю идею тождества противоположных понятий: бытия и небытия, движения и покоя, возможности и возникновения.

— А Ильин что говорит по этому поводу?

— По поводу диалектики или по поводу диалектики Платона?

— А… а… Так они разные… эти диалектики?

— Отличаются.

— Ну, сначала о том, что говорит Ильин по поводу диалектики Платона.

— А самого Платона оставить?

— Хм… Оставьте, пожалуй.

Я выбрал миг, когда я — Ильин, но миг, когда я — Платон, тоже оставил.

Платон в чистом гиматии не проявил особого интереса к Ильину, в то время как Ильин с нескрываемым торжеством смотрел на Платона. А сам я отделился от них и отошел чуть в сторону.

— А, батенька Платон, — сказал Ильин, — отмечу следующее твое положение из диалога «Софист»: «Трудное и истинное заключается в том, чтобы показать, что то, что есть иное, есть то же самое, — а то, что есть то же самое, есть иное, и именно в одном и том же отношении».

Я-то знал, что Платон считал, что истину можно обнаружить только в том случае, если сначала принять какое-либо утверждение, например «единое существует», а затем принять и проанализировать его отрицание: «единое не существует», выяснить их отношение к другому и самому себе. Если единое существует, то как оно относится к многому и самому себе, если единое не существует, то, аналогичным образом, как оно относится и к многому и к самому себе. Я немного отвлекся, а говорил уже сам Платон, Видно было, что ему, по привычке, хотелось прилечь, но вокруг ничего не было.

— Тот же прием следует применить и к неподобному, к движению. и покою, к возникновению и уничтожению, и, наконец, к самому бытию и небытию.

— А истинное бытие — это что такое? — хитро сощурился Ильин.

— Идеи, — просто и спокойно ответил Платон.

— Ага! — обрадовался Ильин. — Идеи! Таким образом, в требовании одновременного рассмотрения отрицания и утверждения, в обнаружении гибкости понятий заключаются элементы идеалистической диалектики понятий Платона! Абструазные рассуждения! Лакейство перед фидеизмом!

— Мне это нравится, — потирая руки и как бы мимоходом, словно и не замечая этого, стряхивая с себя бесконечную дробь после запятой в «пи», сказал людо-человек. — Чудесно. И других диалектиков можно пригласить?

— Да как хотите…

— Что?! Кто?! — насторожился Ильин и ткнул людо-человека Александра Македонского в грудь пальцем: — Буржуазий! Буржуан! Буржуаз! Буржун! Буржуазец! — Он все тыкал людо-человека, и я впервые видел того растерянным.

— Да людо-человек это, — пытался успокоить я Ильина. — Александр Македонский!

— Что вы, — смутился людо-человек. — Какой из меня Македонский? Зовите уж просто Александром Филипповичем.

— Не буржуоид? — спросил еще раз Ильин. — Хорошо. Буржуазинов пустим в расход. Всех! Под метелку!

Платон уже едва стоял на ногах. От удивления и потрясения, что ли? Или от старости… Можно было, конечно, взять его и помоложе. Но я сомневался, знал ли он в молодости, что такое диалектика, так же хорошо, как и в старости? Пусть уж излагает свои устоявшиеся взгляды.

— А много их? — спросил Александр Филиппович.

— Кого, диалектиков?

— Да, да, диалектиков…

Я пересчитал, получилось три миллиарда сто двадцать семь миллионов шестьсот сорок одна тысяча двадцать. Некоторые, правда, были стихийными диалектиками, да еще несколько колебалось между диалектикой, метафизикой и фидеизмом.

— Три с лишним миллиарда, — округлил я.

— О, Господи, о котором вы как-то упоминали… Но вы уж всех-то, пожалуйста, не приглашайте. С площадями для виртуалов у нас… сами понимаете… Вот только те, что вы кувалдой создали. Пятьсот квадратов.

— Помню, — сказал я. — С самомоющимися полами.

— Сидеть-лежать негде…

— Сделаем…

Александр Филиппович старательно высморкался, незаметно затер исчезающе малую дробь, повозился с замком, которого, конечно, видно не было, открыл невидимую дверь и пригласил нас троих в когда-то (то ли в будущем, то ли в прошлом, которое есть настоящее) созданные мною площадя. Стены и потолок, побеленные известкой, подсиненные чуть-чуть. Пол чистый, действительно самомоющийся, правда со щелями. И тараканы уже тут как тут со своими нескончаемыми песнями о пространственно-временном континууме. Мебели никакой. Платон, конечно, раз уж он виртуал, и бессчетное число раз лежал на какой-нибудь лавке или диване, мог бы и сам себе взять из мига его существования любое ложе. Так нет же, он стоял и остолбенело смотрел на Ильина. А тот вещал:

— Экий вздор! Фразерство! Ложь! Гм, гм! Блягер! Дура! Бим, бам! Эко его! Уф… Это- каша. Вранье! Фальшь! Ого! Заврался!

Леживал я и на триклинии, сиживал в кресле Ниро Вульфа, разваливался на диване, втискивался в троны, громоздился на колченогих табуретках и стульях. Ничего мне не стоило меблировать комнаты на любое число виртуалов виртуальной же мебелью. Все я тут же моментально и расставил. Правда, определенный стиль соблюсти не удалось, но насчет удобства для диалектиков я постарался. Даже кресло для председателя ВЦИК предусмотрел. Платону предназначалось нижнее ложе триклиния. На верхнем, конечно, разместится Аристотель, так как он не диалектик, а метафизик, но все же, как никак, а друг Платона, и без него здесь не обойтись. Гераклиту, а уж он тут будет обязательно, кресло Ниро Вульфа. Гегелю — деревянное кресло с деревянными же подлокотниками. Кант, если таковой потребуется (фидеист, а не диалектик!) посидит и на трехногом стуле: худ, невысок, маловесен. Маркса — в кожаное кресло. Его сподвижник может и постоять, положив руку на спинку кресла. Сократ, софисты, мегарцы, Иоанн Скот Эриугена, Зенон Элейский, Парменид, Бруно, Спиноза, Лейбниц, Фихте, Шеллинг, Герцен, Чернышевский — эти сюда, те туда. Тесновато… Стены убрать, раздвинуть. Так. Столики, кубки, стаканы… Фалернское, кекубское, фунданское, «Ерофеич», албанское, статинское, медовуху; сетийское, одно из самых дорогих сортов; шнапс; сигнийское, лучшее закрепляющее средство для желудка; ректификат в таблетках; сурренское выдержанное; лагаритское, сладкое и нежное, пользующееся большой известностью у врачей; мамертинское, соперничающее с лучшими сортами италийских вин; «Спотыкач» и сивуху. Может, что и забыл, но по ходу дела добавлю.

Пока они все появлялись, справлялись о повестке симпосия, уточняли свой наиболее выигрышный возраст для дискуссии, разглядывали вина, все это в настороженной с их стороны тишине, в помещении с самомоющимися, но рассохшимися полами раздавалось:

— Пошлая галиматья! Квазиученое шутовство! Клоуны буржуазной науки! Идеалистический выверт! Идеалистический вздор! Несказанная пошлость! Философские безголовцы! Ублюдочные прожекты! Метафизическая тарабарщина! Реакционные мракобесы! Сплошной обскурантизм! Имманенты с пеной у рта! Высохшие на мертвой схоластике мумии! Ату их! Мужать в борьбе с кропателями! Знай наших!

О себе он все это говорил или о присутствующих, я так и не понял, хоть и был вполне нормальным виртуальным человеком.

Глава 20

Великолепная парочка: я и Пров, заросшие щетиной, оба в рваных, грязных скафах, мы совершали, как выразился мой уже снова неунывающий друг, «триумфальное шествие» по сверкающим коридорам Стратегцентра высших разрядов космонавтов. От носилок я категорически отказался, хотя с ногой при последнем падении что-то там приключилось, и я едва мог на нее наступать. В обнимку с Провом, в сопровождении эскорта «медбратьев», меж которых без труда угадывались субъекты из планетарной службы безопасности, мы продолжали влачиться вполне самостоятельно, настырно пресекая все попытки облегчить наше «шествие».

— Ну что, сподобился-таки? — пробасил мне в ухо Пров, как и тогда, на краю Чермета. Голос у него уже почти восстановился.

— Видел, — вторично подтвердил я.

— Кара нас ждет неминучая. Информацию я беру на себя, а ты придумай причину посерьезнее, да и авторитета у тебя поболее.

— Думаешь, будут неприятности?

— Зависит от того, какую ты выставишь причину. Не березовую же рощу…

Субъекты сзади забеспокоились.

— СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре, вам направо.

— Запомни: деревня Смолокуровка… — успел на прощанье шепнуть Пров. Я был настолько ошарашен его последними словами, что даже не стал возражать против носилок, предложенных мне в очередной раз.

После всех необходимых в таких случаях процедур меня водворили в шикарном, со вкусом обставленном медотсеке, к тому же с дивно действующей связью, по которой свидеться с семьей и успокоить ее относительно моего здоровья не составляло ни малейшего труда. За какие заслуги мне такие хоромы?

Я хлопотал на компьютере в поисках цены наших прегрешений. Странно, но никаких исторических сведений о Смолокуровке я не обнаружил. Вообще никаких сведений из истории! Меня зачем-то отрезали от прошлого. И они знали, зачем, а я — нет!

В дверь вежливо постучали и в гости пожаловал Орбитурал планетарной службы безопасности, тот самый, в цивильном костюме и с видом спокойным и дружелюбным.

— СТР сто тридцать… — вытянулся я, но закончить не успел.

— Да садитесь, садитесь. Я — по-домашнему, и вы — по-домашнему. Вот в вашей компании вас именуют Маром. Так ведь?

— Да.

— Можно, и я буду именовать вас Маром. — Согласия ему не требовалось. — Ну, а меня именуйте, например, Нычем. Договорились?

Конечно, мы тут же договорились.

— Мы с вами еще не раз будем беседовать. Обо всем и ни о чем. О пустяках, словом… Нарушив инструкцию о пребывании вне гдома, вы с СТР… с Провом пересекли Чермет, что само по себе является подвигом, и прошли пятьдесят с лишним километров. Куда направлялись?

— В деревню Смолокуровку, — выпалил я первое, что пришло в голову. Угораздит же иногда ляпнуть что-нибудь этакое! Невозмутимый Орбитурал переспросил:

— Смоло… как вы сказали?

— … куровка. Смолу, значит, курить, — будто всю жизнь этим и занимался, прояснил я.

— Принято. С какой целью?

Абсолютно нечего было мне сказать ему на эту тему.

— Ответ будет готов после консультации с Орбиюристом.

— Понятно. Источник вашей информации о… Смолокуровке вы имеете честь назвать?

Напоминание о чести, равно как и вся окружающая обстановка напрочь исключали всякое вранье.

— Честь имею. От СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре.

Казалось бы, такая откровенность обрадует моего собеседника. Ничуть ни бывало: никаких признаков удивления или признательности не отразилось на его лице.

— От него, конечно. А то еще от кого… — сказал Орбитурал Ныч. — Ну, вот и попили чайку. Еще что-нибудь, не имеющее отношения к делу, желаете сообщить?

— Нет.

— Понятное дело. Тут и сообщать-то нечего. — Он встал и, чинно откланявшись, прибавил:

— Вы получите дополнительные известия… Мар.

— Премного благодарен.

Он ушел, а я сел за компьютер, но все мои попытки обосновать с его помощью сколь-нибудь убедительную версию нашего вторжения в Смолокуровку оканчивались полным провалом. Где она, эта деревня? Существует ли вообще? Какие, к черту! деревни, когда жить можно только в гдомах! В чем смысл подсказки Прова, давшего такой конкретный адрес, и зачем брать на себя вину большую, чем она была на самом деле?

Смолокуровка… Ни номера, ни аббревиатуры… Заповедник какой-то, да и только. Происхождение слова — русское. Что еще? Старина… Глушь… Темнота умственная… Дурман. Ага! Религия! Религия, конечно, христианская. Тут я вспомнил, что христианская братия, как, впрочем, и все другие религиозные братии, изъята из обращения по всей планете. Разве что в Смолокуровке…

В ходе моих мыслей появилось нечто проясняющееся. Определенно, там, в непостижимой сельской тиши, должны быть христиане. Догадка сразу расставила все по своим местам и, еще раз вникнув в детали, я без колебаний мог сказать: решение найдено.

Сделав несколько, почему-то крадущихся шагов к компьютеру, я задал программу и закрыл глаза. По сонному журчанию машины можно было судить, какая напряженная работа происходит в ее чреве. Минут через пять все стихло. Мой взгляд напряженно уставился в сероватую глубь экрана. И вот он, мгновенно налившись зеленью, отчего его цвет сгустился до ярко изумрудного, вдруг выстрелил горящими рубиновыми буквами:

ПОКЛОНЕНИЕ БОГУ ИСПОЛНЯЕТСЯ

(Статья 1535 хартии свобод)

Я и не знал о такой! С интересом прочитав коротенькую, в два абзаца статью, я узнал, что имею полное и неоспоримое право стать христианином после обряда крещения, разумеется, принятом в храме. А таковых на Земле не существует уже давно. Следовательно… Меня обожгла мысль о невероятно интересном путешествии, которое могло состояться по новому положению дела, оправдательного для нас по прошлым обстоятельствам и требующего завершения оных в настоящем. Я представил, какая каша заварится в верхах… но взад-пятки поворачивать не след. А что? Чем скорее начнут расхлебывать, тем лучше для нас. А ну как согласятся? «Крещается раб Божий, Мар…», а раб ни сном, ни духом. Совесть потом не замучает? Но крестили же младенцев в несознательном возрасте! А со временем, может быть, и уверую. Пути Господни неисповедимы.

О своем непреодолимом желании известил я ГЕОКОСОЛ кристально выверенным обращением по факсу следующего дня. А к вечеру итоги коллегиального совета космонавтов (слово «коллегиальный», в силу его очевидной необходимости, Пров еще сносил, однако понятие «совет» вызывало в нем нескрываемое раздражение) неплохо просуммировал сам Галактион (подумать только: не Солярион, а именно сам Галактион), холодно и грозно чеканя речь:

— С крещением, всем понятно, вздор, но де-юре вашу просьбу, СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь, мы должны выполнить. В первый и последний раз. Подписывайте присланный вам документ, и только на таких условиях соглашение может состояться. Дополнительные инструкции получите у Орбитурала планетарной службы безопасности. Сопровождать вас будет СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре, с которым по возвращении — особый разговор.

Я подписал солидно оформленную бумагу, суть которой заключалась в том, что я обязуюсь:

1. Пребывать на территории анклава не более одних суток.

2. Избегать контактов с жителями, за исключением самых простых, типа: «как пройти?» и т. п.

3. Закрепить на своем теле несъемные датчики контроля.

Условия были достаточно жесткие, но в глубине души я и на это не надеялся. Хотелось повидаться с Провом, как бы между прочим сообщить ему, что я затеял, увидеть его удивление.

Но с Провом у меня связи не было.

Глава 21

— Симпосий открыт, — сказал людо-человек Александр Филиппович, — после того, как диалектик слегка выкричался и, вроде бы, поуспокоился. — Итак, что такое диалектика?

Каждый здесь знал точно, что такое диалектика, но знал также и то, что все другие предъявят свои ошибочные, бредовые, можно сказать, определения и будут отстаивать их до самого закрытия симпосия, если это удастся сделать.

Мегарцы заявили, что диалектика — это искусство спора, окружили столики с бутылками, кубками и ведрами и, как это ни странно, в самом споре больше не участвовали. Софисты определили диалектику как искусство представлять ложное и сомнительное за истинное, присоединились к мегарцам и лишь глубокомысленно поднимали вверх указательные пальцы в ответ на любое высказывание прочих диалектиков, показывая тем самым, что они правы и спорить тут не о чем.

Ильин предложил дать слово Гераклиту, назвав его при этом одним из основоположников диалектики. Гераклит сидел в кресле, специально изготовленном для частного детектива Ниро Вульфа, набычившись. Чувствовалось, что мысли у него есть, а на мнение других ему наплевать.

— Ну, ну… — поощрил Гераклита Ильин.

— Все возникает из противоположности и всею цельностью течет, как река. Изменение есть путь вверх и вниз, и по нему возникает мир. Одно и то же в нас — живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое. Ведь это, изменившись, есть то, и обратно, то, изменившись, есть это.

Энгельс тут же, перебив его речь, подчеркнул, что учение Гераклита о единстве противоположностей, его диалектику он находит наивной, но правильной, данной пока еще в общей форме и не дошедшей до частностей.

Тут, как я знал, Гераклит должен был перейти к «логосу», единому, одному и многому, но Ильин не попросил, а прямо-таки потребовал процитировать фрагмент о несозданности мира.

— Тогда слушайте, — сказал Гераклит. — Этот космос, тот же самый для всех, не создал никто из богов, ни из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами разгорающимся и мерами погасающим.

— Очень хорошее изложение начал диалектики материализма! Философы-марксисты всегда будут вести борьбу с идеалистически-религиозно-мистическими извращениями Гераклита. — И тучный философ потерял для Ильина всякий интерес. — Ну-с, так-с, вот-с… Дадим слово идеалисту Платону? — Каким-то образом, само собой получилось так, что Ильин стал как бы руководителем симпосия, распорядителем его, комментатором.

Подал было с лавки голос Зенон Элейский, которого Аристотель тут же иронично назвал «изобретателем диалектики». Обнаружив противоречие в движении, Зенон объявил само движение не действительным, а только кажущимся, так как посчитал, что там, где есть противоречие, там нет истины.

Ильин тут же нашелся:

— Сие можно и должно обернуть: вопрос не о том, есть ли движение, а о том, как его выразить в логике понятий! Движение есть противоречие, есть единство противоречий. Мы не можем представить, выразить, смерить, изобразить движение, не прервав непрерывного, не упростив, угрубив, не разделив, не омертвив живого. Изображение движения мыслью есть всегда огрубление, омертвление, — и не только мыслью, но и ощущением, и не только движения, но и всякого понятия. И в этом суть диалектики. Эту-то суть и выражает формула: единство и тождество противоположностей.

— Хоть я и любитель поспорить, — сказал Сократ, — но, раз диалектика искусство обнаружения истины путем столкновения противоположных мнений, а также способ ведения ученой беседы, ведущей к истинно определенным понятиям, я предлагаю перейти к основной части симпосия. — И он медленно потянул вывороченными губами вино из порядочной чаши. Все знали, что Сократа никому не перепить.

Ильин, по слухам, не пьющий, почувствовал, конечно, что руководство симпосием ускользает из его рук.

— Нет, нет! Платона послушаем, — напористо сказал он, потирая руки.

— Я все сказал, — ответил Платон.

— Среди древних, хотя я и не усматриваю разницы между ними и, так называемыми, новыми, изобретателем диалектики называют Платона, — сказал Георг Вильгельм Фридрих Гегель, — и делают это с полным правом, поскольку в философии Платона диалектика впервые встречается в свободной научной и, следовательно, в объективной форме. У Сократа диалектика имеет еще преимущественно субъективную форму, а именно форму иронии. Платон же пользовался диалектикой с великим умением. — Он сидел в деревянном кресле прямо. Мешки под его глазами набрякли, и без того большой нос отвис совсем, пальцы впились в подлокотники. — Платон говорит: «Бог сделал мир из природы одного и другого; он их соединил и образовал из них третье, которое имеет природу одного и другого».

— Ну, понес! — остановил его Ильин. — Сейчас господин Гегель начнет подробно размазывать «натурфилософию» Платона, архивздорную мистику идей, вроде того, что «сущность чувственных вещей суть треугольники» и тому подобный мистический вздор. Это прехарактерно! Мистик-идеалист-спиритуалист Гегель, как и вся казенная, поповски-идеалистическая философия нашего безвременья, превозносит и жует мистику-идеализм в истории философии, игнорируя и небрежно третируя материализм. О Платоне вообще тьма размазни мистической!

— Позвольте! — возмутился было Гегель, но тут же взял себя в руки. — Непосредственность небытия есть то, что образует собой кажимость… Бытие есть небытие в сущности. Его ничтожность в себе есть отрицательная природа самой сущности. Становление в сущности, ее рефлектирующее движение есть поэтому движение от ничего к ничто и тем самым назад к себе самой.

— Попался, идеалист! — радостно воскликнул Ильин. — Дальше пойдет знаменитое сравнение души с воском, заставляющее господина Гегеля вертеться как черта перед заутреней и кричать о «недоразумении, часто порождаемом» этим. Ха-ха! Боится! Вовсе скрал господин Гегель главное: бытие вещей вне сознания виртуального человека и независимо от него. Нередко здесь у Г. о боженьке, религии, нравственности вообще — архипошлый идеалистический вздор! И ни слова о материалистической диалектике; автор, должно быть, понятия о ней не имеет. Идеализм есть поповщина! Это не философия, господа махисты, а бессвязный набор слов. Тарабарщина! Трусливое увертывание! Врите, да знайте меру! Это невежество или беспредельная неряшливость. Это безграмотность. Жалкая мистификация!

Георг Вильгельм Фридрих сплюнул, схватился рукой за горло, где у него что-то клокотало.

— Одну, так сказать, моменто-вечность, господин профессор, — взмолился Александр Филиппович. — О людо-человеках что-нибудь…

— Я? — удивился Гегель.

— Вы, — подтвердил Александр Филиппович. Что-то его в этом споре заинтересовало.

— Пожалуйста… Отдельный людо-человек, в частности есть то, что он представляет собою лишь постольку, поскольку он прежде всего есть людо-человек как таковой, поскольку он есть во всеобщем. И это всеобщее проникает собою и заключает внутри себя все особенное.

— Прекрасная формула! — снова вмешался Ильин. — Не только абстрактно всеобщее, но всеобщее такое, которое воплощает в себе богатство особенного, индивидуального, отдельного! Все богатство особого и отдельного!! Tres bien!

— Так, так, — сказал Александр Филиппович.

— Да Фридрих вообще молодец! Что бы мы без него! Только этот самый Гегель есть поставленный на голову материализм. — Гегель вздрогнул, испугавшись, что его сейчас начнут переворачивать. Но Ильин, видимо, выражался фигурально. Всесторонняя, универсальная гибкость понятий, гибкость, доходящая до тождества противоположностей, — вот в чем суть Гегеля. Эта гибкость, примененная субъективно равна эклектике и софистике. Гибкость, примененная объективно, то есть отражающая всесторонность материального процесса и единство его, есть диалектика, есть правильное отражение вечного неразвития псевдомира.

Гегель, кажется, ушам своим не верил.

— Но, — продолжал Ильин, — господин Гегель высунул ослиные уши идеализма, отнеся псевдовремя и псевдопространство к чему-то низшему против мышления. Кроме того, идеалист Гегель трусливо обошел подрыв Аристотелем, в его критике идей Платона, основ идеализма. Сторонник диалектики, профессор Гегель, не сумел понять диалектического перехода от псевдоматерии к псевдосознанию. Второе особенно. Маркс поправил ошибку мистика. Отвратительно читать, как Гегель выхваляет Аристотеля за «истинно спекулятивные понятия» о душе и многое другое, размазывая явно идеалистический, мистический вздор. Не нравится ему, видите ли, что душа-де, по Эпикуру, «известное» собрание атомов. Все-мол это — пустые слова. Не-ет, это гениальная догадка и указание пути псевдонауке, а не поповщина! У Эпикура нет-мол конечной цели мира, мудрости творца: нет ничего кроме происшествий, которые определяются случайным внешним столкновением сочетаний атомов. Бога жалко!! Сволочь идеалистическая!! Эпикур о душе: более тонкие атомы, более быстрое движение их, связь их с телом — очень точно и хорошо! — а Гегель сердится, бранится: «болтовня», «пустые слова», «отсутствие мыслей». А откуда им взяться-то, мыслям? Словом, Гегель — гегельянец старого типа!

— Верно, верно, — вздрагивал людо-человек Александр Филиппович, словно в трансе поглаживая свои антагонистические дроби.

— Большинство, сознательно избирая скотский образ жизни, — встрял Аристотель, пьяный, но пока еще не в стельку, — полностью обнаруживают свою низменность, однако находят оправдание в том, что страсти многих могущественных человеко-людей похожи на страсти Сарданапала.

— Аристотель! — возопил Ильин. — Ты так жалко выводишь бога против материализма Левкиппа и идеализма Платона! У тебя тут эклектизм! А Гегель прикрывает слабость ради мистики! Против диалектики не попрешь!

— Послушаешь тут, — сказал лежащий Аристотель, — так диалектика — это способ доказательства, когда исходят из положений, полученных от других, и достоверность которых неизвестна. В диалектическом доказательстве исходят из вероятностных суждений и приходят к вероятностным заключениям. Истину можно обнаружить посредством диалектического умозаключения только случайно.

— Метафизик! А элементы диалектического взгляда на мир в своей философии взял у диалектического материализма!

— Разве что — плешь, — сказал Аристотель. — Так это весьма распространенное диалектическое явление.

— Скрадены все пункты колебаний Аристотеля между идеализмом и материализмом! — кричал в бешенстве Ильин. — Идеалист замазывает щель, ведущую. к материализму! Образец извращения и оклеветания материализма идеализмом! Вздор! Ложь! Клевета! Даже тебе, подлый идеалист, Гегель кое на что пригодился!

— Государственному виртуальному человеку нужно в известном смысле знать, что относится к душе, точно так, как, вознамерившись лечить глаза, нужно знать все тело, причем в первом случае это на столько же важнее, насколько политика, или наука о государстве, ценнее и выше врачевания. А выдающиеся врачи много занимаются познанием тела. — Аристотель, вроде бы, и ни к кому не обращался. — Так что и государственному мужу следует изучать связанное с душой, причем изучать ради собственных целей и в той мере, в какой это потребно для исследуемых вопросов, ибо с точки зрения задач, стоящих перед нами, далеко ведущие уточнения, вероятно, слишком трудоемки.

— Болтовня о душе, морали, свободе! И ничегошеньки о свободе как познании необходимости. Схоластика и поповщина! Дипломированные лакеи поповщины и фидеизма! Один сплошной комок путаницы! Эклектическая нищенская похлебка! Путанный идеалист! Сплошная фальшь! Истасканные пошлости! Обскурантизм! «Махиада»! Караул! Амфиболия! Компания доцентов, ущемляющих блоху! Самые отъявленные реакционеры, прямые проповедники фидеизма, цельные в своем мракобесии виртуалы! Обскуранты высокой пробы! Лживая вывеска для прикрытия гнилья! Интеллигентная болтовня! Набор противоречивых и бессвязных гносеологических положений! Буржуазный шарлантанизм! Солипсистский полуагностик! — кричал Ильин, но с кресла председателя ВЦИК не слезал. — Присяжный распространитель махизма! Литературные проходимцы, которые занимаются тем, что спаивают виртуальный народ религиозным опиумом! Сплошной «комплекс» вздора, годный только на то, чтобы вывести бессмертные души или идею бога! Китайская коса махистского идеализма! Фокуснический прием! Головы, испорченные чтением и принятием на веру учений немецких реакционных философов. Морочит! Путь в болото! Путаник и наполовину махист! Лучше бы вам не поднимать вопроса об «авторитетах» и «авторитарности»!

Мне стало тоскливо. И, оставив самого себя досмотреть, чем все это кончится, я хлопнул дверью и пошел, куда глаза глядят.

Глава 22

Наутро я встретил Прова в празднично-приподнятом настроении. Еще бы — вовсю разрабатывался конкретный план экспедиции, и я был не только одним из двух главных исполнителей, но и основным генератором идей. Пров был спокоен, похвалил меня за находчивость без тени иронии, быстро вник в детали, тут же высказал, конечно, несколько дельных замечаний. Словом, он был прежним Провом, разве что более обычного осунувшимся и почерневшим, но в норму он войдет быстро, я это знал. На среднем пальце левой руки я заметил заживляющую повязку-кольцо. Упреждая мой вопрос, он сказал:

— Пустяки. Чермет, все-таки… За железку зацепился.

До Смолокуровки, где, по старой карте описанию, срочно доставленной из кварсека Прова, находился православный храм, было ни много, ни мало — 52 километра. Местность безлюдная, бездорожная, пешком за сутки никак не обернуться. Я предложил использовать мой мотоцикл БМВ. Возражений не было. Более того, мотоцикл уже оказался на базе космонавтов. Когда только они успели транспортировать его из нашего гдома? Увидев мотоцикл, Пров было нахмурился, но ничего не сказал. Какой-нибудь транспорт нам действительно был нужен, а там, в Смолокуровке, опять же согласно карте-описанию, подобные механизмы кое-где должны были сохраниться, во всяком случае не могли вызвать удивления. Правда, въезжать в саму деревню нам категорически запрещалось. На специально изготовленном для такого случая топливе мы совершили несколько испытательных и тренировочных заездов, и, как мальчишка вне себя от радости, я наслаждался движением в открытом пространстве и мягким лопотанием мотора.

— Вот видишь, — сказал Пров, — он может существовать и в этой отравленной атмосфере, а человек — нет. Так кто из нас более совершенен?

На что я заметил, что уж он-то, Пров, тоже может существовать и даже двигаться в этой атмосфере без баллонов с кислородом. Интересно, как это у него получается

— Не знаю, но очень хотел бы узнать, — ответил Пров.

Я начал было рассуждать о безграничных, но еще непознанных возможностях человека в пограничных ситуациях, но под потяжелевшим взглядом его глаз быстро заткнулся.

Итак, окончательно решено. Выезд завтра в девять утра. Сегодняшний день на окончательную проверку готовности, уточнение последних деталей, да мало ли забот на сегодня! Я поговорил по видеосвязи с семьей, успокоил их всех: да нормально, чего там… Но вопрос, все ли пройдет хорошо, занимал меня сейчас больше всего. Я знаю, мы ничего не упустили, и верю, что все пройдет нормально, и все-таки…

— О чем думаешь? — спрашивает Пров.

Мы в специальном боксе, наверное, в сотый раз отлаживаем узлы мотоцикла.

— О завтрашнем дне.

— Сомневаешься, что доедем?

— Не то, чтобы сомневаюсь. Но… как-то непривычно, ответственно, понимаешь? И в то же время — влечет, неудержимо манит.

— Главная опасность не в том, доедем или нет. Сам переход. Пленка, которую ты видел, — ерунда. В том месте, где роща, она, видимо, потеряла зеркальность. За пленкой силовое поле, пройти его невозможно, это я знаю, потому что работал в системе обслуживания. Скорее всего нам проделают небольшую «дыру» с помощью нейтрализатора, и наша скорость должна быть не менее шестидесяти километров в час, чтобы проскочить ослабленный участок. Это один момент.

— Постой, постой! И именно в том месте, где я упал, и именно в тот момент пленка случайно потеряла зеркальность, а потом, конечно, восстановила ее? Зачем же мы тогда пересекали Чермет? Ведь вероятность увидеть березовую рощу была равна нулю!

— Но ведь увидел же. Повезло.

— Дуракам везет.

— Может, и так… Это я не о тебе, не подумай. Тут есть еще один момент. А заключается он в том, что маленький крестик, который ты готов принять на грудь, — не чисто шуточное событие для человека, на деле познавшего христианскую истину, первым из нас, иных людей. Через тебя мостик далеко перекинется, а там, — он многозначительно поднял палец вверх, — это прекрасно понимают. И наука и техника тут ни при чем. Крест может оказаться тяжелым — сдюжишь ли? Еще не поздно отказаться.

— Отказаться? А что если наше прошлое тусклое существование было задатком такой благодати, как созерцание березовой рощи?

Пров молча взирал на меня, наверное, целую минуту.

— Да ты, брат, диковинка в оболочке! Надо же придумать! Не без моей, правда, помощи или вины. Не ожидал такое услышать.

— Если я сейчас и диковинка, то, во всяком случае, без оболочки.

— Что ж… Тогда, как говорится, с Богом! Хотя Бога нет.

Утром ионолет доставил нас к месту перехода. Невысокое солнце скользит по мертвым, источенным временем камням, оранжево-грязная пыль тонким слоем устилает землю, и нога ступает мягко, бесшумно. Унылое и вместе с тем величественное зрелище пустыни. То же было на Кристофере, где я проработал почти полгода. Пров как-то заметил, что огромным преимуществом нашей, загнанной в гдомы цивилизации является то, что любые мертвые миры не кажутся нам чуждыми: мы везде чувствуем себя одинаково. Для самочувствия космонавтов это большой плюс.

Никаких признаков магополиса ни вблизи, ни на теряющемся в дымке горизонте. Единственная достопримечательность — стоящий вблизи куб перевозной станции с параболической антенной на крыше. Мы застыли в растерянности.

— Не раздумали?

Оглянувшись, я наткнулся на странную, словно бы отрешенную улыбку нашего «херувима», хоть и без крылышек, но при полном параде: в новеньком ярко-желтом скафе, с сияющими целомудренной свежестью знаками отличия Орбитурала планетарной службы безопасности, коротенькой антенной над левым плечом и массивной кобурой на правом бедре.

— Никак нет, ваш-ш-ство, — шутовски взяв под козырек картуза, отрапортовал Пров. Он был в косоворотке и плисовых шароварах, заправленных в яловые сапоги. Я, как «житель города», обряжен в штатскую, старинного покроя тройку, велюровую шляпу и «штиблеты».

— Да что тут раздумывать… — словно сам себе сказал Орбитурал. — Переход, как переход. И не такие переходили. Конечно, переход даже сквозь ослабленное поле опасен для жизни. Но ведь вы не боитесь опасностей? Нет. Вижу, что не боитесь. Ну, возможны галлюцинации, потеря сознания. Это для вас тоже пустяки. А шестьдесят километров в час надо обязательно набрать за десять секунд. Завидую…

Благожелательность и очевидное желание успокоить нас сквозили в его речи, он бы даже целоваться полез на прощание, да мешали наши маски и его шарошлем.

Мы вытащили мотоцикл из багажника ионолета и поставили его на исходную позицию, обозначенную флажками. Орбитурал отечески похлопал меня по плечу:

— Уж вы постарайтесь двигаться строго по проделанной вами ранее колее. Будут попадаться камни, выбоины, — все равно не сворачивайте. Старт по сигналу ракетницы.

Я натянул шляпу чуть ли не на уши и запустил двигатель. Мы оседлали машину. Сзади надрывно загудела станция и впереди по грунту ударил красный луч. Четкий и совершенно прямой, он высвечивал место, где только что стоял фибергласовый шест, а теперь чуть сбоку переминался с ноги на ногу Орбитурал, и уходил куда-то вдаль.

— Внимание! Кислородные маски сбросить!

Набрав полную грудь, я добавил обороты, сбросил маску. То же проделал и Пров. Никогда, даже при старте космического корабля, мое сердце не колотилось так учащенно. «Не подведи, старина…» — едва успел подумать я, как хлопнула ракетница, и, твердо придерживаясь колеи, проделанной мною несколько дней назад, мы помчались к таящейся в неизвестности цели.

Глава 23

Я шел, куда глаза глядят, но идти было некуда.

И тогда я взял канистру из позапрошлогоднего утра и поплелся за водой мимо нескончаемых подъездов, осаждаемых толпами виртуалов. Случайно наткнулся на самого себя, того самого, в кармане которого еще только лежал ордер на вселение во Вселенную с улучшенной планировкой, но останавливать его не стал, потому что это был не Я. Я как бы потерял интерес ко всему происходящему. Вернее, не так… Не интерес я к нему потерял, а задумался над тем, что же происходит в нашем нормальном, правильном возможном мире? Если раньше, да и не раньше, а всегда, память моя хранила все события, происходящие со мной, сразу, все сразу, все мгновенно и недлительно, то теперь возникла какая-то череда событий, непонятно связанных между собой: то, почти обычное утро; встреча с Гераклитом; космос; пакеты со «временем»; жена — человеко-самка; какой-то невозможный мир; людо-человек Иван Иванович, он же — Маргинал и Александр Македонский; проблема умножения «два на два»; симпосий — Гераклит, Платон, Аристотель, Гегель, Ильин и другие… И Я-сам.

Почему-то эта безумная череда событий не сжималась в один миг, не перепутывалась, а существовала в моей памяти устойчиво, одинаково, последовательно. И если я всегда знал, что будет дальше — во всех возможных сочетаниях и бессчетное число раз в один, не имеющей длительности, миг, то теперь появилась какая-то неопределенность, ожидание. И это было странно. Странно, но и интересно. Интересно и страшно.

Я бросил в грязь канистру и сел на нее.

Никаких усилий не требовалось, чтобы жить в виртуальном мире. Все происходило само. Ничего не нужно было желать, потому что все было возможно. Ни о чем не нужно было заботиться — все было, все имело быть. Страдания в виртуальном мире невозможны, но и радость — тоже.

А сейчас на меня навалилась печаль…

Такая печаль! Я хотел чего-то и не знал — чего. Я мечтал о чем-то, но эти мечты были неопределенны. Есть другое! Другое! Я потерял что-то, чего никогда не имел. Я приобрел нечто, чего у меня, по-прежнему, нет.

Согнувшись, уткнув лицо в колени, обхватив голову руками, чтобы ничего не видеть, не слышать, не ощущать вообще, сидел я на берегу возможного и плакал. Что со мной? Господи! Чего я хочу? Для чего я, пусть даже только в возможности?

Бездна, дай ответ! Но нет ответа…

Я не уснул, не задремал даже, я просто ушел в себя. И не было мыслей в голове. Так, так, все так. Ничего нет. Никакого возможного мира нет. И меня нет. Есть только печаль. Печаль-сама-по-себе. И она есть Я, а меня нет.

Я увидел свет. Я сам был светом. Я понял, что вижу самого себя и в чистом виде встретился с самим собой, не ощущая уже никаких препятствий, чтобы быть в таком единении с самим собой. Не было ничего, что будучи чужим, примешивалось бы ко мне самому внутри, но было только всецело истинным светом, не измеряемым никакой величиной и не очерченным никакими формами фигуры. Он, этот свет, не увеличивался ни в какую величину в результате беспредельного рассеяния, но был всецело неизмерим, ибо он был больше всякой меры и сильнее всякого качества. Этот свет внутреннего зрения как бы говорил: возмужайся в себе и воспряни уже отсюда, не нуждаясь больше ни в каком руководителе, и выждь со тщанием. Ибо только такой глаз видит великую красоту. Если же око твое пойдет к видению отягощенным скверной и неочищенное, или слабое, то, не будучи в состоянии, ввиду бессилия, узреть великое сияние, оно вообще ничего не увидит, даже если кто-нибудь и покажет ему то, что может быть видимо и что ему придлежит во всей своей доступности. Ибо видящее внутренне присуще видимому, и, если оно создано таковым, оно необходимым образом направляется к зрению. В самом деле, никакое око не увидело бы солнца, если бы само не пребывало солнцезрачным, и никогда душа не увидела бы прекрасного, если бы сама не стала прекрасной. Потому сначала будь целиком боговиден и целиком прекрасен, если хочешь видеть благость и красоту. В своем восхождении приди сначала к уму и увидь там все прекрасные лики и назови это красотой и идеями. Ибо все в них прекрасно, как в творениях ума и в умной сущности.

Я сам был светом. Я видел свет. И свет погас, но остался.

Тогда я ощутил запах. Пахло мокрой землей и прелыми листьями. Ни с чем не сравнимый определенный запах… Я вдыхал его и боялся, что он сейчас исчезнет, сменится запахом-вообще, запахом всех запахов сразу, а мокрая земля обернется первоматерией, не имеющей свойств. Я не хотел этого, и это не происходило. Но мое нехотение было здесь ни при чем. Это было, было! Я сидел все так же, не разгибаясь, не шевелясь, боясь спугнуть наваждение или явь.

И вот запахло водой, мокрым деревом, цветущей черемухой, хвоей елей, папоротником… Резкий запах лютика, колбы… Тонкий аромат огоньков и медуницы. По-своему пахла кора деревьев. Выдыхал теплый воздух старый пень. Пахла моя чуть волглая одежда, отсыревшие ботинки. Иногда чуть слышно налетал легкий ветерок, смешивая запахи, унося одни, вплетая другие.

Я ждал… Ничего не менялось. Вернее, менялось, оставаясь определенным. Это был какой-то другой мир!

Медленно, очень медленно, разжал я руки, приподнял голову, открыл глаза. Я увидел солнечный свет, затем воду, дрожащий воздух над ней, землю, мир. Я сидел и смотрел. Печаль в душе оставалась, но это была какая-то иная печаль, светлая, радостная. Печаль, что вот этой красоты нет в моем мире. Но все же я увидел ее, сподобился. Кто и зачем сделал мне этот подарок?

Я встал. Солнце клонилось к закату. Какая-то истома чувствовалась во всем. Вода слегка колыхалась, набегая на заросший травой берег. Солнечные блики бежали по глади лагуны ли, озера ли. Там, дальше снова был затопленный лес. Слева, на крутояре — темные разлапистые ели вперемежку с кустами цветущей черемухи. Здесь, внизу — тальник, редкий осинник, трава. И все залито светом, золотистым, янтарным светом. Я сделал несколько шагов к воде, присел, зачерпнул ее ладонями, испил, стряхнул искрящиеся капли с рук.

Когда круги от капель исчезли, я рассмотрел колышущуюся и под водой траву. Расфокусировал зрение, да это получилось как-то само собой, и увидел лицо. Не затылок, а именно лицо. Рассмотреть его подробно мне не удавалось, мешали блики солнца и шевеление травы под водой, но на меня смотрело лицо, мое лицо, которое я увидел впервые. Мне сейчас было неважно, какое оно. Главное — оно у меня было и я увидел его! Вот мое отражение в воде. Вот я! Я есть! Я существую! Отражаюсь, следовательно, существую! Почти по Декарту. В виртуальном мире я мыслил, но не существовал, а здесь, в этом залитом солнцем мире, я отражаюсь в воде! Я существую!

Долго, как Нарцисс, смотрел я на самого себя, потом встал, с бьющимся, колотящимся сердцем пошел берегом, обходя полузатопленные кусты, трогая кору деревьев, нагибаясь, чтобы сорвать травинку или цветок.

Тихий восторг наполнил меня. Это мир, в котором я есть, в котором я хочу жить. Всегда. Вечно. Один. Я и этот сверкающий каплями солнца мир, напоенный ароматом трав, воды и деревьев. Я буду просто жить здесь. Ходить, дышать, смотреть, слушать. Шорохи, отдаленное щебетание какой-то птицы, гудение шмеля, писк комара. Он постоянен, устойчив этот мир. Вот вода, вот озеро. Они всегда будут водой, озером. Вечно будут набегать волны на берег, слегка колыша траву. Вечно будет колыхаться трава, качаемая водой. Я отойду от берега, вернусь, а волны все так же набегают на берег. Качаются лапы елей, цветет черемуха. Я уйду и вернусь, а они все так же будут качаться и цвести. Я усну и проснусь, но ничего тут не изменится.

Я взобрался на обрыв. Бескрайний простор затопленного леса уходил куда-то за четко очерченный горизонт. Черемуха пахла здесь одуряюще. Кружилась голова. Какое-то расслабление разливалось по всему телу. Что-то случилось с желудком. Я хочу есть, подумал я. И это ощущение тоже было незнакомым и странным. Там, в своем возможном мире я был всегда сыто-голоден, напоенно-жаждал. А сейчас я чувствовал голод. Я скатился с крутояра, пошарил в невысокой траве. Что тут можно есть? Вот колба, черемша. Я отломил стебель и сжевал его вместе с листьями. Резкий, жгучий вкус ожег мне рот. Нет, хватит, подумал я. Я просто посижу на берегу. Я ведь вечен в единый миг и умереть не могу, даже с голоду.

Солнце клонилось все ниже к верхушкам елей. Но чудесный мир, по-прежнему, блистал своей красотой и определенностью. Конечно, он чуть изменялся. Да это даже и нельзя было назвать изменением. Иногда налетал ветерок, шевелил лапы елей, чуть слышно плескалась вода, но при этом ветерок так и оставался ветерком, вода водой, а деревья деревьями.

И вдруг! Для меня это было: вдруг! И вдруг из затопленного леса медленно выплыла лодка. В ней сидел людо-человек. Он отталкивался шестом и вид у него был усталый и измученный. И вдруг, снова — и вдруг! — когда лодка не дошла еще и до середины озера, он замер с шестом в руках и растерянно огляделся. Это был людо-человек, несомненно, но в то же время — не совсем людо-человек. И я не знал, как его назвать. Никакие дроби на нем не вырастали, не мешали ему, не было их на нем вовсе. Я никогда не встречал человеко-людей без дробей. Или это был не людо-человек? Просто людь? Просто человек? Я не мог найти определения.

Что-то поразило его, что-то потрясло здесь. Но если это существо именно этого мира, то что могло его здесь так удивить? Ведь не удивляюсь же я в своем виртуальном мире? Он мог видеть меня, я не прятался. Он мог видеть меня, но не видел.

Ну, пусть и он, подумал я. Я и он. Я, он и этот мир. Нам тут не будет тесно. Я просто не хотел уходить отсюда. А он все смотрел и смотрел, восхищенно, восторженно, растерянно. И тут тень с крутояра накрыла меня. Я ждал. Тень двигалась по озеру. И вот тень накрыла и его. И тут воздух зазвенел тысячами туго натянутых струн, и десятки жал впились мне в лицо, шею и руки. Я начал отбиваться от налетевших от меня комаров.

И тогда пала тьма, беспредельная тьма, непроглядная тьма, тьма-сама-по-себе…

Глава 24

Мотор еще не выдал и половину своей мощи, а стрелка спидометра уже пошла за отметку «60 км». Сопротивление среды резко возросло, я почти физически воспринимал это. Неожиданно, в одно мгновение, мой мозг как бы вспыхнул от великого множества ворвавшихся в него искр. Мерцающие холодным светом, они, точно крохотные, изголодавшиеся по любимому делу жальца, жадно набросились на свою жертву. Их бесчисленные, довольно чувствительные уколы действовали на меня как-то парализующе, вызывая в мышцах подобную ознобу дрожь. Все тело, еще секунду назад бывшее здоровым и легким, стало сплошной лихорадкой, словно я попал под бесконечно растянутый во времени, пусть несильный, однако весьма неприятный удар электрическим током. Слава Богу, что эта пляска нервов не ограничивала свободы моих движений и я мог, по-прежнему, удерживать руль.

Низкий вибрирующий звук мотора, ставший как бы продолжением еще беснующихся во мне россыпей искр, заполнил все мое существо. Я плохо соображал, что делаю. В затуманенном сознании путеводным огнем маяка светилось только одно — вперед, туда, к своему счастью или гибели! Вряд ли нужно говорить о последствиях такого сумасшедшего предприятия, если бы вся эта чертовщина не прекратилась так же неожиданно, как и началась. Она длилась около минуты, не более.

— Стой! — заорал Пров, — Тормози!

Я даванул на рычаги так, что колеса пошли юзом и заглох двигатель. Мы чуть не врезались в огромное раскидистое дерево. Еще не веря в случившееся, огляделись.

— Сними шляпу, Мар, — дрогнувшим голосом сказал Пров. — Мы в храме красоты.

Шершавые стволы нестройной толпой теснятся вокруг нас, за ними из таинственной таежной глубины недоверчиво таращатся на пришельцев пугливые глаза тишины. Отягченные сладкой дремой, все ниже и ниже к росной траве клонятся разлапистые ветви елей. В слабом токе напоенного сосной воздуха сонно колеблются седые бороды мха, ранний осенний лист неслышно срывается с места и, кувыркаясь, медленно опускается вниз, на рыжую грудь опавшей хвои.

— Виденья умерших веков воскресли в памяти замшелой… — не то пропел, не то проговорил Пров и надвинул картуз на седеющую голову. Мне показалось, что глаза его сверкнули слезой.

Минут пятнадцать мы дивились на исполинскую, в три обхвата сосну. Такую и тысячу лет назад не отыскать бы по всей Сибири, а вот поди ж ты! Я улегся было под ее раскидистой кроной и подумал: не надо мне больше ничего. Уснуть, тихо умереть под этим деревом, пережившим меня тысячу раз и еще тысячу таких как я, глядя в голубое небо с белыми облаками.

— Отличный ориентир при возвращении, — прозаически и мрачновато вернул меня к реальности Пров, постучав пальцем по не снимающимся часам — подарочку от Орбитурала.

— Да, штурман, пора нам ехать.

— Помни: солнце должно быть все время справа.

Придавая нам сил и уверенности, бодро зарокотал мотор. Уходя глубоко в лес, петляла чуть заметная тропинка, и мы пустились по ней с тревожным замиранием сердца о нашей дальнейшей судьбе. Километра через два тропа вышла на дорогу, а вернее, полосу чернозема, истоптанную конскими копытами и продавленную ободьями телег, с бесконечной грядой ухабов и ям, подбрасывающих мотоцикл так, что приходилось ехать, пружиня на полусогнутых ногах. Особенно доставалось Прову на заднем сидении, но он стоически молчал. Пользуясь только первой и второй передачами, я уже прикидывал, на сколько километров нас хватит и пройдем ли мы эти 52 хотя бы к вечеру. Мало-помалу мы, что называется, «вошли во вкус» и уже не ждали ничего лучшего, когда лес поредел, дорога пошла мягко стелиться под колеса через ровные поляны и луга, покрытые изумрудной зеленью травы, и мы покатили уже на третьей, легко и вольготно, к чернеющему на горизонте бору. Простор и встречный теплый воздух наполняли восторгом грудь, и было странное ощущение повторности этого пути.

— Пора бы и пообедать, — сказал Пров.

Мы остановились в небольшом перелеске, уселись на ствол поваленной ветром березы и взглянули друг на друга с одинаковой, как мне показалось, мыслью: на таком празднике природы и жевать синтетику… Конечно, Орбитуралу планетарной службы безопасности следовало позаботиться о соответствующем провианте хотя бы для конспирации, но, думай — не думай, а с голодным брюхом ничего другого не придумаешь. Я принялся откупоривать банки с консервами БВК.

— Стожок сена вон там, у леса, видишь? — показал Пров. — Здесь были покосы, значит, деревня близко. Скорее всего за тем бором.

— Да и по спидометру осталось восемнадцать километров.

В траве под ногой у меня что-то звякнуло. Я протянул руку и нашарил две бутылки с замысловато исполненной славянской вязью надписями на этикетках: «Кагор», — увы, пустые. Однако задумчивый блеск зеленоватого стекла вдохновил меня на дальнейшие поиски. И вот еще одна, закатившаяся под самый ствол и, главное, — полная! — явилась пред наши очи.

— И после этого ты скажешь, что Бога нет?! — воскликнул я.

— Повременю с таким утверждением, — расплылся в улыбке Пров.

Я сломал сургучную пробку и отпил немного прямо из горлышка. В груди и животе разлилась терпковато-сладкая, благоуханная волна волшебного тепла, словно влилась в меня утренняя, умытая жемчугом цветочной росы, свежесть.

— Как?

— О-о-о… — только и мог я вымолвить, протягивая ему бутылку.

— И бысть знамение рыжебрадатому некто, возжелавшему стать первым христианином нашего общества человеко-тварей! — торжественно-шутливо провозгласил Пров и пригубил. — Воистину крещенская благость.

— Вообще-то с крещением мне, право, как-то не по себе. Может, развернуться обратно и делу конец, а? Не хочу фальши.

Пров даже не удостоил меня взглядом.

— Ты сам понимаешь, что сказал пустые слова. Впрочем, мое согласие и не требуется. Датчики контроля у нас на руках. Галактион тебя похвалит, все будет прекрасно.

— Это я так… в порядке размышления, что ли… Хотя и то, что мы видим — уже огромное счастье.

— Верно. А счастье так просто не дается.

— И неужели мы, действительно, первые пришельцы оттуда?

— Да нет, я думаю, кое-какие контакты на техническом уровне есть. Мы же тратим свои ресурсы на поддержание их статус-кво. Они отвергают нашу цивилизацию, но что-то дают взамен, а что — это загадка. Ты ловко нашел лазейку, но, полагаю, ее скоро прикроют. После нашего возвращения.

— Кстати, на что намекал Галактион, говоря о встрече с твоей персоной?

— Я разгласил служебную тайну тебе и буду наказан, но хватит об этом. Еще по глотку и поедем.

Вино приятно и легко кружило голову. Перелесок как бы приобрел иное освещение. В чистой, багряной листве осинника — веселая солнечная кутерьма. Тысячи маленьких солнц, радостно вспыхивая, перебегают с листка на листок, обрываются вниз, гаснут, вспыхивают снова, опять карабкаются наверх по зыбким желтым ладошкам. Вся рощица полна улыбчивого движения. Но из созерцательного состояния меня опять выводит Пров, и мы отправляемся дальше.

Песчаная дорога в сосняке приготовила нам новые кроссовые испытания. Мотоцикл не слушается руля и норовит завалиться набок, порой приходится бежать рядом с ним, подталкивая буксующую машину. Так продолжалось, пока я не научился объезжать наиболее тяжелые участки по целине меж деревьев, и дело пошло на лад. Незаметно бор сменился на смешанный лес, и скоро мы очутились на краю огромного, заросшего высокими осинами, оврага, глубиной метров в сорок. Едва обозначенная колея уходила резко вниз, теряясь в сумраке ветвей и кустарника. Я невольно остановился, силясь рассмотреть, что нас ждет впереди. Пров соскакивает с седла и приближается к самому обрыву.

— Не угодить бы к сатане на сковородку. Пойду вниз, посмотрю, каков проезд и есть ли вообще.

Мотор после изрядной нагрузки четко похлопывал на холостых, и здесь, в полумраке я обратил внимание на горящую красную лампочку контроля зарядки. Добавил оборотов, но она не гасла, как положено. Очень скверный признак. Снизу раздался голос Прова:

— Спускайся, Мар. Все в порядке, проедем.

Поскрипывая тормозами, мотоцикл сползает в овраг. Болотистая низина забутована была рядом грубоотесаных бревен, почерневших от времени и грязи. Видно, здесь изредка волочили сено. Подпрыгивающий мотоцикл все же одолел их. Я дал газу и выскочил на противоположный, более пологий склон. При этом и на повышенных оборотах лампочка не гасла, на что я указал Прову.

— Реле не срабатывает, или щетки замаслились. Отъедем, где посветлее, и разберемся. Тут мрачно, как в преисподней.

Пока выискивали местечко для остановки, мотор начал давать перебои, а вскоре и вовсе заглох. Приехали!

— Отдыхай, я займусь, — любезно предложил Пров, доставая инструмент.

— А как же палец? — спросил я.

— Пустяки, заживет как на собаке.

Мне бы опечалиться такой задержке, а я не огорчился и даже в глубине души радовался неожиданной поломке: крещение не состоится по причинам, от меня не зависящим, и совесть моя будет чиста. С видом безучастным я наблюдал за работой Прова, надеясь все-таки, что неисправность пустяковая, но он ее не отыщет, а времени у нас останется только на возвращение (ночь не в счет), когда в последний момент я подойду и этак небрежно, почти не глядючи, устраню порчу. Плохо я подумал об инженере-электронщике, потому что уже через пять минут Пров протянул мне крышку генератора, забрызганную оловом и выдал заключение:

— Перегрев двигателя и, как следствие, выплавление проводов из коллектора. Песка настоящего БМВ не выдержал, да и чему удивляться — годов ему тысяча или миллион, а создатели еще тогда на асфальт рассчитывали.

Тут стало мне не до радости, когда такая забота свалилась на наши головы. Без мотоцикла не пройти нам силовое поле, не говоря уже о том, что опоздаем, и шуму в верхах не оберешься.

— Что же делать? Бросать этого «монстра» и топать назад пешком?

— Не паникуй, — как всегда спокойно сказал Пров. — Мы почти доехали до места. Осталось каких-то три-четыре километра, а в деревню на нем въезжать все равно нельзя. Пока ты идешь туда, знакомишься с батюшкой, распиваешь с ним бутылочку, на что тебе и деньги дадены, пока возвращаешься обратно — я чиню генератор. Согласен?

Я молчал, раздумывая. Положение наше на местности, наверняка, контролируется с точностью до метра, и если я не побываю в деревне, то не очень-то хорошо прославлюсь. К тому же Пров намекнул о необязательности обряда крещения (эти шуточки со знакомством).

— А будет ли успех с ремонтом генератора в этих-то условиях?

— Да от одной тоски, что распитие состоится без меня, исправлю и приеду, но на всякий случай запоминай дорогу.

— Ладно. Я иду.

С посерьезневшим лицом и каким-то значением во взгляде он пожал мне руку, чего раньше с ним никогда не случалось.

Глава 25

— Где это вы были, дорогой мой виртуальный человечище? — спросил Александр Филиппович.

— Да здесь и был, — ответил я, показывая на самого себя, того, которого я здесь оставил.

— Да, — подтвердил тот Я. — Где же мне быть? С интересом слушаю вашу дискуссию.

— Нет, нет, вы, — он обратился к другому мне, — здесь оставались, чтобы передать содержание дискуссии этому вам.

— Да зачем мне передавать что-то самому себе? — искренне удивился я тот. — Я и так все знаю.

— Странно, странно, — не поверил людо-человек и сковырнул со своего лица гидравлическую дробь. — Вот и кровь у вас на… затылке, и колбой от вас почему-то попахивает.

— Ладно, не страдайте, — сказал я и соединил того и этого Я.

— Вот я вам доверяю, — с укоризной сказал Александр Филиппович, — а вы от меня что-то скрываете. Нехорошо…

— О революционной диалектике будем говорить или о колбе?! — недовольно спросил диалектик Ильин.

Вообще-то их ряды здорово, так сказать, поредели. Исчезли Платон с Сократом и Аристотелем, Кант с Гегелем, мегарики и софисты. Правда, и емкостей поубавилось, а те, что остались, в основном были пусты.

Тот Я, который теперь стал этим Я, слышал, конечно, всю дискуссию. Слышал, как Ильин определил кантианство, как «старый хлам».

— Всякая таинственная, мудреная, хитроумная разница между явлением и вещью в себе есть сплошной философский вздор, — говорил Ильин, имея в виду Канта. Это, когда здесь еще был тот Я.

А спор у Ильина с Кантом разгорелся после того, как Кант попытался дать обоснование виртуальному, возможному миру. Обоснование, конечно, было субъективно-идеалистическим. Понятия возможности и действительности Кант считал априорными, доопытными категориями.

— Во-первых, — говорил Кант, — что согласно с формальными условиями опыта, в части, касающейся наглядного представления и понятий, то и возможно. Во-вторых, что связано с материальными условиями опыта, ощущения, то действительно. И в-третьих, то, связь чего с действительностью определяется согласно общим условиям опыта, существует необходимо.

— Старая погудка, почтеннейший г. профессор! — тут же оборвал его Ильин. — Возможность и действительность, по Канту, следовательно, чисто субъективные характеристики, не имеющие ничего общего с самими вещами. Например, логически возможно все то, что мыслится непротиворечиво, то есть, все то, понятия чего не содержат в себе противоречия. Это — критерий и субъективный, и метафизический в одно и то же время.

— У нас все — в одно и то же время, — заметил Иммануил Кант. — Диалектика — логика видимости, которая не приводит к истине. Когда общая логика из канона превращается в органон для создания утверждений, претендующих на объективность, она становится диалектикой.

— Учености тут тьма, но это ученость низшего сорта. Решительно никакой принципиальной разницы между явлением и вещью в себе нет и быть не может. Различие есть просто между тем, что познано, и тем, что еще не познано! Критика материализма швах! — заключил Ильин, после чего Кант бесшумно и бесследно исчез.

И вот еще какая глубокая мысль была высказана здесь Ильиным, пока я этот отсутствовал:

— И ведь никто, ни Кант, ни Гегель, ни Платон и им подобные, никто из них ни слова не сказал против диалектического материализма. Они ни в одном своем, если можно так выразиться, произведении ни словом не обмолвились о моих идеях, мыслях моих, то есть, а не о каких-нибудь там «эйдосах» или «идеях» бредовых.

Это было действительно так. Все виртуальные люди знали, что даже Маркс и Энгельс ни словом не обмолвились об Ильине, боялись его, что ли? хотя о диалектическом и историческом материализме уже имели некоторое представление.

Теперь, когда на симпосии осуществился Я этот, а не тот, которого Я этот оставлял, здесь присутствовали, пожалуй что, лишь одни сторонники идей Ильина, хотя он и своих единомышленников обкладывал с верхней полки неоднократно, но любя, по-отечески, не так, как, например, Гегеля.

— Диалектика — алгебра революции, — сказал спросонья Герцен, разбуженный декабристами, и испуганно замолчал, вспомнив былое и думы.

— Вечная смена форм, вечное отвержение формы, порожденной известным содержанием или стремлением вследствие усиления того же стремления, высшего развития того же содержания, — начал еще не очнувшийся ото сна Веры Павловны Чернышевский, — кто понял этот великий, вечный, повсеместный закон, кто приучился применять его ко всякому явлению, о, как спокойно призывает он шансы, которыми смущаются другие!.. Он не жалеет ни о чем, отживающем свое время, и говорит: «пусть будет, что будет, а будет, товарищи, в конце концов на нашей улице праздник!»

— Для диалектической философии, — все еще держа руку на плече Маркса, сказал Энгельс, — нет ничего раз навсегда установленного, безусловного, святого. На всем и во всем видит она печать неизбежного падения, и никто не может устоять перед ней, кроме непрерывного процесса возникновения и уничтожения, бесконечного восхождения от низшего к высшему. Она сама является лишь простым отражением этого процесса в мыслящем мозгу.

— Кхе, кхе… — прокашлялся Маркс. — Мой диалектический метод не только в корне отличается от гегелевского, но представляет его прямую противоположность. Для Гегеля процесс мышления, которое он превращает даже под именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург, творец, создатель действительного, которое представляет лишь внешнее проявление. У меня же наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в людо-человеческую голову и преобразованное в ней. — Маркс замолк, как бы ожидая одобрения у Ильина. И не ошибся.

— Применение материалистической диалектики к переработке всей политической экономии, с основания ее, — к истории, к естествознанию, к философии, к политике и тактике рабочего класса людо-человеков, — вот в чем они вносят наиболее существенное и наиболее новое, вот в чем их гениальный шаг вперед в истории революционной мысли. «Наше учение, — говорил Энгельс про себя и своего знаменитого друга, — не догма, а руководство для действия.»

— Сегодня утром, лежа в постели, мне в голову пришла следующая диалектическая мысль, — начал было Энгельс.

— Да, знаю, знаю! Энгельс — небезызвестный сотрудник Маркса и основоположник марксизма. Кое у кого Энгельс обработан под Маха и подан под махистским соусом. Не подавиться бы только нашим почтеннейшим поварам! — завопил Ильин.

Поскольку кроме Александра Филипповича и меня здесь были лишь одни диалектические и исторические материалисты, я пояснил:

— Махистов не звали.

— Кто?! Что?! — кажется, впервые увидел меня Ильин. — Идеалист?

— Беспартийный, — искренне ответил я.

— Беспартийные виртуалы в философии — такие же безнадежные тупицы, как и в политике. Сплошной вздор! Партийно-непримиримый идеалист! Беспредельное тупоумие мещанина, самодовольно размазывающего самый истасканный хлам под прикрытием «новой», «эмпириокритической» систематизации и терминологии. Претенциозный костюм словесных вывертов, вымученные ухищрения силлогистики, утонченная схоластика! Реакционное содержание за крикливой вывеской! Имманент! Невыносимо скучная, мертвая схоластика! Жалкая кашица, презренная партия середины в философии! «Научная поповщина» идеалистической философии есть прямое преддверие прямой поповщины! Дипломированные лакеи! Обскурант, наряженный в шутовской костюм! Потуги тысячи и одной школки философского идеализма! Сочинители новых гносеологических «измов»! Эмпириокритический Бобчинский и эмпириомонистский Добчинский! Сплошная идеалистическая тарабарщина! Сплошной вздор! Победное шествие естественноисторического материализма! Гелертерски-шарлатанские новые клички или скудоумная беспартийность! Наука есть круг кругов! Идеалистические выкрутасы! В костюме арлекино из кусочков пестрой, крикливой, «новейшей» терминологии перед нами — субъективный идеалист, для которого внешний мир, природа, ее законы, — все это символы нашего познания!

— Да нет ничего! — не выдержал я, что случилось со мной, кажется, впервые. — Ни вас, ни времени, ни пространства! Ведь это виртуальный мир!

— Ага! Попался идеалист! Существа вне времени и пространства, созданные поповщиной и поддерживаемые воображением невежественной и забитой массы виртуального человечества, суть больная фантазия, выверты философского идеализма, негодный продукт негодного общественного строя! Ухищрения идеалистов и агностиков так же, в общем и целом, лицемерны, как проповедь платонической любви фарисеями! Кстати… О Платоне. Зря он исчез. Говоря о республике Платона и о ходячем мнении, что де — это химера… Так вот, никакая это не химера, а самая настоящая объективная реальность, родившаяся, как это ни странно, в голове идеалиста.

— Да, да, — согласно закивал Александр Филиппович. — Не химера, нет. А как же…

Диалектиков на ограниченных площадях становилось все больше. И это уже не я их приглашал, а сами они лезли откуда-то. И не симпосий, а организационное собрание начиналось здесь. Людо-человек, казалось, был очень доволен происходящим. Но мы-то с ним об этом не договаривались! Да и надоели мне все эти разговоры. Я думал об озере, о том, что же произошло. А они все прибывали и уже начинали подсчитывать какие-то голоса. Тогда я исчезновил вина и прочие алкогольные напитки. Ни на кого это не произвело впечатления. Непьющие, что ли, они все были? Или более опьяняющее занятие предстояло им? Я принялся за мебель. Кто сидел, тот попадал, но никто серьезно не ушибся. А Ильин ухватился за кресло председателя ВЦИКа и никак не хотел его отдавать. Некая растерянность все же появилась среди них. И я убрал все, даже злополучное кресло, хотя с этим пришлось повозиться, оставив только голые стены, самомоющийся, но уже изрядно заплеванный и затоптанный пол, да еще потолок. Кто-то из них испуганно крикнул:

— Материя исчезает!

— Спокойно, виртуальные господа-товарищи, спокойно! — заголосил людо-человек, но его не слушали.

Сам Ильин с воплем: «Материя исчезла!» ломанулся в закрытые двери, и вся толпа — за ним. Я их не задерживал.

— Куда же они? — огорчился Александр Филиппович. — Ведь все так хорошо началось!

— В свою виртуальную реальность, — ответил я.

— Надо снова собрать их, вот этих — последних.

— Собирайте, — не возражал я.

— Как же я их соберу? Это уж вы сделайте!

— Нет, — твердо ответил я.

— Ну, прошу вас. — В его глазах стояли слезы-дроби.

— Ладно, — начал сдаваться я. — Посмотрим. Только без меня.

— Конечно, конечно. На черта вы-то нам сдались! Обойдемся и без вас! А если понадобитесь, — найдем непременно. По запаху колбы. — И он как-то хитро и нелепо улыбнулся.

— Бывайте, — сказал я.

Глава 26

Бодрым размашистым шагом, стараясь не показать и малейшей робости, я приступил к покорению остального пути. Ехать на мотоцикле вдвоем под ровный и успокаивающий гул мотора, мощь которого чувствуешь всем телом, или продираться в одиночку сквозь глухой и дремучий лес, — это далеко не одно и то же. Дорога петляла, разделялась на множество троп и была столь заброшенной, что как-то не верилось в оставшиеся четыре километра до деревни. Все уже вроде бы привычно: мирный шум листвы, сонное бормотание недалекого ручья, все будто нормально, ничего особенного. Но…

Сначала появилось ощущение ненадежности, неопределенности, затем пришла беспокойная мысль: а ведь «нормально-то» обманчиво! И совсем не то, каким было еще час назад. Нечто чуждое, наигранное сквозило в этом успокаивающем понятии, и все более мной стало овладевать какое-то странное и томительное состояние нереальности Казалось, самый воздух наполнился тревожным ожиданием чего-то неясного, неведомого и вместе с тем неотвратимо грядущего.

К моему облегчению лес внезапно кончился, и я вышел на просторную светлую поляну. Я почти достиг ее середины, когда явственно услышал приближающиеся голоса и не просто голоса, а величественно звучавший хор. Первым моим побуждением было спрятаться, но в заросшей невысокой травой колее это было просто глупо, да и поздно. Я застыл неподвижно в ожидании дальнейших событий.

Длинная вереница высоких, облаченных в черные одежды фигур, медленно вытягивалась из леса. С опущенными на глаза капюшонами и сцепленными под животом руками они шествовали по двое в ряд во главе со своим тучным предводителем. Странная процессия направлялась явно в мою сторону. Только этого мне не хватало!

Грубые, почти осязаемо шероховатые басы сурово и просто вели свою партию. Язык был мне непонятен. Нет, я не испугался, раз живой и они живые, — значит, все в порядке, даже стал понемногу привыкать к происходящему. Более того, во мне зашевелилось любопытство, — а что же дальше? А дальше…

Когда все вышли на поляну передо мной, предводитель поднял пухлую руку — пение тотчас оборвалось. В сосредоточенном молчании черные фигуры расположились кольцом вокруг некоего громоздкого предмета. Его очертания напоминали что-то, виденное мной в книгах по древней истории. Черная глянцевая поверхность, испещренная многочисленными узорами, загадочно поблескивала, будто приглашая приобщиться к ревностно скрываемой тайне. Новый знак предводителя и кольцо разорвалось, образовав проход, обращенный в мою сторону. Сделав несколько шагов вперед, толстяк вперил в меня испытующий взгляд и, словно удовлетворившись созерцанием моей физиономии, призывно протянул ко мне руку — дескать, приблизься. Я подошел-таки…

Громоздкий предмет оказался не чем иным, как тщательно отполированным саркофагом, а то, что я издали принял за узоры, было иероглифами, при ближайшем рассмотрении принявшими вид формул. И бока и крышка гроба были сплошь покрыты короткими и длинными математическими формулами и еще какими-то символами. Интересно, что там внутри? Умник-фараон, верховный жрец или неведомый нам великий ученый? Толстяк надавил на одну из формул. Послышался легкий щелчок, и крышка саркофага резко откинулась назад.

Внутренние стенки каменного футляра были обиты зеленым в белый горошек. А на нем, демонстративно закинув ногу на ногу и смиренно сложив руки на груди, лежал ехидно улыбающийся субъект. «Ну и тип!» — поежился я и повнимательнее вгляделся в лжеусопшего. Заросшее щетиной лицо, черные, лихо заброшенные набок волосы, красивой расцветки косоворотка… Ну до чего же знакомая личность… Да, без сомнений, передо мной, вальяжно развалясь, лежал сам Пров.

В тот миг состояние мое было таково, что я не смог бы вымолвить ни слова. Нежно сжимая пальцами оплывшую, исходящую тошнотворно-сладковатым дымком свечу, он мерно покачивал босой ногой и скорбно смотрел на меня карими глазами: вот так, мол, брат, приходится расплачиваться за проникновение в иные цивилизации. Что делать, надо принимать сие, как должное.

Я старался держаться спокойно и с сочувствием глядеть на все как сторонний наблюдатель. «Пров» представлял собой довольно неприятное зрелище. Не потому, что он мне не нравился — тут спросу нет — а потому, что эти странные люди не удосужились его побрить. Тяжко вздохнув, — между тем, как в его глазах мелькали лукавые бесенята, — Пров послюнил палец, погасил им свечу и аккуратно поставил ее на край саркофага. Нисколько не беспокоясь о своем непрезентабельном виде, он сделал мне знак пальцем: наклонись, мол, поближе. Я невольно подчинился. Тогда он засунул руку за пазуху, долго ею там шарил (чешется, поди, подумал я), затем вытащил ее и протянул мне, пряча что-то в кулаке. По его выражению лица я понял, что это надо взять. Вложив в мою ладонь какую-то бумажку, он заговорщицки подмигнул мне и с чувством выполненного долга улегся с довольной улыбкой поудобнее. При этом у него была такая хитрющая рожа…

Не рассматривая «подарок», я опустил его в карман пиджака. Чья-то рука легла мне на плечо. Я оглянулся и встретился с усталым взглядом предводителя. Толстяк опустил очи долу и тихо склонил голову, будто сказал этим: все, конец. И действительно, крышка саркофага захлопнулась, чернецы аккуратно оттеснили меня, вновь раздалось пение, и, развернувшись в цепочку, они двинулись к лесу.

Вот так встреча… Конечно, этот Пров не настоящий, а просто очень похожий, и все это — мистификация, вроде розыгрыша… Только зачем? Однако записка… Вот она, реально осязаемая. Я развернул грязную бумажку и прочел написанное синим фломастером:

НЕ СПАСЕССИ! ПРОВ

«Отнюдь!» — сразу вспомнилось мне из нашего спора, и какие-то несуразные подозрения пронеслись в мозгу. Но откуда они могли взять его имя? В общем, эта встреча основательно пошатнула мое душевное равновесие. «Спасусь, черт вас возьми!» — как заклинание пробормотал я и рванулся идти дальше.

Вечерело, часа через полтора станет темно. И солнце уже скатилось за вершины деревьев. Чудились кругом неясные немые тени… А что за свет горит вон там, у той березы? Да нет, наверное, показалось… С участившимся стуком сердца я шагал и шагал, как заведенный, пока снова не вышел… на ту же самую полянку. И тут впервые мне стало по-настоящему страшно. Вперед дороги нет, назад — в сумерках я не смогу отыскать Прова. Ночевать здесь после увиденного… «Крест может оказаться тяжелым»…

Я замер, не дыша, в надежде различить хотя бы дальний рокот мотора. И услышал трубный рев каких-то доисторических животных, от которого холод прокатился по спине. Динозавры? Но рев был слышен совсем не там, где я собирался войти в деревню. Уж лучше динозавры, чем ночлег на этой поляне. И я пошел напролом через дебри, продираясь по пояс в зарослях папоротника. И вдруг очутился на хорошо накатанной широкой дороге. Сразу полегчало на сердце. Сначала я прибавил шагу, потом побежал легкой трусцой, и скоро потянулись мимо возделанные лоскуты земли, огороженные жердями. Вот и первые крыши домов показались меж деревьев. Я перешел на неторопливый, а потом и вовсе замедленный шаг.

Глава 27

Я жил в своей возможности, не задумываясь, и поэтому мне все было понятно. Ведь понимать было нечего! Не было ни одного вопроса, на который уже не имелся бы ответ. И не было ни одного ответа, к которому нельзя было бы подыскать вопрос.

Теперь все стало вопросом. Я был ослеплен умным светом и вокруг меня простиралась тьма.

Я остановил возможность, когда был Главконом, сыном Аристона, В день празднества Артемиды-Бендиды, в Пирее, в доме Кефала, приглашенный его сыном Полемархом, я слушал Платона, который был Сократом, но все же оставался и самим Платоном. Сократ отговорил меня заниматься государственной деятельностью, а Полемарх в правление Тридцати тиранов приговорен был выпить яд и уже погиб, так и не дождавшись предъявления обвинения.

Тогда Сократ-Платон говорил о «пещере», в которой сидят узники и рассматривают тени от предметов на стене, пытаясь угадать, что им показывают. Эти тени все узники целиком и полностью принимают за истину. Но есть истинный свет, который и является причиной всего. Надо только найти в себе силы выбраться из пещеры и обратиться к нему.

— Это будет освобождением от оков, — говорит Сократ-Платон, — поворотом теней к образам и свету, подъемом из подземелья к Солнцу. У кого началом служит то, чего он не знает, а заключение и середина состоят из того, что нельзя сплести воедино, может ли подобного рода несогласованность когда-либо стать знанием?

— Никогда! — вскричал я, Главкон.

— Значит, в этом отношении лишь диалектический метод придерживается правильного пути: отбрасывая предположения, он подходит к первоначалу с целью его обосновать; он высвобождает, словно из какой-то варварской грязи, зарывшийся туда взор нашей души и направляет его ввысь.

Я, теперь уже Платон, мысленно поставил точку и взглянул на дисплей суперкомпьютера «Пентюх». Точка стояла правильно, то ли в конце, то ли в начале предложения, хотя сам я все писал слитно, не разделяя слов и предложений. Итак, информация запечатлена на квадратном диске с помощью египетских иероглифов. Срок ее хранения — бессрочный. Работа над «Государством Российским» перевалила за половину.

— Ну, а дальше, дальше! — услышал я возглас и оглянулся.

Рядом, за точно таким же, но совершенно другим, компьютером сидела моя жена — человеко-самка, приятная на вид, правда с огромным животом. Но не беременная она была, а просто скрадывала от меня, не знаю уж какие, дроби. Не скрою, эти отпочковывающиеся дроби человеко-самок как-то всегда отвращали меня от них. Да они, самки, а не дроби, и сами это знали и всегда пытались как-то прикрыть их, дроби, разумеется.

— А дальше, про общность жен?

— Об этом я напишу вчера. Хотя в виртуальном мире и так все жены общие.

— Ну да, это у вас, виртуалов, а у человеко-людей, Платон?

Я не хотел быть Платоном. Я никем не хотел быть. Я еще не выбрал, не решил. И я увернулся от этого имени. И теперь перед нею снова сидел обычный виртуал.

— О, черт возьми! — сказала она. — Ты бы хоть затылок умыл, а то заспался совсем.

Все привычно замельтешило перед глазами, трансформируясь и переливаясь, но я все же успел заметить, как она вынула из «Пентюха» только что намысленный мною четырехугольный диск, сердито ткнула меня раздутым животом в плечо и послала куда-то, но мне было все равно, потому что я все знал, ничего об этом все не зная.

Глава 28

Я стоял перед открытием иной жизни, стоял, как выяснилось, рабом фантастически сложных машин, выпущенных из железных коробок, порой красивых и даже космических, но рабом, не знающим настоящей свободы. Я боялся обидеть здесь каждый листок или травинку грубым прикосновением; они были чудом творения, недоступным пониманию наших предков, растоптавших все это для удовлетворения своих прихотей и на потребу тех же машин. Некий невидимый восторженный орган звучал в моей душе с той самой минуты, когда мы пересекли границу этого мира, и теперь я особенно ощущал всю значимость предстоящей встречи.

Стряхнув пыль со шляпы и пиджака, с волнением вошел я в улицу села, освещенную предзакатным солнцем. Редкие прохожие, глянув мельком на чужака, не проявляли, впрочем, никакого любопытства, и, успокоенный, ступал я смелее мимо ладных, крепко сбитых домиков с палисадниками, резными наличниками окон, каждое на свой манер, ну точь-в-точь, как на старинных гравюрах. Тучные стаи гусей и уток нежились у небольшого озерца, а ревущие динозавры оказались разномастными коровами, разбредающимися не спеша по своим дворам. Позади домов стеной стоял сосновый бор, создавая живописную картину, и я шел, надеясь, что опознаю церковь по крестам и особой архитектуре и обойдусь без вопросов о ее расположении.

Где-то впереди послышался звон гитары. Сначала робкий, словно озирающийся, он быстро окреп и тут же появилась песня:

Замшелые памяти пальцы

тревожат минувшего сон…

Преданья, преданья — скитальцы

по вечному кругу времен.

Голос был сипловатый, но довольно приятный. Будто споткнувшись об этот куплет, я застыл остолбенело: ведь это почти слово в слово повторение стиха, пропетого Провом, когда мы въехали в лес! Робко приблизившись к следующему дому, я увидел и самого певца. Он сидел на скамеечке у зеленых ворот, небрежно прислонясь к заборчику, и нимало не смутился моим присутствием, наоборот, как бы обрадованный подоспевшим слушателем, запел громче, я бы сказал даже, нахальнее.

Под знаком нездешних явлений

как зов, как завет, как судьба,

приходят к нам давнего тени,

восстав из глубин забытья.

Мелодия была бесхитростная, чем-то напоминающая старинный мотив песни «В той башне высокой и тесной». Но что за дикий наряд красовался на исполнителе столь прекрасных стихов! Умопомрачительные средневековые шаровары с разноцветными штанинами, драная замызганная тельняшка, великолепнейшие, вдрызг размочаленные лапти. Длинные расхристанные волосы фантастического колера довершали портрет менестреля. Уставившись на меня отрешенно, отсутствующим взглядом, он продолжал:

Равно во дворцы и лачуги,

в бивачный и праздный досуг

на первом, на сотом ли круге

вы в гости являетесь вдруг.

«В гости — это точно», — мелькнуло в голове. Надо было поспешать дальше, хотя общество певца было чертовски приятно. Смеркалось, а деревне ни конца, ни краю. Кроме того, пересечения улиц и улочек образовывали своеобразный лабиринт, а мой главный ориентир — сосновый бор — повернул куда-то на возвышенность. Я понял, что без посторонней помощи мне не обойтись. Как раз впереди, в попутном направлении я догонял стройную, несомненно молодую женщину в зеленом пальто и косынке, перехватывающей короткие волосы. Случай показался мне подходящим, и я изрядно поддал ходу, чтобы с ней поравняться.

— Извините, я нездешний и немного заплутал в вашей деревне. Как здесь найти церковь?

Она быстро взглянула на меня всего лишь уголком глаза, и этого было достаточно, чтобы я обомлел от ее красоты.

— Из города? — продолжая идти, после некоторого молчания подала она голос, поразительный по звучанию и тембру. И я тотчас же представил его поющим только что слышанный романс.

— Да, да, — пробормотал я поспешно и умолк.

— Что ж так поздно, служба давно кончилась.

— Это… Бричка сломалась. Приятель чинит ее там, в лесу, а я вот пешком…

Мы еще помолчали, она словно раздумывала, стоит ли продолжать разговор.

— Дело у вас к батюшке?

— Как сказать… — Я вздохнул с некоторым облегчением. — Окреститься хотел…

Она остановилась и теперь смотрела прямо на меня огромными темными глазами как на невидаль, отчего я стоял совершенным болваном с потерянным лицом.

— Но ведь в городе тоже храмы есть.

— Да я… вроде людей стесняюсь… что ли…

Она вдруг рассмеялась очень весело и как бы по-детски, прикрыв ладонью рот в смущении, что позволила себе такую вольность с незнакомцем и не смогла удержаться. Мы пошли дальше.

— Но вы уже в возрасте Христа. Кто вас надоумил? Не жена ли?

— Я не женат, — почему-то соврал я.

— Вы женаты, — сказала она спокойно. — Я живу почти у самой церкви и провожу вас.

Все складывалось очень удачно. По песчаному взгорку мы поднялись на окраину села, где в тени раскидистых берез и предстала моему взору небольшая деревянная церковь с выкрашенной в голубой цвет крышей и маковками крошечных куполов, увенчанных белыми крестами. Все было здесь так покойно и мирно, к тому же и безлюдно вовсе, что предстоящий обряд крещения не вызывал более во мне никакого протеста.

Моя провожатая, между тем, проникла через боковую калитку к отдельно стоящему домику и вышла вскоре в сопровождении рыжебородого батюшки в рясе, успев, видимо, объяснить ему суть дела. Лицо у него было чисто русское, нос картофелиной, румянец во всю щеку и маленькие голубые глаза.

— Нонче никак невозможно, — сказал он приветливо. — Надо подыскать крестных, а уж поздно. Переночуйте в сторожке при церкви, а завтра поутру и покреститесь.

— Не возвращаться же назад некрещеным, — вступила и моя попутчица. — Не идти же вам обратно в лес на ночь глядя.

Что верно, то верно, в лес мне не хотелось. Я согласился.

— Вы с дороги, приглашаю. вас на чашку чая. Это рядом.

— Да неудобно как-то…

— Я живу с мамой, — поспешила она меня успокоить, — а зовут меня Галиной Вонифатьевной.

— А я просто — Мар.

«Избегать контактов», — вспомнилась мне строка из договора, но я не мог отказать такой женщине и направился вслед за нею. В разговоре о некоторых особенностях обряда (я старался ненавязчиво задавать вопросы, чтобы не выглядеть после совсем уж дураком), мы незаметно поднялись на крыльцо. Дом был небольшой, но внутри довольно просторный. Я ожидал увидеть скромное убранство, но был удивлен резной, красного дерева мебелью, любая вещь из которой могла бы занять достойное место в особняке бывшего Санкт-Петербурга. Иконы, в общем-то, не бросались в глаза даже мне, чужаку; больше всего их было в прихожей. Обстановка тепла и уюта чувствовалась во всем, и хозяйка представлялась бриллиантом в подобающей оправе. Но более всего меня поразила картина на какой-то библейский сюжет, писанная маслом с таким мастерством, что глаз невозможно было оторвать.

— Я сама не могу на нее насмотреться, — сказала Галина Вонифатьевна, довольная произведенным на меня впечатлением.

— Такой шедевр и в захолустье…

— Подарил мой старый приятель, — ответила она, нисколько не обидевшись на «захолустье».

Признаться, меня все время не оставляла мысль, как такая от природы аристократически одаренная женщина могла оставаться незамужней? Но подобные вопросы не задаются с первой встречи, а последующих не предполагалось…

Между тем, подан был чай с вареньем и булочками, каких я не едал ни разу в жизни по понятным причинам. Тетя Дуся (так просила называть Галина Вонифатьевна свою маму), седенькая, худенькая старушка начала было расспрашивать про город, но дочь ее тотчас же остановила. И, чтобы переменить тему разговора, я рассказал о своем недавнем приключении в лесу. Женщины восприняли мое повествование очень серьезно и без тени сомнения.

— Значит, диавол сильно не хочет допустить вас к крещению, — заключила Галина Вонифатьевна. — Но тронуть не посмел, стало быть на вас благодать Божья. Однако стемнело и вам пора отдохнуть. Я провожу вас до сторожки.

За церковной оградой вошли мы в небольшую избу, в углах густо уставленную образами. Две лампадки перед ними наполняли комнату тусклым таинственным светом. Иконостас чем-то напомнил мне пульт космического корабля.

— Как поживаешь, Варвара Филипповна? — громко обратилась моя знакомая к поднявшейся нам навстречу старушке.

— Твоими молитвами, красавица моя, пока дышу. А уж очи слепнут и едва слышу, должно скоро Господь милосердный приберет, слава Ему.

— Ты не пугай нас, Варвара Филипповна, рано тебе еще. Вот гостя на ночлег привела. Отец Иоанн завтра его покрестит.

— Добро пожаловать, добрый молодец. Благодари Бога, что сподобишься крест принять, а сейчас ложись спи, сон тебе будет вещий.

— Не оставь его в молитвах твоих, — сказала на прощанье Галина Вонифатьевна и ушла.

Я пристроился на шубах у стены на небольшой лежанке под заботливые приговаривания Варвары Филипповны и мне нравилось, что со мной обращаются как с ребенком. Пережитое за день не умещалось в голове. Я мысленно посочувствовал Прову, оставшемуся ночевать в лесу. Стало быть, мотоцикл не удалось отремонтировать…

Глава 29

Признаться, мне уже надоело это приветствие людо-человека: «Дорогой мой виртуальный человечище!» Но Александру Филипповичу оно, видимо, нравилось.

— И как это вы меня находите? — с некоторой долей неприязни в голосе спросил я.

— Да как же вас не найти?! — удивился он. — Стоит мне подойти к любому виртуалу, да что — к виртуалу, к любой виртуальной вещи, предмету, как вы передо мной. Ведь вы — возможность всего! Вы — одно. А как только я подойду к вам, в вас взбрыкивает это самое ваше «Я», и вы в виде «Я» передо мной! Очень удобно. Вообще ваш мир очень удобен, не то, что наш.

Я задумался, хотя и продолжал с ним разговаривать. А задумался я вот над чем. Как виртуальный человек я знал все, но как «Я», я не знал почти ничего, хотя многое помнил, вернее, обратившись виртуалом, мог снова знать все или что-то конкретное, а потом, восстановив свое «Я», осмыслить это. У меня, как имеющего свое «Я», не было никакой системы, чтобы осмыслить все происходящее со мной и миром. И людо-человек, кажется, подсказал, не знаю уж, нарочно или нечаянно, с чего мне начать.

Одно! Ага! Возьмем одно. Будем полагать одно как именно одно, а не многое, не что иное. Будем мыслить, что есть только одно и больше ничего. Ведь кроме меня действительно ничего нет, раз я возможность и атома, и Вселенной, и человека. Что же из этого можно вывести?

Я увернулся в Аристотеля, молодого, еще моложе Сократа, в того, кто станет одним из Тридцати тиранов после олигархического переворота в Москве. Я был не тем Аристотелем, которого воспитал Александр Македонский, хотя возражения против независимого существования идей из этого разговора он когда-нибудь использует. Я увернулся и в Парменида и теперь беседовал сам с собой.

— Вам-то, виртуалам, не нуждающимся в пространстве, хорошо существовать, — сказал людо-человек, отщипнул с носа и с омерзением отбросил в сторону трахтенберговскую дробь. — Кстати, а почему вы меня сегодня не зовете Фундаменталом?

— Да не знал просто, что вы сегодня Фундаментал.

— Как это — не знали?! Вы все, все знаете. — И он дружески погрозил мне заскорузлым пальцем.

— Все для меня — ничто, — попытался оправдаться я.

— Да знаю я, знаю, — сказал он уже несколько раздраженно. — Вот относительно пространства, площадей, то есть… Эти пятьсот квадратов, что вы нам любезно подарили… Они что — предел ваших возможностей?

— Возможности возможного человека беспредельны. Вы же это знаете.

— Да, да. А нельзя ли еще подарить нам с миллион квадратов?

— В возможности — сколько угодно, — пообещал я.

— А в действительности?

— Смотря в какой. Для меня действительность и есть возможность.

— Ну не скажите, — обиделся Фундаментал. — Для виртуала — может быть. Но ваше собственное «Я», уверен, тоскует по широким просторам.

Еще бы ему не тосковать, подумал я, вспомнив озеро. Но как придти к этому желанному озеру, я не знал.

Фундаментал все нудил о площадях, которые людо-человекам были крайне необходимы; о времени, которое, якобы, куда-то уходит и его остается все меньше и меньше. Да мог я, мог создать им эти площадя. Возможности виртуального мира безграничны, бесконечны. И если бы я взял из него для Фундаментала один квадратный километр даже, то площадь виртуального мира не уменьшилась бы ни на квадратный ангстрем, потому что в нем никакого пространства нет.

Вообще-то, виртуалы и людо-человеки жили, как бы не замечая друг друга. У виртуалов в их мире, где все возможно, не возникало потребности в общении с людо-человеками. Что же касается самих человеко-людей, то…

— А зачем вам пространство?

— Пока, чтобы выжить, а в дальнейшем, чтобы просто жить.

— Но у вас же есть какое-то пространство. Ведь вы мне показывали место, где решают проблему умножения «два на два».

— Есть, конечно. Но этого мало. Кроме того, мы не знаем, где оно находится.

— Как это — не знаете?

— Да в буквальном смысле. Хотите, я вам кое-что покажу?

— Валяйте…

— Какое-то у вас наплевательское отношение к нашим проблемам, — обиделся Фундаментал. — И совершенно напрасно. В вашем едином, одном вы, конечно, хорошо разбираетесь, но нельзя же вечно жить в колыбели!

Интересно, подумал я, по его мнению, мы живем в колыбели. Одно — это колыбель чего-то? Чего же? Фундаментал повернулся и пошел, щелкая подошвами ботинок, словно, о металлический пол. Но вокруг ничего не было. И все-таки он как-то ориентировался в этом ничто. Я пошел за ним. Постукивание раздвоилось. Я едва поспевал за ним.

Мы шли, а я мысленно подводил итог. Значит, одно, единое, понимаемое в своем абсолютном качестве одного: исключает всякую множественность и, следовательно, понятие целого и части; теряет всякую определенность и делается безграничным; не имеет никакой фигуры, или вида; не имеет никакого пространственного определения, в смысле того или иного места, не содержась ни в себе, ни вне себя; не покоится и не движется; не тождественно и не отлично — ни в отношении себя, ни в отношении иного; ни подобно, ни неподобно ни себе, ни другому; ни равно, ни неравно; не подчиняется временным определениям и вообще не находится ни в каком времени; не существует и не одно.

— Следовательно, не существует ни имени, ни слова для него, ни знания о нем, ни чувственного его восприятия, ни мнения, — сказал Парменид.

— Очевидно, нет, — согласился Аристотель-сам-по-себе.

— Следовательно, нельзя ни назвать его, ни высказаться о нем, ни составить себе о нем мнения, ни познать его, и ничто из существующего не может чувственно воспринять его.

— Как выясняется, нет, — снова согласился Аристотель.

Но то, что мыслится, необходимым образом — одно. Но это одно, поскольку оно мыслится как именно одно, лишено каких бы то ни было категорий, то есть мысль об одном требует, чтобы оно не мыслилось. Если я возьму мир, или бытие, как совокупность всех вещей, то, с одной стороны, я не смогу мыслить этот мир как не-одно, ибо мир есть нечто одно определенное (или его нет для мысли); я обязан мыслить его как нечто единое, одно. С другой стороны, это самое единство мира, делающее его одним определенным целым, необходимым образом должно стоять вне всякой мысли и вне бытия. Мысль требует немыслимости, и логическое абсолютно тождественно с алогическим.

— Нормально, — подумал я-как-виртуальный-человек.

— Бред, — подумал Я-сам.

Глава 30

На улицах Смолокуровки ни души. Темные силуэты беспорядочно разбросанных домишек кое-где светятся подслеповатыми квадратами окон. Я торопливо поднимаюсь в гору к невидимой, но я знаю, стоящей на окраине церкви.

Я запыхался, почти бегу, будто меня догоняют те, из леса, в черных сутанах. Вот и ограда, здесь должна быть сторожка. Откуда мне это известно, ведь я здесь никогда не был? Дверь распахивается сама, внутри тихо, мерцает лампадка, в ее призрачном свете едва просматривается пульт управления космическим кораблем. Где же Варвара Филипповна? А это кто? На скамейке у стены сидит будто человек. Вроде бы человек, потому что черты лица его непрерывно меняются, в них нет ничего определенного, так что и глазу не за что зацепиться. Холодная волна накатывается на меня откуда-то с ног, останавливает сердце. Я шарю по стене в поисках выключателя, вот сейчас я зажгу свет, я ужо тебя рассмотрю… Выключателя нет, хоть умри. Что-нибудь тяжелое в руку… Волна все выше…

«Опять ты?» — «Я» — «Кто ты такой?» — хотел сказать, но только безмолвно помыслил я. — «Я? Может быть, — ты… Или — не ты. Хорошо тебе в этом мире?» — «Хорошо…» — «Договорились». Звука не было, слова возникали в мозге, как мысль «про себя». А образом неуловимый наполнялся чем-то голубовато-серым и являл свой новый лик. Возникшее ниоткуда, вернее, отовсюду сразу, напряжение холодной волной, казалось, порожденное дрожью моего коченеющего тела, тревожно возрастало, все набирая силу, переходило в глубокий и бесшумный гул, грозный и неумолимый, словно стремящийся сокрушить своею мощью все, мешающее его самоутверждению. Категоричный, как приказ, исключающий саму мысль о неповиновении, он ставил меня на грань жизни и смерти. Я хотел сделать вдох и не мог…

«Крестное знамение сотвори…» — донесся издалека голос Галины Вонифатьевны. Страшным усилием воли поднял я непослушную руку, перекрестился и что-то громоздкое, мягко-обволакивающее рухнуло во мне и кругом, рассыпалось вдребезги, хотя непосредственного прикосновения не было. Комнатушка приняла свой прежний вид.

Задыхающийся, обессиленный, я вырвался в дверь под звездное небо, жадно хватая ртом воздух, стряхивая с лица струйки пота. Призрачные черты ночного гостя начали тускнеть в моем сознании, размываясь до чуть видимого состояния, пока не исчезли совсем. Слава Богу, все позади!

Деревня притаилась где-то во мраке. Звезды, яркие, крупные, какими я их никогда не видывал, воссияли радостным светом. Церковь и впрямь словно космический корабль плыла в мировом пространстве, едва не задевая их крестами. Здесь ждало меня новое поражение: это были не наши звезды! Более близкие, они не укладывались ни в одно из созвездий, какие я знал.

Утро выдалось хмурое, накрапывал дождик. В стерильно чистом храме совершился обряд, как подтверждение ночного крещения. Крестной матерью была Варвара Филипповна, крестного я просто не запомнил. Галина Вонифатьевна, как-то беззащитно и открыто улыбаясь, поздравила меня, пригласила на завтрак.

— Спасибо за все, но сильно беспокоюсь о друге — как там он один в лесу. К обеду надо быть в городе.

— Приезжайте. Помните, что крещение без причастия силы не имеет. Счастливого вам пути.

— Надеюсь. Еще раз спасибо.

Дождь постепенно усиливался. Если землю расквасит, не то что ехать, идти будет тяжело. И, едва последние дома скрылись из виду, я припустил бегом по дороге.

На том же месте, где я его оставил, Пров, живой и невредимый, немного помятый и растрепанный, встречает меня с улыбкой. Я тоже рад увидеть его в добром здравии.

— Ну, как? — спрашивает он.

— Божественно. Красавицу встретил, черта и еще кое-кого! Расскажу потом. Что с мотоциклом?

— Как мог зачеканил провода и коллектор. Но аккумулятор сел до нуля и растолкать машину до нужной скорости один я не смог.

— Что ж, давай попробуем вдвоем. Этот дождик может нам все испортить.

— Тогда вернемся в деревню, — шутит он.

— В этих часиках, — показывая глазами на его браслет, сказал я, — на этот случай наверняка что-то придумано.

Километра два мы пытались запустить двигатель с ходу — все тщетно, ни одной вспышки. Или генератор не работал вовсе, или не хватало скорости для раскрутки. Взмокшие, мы уселись на траве перевести дух.

— Теряем время и силы, — сказал я.

— Верно. Остается единственный вариант, Помнишь ту низину? Склон с нашей стороны пригоден для разгона. Если не заведется, бросаем мотоцикл в болото и идем пешком.

— Согласен. Сколько же можно тащить…

Скоро мы стояли на краю оврага, готовясь к последней попытке. Я посоветовал Прову перейти на другою сторону и проверил, все ли включено, как надо. С Богом! Я тронулся. Сначала воткнул вторую и отпустил сцепление. Мотор залопотал, но не запускался. На половине спуска врубил первую. От таких оборотов, мне кажется, могло произойти даже калильное зажигание. Спасительный рокот пронесся по лесу, но едва я сбросил газ, мотор снова заглох. Хорошо, что еще оставалась треть спуска, я успел запустить двигатель и, не сбавляя газа, вылетел на другую сторону оврага.

— Только на максимальных, — крикнул я сквозь рев выхлопа Прову, запрыгнувшему в седло. — Держись!

Мы помчались. Не до красот природы, когда дождь на скорости заливает глаза, и мотоцикл начинает «водить». Как в той песне:… и нервы гудят и сомнения прочь. Сам удивляюсь, как в таком темпе удается проходить повороты… Тьфу, чуть не сглазил! Еле отрулил от стоящей в стороне сосны… а сбоку за ветром звон похорон. Держись, старина, держись. Есть, есть что-то упоительное в этой гонке… это неправда: машина, чтоб ездить. Пожалуй две трети пути мы проскочили. Мой взгляд прикован к дороге, нет даже секунды свободной, чтобы посмотреть на спидометр. Начинается… Ухабы, ямы… А, черт! Крутануло на сто восемьдесят градусов, мотор заглох. Прова нет. Где он? Мой друг выползает из глубокой колдобины с набитым грязью ртом. Подбегаю к нему.

— Не ушибся?

Вместо ответа он показывает большой палец и выплевывает грязь. Я почему-то начинаю хохотать. Почему-то у меня легко на душе. Мы подходим к мотоциклу насквозь мокрые и грязные, и к вящему удивлению мотор заводится и держит холостые обороты.

— Аккумулятор подзарядился, — обрел дар речи Пров. — Но это ненадолго. Километра через два он кончится.

— А нам больше и не надо.

С каким-то отупелым безразличием под струями дождя и грязи мы едем, вернее, ползем, пока двигатель не начинает давать перебои и потом окончательно смолкает.

— … и чувствую телом, он умирает,

он умирает, чтоб выжил я! -

пропел я вслух с видом победителя галактических гонок. — У нас еще запас времени — полчаса. Как они будут нас переправлять, интересно?

— Это их проблемы, — устало заключает Пров. — Мы на месте.

Прячем мотоцикл под седой разлапистой елью и медленно бредем через иззябший лес. Всхлипывает где-то, качаясь, продрогшая осина. В кисее мелкого дождя вырисовывается наша огромная сосна — ориентир. Прощай сказка, прощай лес — седой кудесник.

Мы шагнули вперед. Лес исчез, сухая каменистая пустыня окружала нас. И среди еще не развеявшейся прощальной тишины громоподобный раскат:

— СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре! СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь! Поле отключено!

Глава 31

Стены коридора, по которому мы шли, суживались из беспредельности. Вернее, одна стена становилась, оформлялась, делалась. И уже своими босыми ногами на твердой подошве ступал я по какому-то металлопластику, края надетой на меня хламиды иногда задевали стену. Мир, или мирок, вокруг меня определялся все конкретнее, все детальнее, ощутимее и явственнее. Сероватый пол был слегка ребрист, чтобы ноги не скользили при ходьбе или беге; светло-голубая стена служила хорошим контрастом для дверей, надписей и указателей; потолок давал яркий, но ненавязчивый свет. И хотя коридор был пуст, я чувствовал, что все здесь вокруг обитаемо. Пока обитаемо…

«Созерцай чистый ум и взирай на него со тщанием, не рассматривая его этими чувственными глазами, — говорил голос во мне, то ли предупреждая, то ли поощряя. — И вот, ты увидишь очаг сущности и неусыпный свет в нем, как он сам пребывает в себе и как взаимно обстоят вместе сущие вещи; видишь жизнь пребывающую и мышление, не направленное энергийно на будущее, ни на настоящее, скорее же на вечное настоящее и на наличную вечность; и видишь, как мыслит он сам в себе и не вне себя».

Определенность, определенность была во всем; не возможная действительность, а действительная возможность. Это был мир, похожий чем-то на тот, в котором я был возле озера, но в то же время совсем другой. Тот я назвал бы милым, естественным, всегда желанным, живым. Этот — искусственным, мертвым, враждебным.

Продолжая идти за Фундаменталом, я увернулся в Платона-Сократа.

Это — есть. Это — существует. Оно отлично от одного. Сущее — определенность, различие. Сущее есть одно в покое и раздельности. Иное сущего есть неразличимая и сплошная подвижность бесформенно-множественного. Иное не есть ни субстанция, ни вещь, ни масса, ни вообще что-нибудь так или иначе самостоятельное и определенное, ибо все что есть одно, одно и одно. Иное же есть как раз не-одно, не сущее. Свой смысл иное получает от одного. И нет ничего иного, которое было бы чем-то самостоятельно одним, наряду с первым одним. Но одно — теперь раздельно. Так вот иное и есть принцип раздельности и различия. Значит, попытка говорить о не-сущем, без примышления признаков, свойственных исключительно лишь бытию, неосуществима.

Значит, мыслить сущее я могу только тогда, когда мыслю тут же и не-сущее; когда мыслю немыслимое, то есть мыслить что-нибудь определенное я могу только тогда, когда это же самое мыслится и неопределенным, не-сущим и неохватным для мысли. Мыслить сущее можно тогда, когда оно мыслится тождественным себе и отличным от него, от безмысленного и от бессмысленного, когда оно есть координированная раздельность. Мыслить сущее можно только тогда, когда оно мыслится и покоящимся и движущимся.

Но одно и сущее должны быть как-то связаны между собой.

Мы все шли и шли. Совершенно невероятные, идиотские дроби скатывались с людо-человека. И я начал замечать, что мы ходим по кругу. Мне-то было все равно. Я-то ведь мог увернуться в разговор с Платоном-Сократом, оставив самого себя и здесь. Но Фундаментал уже явно подустал, шел тише, хотя все еще впереди, пыхтел, отдувался. Одышка его, что ли, одолевала? Шутки ради я нераздельно разделили себя на множество особей, пустив их по этому коридору. И теперь вереница «Я» шла за Фундаменталом, а он шел за вереницей «Я».

— Ладно, — наконец остановился он. — Уговорили. Воссоединяйтесь, мне и одного вас хватит.

Я соединил несоединимое, раз он так хотел.

— Пришли, — сказал он, все еще пыхтя и отдуваясь.

— Куда? — спросил я.

— Как куда? В Космоцентр, естественно!

— Центр по изучению Космоса? — уточнил я.

— Да нет… Именно — Космоцентр. Центр всего Космоса.

— У Космоса не может быть центра, — сказал я.

— Это у вас не может, а у нас — может. Вот он — центр, а вокруг него все крутится-вертится.

Мы стояли перед дверью, отличающейся от других дверей в этом коридоре тем, что она была больше. Тонкая линия в стене выделяла ее, а на уровне глаз значилось «0». Да, точно: «0», а на других дверях были цифры натурального числового ряда. Я это запомнил, еще когда мы делали по коридору круг за кругом. Людо-человек отдышался, поежился, похлопал себя по плечам и ляжкам, провел рукой по лицу и шее.

— Отлипли, — сказал он как бы сам себе.

Он уже не был тем людо-человеком, что ранее. Какое-то облегчение и отчаяние чувствовались в нем.

— А… Зовите меня, как хотите, — устало сказал он. — Все равно вы меня по имени ни разу не назвали.

Он был почти пяти локтей ростом, коренаст, кряжист даже. Лицо с крупными чертами, слегка одутловатое, желтовато-землистое, со множеством морщин. Глаза серые, усталые и внимательные. Волосы черные, седеющие. Облачен он был в комбинезон неопределенно светлого тона. На ногах ботинки с толстой подошвой. Он мог быть кем угодно, мне-то что. Но вот чего на нем не было, так это — дробей. Он понял мой взгляд, не удивление, нет (чего мне было удивляться), и сказал:

— Я теперь не людо-человек. Я — просто человек. Но оставаться им становится все труднее. Приглашаю.

С этими словами он приложил ладонь к двери, и она отошла сначала внутрь, затем вбок, образовав вход в какое-то темное помещение.

— Да будет свет, — негромко сказал Фундаментал, и свет зажегся. Дверь за ним мягко стала на свое место. Я оказался в круглом помещении, в шаре, который прозрачным полом был как бы разрезан пополам. В центре шара стояло кресло. Человек подошел к нему и сел. Вид простого «человека» был мне непривычен, тем более — этого, который будучи людо-человеком все время боролся с дробями. Я еще не мог назвать его человеком, но и людо-человеком он уже, действительно, не был. Пусть будет пока Фундаменталом, решил я.

— Садитесь, — предложил он.

Я подошел к нему, но садиться было не на что.

— Что же вы стоите? — удивился он. — Садитесь, не стесняйтесь.

— На трон или на лавку? — уточнил я.

— Да на что хотите. Это уж, как вам удобнее.

Я высвободил из виртуального мира почти точную копию его кресла, поставил его напротив Фундаментала и сел.

— Постоим, пожалуй, — неожиданно заявил он и встал.

Встал и я.

— А кресла уберите, — попросил он, — чтобы не мешали нашему разговору.

Мне-то что, я мог и постоять, а если и устану, то отделившись от себя самого, где-нибудь отдохну, оставаясь в то же время здесь на ногах. И я убрал кресло.

— И это уберите, — пнул он ногой свое.

— Но ведь это — иное, — сказал я.

— Как?! Вы не можете убрать кресло из Космоцентра?

— Могу, но только вместе с Космоцентром.

— Тогда не надо убирать его. Оставьте, оставьте, пожалуйста. Однако странно… Великолепно даже! Ну, да ладно… Вы видели когда-нибудь Космос?

— Да вы же мне его и показывали.

— А… помню, помню, как же… Ага… Космос — это порядок, упорядочение, украшение, красота. А тот еще не устроен… Да, да, не устроен. И проблема пространства и времени до сих пор не решена. Нравится вам в нашем мире?

— Да как сказать… Странен он и определен.

— Хорошо, хорошо. Договорились. Вот ваш виртуальный мир, он где?

— Нигде.

— И наш Космоцентр — нигде. Мы разговаривали с вами в вашем виртуальном мире, потом пошли. Шли, шли и очутились в нашем Космоцентре. Значит ли это, что Космоцентр находится в вашем виртуальном мире? Если следовать формальной логике, то — да. Но к вашему миру применима только диалектическая логика. То есть: да в смысле нет, или нет в смысле да.

— Да и нет одновременно и в одном и том же отношении, — уточнил я.

— А если я скажу, что ваш виртуальный мир находится в нашем Космоцентре? — с хитрецой спросил он и довольно потер вспотевшие ладони.

— Скажите, — согласился я.

— Так вот, дорогой мой виртуальный человечище! — Меня аж передернуло от этого вздорного и высокопарного обращения. — Ваш виртуальный мир находится внутри нашего Космоцентра. А если точнее, то на том самом месте, где вы стоите.

— Это не очевидно, — сказал я.

— Да очевидно, очевидно! Но нас могут подслушать. Посмотрите, не стоит ли кто за дверью?

Я не сдвинулся с места.

— Что же вы стоите? Посмотрите, посмотрите.

— Чего смотреть? Мы же оба отлично понимаем, что я не могу отсюда выйти… без вашей помощи… или разрешения.

— Так вы что, с самого начала это знали?

— Для меня нет начала и конца. Я просто это знаю.

— И тем не менее согласились. Торговаться будете?

— Зачем?

— Как, зачем? Чтобы я вас выпустил.

— Мне это не нужно.

— А что вам нужно? — обрадовался он.

— Ничего. У меня есть все. Вернее, я и есть все.

— Вот в том-то и дело, дорогой мой! Вы — все, начиная от кварка, глюонного клея и кончая Метагалактикой. И это все теперь взаперти в нашем Космоцентре.

— А-а… Вон вы о чем… Если что надо, сказали бы сразу, а то…

Я развернул одну, другую возможность, третью… все! Мы стояли посреди виртуальной Вселенной возле дома серии MG улучшенной планировки, который продолжал заселяться-выселяться. Бесконечно тянулся он во все стороны, вверх и вниз, вправо и влево. Виртуалы все таскали свои судьбы, ссорились с председателем домового комитета, разгружали жизне-скарб. От летней стужи кое-где пооттаивала первоматерия и теперь липла на ботинки людо-человека Фундаментала. Дроби с дробями в виде дробеющих дробей залепили ему лицо, шевелились под комбинезоном, жали подошвы.

— Что вы делаете?! — закричал он испуганно в каком-то последнем отчаянии.

— Пребываю, — ответил я.

— Выпустите! — хрипел он. — Выпустите! — И бегал в своей полусфере, стукаясь о стены очень уж неупорядоченно.

Для меня-то эти стены не существовали, ведь виртуальный мир нигде и не занимает никакого объема. Ну, в Космоцентре людо-человека, так в Космоцентре… Какая разница. Разница, видимо, была для самого Фундаментала. Он запаниковал и не мог найти выход из помещения «0».

— Спокойно, Фундаментал, — посоветовал я, впервые назвав его по имени. — Ищите и обрящете.

Но он успокоился не сразу, потыкался еще туда-сюда, самовозобладал все же, возложил ладонь на что-то, видимое ему одному, резво побежал, будто выскочил из парной на мороз. Я образовался возле него. А он было шарахнулся и от меня, но все же признал, хотя и был явно обижен на меня.

— Не ожидал от вас такой шуточки, — сердито сказал он. Но и сердиться-то ему особенно было некогда. Он все дробился и дробился, и это, видимо, причиняло ему страдание. И вид бесконечного числа подъездов Метагалактики угнетал его. Я полагаю, он думал, что у дома с бесконечным количеством подъездов нет угла. Мне пришлось даже взять его под руку, благо его дроби с ужасом отскакивали от меня. А ему это приносило даже некоторое облегчение, правда, локальное, там, где я касался его.

Угол дома с улучшенной планировкой мы все же обогнули, некоторое время шли по раскисшей материи-самой-по-себе. И дома уже не было видно, и фон рентгеновского излучения от акреции вещества на схлопнувшуюся Вселенную заметно ослаб, а он все поддавал и поддавал ходу. Меня-то одышка не брала, а он, видимо, очень торопился.

Вот и каблуки его ботинок застучали по металлопластиковому полу, появился и сам слегка рифленый серый пол, затем стена, светящийся потолок. Поплыли мимо номера дверей, но уже не в виде натурального числового ряда, а вразнобой. Возле одной из них с номером «0» я остановился, создал кресло, удобное, хотя и невзрачное на вид, пилку для ногтей, развалился в кресле и начал обтачивать виртуальные ногти, от нечего делать, разумеется.

Фундаментал несколько раз проносился мимо меня. Дробей на нем становилось все меньше, настроение его заметно улучшалось. Наконец, он остановился в изнеможении. Я из уважения встал, вернул виртуальному миру кресло, пилку и пыль от ногтей, всем своим видом являя, что обратился в слух.

— Туда можно заходить? — пропыхтел он.

— Почем я знаю, — ответил я. — Это ваш Космоцентр.

— Да я не об этом, Ваш виртуальный мир вы из него убрали?

— Как я могу убрать то, чего там нет?

— Не шутите со мной, — пригрозил он.

— Ни Боже мой! — сказал я. — Вы просто не привыкли еще, что виртуальный мир нигде не находится.

— Но ведь был же!

— Это только в возможности.

— Ничего себе возможность! Чуть не съели… Лучше бы уж вши или блохи! Так мне можно туда войти?

— Воля ваша…

— Я что, бестолково выразился?

— Отчего же… Вполне толково. Вас беспокоит, не развернулся ли там виртуальный мир? Нет, если сам не захочет этого. Кто виноват, что вы его туда заманили? Нет, если вы не будете считать, что он ваш пленник.

— Так он все-таки там?

— И там, и не там. Он нигде, и, значит, везде. Поймите же, Фундаментал, к нему неприменимо понятие пространства, или даже просто вопроса «где».

По его лицу было видно, что он колеблется, приглашать меня или нет в помещение за дверью с индексом «0».

Глава 32

Встреча почему-то оказалась более официальной, чем проводы. Я, конечно, не ждал дружеских объятий, но и эта спешка, нервозность, какая-то подозрительность, неприятно поразили меня. Первое, что они сделали, это чуть ли не сорвали с нас браслеты с часами. Мы, правда, оба с удовольствием избавились от надоевших за сутки «наручников». Браслет и часы были настолько массивными, что не умещались под рукавом моего пиджака и изрядно надавили запястье. И только после этого на нас напялили шарошлемы.

Орбитурал спросил про мотоцикл и, выслушав мой ответ, сказал: «Плохо», добавив какое-то ругательство. Затем последовали короткие вопросы и столь же лаконичные ответы.

— Смолокуровка существует?

— Да.

— Именно в пятидесяти двух километров от этого места?

— Примерно.

— Крещение приняли?

— Да.

— Что-нибудь из ряда вон выходящее было?

— Смотря из какого ряда, — сказал Пров.

— Вы что, СТР пятьдесят пять… вопроса не поняли?

— Из ряда вон вышла бутылка наипрекраснейшего вина.

Орбитурал воззрился на меня.

— Были странности, — сказал я. — Датчики наверняка все зафиксировали.

— Вылетаем! — приказал Орбитурал.

К ионолету шли молча. У трапа я остановился и взглянул на пустыню, простирающуюся до самого горизонта. Мертвенные серо-коричневые тона нагнали на меня тоску. Что произошло здесь с нами? Кое-что я знал, но только непонятные мне факты, а не их объяснения. Наверняка, больше знал Пров, хотя ему еще не известно, что произошло со мной. Рассказывать при свидетелях я не хотел. Все равно придется докладывать Орбитуралу. Не скроешь. Но некоторые тонкости будут предназначены только для Прова. Много больше нас обоих знал, конечно, Орбитурал. Но вряд ли он поделится с нами тайнами, в которые посвящены Солярион и сам Галактион.

Ионолет обогнул гдом.

Мы прошли через специальное «чистилище» ГЕОКОСОЛа, переоделись в карантинную одежду, правда, личные вещи нам разрешили взять. Молчаливые люди в синих халатах проводили нас в отсек с пластиковой дверью без замка и ручек, но тем не менее плотно ставшую на свое место, как только мы вошли. Две медицинские койки с жесткими подголовниками, застеленные простынями, стол, привинченный к полу, да пара сверхлегких табуретов — вот и вся обстановка. Да… Телефон все-таки был, скорее всего местной связи. Стены голые, никаких внешних видимых «штучек», но, для кого надо, мы были как на ладони. В этом уж можно было не сомневаться.

— Похоже на арест, — сказал Пров, всегда воспринимавший события как неизменную данность, и завалился на койку.

Я еще походил туда-сюда, заглянул в туалет и последовал примеру Прова.

— Как тебе спалось одному в лесу?

— Шикарно. Провозился с генератором, а когда стемнело, залез в стог сена и потерялся до утра. Даже снов не видел.

— И никаких кошмаров?

— Нет, никаких. — Пров сделал ударение на последнем слове.

— А вот у меня…

— Никаких кошмаров, — повторил Пров, но уже с многозначительной ленцой.

Дверь вдруг отошла в сторону, и во всем блеске своего мундира, осанкой прямой и несгибаемой, с лицом важным, словно он только что раскрыл космический заговор, в отсек вошел Орбитурал. В руках он держал папку. Я, по привычке быть дисциплинированным, вскочил, а Пров остался лежать, как лежал, закинув ногу на ногу.

— СТР полста пять — четыреста восемьдесят четыре! Почему не приветствуете стоя старшего по составу?

— Живот болит, — довольно-таки нагло пробасил Пров.

— В раю побывали, так и зазнались? Не пришлось бы в ад попасть!

— Не пугай, начальник. Ад я уже прошел, а вот рай — впервые.

— Вопрос можно? — поспешил я прервать их нежелательно обострившийся диалог.

— Задавайте.

— Как понимать эту закрытую дверь?

— Карантин на трое суток. Вам ведь не привыкать.

— В таких условиях?

— Условия определяем мы.

Всячески подчеркиваемое им различие между нами и до наивности очевидное желание доказать во что бы то ни стало всем и вся его — Орбитурала — главенствующую роль в этом мире так и перли из него наружу. Или он играл непонятную для нас роль?

— Ради вас, — продолжил он, — неслыханное дело! — мы отключили силовое поле.

— Зато сэкономили энергию, — подал голос Пров. Он явно нарывался на неприятности.

— Прекратить болтовню! — сорвался на крик Орбитурал. — Вы уже однажды разболтали служебную тайну. А сейчас… — Он внезапно успокоился и с подчеркнутой торжественностью открыл папку и положил на стол лист пластиковой бумаги с эмблемой «Г.П.Т.» — Предупреждаю: все виденное вами является геополисной тайной. За разглашение — преследование на срок до десяти лет. А для вас, СТР полста пять… — по максимуму. Подписывайте.

Не вступая в дальнейшие пререкания, мы подписали бумагу.

— Через неделю встретимся, — зловеще пообещал с порога Орбитурал.

— Эк его разобрало, — рассмеялся Пров, опять заваливаясь на койку.

— Зачем ты его злишь?

— Нарочно. Пусть слышит, что мы ему нужны больше, чем он — нам… Ну, только общее впечатление о твоем хождении к святым местам.

— В чудеса я не верил…

— И что же…

— Наш спор ты выиграл. На двести процентов. Потому что это было не во сне — наяву. Очень уж было интересно увидеть тебя лежащим — никогда не угадаешь, где — живым в саркофаге! Фараон, правда, из тебя никудышный, но несли с почестями…

— Погоди, — с какой-то нервозной поспешностью приподнялся Пров. Руку отлежал… — Он многозначительно поводил пальцем по стене. — Пусть создадут нам соответствующие условия. Бутылочку помнишь?

И он прочел мне лекцию о виноделии далеких веков, о методах дегустации, о вкусе, запахе и цвете вин. Откуда только знал, или импровизировал на ходу? В разговорах на эту и другие интереснейшие темы мы незаметно скоротали вечер, съели «тюремный» ужин и затихли, предавшись каждый свои мыслям.

Что-то заставило меня проснуться раньше обычного. Времени было только половина пятого, еще спать бы да спать, но сна как не бывало. Я сел, настороженно вслушиваясь в предрассветную тишину. Бодро чеканя шаг, тикали настенные «ходики». Старинная резная мебель смутно вырисовывалась в свете ночника. Я же должен был заночевать в сторожке… Картина в рамке, как и тогда, на своем месте. Галина Вонифатьевна, должно быть, спит. Для чего я здесь? Ах, да… Картина… Я же задумал ее украсть… Полотно, исполненное какой-то мистической силы. Я беру ночник, подношу его ближе к картине, всматриваюсь… По-моему, нечто подобное, отдаленно знакомое, мне где-то приходилось раньше видеть… Определенно приходилось… С каким мастерством выписаны лица, нет, не лица, а чувства людей! Рука гения. Библейский сюжет: Христа ведут на распятие.

Странный, неясный звук органа, трепетный как крылья мотылька, едва уловимый, точно приглушенный вздох, возникает во мне. Так, вероятно, звучит струна тончайшей паутинки, тронутая невесомым лучом далекой звезды. Непонятное томление охватывает мою грудь. Словно кто-то, по-кошачьи вкрадчивый, держит мое сердце в мягких мохнатых лапках и гладит, гладит его, ласково и терпеливо уговаривая идти куда-то.

Мелодия чего-то несказанно желанного, забытого и потому еще более желанного, пеленает в свою прозрачную ткань смущенные мысли, колышется, переливаясь нежными тонами зовущей, манящей, влекущей волшебной музыки. Вот мелодия распадается, образуя отдельные, более высокие звуки. Они кружатся где-то в глубине моего Я, то сближаясь, то расходясь, складываются в какие-то ряды, напоминающие чужестранные слова, и снова выстраиваются в тончайшую мелодичную линию. Я чувствую, почти осязаю, как эта линия обрастает все новыми, возникающими из ниоткуда звуками, утолщается, становится крепче, ощутимее и вдруг в какой-то критический момент обрывается. Зовущие звуки опять хаотически роятся в темноте моего сознания.

Трое легионеров в легких латах с копьями наперевес наступают прямо на меня. Не может быть! Это же картина… Но она пришла в движение! Ослепительно голубое небо, какое бывает только весной. Искрятся инеем камни на краях дороги на Голгофу. Утрами еще заморозки… Я, не чуя ног, пячусь в сторону, чтобы пропустить латников. Где же сам Христос? Вот Он. Погруженный в Себя, в Свое страдание. Он бредет, шатаясь, в рваном белом хитоне, никого не замечая. Низкие лучи утреннего солнца золотят Его волосы, ниспадающие на плечи. Я же свидетель, о, Господи! Я же свидетель Твоего пути на Голгофу!

Слезы катятся по моему лицу. А где же крест? Ах, да… Крест уже там, вкопан в землю…

Процессия минует меня. Следом, метров через сто легионеры подталкивают копьями двух оборванцев, легко сдерживая наседающую толпу, зажатую в стенах тесных улочек Иерусалима. Я не могу тронутся с места…

Струна оборвалась, паутинка лопнула, невесомый луч звезды затуманился и исчез.

Я лежал в темноте, задыхаясь и плача. Потом начал немного успокаиваться, вслушиваясь в ровное дыхание Прова, всхлипывая еще иногда и утирая слезы ладонью. Странное облегчение охватило меня.

Прошло, наверное, с час времени. Я приподнялся на локте, пытаясь разглядеть Прова.

— Да не сплю я, не сплю, — неожиданно сказал он. — Так уж получилось. Прости.

Мне не было стыдно за свои слезы.

— Скажи, Пров, в Иерусалиме бывали весной заморозки?

— А-а… Вряд ли…

— А Христа распяли утром или вечером?

— Ближе к вечеру, — прогудел Пров. — Обратил я тебя в свою веру?

— Не в свою. Но я понял, кто ты. Ты мой настоящий крестный отец.

— Что ж, спасибочки на добром слове. Значит, я еще кому-то нужен. А крещение, по христианскому обычаю, полагалось бы отметить.

Глава 33

Фундаментал все же пригласил меня в шаровидное помещение «0». При этом он как-то странно принюхивался, приглядывался, прислушивался. Но кроме одного единственного кресла в центре шара ничего не было.

— Присядем, пожалуй, — сказал он и тут же спохватился. — Нет, нет, я все сам. Ведь вы в гостях. Сейчас, сейчас… — Он на мгновение сосредоточился, кивнул сам себе ободряюще, сказал: — Кресло, такое же.

В двух шагах от него пол вспучился, забулькал, пошел пузырями, образовал куб, оформился в кресло и затих.

— Садитесь, — предложил Фундаментал. — В ногах-то ведь правды нет.

— Да и в голове — тоже, — ответил я.

— Ну, будет, будет. Мы же — друзья. Уж и пошутить нельзя…

Мы сели. Технология у них была интересная, чисто материальная, конечно. Меня — виртуального человека, обретшего свое «Я», он еще терпел, нужен был я ему зачем-то. Меня можно и пригласить и проводить дружески. Но виртуальное кресло уже внушало ему неприязнь и страх. Внутренне он еще не мог согласиться, что я и виртуальное кресло — одно и то же. Ну, да это его дело…

— А вы штучка, — сказал он. — Штучка, штучка! Вы не просто одно, вы — одно сущее.

— Ага, — сказал я. — А как же.

— Но одно, в диалектическом освещении, отвергает все эйдосы и категории, а сущее, в том же самом освещении, абсолютно требует все эйдосы и категории. Получается противоречие. Как же его разрешить? И где тут логика?

— А отрицание категорий, или, вернее, всеотрицание, и утверждение категорий, вернее, всеутверждение, требуются мыслью одновременно с абсолютной необходимостью. Разум просто-напросто требует совмещения отрицания и полагания. Это не отсутствие логики и тем более не логическая ошибка, а — настоящая и истинная логика, какую обретает разум в качестве последней и уже более ни на что не сводимой логики виртуального мира. — Все-таки я был, в том числе, и диалектиком. Виртуальным, разумеется. — Одно сущее есть некое целое, частями которого являются одно и сущее. А так как каждая часть этого целого продолжает сохранять природу целого, то есть каждая часть одного — и едина, и суща и каждая часть сущего — и суща, и едина, то одно сущее есть беспредельно-многое.

— Задурили вы мне голову, — сказал Фундаментал. — У Ильина все проще. Единство и борьба противоположностей! Хоть и непонятно, но ясно.

— Ну, вот и вы уже начинаете рассуждать диалектически.

— Приходится, — согласился Фундаментал. — Куда денешься? Я вот даже ваше-Платоново «Государство Российское» пытался изучать. И должен признать, без диалектики нам не обойтись.

— Так, может, Ильина вам сюда пригласить?

— Пока нет. Массы не созрели.

— Или Платона?

— А в этом отношении я сам пока не готов. — Фундаментал немного расслабился, все-таки, как-никак, а находился он в привычном для него месте — центре Космоса. Он даже откинулся в кресле, положил ногу на ногу, покачал носком испачканного в первоматерии ботинка. — Значит, ваш виртуальный мир находится нигде? — Не то спросил, не то задумался он.

— Да, как одно, он нигде не находится. Но как одно сущее, он находится в определенном месте, а именно в самом себе и в ином. Одно, поскольку оно — целое, находится в ином, а поскольку существует во всех частях, оно — в себе, и, таким образом, одно необходимо и само в себе и в другом.

— Непонятно, но убедительно. Особенно ваш эксперимент с образованием виртуального мира в самом центре Космоса, вот здесь то есть.

— Как скажете…

— Нет, нет! Повторять не надо.

— Как скажете…

— А вы можете представить, что ваш виртуальный мир находится конкретно «где-то»?

— Могу, если под «где-то» иметь в виду сам виртуальный мир и его иное.

— Да нет, — поморщился Фундаментал. — «Где-то» — это значит в пространстве, с такими-то и такими координатами. Конкретно.

— В виртуальном мире нет никакого пространства.

— Да знаю я, знаю, — уже злился он, пытаясь в то же время самоуспокоиться. — Я хочу знать, можете ли вы это представить?

— Могу.

— Я вам сейчас покажу кое-что. — Фундаментал рассеянно посмотрел по сторонам, постучал пальцами по подлокотникам кресла, сказал: — Метагалактика. Вид из космического корабля в одном парсеке от Солнца.

Свет мгновенно погас, и зажглись звезды. Если Фундаментал думал ошеломить меня, то напрасно старался. Вид звездного неба был для меня привычен. Отличие, конечно, было. Если в своем виртуальном мире я видел все звезды сразу и каждую в отдельности, то здесь сияли лишь некоторые, тысяч пять-шесть. Космос медленно вращался, звучала негромкая приятная музыка, в которую иногда диссонансом врывались посторонние скребущие звуки.

— Ось смажьте, — посоветовал я.

Но Фундаментал меня не слышал. Он чуть приподнял голову и взирал на Космос со слезами на глазах. Я не стал его тревожить. Картина действительно была потрясающая. Что могли сообщить мне эти светящиеся точки? Я знал о них все, в розницу и оптом, но было что-то еще, кроме знания. Это что-то обволакивало меня печалью и радостным светом. Оно убаюкивало и будило, несло на своих легких волнах, ласково качало и омывало свежестью. Так, так, все так… Смотреть на эти разумные светлячки, слушать их музыку, осязать всем свои существом их лучи. Всегда, вечно.

Тоска по этому ставшему миру несла меня. Существуй, радуйся, мысли. Взирай удивленными очами, тоскуй и рвись из своей души, плачь и смейся, страдай, проси прощения и прощай сам, узнавай и чувствуй… Красота, украшение, порядок, Космос.

Я чувствовал, что сейчас заплачу. Почему? Зачем он мне, если у меня есть все, если Я — сам есть все, и этот Космос в том числе?

Это иная, другая жизнь. Я сижу на берегу ее океана… безграничного, безбрежного, вечного…

И этот людо-человек, что напротив меня… Потрясенный, испуганный, увидевший ничто.

— Так все-таки, ты кто такой? — спрашивает он.

— Я? Может быть — ты… или — не ты.

Он не понимает. Конечно, это же другой мир. Как ему понять меня? Как мне понять его?

— Хорошо тебе в этом мире?

— Хорошо… — Он отвечает сразу, не задумываясь. — Договорились, — говорю я.

И Космос исчез.

— Запись, — сказал Фундаментал. — Случайно оказалась в Космоцентре. Иногда просматриваю. Это — наш мир. Существует около восемнадцати миллиардов лет.

— Знаю. Восемнадцать миллиардов две тысячи один год, — уточнил я.

— В самом деле? С такой точностью? Выходит, что вы и о времени имеете представление?

— Имею. Я имею время.

Мне сейчас не хотелось с ним говорить. Разговор разгонит светлое и печальное настроение, вызванное красотой Космоса. А я не хотел его терять. Но и огорчать Фундаментала, так сентиментально окунувшегося в свое прошлое, не хотелось. Я оставил себя, как благожелательного слушателя здесь, а сам ушел.

— Вот вы с точностью до года определили возраст нашего Космоса… — осторожно начал Фундаментал. — А вы, вы сами имеете возраст?

— Имею и не имею, — ответил я. — Одно по времени моложе и старше себя самого, так и иного. Равным образом оно не моложе и не старше ни себя, ни иного.

— Вас послушаешь, так ум за разум зайдет, — буркнул Фундаментал. — У нас все проще. Вот мне, например, пятьдесят лет. И я на двадцать восемь лет старше вашей жены. Следовательно, ей двадцать два года И я всегда буду старше ее на двадцать восемь лет, а она, соответственно, всегда будет моложе меня на двадцать восемь лет. Правда, «всегда» — это не в буквальном смысле, но все же… А дети у вас есть?

— Детей у меня сколько угодно… виртуальных, конечно.

— И что они, старше или моложе вас?

Я, если можно так выразиться, остолбенело уставился на Фундаментала: он ничего не понял!

— И старше, и моложе, и моего возраста одновременно.

— Ну добейте, добейте меня! Чего уж тут церемонится! — взмолился Фундаментал.

— Не собираюсь я вас ни бить, ни добивать. Вы спрашиваете, я — отвечаю. И чтобы вам стало уж окончательно понятно все, добавлю, что мои дети являются и моими родителями.

— Все?

— Все.

— Да… Видно ваши родители хорошо поработали! И, конечно, они тоже и старше, и моложе, и одного возраста с вами?

— Естественно. Вот вы все и поняли.

Глава 34

С тихим шорохом отъехала в сторону дверь, и в наш отсек ввалился человек в спортивном костюме. Мы с удивлением опознали в нем Орбитурала. Но что с ним? Вроде он и не он. Глаза сияют добродушием, рука приветственно тянется к нам, и вообще он с виду — рубаха-парень.

— Спешу вас обрадовать, ребята: вашу просьбу об улучшении жизненного пространства решено удовлетворить. Я пробивал, между прочим.

Он крутит головой, в недоумении глядя на нас по-очереди: что это мы не рассыпаемся в благодарности.

— Покупаете, значит? — прямо, но с улыбкой спросил Пров. — Я бы не против, да только не за суперконсервы.

— Да что вы, ребята! Все по высшему классу. Я сам такое видел раза три в жизни. Не говорю уж, что никогда не увижу того, что явилось вам там.

— Что скажешь, Мар? — прервал его словотворчество Пров.

— Как продолжение карантина? — поинтересовался я у Орбитурала.

— Да. Это счастье для вас одних и на двое суток. Но там есть все и даже больше того… там есть девочки.

— У-у… — прогудел Пров. — Я же холостяк. Едем. Надеюсь, вы при экипаже?

— Кар, как говорится, у подъезда. И зовите меня в неформальной обстановке просто: Ныч. Договаривались же.

Мы спустились в трансгдомный туннель планетарного значения (никакой вони, никаких скафандров, блеск и чистота), уселись в мягкие кресла приземистого обтекаемого кара. Одновременно, спереди и сзади, тронулись еще два кара сопровождения. Что-то случилось там, в верхах. Почему-то мы стали важными персонами.

Скорость была просто бешеной или казалась такой из-за близости полированных стен. Орбитурал все оправдывался за вчерашний визит, а мы милостиво его успокаивали. Пластиковые стены сменились на красный гранит, ушли в стороны, растворились в темноте. Скорость упала, и мы остановились у подъезда старинного особняка. Так, по крайней мере, мне показалось. Особняк был ярко освещен. Узорные решетки ограды, фонари на чугунных столбах у входа, огромные резные, ажурно выполненные двери, литые бронзовые канделябры внутри, зеркала, парадная лестница — все было настоящим.

— Дом в вашем распоряжении, — ворковал Ныч, сопровождая нас на второй этаж. — Полная безопасность, вокруг на сто километров ни души.

Это, конечно, с намеком, что отсюда невозможно удрать. Стены огромного зала тлеют мягким светом будто догорающей зари. Многообразие и позолота лепных украшений, тонкий аромат цветов, стволы пальм (если только это действительно пальмы), по-лакейски изогнутые в изящном полупоклоне; ленивая, изнеженная тишина, сыто лежащая на цветочных клумбах; сонный покой, бездумно взирающий на нас с каждой вещи и как бы подчеркивающий нашу ничтожность в этом особняке.

— Буду с вами откровенен, — вы же надежные парни, презирающие подлость, — здесь бывают большие люди. — Орбитурал многозначительно поднял указательный палец вверх, к потолку. — Теперь сюда, в этот уютный кабинет. Располагайтесь, как дома.

— За какие заслуги нам такая честь, Ныч? — спросил Пров. — Только не лукавьте.

— Ответ в компьютере. Советую ознакомиться внимательнейшим образом. В субботу вам предстоит отчет перед Галактионом.

— Ого! — только и сказал Пров.

Ничего себе встреча! Значит, дела касаются не только Земли и Солнечной системы, но и всей Галактики!

Между тем, две девушки в очень уж коротеньких юбочках и полупрозрачных блузках, но, тем не менее, со строгими выражениями на хорошеньких личиках, подали вина и самые натуральные закуски, какие я никогда и не видывал, на круглый стол и тотчас же после этого удалились. Пров с видом опытного человека откупорил бутылку. У Орбитурала аж ноздри вздрогнули.

— Натуральное? — небрежно спросил Пров.

— Еще бы! — поперхнулся Ныч и закашлялся.

— Нуте-ка, благодетель наш, промочите горлышко. Мы же не в официальной обстановке. С крещением тебя, Мар. Какие никакие, а плоды сего таинства уже появились пред наши очи. Богохульствую, конечно, прости, Господи!

— Поздравляю и я вас, планетурал второго ранга, Мар, — светлея от удовольствия лицом, провозгласил Ныч и залпом осушил бокал.

— Планетурал? Да еще второго ранга! Далеко пойдешь, Мар. — Пров подмигнул мне. Он бы и по спине меня дружески ударил, да боялся, что я расплещу драгоценную влагу.

— Ну, отдыхайте, не буду вам мешать, — засуетился Орбитурал. — Жучков здесь нет. Вы же видите, что я с вами свободно разговариваю. Так что не стесняйтесь.

— На посошок, Ныч, — коварно ухмыльнулся Пров. — Жучков же нет.

— Вот именно, вот именно. Ваше здоровье. Винцо недурное.

— Все пройдет, как с белых яблонь дым, — сказал Пров.

— Правильные слова. Вот и сами яблони уже прошли. Ладно, пора. Про компьютер не забудьте.

— Огромное благодарение за заботу о нас, грешных, радетель вы наш. И последний вдогонку. Бог троицу любит.

Пров с чувством пожал ему руку. Ныч чуть было не полез целоваться, но вовремя спохватился, и мы расстались.

— Вот теперь можно и поговорить. С чего начнем? — Пров не торопясь допил свой бокал.

— Вот с этого. Не знаю только, или мне удалось их провести, или они специально не обратили внимания.

Я протянул ему нечто, завернутое в пластиковый пакетик. Пров недоуменно посмотрел на мою ладонь и сначала недоверчиво потрогал, а затем уж взял и развернул находящуюся внутри бумажку.

— Что это? — остановил он на мне свой вопрошающий взгляд.

— Тебе лучше знать. Ведь это твоя дикая фантазия прогулялась по лесу. Ну, а это, по всей вероятности, ее извращенный плод.

Пров растерянно уставился на пакетик.

— Да, но… Я ведь шутки ради подсунул тебе в карман записку, но совсем иного содержания. Там у меня было написано: «Привет от тети Моти». А тут… «Не спасесси! Пров». Хотя тоже смешно.

— Уж куда смешнее…

Пров углубился в изучение послания от самого себя. Я молча наблюдал за ним, силясь сообразить, что бы все это значило? Итак, мы имеем, с одной стороны, категорическое утверждение Прова о другом содержании записки, а, с другой, — вещественное доказательство обратного. Следовательно, если утверждение Прова истинно, — а я в этом нисколько не сомневался, — и видоизмененная запись — тоже достоверный факт, не зависящий от нас, значит, стройная система мироздания где-то дала трещину, тем самым позволив каким-то неведомым силам вмешаться, причем, материально, в события нашего похода в Смолокуровку.

— Хорошо, — сказал я, отвлекая Прова, вцепившегося в листок. — Давай по совету Ныча займемся компьютером. Может, что узнаем?

На экране замелькали фрагменты нашего путешествия, отснятого видимо, «несъемными датчиками» — наручными часами — с интервалом в одну минуту. Собственно, это был смонтированный на компьютере фильм со вставками недостающих деталей. Когда дошло до встречи с монахами, Пров, буквально, въелся глазами в изображение. Лицо его побледнело, губы нервно дрожали, остановившийся на чем-то взгляд стал отсутствующим и каким-то жутковатым. Я хотел окликнуть его, когда двойник в саркофаге появился на экране, но что-то меня удержало. Вероятно, подсознательно я понимал, что сейчас здесь происходит нечто важное, чему нельзя мешать. В таком оцепенелом состоянии Пров пребывал минут десять и только бегающие по экрану зрачки выдавали напряженную работу его мысли. Он снова и снова возвращал саркофаг на исходную позицию, крупно и по частям расчленял формулы на его боку. «Что он в них нашел интересного, — удивлялся я. — Ну, формулы; ну, на саркофаге, но не век же на них пялиться…»

Наконец, он встрепенулся, как бы стряхивая с себя магическое наваждение, и поднял на меня широко раскрытые глаза. На лбу его выступила испарина.

— Все понятно, — заговорил он. — Именно формулы должны дать ответ на вопрос, как очутилась у тебя эта записка. И вот это именно и хотят знать в верхах, потому нас так и ценят. Вернее, тебя. А фотоаппарат соврать не может, — ты же знаешь.

По лихорадочному блеску глаз моего друга я понял, насколько это серьезно.

— Во-первых, успокойся, а во-вторых, давай-ка пропустим по бокалу. Формулы от нас не убегут. И ты будешь единственным их толкователем.

— Куда там, единственным! Весь ГЕОКОСОЛ, наверное, занят мозговым штурмом этих иероглифов.

Я подождал, пока он, выбрав более крепкий напиток, пропустит рюмочку.

— Объясни хоть, что тебя так взволновало? Двойник?

— Не только и не столько. Где они взяли мое имя? Я же не подписывался в своей записке. Но в ходе их эксперимента, так скажем, что-то было не учтено, упущено, и по каким-то причинам программа пуска «протекла» на бок саркофага в виде формул. А формулы интересные… похожие на те, что известны нам, но с какими-то поправками. К примеру, формула гравитационного поля. Помнишь ее?

— В общих чертах.

— Так вот, гравитационное поле какого-либо объекта равняется нулю, бесконечности, какой-то постоянной величине, уменьшается и увеличивается. Сразу! Не при каких-то разных условиях, а сразу. И еще… Кто-то проверяет нас на смышленость. Есть формулы, проще которых уже ничего нет.

— Какие же?

— Сколько будет: дважды два? — неожиданно спросил он.

У меня глаза на лоб полезли:

— Четыре…

— А кто-то утверждает, что вовсе не четыре.

— И сколько же? — поинтересовался я, считая, что он меня разыгрывает.

— А сколько хочешь.

Воцарилось долгое молчание.

— К черту! — снова очнулся Пров. — Эту проблему в лоб не возьмешь. Пусть ГЕОКОСОЛ ломает голову. Девчонки!

Впорхнули две наши феи.

— Хватит кукситься в одиночестве. Гитара у вас найдется?

— Гитара? — растерянно сказала одна.

— А что это такое? — спросила вторая.

— Ну, это такой деревянный ящик, по форме очень похожий на вас: груди, талия и эта… попа. А шея длинная-длинная и со струнами.

С трудом, но откопали где-то вполне приличную гитару.

— Подсаживайтесь к нам и по рюмашке, а то одичаете в этих хоромах. Что вам спеть? Мару я уже надоел со своими песнями.

— Про любовь, конечно.

— Заказ принят. Только не воспринимайте всерьез. — Он минут пять повздыхал сокрушенно, настраивая инструмент, потом запел своим хриплым, но проникновенным голосом:

Еще не любовь, пока не любовь.

Я только слегка захмелел.

И загодя ты для меня не готовь

безумца печальный удел.

Возможно, в полночном темном углу,

А, может, средь бела дня,

хмель радостно встретит и шит-оглоу

зеленой дубиной меня.

Остатки рассудка и трезвости враз

исчезнут и я, как в бреду,

к бездонному темному озеру глаз,

вдрызг пьяный, топиться пойду.

Когда утоплюсь, люди скажут: «любовь»!

Но ты хоронить не спеши,

ты койку, чтоб крепкой была, приготовь,

дрынок, да смирительных пару для вновь

изъеденной болью души.

Девчонки были в восторге.

Глава 35

— Понять-то я, конечно все понял, — ответил Фундаментал, — но, вероятно, в вашем, диалектическом смысле: понял, ничего не понимая.

— Так и есть, — согласился я.

— Теоретические изыскания всегда были для меня затруднительными. Я, видите ли, больше практик. Люблю все пощупать своими руками. То, что вы говорили о старше-младших дете-родителях, вы и доказать можете?

Наверное, у него слегка крыша поехала, раз он попросил такое. А может, действительно практику любил больше, чем теорию.

— Могу, конечно, — бесстрастно ответил я.

— Любопытно было бы посмотре… — Он сообразил! Он все понял, потому и не докончил слово, но было поздно. Стало поздно!

Бессчетное количество моих детей копошилось возле дома с улучшенной планировкой — самого лучшего из миров. Обросший фундаментальными дробями людо-человек весь сжался, съежился, но не запаниковал. Расширенными от страданий зрачками смотрел он на меня, и я решил не затягивать эксперимент.

— Дети мои! — позвал я.

— Клянусь собакой, папаня зовет! — сказал Сократ, которому было годика два с семидесятью, закусывая чемерицей.

— По-турецки — пять, по-совецки — семьдесят пять, — докладывал Ильин, колотя по голове некоего Богданова всем тиражом своей великой книжицы «Кретинизм и эмпириоматериализм».

Пионер Петя прицелился пальцем и пустил из него баллистическую ракету, разорвавшую меня в клочья. Александр Македонский приставил к моим плечам лестницу и взял приступом рекордный вес. Дуська с Межениновки опрудилась. Эти орали, те плакали. И наоборот, те орали, а эти — плакали. И каждого нужно было или поцеловать в лобик, или похлопать по плечу, по попке. А людо-человек все страдал.

— Папани, мамани! — воззвал я.

— А? Что? — спросил Ильин, подозрительно поглядывая на меня. — Не имманент? Нет? Смотри, имманенизмом не занимайся!

— Цветик мой! — воскликнула Клара Цеткин и тут же учредила, приняв меня за девочку, Международный мужской день. Да причем, еще и в каждый день! В виртуальном мире, впрочем, это было не очень-то и важно. Но праздник есть праздник.

— Пороть! — заявил Сидоров.

— Трудовое воспитание…

Им только позволь, я знал, заняться моим воспитанием… Ладно, хватит.

— Вселяемся-выселяемся, — предложил я. И они кинулись штурмовать подъезды.

Фундаментал уже до ушей оброс фундаментальными антидробями, которые кучковались под его комбинезоном и на лице. Спасать надо было людо-человека, спасать! Впрочем, он и сам не дремал. И, когда толпа дете-родителей начала рассасываться, выставил вперед ладонь, нашаривая дверь шаровидного отсека Космоцентра. Сейчас он вел себя увереннее, чем в прошлый раз, и справился с мнимой задачей быстрее. Я догнал его лишь, когда вокруг уже ничего не стало.

— Я вам доверял, — обиженно фыркнул Фундаментал. — А вы…

— Так ведь сами же просили…

— Просил… Понимать надо!

Появился коридор Космоцентра и я поотстал. Пусть себе бегает, стряхивая дроби, мне-то торопиться некуда. Я шел медленно, разглядывая ничем не примечательную стену коридора, оживляемую лишь прямоугольниками дверей с номерами, да надписями типа: «Туда-сюда». Все двери были плотно прикрыты, и я не делал попыток открывать их, незачем мне это было. Пусть это и отстоявшийся, устоявшийся определенный мир, но все же не тот, что влек меня.

И вдруг я увидел слегка приоткрытую дверь. Можно было пройти мимо, а можно было и заглянуть. Я был уверен, что туда, куда людо-человеки не пожелают меня впустить, дверь будет надежно заперта. Я отодвинул дверь и вошел. Тем более, что Фундаментал должен был сделать еще кругов пять по коридору. Передо мной было жилье людо-человека, не жилой-нежилой отсек виртуалов, а именно жилье. Чистый стол, застеленный синтетической скатертью с кисточками. Шкаф для одежды, рабочий столик с компьютером, туалетный столик с зеркалом, кресла, кровать в углу, картины с непонятными мне сюжетами. Еще одна дверь, не такая, как входная, а открывающаяся на шарнирах, узкая щель между дверью и косяком. Непонятный шум, доносящийся из-за неплотно прикрытой двери. Не скрывают, значит, приглашают, подумал я. Осторожно открыл я и эту дверь.

На узорчатом полу стояла человеко-самка, с распущенными волосами, поднятыми вверх руками, в пол-оборота ко мне, нагая. Вода из душа сильной струей била ее по плечам и спине. Я был уверен, что открыл дверь бесшумно, но человеко-самка оглянулась. Оглянулась спокойно, неторопливо, словно ждала меня. Я задохнулся. Это была моя жена. Впервые я увидел, как с ее острых сосков скатываются не омерзительные дроби, а искрящиеся, вспыхивающие капли прозрачной воды.

Я молчал, молчала и она, слегка поворачиваясь влево-вправо под струйками душа. Я никогда не видел человеко-самок такими… такими совершенными. Что-то перевернулось в мой душе, рухнуло, сбилось, сломалось. Она была живым, теплым миром, Вселенной, Космосом. Мне захотелось взять ее на руки и уйти на берег того озера, над которым по ночам сверкали те звезды. Тот мир стал бы полным, завершенным, если бы в нем была она, озеро звезды и Я-сам.

— Оставайся, — сказала она. — Спинку потрешь…

На миг она совместилась с той человеко-самкой, моей женой, которая спрашивала, что я буду делать со временем, которое принес в пакете. Тот мир разлетелся вдребезги, мгновенно восстановился вновь. А она все стояла, поблескивая влажной гладкой кожей, и смотрела на меня чуть искоса черными пронзительными глазами. Глазами охотницы, которой жаль загнанного зверя.

Надо было бежать или обернуться бесчувственным столбом, но я не мог. Я, виртуальный человек, обладающий всеми возможностями, являющийся возможностью всего, ничего не мог сделать. Тут что-то не так, лихорадочно думал я. А ее взгляд начал меняться. Или она почувствовала, что я все же ухожу. Ухожу, оставаясь. И уже не взгляд охотницы, а самой жертвы молил меня о пощаде. Что-то в ней было беззащитное, открытое, детское. Что-то, чего я не мог вынести.

И я понял.

Я бежал по коридору Космоцентра человеко-людей. Я бежал, куда глаза глядят. Я бежал в никуда.

Отпрянувший в сторону Фундаментал вытаращил на меня глаза. Он уже наполовину очистился от антидробей, но теперь те, что медленно исчезали на полу, ожили и снова ползли к нему.

Да, я понял, да, я позорно бежал, но я и действовал. Отправив еще одного своего «Я», куда ему вздумается, другим своим «Я» я остался здесь, в коридоре, рядом с погибающим Фундаменталом.

— Нажмите, — попросил я. — А то они вас до смерти загрызут.

— Прямо наказание какое-то, — захныкал Фундаментал. — И, главное, никакого противоядия у нас против них с собой нет. — Он поспешно набрал скорость.

— А сколько вас? — спросил я.

— Не понял? — Фундаментал постепенно очищался.

— Как бы это попонятнее… О категории количества имеете представление?

— А как же!

— Так вот: какое количество человеко-людей находится в Космоцентре?

— А-а… Вот вы о чем… Не знаю..

— Как же так?

— А вы знаете, сколько виртуальных людей в вашем виртуальном мире?

— Этот вопрос не имеет смысла.

— Вот и ваш вопрос тоже не имеет смысла.

— Вы же, людо-человеки, строго дискретны.

— Количество перешло в качество, а качество — снова в количество, но уже другое.

Мы еще поговорили о различных диалектических категориях. В своих теоретических познаниях он, как мне показалось, был не очень силен и больше склонялся к Ильину и Энгельсу, чем к Платону, Плотину и Проклу. Ну, да это его дело… Он или действительно не знал, или не хотел говорить, сколько человеко-людей в Космоцентре.

Пободревший Фундаментал открыл дверь отсека «0», мы вошли и сели в кресла.

— Для вас-то ничего не изменилось, — завздыхал Фундаментал. — А я вот на сутки постарел.

— Да? А могли бы помолодеть.

— Хм… Хорошо бы. Да только мы старимся, а не молодеем. Кстати, а вы? Вот вы как-то сказали: «Пребываю». Не есть, а пребываю. С вашим есть мне теперь более-менее понятно. А как с быванием? Там вы тоже становитесь старше и моложе иного, а иное становится старше и моложе вас, то есть одно не бывает ни старше, ни моложе иного?

— Да вам уже и объяснять ничего не надо.

Конечно, он поймал меня опять. Но выкручиваться не имело смысла.

— Одно сущее причастно времени и свойства становиться старше и моложе. Отсюда, ему необходимо быть причастным и категориям «некогда», «потом», «теперь».

— Другими словами, — продолжил Фундаментал, — одно сущее и было, и есть, и будет, и бывало, и бывает, и будет бывать!

— Да. — Я не возражал. — Абсолютное одно порождает из себя сущее одно, или множественную единичность подвижного покоя самотождественного различия.

— Интересно, конечно, как это оно порождает? Но пока сделаем такой вывод: было, есть и будет нечто такое, что относится к вам и принадлежит вам. Относительно вас как одного сущего может быть и знание, и мнение, и чувство. Есть для вас и имя, и слово. Вы и именуетесь, и можете быть высказанными. Так кто же вы, дорогой мой виртуальный человечище? А?

— На сегодня, пожалуй, хватит, — ответил я.

— На сегодня завтрашнего дня, или позабудущего года? — хитро сощурился он.

Глава 36

Пров спел еще несколько песенок. Феи млели от любви к нему. Но взгляд моего друга становился все более отсутствующим. Наконец, он отложил гитару и сказал:

— Хватит. Выпьем, закусим и за работу.

Девчонки надули губки. Конечно, постели их редко пустовали, но такого кавалера, как Пров, среди высокопоставленных посетителей особняка вряд ли можно было сыскать. Я им сочувствовал.

Пров подал пример, начав опустошать тарелочки, мисочки, чашечки, да еще приговаривая при этом:

— М-м… Говядина. Картошечка… Похоже на сметану… С красным молотым перцем… Сорок градусов. Стандарт.

При этом он умудрялся оказывать внимание девушкам, шутил, подковыривал меня своими остротами. В голове у меня уже шумело от выпитого.

— Все, красавицы, — сказал он. — Не прощаемся, но на время расстаемся. — Он обнял их, прижал к себе, похлопал по плечам. — Жучихи, вы мои, милые! — И выпроводил их из кабинета. Мне кажется, они даже не обиделись. А если и обиделись, то не на Прова, а на его неотложную, будь она неладна! работу.

— Начнем, пожалуй, — сказал Пров. — По ходу давай развернутый комментарий.

— Без всяких… — засомневался я.

— Без всяких! — заявил Пров. — Они все равно нас выпотрошат, если захотят.

Компьютер воссоздал обстановку, в которой я действовал. Пров иногда спрашивал:

— Здесь что-нибудь?

— Нет. Ничего особенного. Дальше?

Задержались мы, когда пошли кадры моего вступления в Смолокуровку. Пров тщательно исследовал избы, крупным планом вызвал на экран наличники окон, крылечки, печные трубы. Песню смолокуровского ваганта он прослушал дважды.

— Какая-то уж очень необычная одежда, — сказал я.

— Занятный тип, — согласился Пров.

Вот я догоняю идущую впереди женщину, вот окликаю ее, она оборачивается. Пров остановил кадр, увеличил изображение. Какая-то доброта светилась на лице женщины. Пров, не отрываясь, смотрел на нее и дыхание его становилось все тише, все незаметнее. Кажется, он вообще уже не дышал.

— Да-а… — сказал я. — Такая, кого хочешь, заворожит.

— Кто это? — спросил Пров и часто задышал. Ожил, значит.

— Знакомая одна. Галина Вонифатьевна…

— Галина Вонифатьевна, — повторил, как эхо, Пров. — Принеси водки.

— Что?

— Водки, говорю, принеси. Прозрачная такая…

Я отошел к кругленькому столику, налил в рюмку водки, прозрачной, крепкой, все еще холодной, вернулся, поставил перед ним. Кадр на экране компьютера так и не сменился.

— Самой интересное дальше, — сказал я

— Куда уж интереснее. — Он опрокинул рюмку в горло. Не булькнуло даже. — Она замужем?

— Да нет, вроде. С матерью живет. А вообще-то я насчет замужества не интересовался. Оплошал.

Пров не обратил на мою иронию внимания и пустил запись дальше. Вот я вхожу в дом Галины Вонифатьевны, вот иконы, картина на стене.

— Картина ночью ожила, — сказал я. — Не там, а сегодня ночью в карантинном отсеке.

— Понятно. — Пров больше не задерживал кадры.

Батюшка, караулка, снова иконы. Я укладываюсь спать. Внезапное мое пробуждение.

— Сейчас будет он.

Он непрерывно и неуловимо меняющийся лицом. Наш короткий разговор.

— Какой мир ты имел в виду? — спросил Пров. — Наш или тот, что в Смолокуровке?

— Где мне хорошо?

— Да.

— Не знаю даже.

— Вспомни.

— Наверное, тот. Ведь я был там, а он спросил: «Хорошо тебе в этом мире?» Да, тот, Смолокуровский.

Пров задал компьютеру какую-то программу. Кадры начали отщелкивать раз в секунду. Лицо того было, по-прежнему, размыто.

— Действительно, неуловим, — сказал Пров. — Частота развертки — сто гигагерц. а его лицо продолжает меняться. Это же с какой частотой он измывается над нами? Ведь лицо не просто размыто, оно успевает измениться! Ну и тип!

Пров, кажется, снова становился прежним.

— Что тебе тут еще показалось?

— Страх. Черт! Я же тебе говорил. Крути дальше, там я на улицу выскакиваю.

Пров пустил изображение в нормальном темпе. Сбивчивые кадры, по которым даже сейчас можно было ощутить, с каким ужасом я бежал.

— Обрати внимание на звезды, — посоветовал я.

Пров обозрел небосвод, покрутил его и так и сяк, приблизил, отдалил.

— Да, чужота, — сказал он.

— Дальше все, вроде бы, нормально.

Мы досмотрели запись до того момента, когда я его встретил, нашел, то есть, в лесу.

— Любопытно, Мар, любопытно. ГЕОКОСОЛ, конечно, перешел на круглосуточную работу. Но что-то должно быть еще.

— Что?

— По какой причине они нас туда пустили…

— Кто? Эти или те?

— И те, и эти. Почему ГЕОКОСОЛ и сам Галактион согласились на нашу экспедицию?

— Хартия… — заикнулся было я.

— Твое крещение — это удобный повод как раз для них, а не для тебя. Захотелось креститься, тебе и позволили. А так бы им пришлось искать уважительный повод, чтобы спровадить нас туда.

— Уверен? Мне тоже казалось, что уж слишком много совпадений.

— Совпадений, действительно, много. Странных совпадений… Мар, поищи-ка в новостях что-нибудь интересное. Не для всех, а для планетуралов, причем, планетуралов второго ранга. Ты ведь теперь крупная шишка!

— Думаешь, все компьютерные системы теперь оповещены?

— Это делается немедленно. Ищи, требуй. Это не только нам нужно, им — в первую очередь.

Пров отошел к столику и взял в руки бутылку.

— Ты не много пьешь? — спросил я. Мне-то уж было вполне достаточно.

— Много… — отозвался Пров.

— И где только научился?

— В снах…

— Значит, и сны им известны, раз ты так…

— Да знают они, все знают. И о снах — в том числе. Неужели ты не понял, что нас тысячу раз проверили и перепроверили, а потом сунули в этот… Как и назвать-то, не знаю. Мир, ад, рай…

— И ты уже тогда догадывался?

— Не то, чтобы догадывался… Нет. Что-то было неопределенное… Но березовую рощу шел искать без всякого подвоха со своей стороны. Прости, что втянул тебя в эту историю.

— Если ты прав, то эта история все равно произошла бы. Так что, просить прощения тебе не за что.

— Ну и ладно…

Пров-таки хлебнул еще одну рюмку. Видеть его взволнованным более, чем я сам, мне еще не приходилось.

Я ввел в компьютер свой новый пароль, провел сканером по ладони и запросил последние известия о каких-либо исключительных событиях.

Мощный циклон разрушил систему радиокоммуникаций гдома на Гавайях… Не то! Неожиданное нашествие огромного количества тараканов в Паленке… Мразь всякая мутирует! Незарегистрированные бомжи… Попробуй их всех зарегистрировать! Осада гдома в Междуречье войсками Александра Македонского… Исторический фильм снимают.

— Послушай, Пров! Александр Македонский на нас напал.

Пров подошел, остановился сзади. На экране мелькали фигуры людей со щитами и короткими мечами в руках. Толпа тащила штурмовую лестницу, Вооруженные всадники мчались вокруг гдома, Некто, наверное, сам Александр Македонский, в мундире генерала восседал на коне. И вовсе не на Буцефале, а на какой-то облезлой кляче. Легковооруженные воины тащили на плечах реактивные гранатометы.

— Все, что ли, психами стали? — сам у себя спросил Пров.

Картина была, действительно, чудовищной. И не тем, что войска Александра Македонского, вооруженные реактивными снарядами, штурмовали гдом. Действие разворачивалось не на съемочной площадке, а в отравленной, непригодной для дыхания атмосфере. Легионеры задыхались, падали. Вполне натурально горел сам гдом. Смерть в кино и смерть настоящая — не одно и то же. Ни один актер не сумеет упасть так, как падает мертвый человек.

— Это что, специально для планетуралов? — спросил Пров. — Что за чушь! Или я, действительно, много выпил?

Дальше показали окончание штурма. Гдом, конечно, выстоял, хотя кое-где еще дымился. А армия Александра Македонского вся погибла от удушья, включая и самого полководца. Тело Александра Филипповича опознал его бывший учитель, перипатетик Аристотель.

— Ведется расследование, — закончил сюжет диктор.

— Я свихнулся, — сказал Пров. — Посижу немного. А ты поищи без меня.

Он отошел в сторону, но не к круглому столику, а к дивану. Сел, откинувшись на спинку, закрыл глаза.

— Достоверность последней информации? — сделал я запрос.

«Информация достоверна».

— Действия Соляриона и Орбитурала в связи с последними событиями?

«Информация закрыта».

— Выводы ГЕОКОСОЛа?

«Информация закрыта».

— Для чего тогда сама информация, если нет никаких объяснений?

«Утечка информации».

Все, они заткнулись. Или кто-то сошел с ума, но его уже обезвредили.

Я запросил другие события. Событий на Земле не было. Не только из ряда вон выходящих, но и вообще никаких!

— Солнечная система, — запросил я.

«Событий нет».

— Галактика?

«Событий нет. Взорван крейсер «Блистательный». Событий нет. Взорван крейсер «Блистательный». Событий нет. Взорванкрейсерблистательныйсобытийнет».

Я включил обычный канал: танцевальная музыка. Вторично запросил информационный канал для служебного пользования. Танцевальная музыка.

— Кажется, приехали, — сказал я.

На экране неожиданно появилось:

ИНФОРМАТОР ИНФОРМАТИВНО ИНФОРМИРУЕТ:

ИНФОРМАТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ ИНФОРМАТИВНА.

— Пров, — позвал я. Но он уже стоял рядом.

Текст сообщения вдруг как бы сдвинулся чьей-то рукой, возвратился назад, снова поехал в сторону, вернулся, задрожал, поупирался, поупирался, но не устоял перед какой-то непреодолимой силой, сломав буквы, рассыпался. Вместо него появилось новое сообщение:

ЖУТЬ СТАЛА ЛУЧШЕ, ЖУТЬ СТАЛА ВЕСЕЛЕЕ.

Отец.

Глава 37

Мне-то что. Я мог обернуться Ильей Муромцем и поспать всласть, оставаясь в то же время своим другим «Я» здесь. А вот Фундаментал явно валился с ног. Он еще боролся со сном, пытаясь задавать вопросы, но все это с трудом, через силу, превозмогая себя.

— Да будет вам, — сказал я. — Отдохните. Я всегда к вашим услугам, вчера ли, завтра ли, сегодня…

— Нет, нет, только не вчера. Я пошутил. Для меня вчера прошло и не вернется, проходит и сегодня. Встретимся утром. Ведь мы — друзья? Друзья, друзья. А как же…

Он открыл дверь шара, прошел со мной несколько шагов по коридору и спросил:

— Дорогу найдете?

— Дорога в никуда везде, — ответил я.

— Вы уж тут у нас не виртуальте, — попросил он.

Я пообещал и оказался возле дома с улучшенной планировкой. Кое-что нужно было проверить, осмыслить. Что-то здесь было не так. Посоветоваться бы. Я отделил от себя Платона, Прокла и Плотина, и они теперь стояли на снегу, переминаясь с ноги на ногу.

— Может в Академии появимся? — предложил я.

— Да мы оттуда и возникли, — недовольно заворчал Платон.

— Прогуляемся, — предложил Прокл.

— Пошли, нечего раздумывать, — решительно двинулся Плотин. — Прогулки полезны.

Академия располагалась на юго-северной окраине Сибирских Афин, в шести стадиях от Дипилонских ворот. Каждый раз, когда я шел этой дорогой через Керамик, меня охватывал трепет, ибо вся дорога была обрамлена транспарантами, напоминающими об уме, чести и совести Безвременья, каменными стелами, воздвигнутыми в честь борцов за установление Безвременья. В этом тихом уголке, лишь иногда раздираемом воем электричек, набитых под завязку мичуринцами и садоводами, рвущимися на свои заветные шесть соток, в этом уютном уголке возле реки Кефиса, среди широколистных сосен и старых маслин с краниками для сливания подсолнечного масла, серебристых хвойных тополей и увязших в земле вязов, там и сям виднелись садовые домики, баньки, сортиры. Вся близлежащая местность находилась под покровительством героя Академа. Поэтому сады, рощи и старинный гимнасий этого живописного уголка и назывались Академией. Платоновская школа размещалась в здании гимнасия, перед входом в который висела надпись:

Не академик да не войдет.

Но, поскольку все виртуальные люди были в том числе и академиками, они с полным правом могли входить сюда. Тем более, что, вообще говоря, садов Академа в Безвременьи было несчетное количество, а следовательно, и Академий, да и самих Платонов, кстати, тоже.

Подходя к Академии, мы встретили статую Артемиды «Лучшей и прекраснейшей», точную копию моей жены, той, что хотела, чтобы я потер ей спинку. Храм Диониса — Освободителя от всего, а неподалеку — могилу всех вождей демократии.

Платон любил беседовать, прогуливаясь под деревьями в роще Академа, но на этот раз мы вошли в самый дом, где была устроена экседра, зала для заседаний. Платон стер полой хитона пыль со своей статуи работы скульптора Силаниона и с посвятительной надписью: «Платону от Платона, просто платоников, старо- и неоплатоников с платонической любовью»

Мы расположились на деревянных ложах вокруг стола. Питались здесь лишь овощами, фруктами, да молоком. Платон взял смокву, пожевал ее немного, спросил:

— Ну, в чем на этот раз кажущаяся неразрешимость очередного диалектического противоречия?

— Вот мы — одно, одно сущее, — сказал я. — Но есть и иное.

— Людо-человеки? — спросил Плотин.

— Да.

— Ну, а нам-то что?

— Не знаю.

— Наш, истинно-сущий виртуальный мир, всеобъемлющ, — заявил Плотин. — Видимый же мир людо-человеков — лишь его подобие. Понятно, что наш истинный всеобъемлющий мир не находится в чем-либо другом, потому что ему не предшествует в бытии ничто другое. Напротив, мир, который по бытию следует после него, конечно, должен уже в нем находиться и на нем утверждаться, а без него не может ни существовать, ни быть в движении или покое. Но, надеюсь, никто не думает, что чувственный мир людо-человеков находится в нашем, как в пространстве. Он только покоится, как в своей основе на нашем истинном и вездесущем мире, который содержит в себе все.

— Это каждому виртуальному дураку понятно, — сказал я, когда Плотин потянулся за топинамбуром, абсолютной идеей топинамбура, если уж быть предельно точным. — Я про людо-человеков и их Космоцентр, или Центр Космоса, как они его называют. Кто такие людо-человеки?

— Что такое они сами? — переспросил Плотин, разжевав и проглотив абсолютную идею топинамбура. — Составляют ли они саму мировую душу или представляют собой лишь то, что приближается к ней и происходит во времени? Конечно, нет. Прежде чем случилось их возникновение, они существовали здесь, в нашем виртуальном мире: одни как виртуальные люди, другие как боги, как чистые души и различные духи в лоне нашего чистого всеобъемлющего бытия; они составляли части самого сверхчувственного мира, но части не выделенные, а объемлемые, слитые в одно с нашим единым целым. Впрочем, даже теперь они не совсем отделены от нашего сверхчувственного виртуального мира; только теперь в них к прежнему, чисто духовному, виртуальному человеку присоединился другой, желающий быть иным, нежели тот. Этот иной человек, найдя их, присоединяется к тому сверхчувственному человеку, которым некогда был каждый из них. Таким образом, каждый из них, став двойственным человеком, людо-человеком, уже не бывает тем единым, каким был прежде.

— Все это так, но есть одна загвоздка… Давайте создадим возможность Космоцентра и возможность людо-человека Фундаментала.

— Зачем? — спросил Платон.

— Чтобы узнать, чего они хотят?

— Да это яснее ясного, — сказал Платон. — Когда они направляют свой взор вовне, а не туда, где коренится наша природа, то, конечно, не могут усмотреть нашего единства со сверхчувственным целым, и их, людо-человеков, тогда можно уподобить множеству лиц, которые на первый взгляд кажутся многими, несмотря на то, что в существе своем они держатся на одной и той же голове. Но если бы каждый из этих людо-человеков, собственной ли силой или движимый Афиной, мог обратиться на самого себя, он увидел бы в себе Бога и, вообще, все. Конечно, сразу они не увидят себя как единое все, но глядя все больше и больше и не находя нигде точки опоры для очертания собственных границ и определения, до каких пор простирается их собственное бытие, они в конце концов оставят попытки отделить себя от всеобщего бытия и, таким образом, не двигаясь вперед, не меняя места, окажутся там же, где это всеобщее бытие, — сами окажутся этим бытием.

— Разве наше одно не самодостаточно? — спросил я. — Разве в нем не все? Разве нашей виртуальной реальности недостает, например, идеи людо-человека Фундаментала?

— Нет, конечно, — сказал Платон. — Виртуальность некоего Фундаментала уже должна быть в одном..

— Давайте мгновенно переберем все наши бесконечные возможности, поищем в них Фундаментала и остановим эту возможность на миг, — предложил я.

— Странно слышать такое от виртуала, — сказал Прокл, как всегда вызывающе красивый. — Разве тому, что есть одно сущее, надо что-то перебирать в уме? В уме у него должно быть все сразу.

— В том-то и дело! В уме все сразу, кроме Космоцентра, Фундаментала и прочих людо-человеков.

— Да какое нам дело до людо-человеков? — спросил Плотин. — Ущербность их материального мира не должна нас трогать.

— Как бы не оказалось, что и наш виртуальный мир — ущербен. — Нет, не вызвал я у них, а значит, и у самого себя интереса к проблеме существования человеко-людей.

— Да почему же… — возразил Платон. — Определенный интерес, конечно, есть. Тем более, что они тщательно изучают мое «Государство». Вопросы задают, Просят кое-что растолковать.

Платон бесконечное число раз пытался улучшить форму правления государств, но успеха не достиг ни разу даже в возможности. Хотя, тут-то все было ясно: нельзя улучшить самое наилучшее. Но уж усовершенствовать государственное устройство материального мира, раз такой почему-то образовался, ему очень хотелось.

— В чем причина их интереса к нашему миру? — задумался я.

— Ответ прост, — сказал Прокл. — Все сущее эманирует из одной причины, из первой.

— И это первое для них, конечно, мы, то есть одно сущее, — сказал я.

— Да, — хором подтвердили они.

Ясно. Им было хорошо, им ничто не угрожало. Они чувствовали себя богами. И какие-то там дробящиеся человеко-люди их вовсе не интересовали, разве что как материал для воплощения великих идей, на что, как я был уверен, рассчитывал виртуальный Платон со своей идеей идеального государства. Их бытие не испытывало недостатка ни в чем. Оно было полно, самодостаточно и единосущно.

— Мы с тобой — одно, — сказал Платон. — Я есть ты, я есть все, но я и Платон. Они, — Платон указал на других находящихся здесь великих диалектиков, — тоже есть все, хотя один из них Прокл, а другой — Плотин. И ты есть все. Но кто ты, кроме этого всего?

— Я-сам. Я — личность.

— Странно, — сказал Платон. — Это что-то новое. Даже боги не являются личностями, но лишь идеальными телами. Эйдос — идея любой вещи — тоже тело, хотя и идеальное, не имеющее ни массы, ни электрического заряда, не существующая в пространстве и времени. Мы все — тоже идеальные тела, совершенные умозрительные скульптуры. Но я что-то не припомню, чтобы в виртуальном мире обитали какие-то личности. Странно, однако. Ты, называющий себя личностью, но даже в разговоре с нами не имеющий лица… Кто же ты?

— Я-сам. Я не знаю, кто я. Но я есть Я-сам.

— Полагаешь ли ты, — продолжал Платон, — что мы должны больше опасаться каких-то ничтожных материальных людо-человеков, чем тебя, неведомой ни нам, ни самому себе личности?

— Я не опасаюсь, я хочу знать.

— Мы знаем все. И кроме этого всего уже нет больше никакого знания.

— Хорошо. Бывайте.

Я на миг остановился Платоном. Нет, как Платон я действительно был самодостаточен и хотел, разве что, вот эту слегка засахаренную сушеную смокву. Вернее, ее абсолютную идею.

А я? Чего хотел я? Я еще и сам не знал. Душа моя была в смятении.

Убедившись, что никто больше не тревожит их глупыми вопросами, диалектики, Платон, Плотин и красавчик Прокл, съели по одной абсолютной идее смоквы и запели гимн Солнцу, написанный, кстати, самим Проклом:

Мысленного огня властелин, о Титан златобраздый,

Царь светодатец, внемли, о владетель ключа от затвора

Животворящей криницы, о ты, кто гармонию свыше

Льешь на миры матерьяльные вниз богатейшим потоком!

Надо же, подумал я, идеальные, идеальные, а поют о вполне матерьяльном мире.

Глава 38

Пров стоял за моей спиной и хохотал. Хохотал громко, оглушительно и как-то облегченно, словно снял со своей души непомерную тяжесть.

Буквы на экране замерцали, вспыхнули, сгорели синим пламенем и через секунду появилось: «Ага… А как же…». после чего экран погас.

А Пров все хохотал и хохотал.

— Что ты тут нашел смешного? — спросил я, вставая. Пров хлопал себя по ляжкам, корчился и никак не мог успокоиться. — Ладно. Подожду немного. — Я даже отошел в сторону, чтобы лучше было видно это дикое смехо-хохотание Прова.

— Ага… А как же… — выдавил он из себя через смех. — Фу! Насмешили отцы-вершители!

— Давай твою гениальную отгадку.

— Постой… Сейчас… Ха-ха-ха!.. Фу… Все… Сейчас, сейчас. — Он немного отдышался. — Ну и насмешили!

— Кто?

— Да все вместе. Орбитурал, в первую очередь. С разрешения Галактиона, разумеется.

— Ты думаешь, что все эти дикие сообщения — шутка?

— Шутка, шутка, Мар. Все! Собираемся и по кварсекам. Живем теперь тихо мирно. Ни в какие авантюры не вмешиваемся, если даже Орбитурал на коленях будет умолять. — Эй, вы! — вдруг крикнул он своим хрипловатым басом. — Отвезите нас в гдом! Иначе мы пешком доберемся! Слышите?! Кар к подъезду, и мы вас больше не беспокоим. Но уж и вы нас — тоже. Ну, насмешили!

— Объясни, — потребовал я.

— Да что тут объяснять… Пошутили над нами. Тараканы гдом приступом взяли! Ладно… Собираемся и — по кварсекам.

— Поподробнее не можешь?

— Не могу. Не знаю, просто. Но в эти игры я больше не играю. Не хочу, чтобы меня за придурка держали. Не верю я им. Пусть Александр Филиппович Македонский хоть ГЕОКОСОЛ приступом берет! Жил я тихо и спокойно и в дальнейшем намерен прозябать таким же образом.

Это его «прозябать» насторожило меня. Не таков был Пров, чтобы «прозябать». Что-то он задумал, но не хотел мне объяснять. Может, надеялся, что я сам догадаюсь. Но я что-то стал недогадливым. Кроме того, я чувствовал, что что-то произошло.

— Как же нам вызвать кар? — поинтересовался Пров.

— Поори еще. Услышат — прибегут немедленно.

— Дельное предложение, — согласился Пров и в самом деле начал орать: —

— Орбитурал! На помощь! А то действительно уйдем сами. Отвечать придется или, того хуже, — хоронить. Эй! Отцы-сенаторы!

Никто не откликался и не спешил к нему на помощь.

— Пойду, фей потормошу.

— Сходи, только долго не задерживайся.

Пров вышел из предоставленного нам для отдыха кабинета и его вопли еще некоторое время были слышны, затем стихли, затерялись где-то в других залах и кабинетах.

Я снова сел за компьютер, провел сканером по левой ладони, набрал свой код. Экран засветился. Я сделал запрос о связи с Орбитуралом, срочной, немедленной связи.

На экране высветилось: «СВЯЗИ НЕТ».

Я потребовал разъяснений. Ответом мне была фраза: «ИНФОРМАЦИЯ ОТСУТСТВУЕТ». Вполне возможно, что в компьютерной сети возникли какие-то неполадки. Во всяком случае, монитор не нес тот бред, что шел с экрана несколькими минутами раньше. Я попытался связаться со своей семьей. Тщетно. Связи не было. ГЕОКОСОЛ тоже не ответил. Отключение компьютера от общей или служебной линии не подтвердилось. На все мои попытки связаться хоть с кем-нибудь, ответ был один: «ИНФОРМАЦИИ НЕТ. СВЯЗЬ ОТСУТСТВУЕТ». Тогда я ввел компьютер в режим поиска любых сообщений. Но никто, видимо, ничего не собирался сообщать мне или сообщения из нашего мира исчезли полностью и бесповоротно.

Вернулся Пров, все еще в веселом настроении. Феи, оказывается, спали, когда он разыскал их. На совместный поход к ближайшему гдому, как он их ни упрашивал, феи не согласились. Как вызвать кар, не знают. Живут здесь время от времени. На вопрос, как сюда добираются и как отсюда выбираются, вразумительного ответа не дали. Не отошли еще ото сна.

— И что в итоге? — спросил я.

— Очередной поход.

— Немыслимо. У нас нет ни скафов, ни кислорода, ни маршрута.

— У них тоже ничего нет.

— У кого?

— Да у жучих этих.

— А им-то они зачем?

— Видимо, совсем ни к чему. Согласен. Ну, что, сидеть здесь будем?

— Посидим, — согласился я. — Компьютерная линия связи не работает. Правда, розыгрыши прекратились. Тишина.

Пров отошел к круглому столику, но пить больше не стал, а, наоборот, что-то там привел в порядок, закрутил пробки бутылок, поизучал этикетки. Потом спросил:

— А что с информацией с наших «несъемных датчиков»?

Я набрал программу.

— Пусто. Что же все это значит?

— Шутки, Мар, шутки. Нет, сидеть я не намерен.

— Глупости. Никуда ты не пойдешь.

— Ну, хотя бы вокруг этого «дворца» прогуляться… Отпустишь? А ты бди. Не пропусти послание от Орбитурала. А скорее всего, от самого Галактиона.

Пров снова ушел. Не сиделось ему. И я уже представлял, как он находит баллоны с кислородом… А… Ерунда все это. Из тюрьмы бежать легче, чем из этого особняка.

Прошло с полчаса.

На экране компьютера вдруг появилась надпись: «ВНИМАНИЕ!»

— Жду, — сказал я.

— Планетуралу второго ранга, Мару. Подтвердите прием. — Даже СТР мой не понадобился. Просто: Мару. И все. Я сделал подтверждение.

— Мару вместе с Провом срочно прибыть в ГЕОКОСОЛ. Шестнадцатый ярус, отсек двадцать. Подтвердите исполнение.

Ничего себе! Где он, этот ГЕОКОСОЛ? На чем прибыть? Я затребовал дополнительной информации. На экране пошли какие-то чертежи, общие виды, лестницы, переходы, лифты. Ладно, это, видимо, внутри ГЕОКОСОЛа. А до него-то как нам добраться? Неразбериха полная. Нет, что-то все-таки произошло. Система компьютерной связи на Земле, да и не только на Земле, всегда работала четко.

Я попытался выбить из компьютера необходимую информацию, но тут вошел Пров, таща под руки девиц. Вид у него был лихой. Не хватало только чубчика, спускающегося на правый глаз, красной рубахи, плисовых штанов, да скрипящих сапог.

— Поехали! — заорал он. — Провожатые нашлись.

— Куда поехали?

— Не знаю точно, но думаю, что в ГЕОКОСОЛ. Больше некуда.

— На чем? Нас и так вызывают туда срочно. — Я показал на компьютер.

— А-а… — сказал Пров. — Так мы в ГЕОКОСОЛе и находимся.

— Как?

— Да так. Прогулялся я вокруг «дворца». А там — пневмолифты, стены, лестницы. Да и красавицы наши милые не отрицают. Согласились дорогу показать. Правда, ведь?

— Шестнадцатый ярус знаете? — спросил я фей, явно расстроенных предстоящим расставанием с Провом.

— Нет, нам можно только на двести третий, сектор два, — сказала одна из них.

— Ладно. Разберемся, — сказал Пров, не выпуская прилипших к нему девиц. — Ведите.

Нам пришлось выйти из особняка, пощелкать подошвами ботинок по настоящей каменной мостовой, обогнуть угол здания, пройти еще метров тридцать и уткнуться в металлопластиковую стену. Здесь уже было не так светло, как перед парадным подъездом. Феи нашарили что-то на стене, в стороны разъехались двери лифта, и мы вошли в кабину.

— С трехкратным ускорением, — потребовал Пров. Девицы завизжали притворно. Они верили Прову. — Ладно. Пошутил. Нормально поедем. Сначала дам проводим, а потом уж…

— Давай выйдем, где нам нужно, сразу, — пытался настоять я.

— Да ведь лифт не откроется. ГЕОКОСОЛ, все-таки.

Наверное, он был прав. Вряд ли когда девушки бывали на шестнадцатом ярусе. У них своя работа.

Где-то на самой вершине ГЕОКОСОЛа, так мне казалось, мы высадили девиц. Пров пообещал им встречу с песнями в недалеком будущем. И можно было не сомневаться, что он выполнит свое обещание. Его щепетильность даже в таких случаях была просто потрясающей. Скажет в шутку, а все равно выполнит.

На шестнадцатом ярусе, как только мы вышли из лифта, нас встретил охранник. Справившись о рангах, титулах и СТР, он повел нас по широкому светлому коридору. Вокруг было пусто. И только перед двадцатым отсеком стоял еще один охранник, даже не взглянувший на нас, когда мы входили в проем откатившейся в сторону двери.

Почти сразу же у входа нас встретил Орбитурал. Был он в форме, немного растерян, но неприступен. Официальная обстановка! Теперь его не назовешь: Ныч.

— Люблю шутки, Ныч, — сказал Пров.

Глава 39

Виртуальный электрон сидел на моем указательно-безымянном пальце, всем своим видом показывая, что страдает. Чтобы лучше его рассмотреть, я поднес палец к носу и со стороны, наверное, выглядел круглым идиотом. Электрон страдал от несправедливости.

— Скажи, хрыч младой, — начал он. — Я — одно сущее?

— Да, — попытался приободрить я его.

— Значит, я пребываю в центральных частях идеальных небесных тел и в краевых. Бываю и на Солнце и на планете. И так — без конца.

— Да, — поощрил я его.

— Отсюда вытекает, что нет ни одного электрона, который не принимал бы бесчисленное число раз участие в высшей, умной виртуальной деятельности.

— Да, — согласился я.

— Входя в виртуальную атмосферу или почву планет, электрон обязательно поступает в состав мозга высших существ. Тогда он живет их жизнью и чувствует радость сознательного и безоблачного виртуального бытия.

— Да, — вздохнул я.

— Так вот, болтовня все это, — с ожесточением сказал электрон.

— Да что ты?! — удивился я.

— Болтовня! Я ни разу не входил в состав сознательного бытия! Все лишь в отбросы!

— Не может быть! — воскликнул я. — В какие же отбросы? Виртуального общества?

— В отбросы вашей жизнедеятельности. В говно! И так всю мою виртуальную жизнь!

— Может, у тебя что-нибудь с волновой функцией не в порядке?

— Да в порядке, в порядке у меня волновая функция!

Я пригляделся, Действительно, волновая функция у него была в полнейшем порядке, всех цветов радуги.

— Странно. — сказал я.

— Вот в том-то и дело! Не должно быть, а есть! Вернее, нет, а должно быть!

— Потерпи, может, повезет еще.

— Какое: еще! У виртуального электрона нет еще. Он сразу!

— Да-а, дела… — вздохнул я.

— Эх, жизнь виртуальная, чтоб тебя… — выругался виртуальный электрон, сам произвел редукцию волновой функции и исчез. — Фотопленку у Фундаментала засвечу! — донеслось последнее, что я слышал.

Больше я не видел его в виртуальном мире. Но само это событие вневременно навело меня на некоторые мысли. То, что рассказал виртуальный электрон, было невозможно в виртуальном мире. Значит, все-таки какая-то ущербность имелась в нашем Безвременьи. Какой-то сбой произошел в ней. Или был всегда?

Я увернулся в самого себя, того, который еще только собирался получать ключи от квартиры. Выстояв бесконечную очередь в Бюро киральной симметрии, я открыл дверь, вошел и огляделся. Вот ведь какая штука! Согласно законам виртуального мира я бесконечное число раз получал эти ключи и смеситель к ванной. Я вообще бесконечное число раз делал все и был всем без исключения. Но вот только сейчас я обратил внимание, что ключи и смесители, кстати, бывшие в употреблении, выдавали людо-человеки. Может, Бюро киральной симметрии находилось в непосредственной близости от Космоцентра, то есть центра Космоса человеко-людей. Может, еще что. Но дробились они, человеко-люди, здесь меньше, незаметнее. Сейчас-то я, конечно, это осознал, а вот предыдущее несчетное число раз не замечал. Надо же… Наверное, волновался очень: дадут — не дадут. И на все остальное не обращал внимания.

Предупредительная человеко-дама поставила мне штамп на затылок, выдала ключи и хромированный, со следами предыдущей установки, смеситель, приятно улыбнулась, озабоченно нахмурила брови, спросила:

— Что-нибудь не так?

А сама, вроде бы невзначай, теребила себя за мочку вполне определенного, левого уха. Но я-то знал, что она пыталась незаметно сковырнуть тангейзеровскую дробь, небольшую, с горошину величиной. И я своей задержкой ей мешал.

— Да все в порядке, — успокоил я ее. — Но один вопросик есть.

— Вопросик? — удивилась она, справившись с ненавистной дробью и теперь облегченно улыбалась мне. — Разве у виртуальных людей бывают вопросы?

— Нет, не бывают.

— Тогда в чем дело?

— Вопрос хочу задать.

— Странно… — Она забегала пальцами обеих рук по клавишам компьютера, что-то увидела на экране, сделала еще несколько переключений на аппаратуре неизвестного мне назначения, сказала: — Слушаю.

— Кто выдает ордера на вселение в дом с улучшенной планировкой?

— Бюро киральной симметрии.

Ответ ее был очевиден. Он значился на дверях помещения, в котором я сейчас находился. Киральная симметрия, как я знал, это симметрия уравнений движения, которая комбинируется из двух различных симметрий: симметрии взаимодействия адронов (класс элементарных частиц, участвующих в сильном взаимодействии) относительно обычных преобразований в изотопическом (не обычном, а изотопическом!) пространстве без изменения внутренней четности и тех же симметрий, но с изменением внутренней четности. Киральная симметрия является глобальной, то есть не зависящей от точек пространства и времени, что и осуществляется в нашем виртуальном мире, не причастном пространству и времени. Такая инвариантность в случае частиц нулевой массы не может быть связана ни с каким законом сохранения. А у нас законы сохранения не имели места, да и все массы были равны нулю.

— Я обучен грамоте, — сказал я. — Меня интересует, кто выдает ордера: человеко-люди или виртуальные люди?

— Ответы на такие вопросы не входят в нашу компетенцию.

— А в чью компетенцию они входят?

— В компетенцию компетенций компетенционнейшей компетенции.

— А могу я с кем-нибудь поговорить из этой самой компетенции компетенций компетенционнейшей компетенции?

— Ответ на ваш вопрос не входит в нашу компетенцию.

— А в чью он входит?

— В компетенцию компетенций компетенционнейшей компетенции.

— Понятно, — сказал я. — А где она, вы, конечно, не знаете, потому что это не входит в вашу компетенцию.

— Да, — ответила она коротко. — У вас какие-нибудь претензии к нам? Может, смеситель не внушает доверия?

— Какие могут быть претензии? Вопросы только. Например, киральная симметрия вашего бюро точная или приближенная?

— Вы задерживаете очередь.

Виртуалы, действительно, галдели за дверью. Один, между прочим, тоже я, но у которого еще не было ордера, смесителя и вопросов, так даже просунул голову в помещение Бюро и раздраженно поинтересовался, какую вечность я собираюсь здесь пробыть: актуальную или потенциальную?

Не спорить же мне было с самим собой. Я собрался уходить, но тут отворилась еще одна дверь, и на пороге возник Фундаментал. Он-то меня еще не знал. Я для него был просто каким-то досадным скандалистом. А вот я с ним был уже достаточно хорошо знаком.

— У вас что, смеситель горяче-холодной воды вызывает сомнение? — спросил он. — Или площадь площади площадей не удовлетворяет?

— Он по поводу киральной симметрии, — пояснила человеко-дама.

— А-а. Зайдите сюда. — Фундаментал посторонился, пропуская меня в небольшую комнатушку. Стол, пара стульев, телефон. Ничего особенного, но все людо-человеческое, не мое-наше. — Зовите меня Сидоровым. Слушаю.

— Да я хотел узнать, какая у вас симметрия: точная или приближенная?

— Хм. — Он уставился на меня как на болвана. — У нас все точное, приближенного не держим.

Выразился он, конечно, неправильно. У них симметрия не могла быть точной. Точная симметрия — у нас.

— Руки! — крикнул он. Я тотчас поднял обе руки. — Да нет. Посмотрите на свои руки.

Я посмотрел. Руки как руки. Одна ничем не отличается от другой. Обе — право-левые, или лево-правые.

— Еще вопросы есть? — спросил Сидоров-Фундаментал, сдирая с подбородка лейкопластырную дробь. — А вообще-то, бросьте вы думать о какой-то там киральной симметрии. Считайте, что она «киряльная». От жаргонного словечка «кирять» — выпивать, то есть. Вы ведь закладываете иногда за воротник? Ну, ну, не смущайтесь. Кто в наше время не пьет? В меру, все в меру!

Воротника у меня никакого не было, так что и заложить туда я ничего не мог. Ладно. Про киральную симметрию я решил больше не спрашивать. Тут все ясно. Хотелось только выяснить, врут они или нет.

— Кто выдает ордера? — спросил я.

— А вам не все равно? Осуществились и ладно. Этому радуйтесь!

— Как я осуществился? Зачем? Кто меня осуществил?

— О! Какие вопросы!

— Правда ли, что дом с улучшенной планировкой имеет серию именно MG (Метагалактика), а не MG (нуль без палочки)?

— Интересно, интересно.

— Зачем нужен виртуальный мир людо-человеческому?

— Прекрасно! Прекрасно!

— Я спросил.

— А я не могу ответить.

— Кто может?

Сидоров полез за пазуху, пощекотал себя под мышкой, вытащил руку, брезгливо понюхал ее, сказал:

— Никто. Пока никто. Если что выясните, поделитесь со мной. Договорились? Рад нашему знакомству. Чрезмерно рад. Встречайтесь мне еще. — Он подхватил меня под руку, вывел в соседнее помещение, где я же, со штемпелем на затылке и новеньким хромированным смесителем тепло-холодной воды в право-левой руке, благодарил человеко-даму.

— Бывайте, — сказал мне Сидоров.

— Буду! — с нажимом ответил я, взял свой смеситель, уже бывший в употреблении, и вышел из Бюро. Но вселяться я сейчас не хотел. Пусть вселяется другой Я, тем более, что для него это приятная новость, а мне уже надоело менять смесители.

В очереди стояла бесконечная вереница моих Я. И для разнообразия я немного разбавил их великими виртуальными людьми, вроде Резерфорда, Иванова, Якши-Якши, Цезаря, Бормотухина-Невыпивайло, а также всеми другими сразу. Что мне было мелочиться?

Глава 40

Пров явно старался разозлить Орбитурала, но у него ничего не вышло. Орбитурал не лез целоваться, но и не орал. Видимо, в разных ситуациях у него была разная манера поведения.

Приемная — огромный зал — была напичкана компьютерами и другой аппаратурой. Всеобъемлющая и сверхнадежная связь, мгновенный доступ к любой информации, молниеносное решение сложных задач — вот что здесь было главным. Люди за пультами управлений казались незаметными и даже лишними. Система управления ГЕОКОСОЛа вполне могла обходиться и без них. Так лишь, видимо, на всякий случай сидели они здесь. И я еще раз утвердился во мнении, что что-то произошло. Нет, не было ни паники, ни истерики, ни хотя бы явной растерянности. Наоборот, люди и машины работали вполне слаженно, взаимно дополняя друг друга. Но это-то и было странно. Дважды я бывал здесь ранее. И разница в