Book: Третий меморандум. Тетрадь первая. Первоград



Третий меморандум. Тетрадь первая. Первоград

Петр Курков, Борис Батыршин

Третий меморандум. Тетрадь первая. Первоград

Третий меморандум. Тетрадь первая. Первоград

Курков Петр Петрович (1964–2012) – писатель-фантаст, известный деятель движения ролевиков. Профессиональный редактор, закончил Литературный институт, неоднократно публиковался в различных журналах и сборниках, работал литературным редактором нескольких журналов.


Третий меморандум. Тетрадь первая. Первоград

Батыршин Борис Борисович (1963) – реконструктор, любитель исторического фехтования, один из основателей движения ролевиков. С 2014 года – писатель, член Союза писателей России. Несколько отдельных книг и книжных серий в жанре исторической фантастики выходило в различных издательствах.


Третий меморандум. Тетрадь первая. Первоград

Вместо предисловия

Об авторах этой книги

В ноябре 2012-го ушел из жизни Петр Курков.

Человек с неуемным воображением, безграничной фантазией; его хорошо помнят ветераны КЛФов (Клубов любителей фантастики – было такое движение в 80-е годы прошлого века). Помнят и те, кто основал в начале 90-х общероссийское движение ролевых игр и толкиенистов. Рассказы Петра появлялись на страницах журнала «Техника – молодежи» и в сборниках фантастики 90-х. А кое-кто из ценителей интеллектуального чтения не забыл еще редакторскую колонку в компьютерном журнале «Подводная лодка» – там Петр публиковал свои эссе.

Персонаж по имени Александр Казаков впервые появился на страницах «Третьего меморандума». Главная идея; сюжет и, собственно, литературное воплощение принадлежали Петру; часть глав добавил значительно позже и автор этих строк.

Моя роль в создании «Третьего меморандума», кроме упомянутых уже глав, сводится по большей части к систематизации и обработке заметок и отдельных кусков текста из архива П. Куркова. Ну и, разумеется, к «обращиванию мясом» некоторых фрагментов сюжетного скелета. Однако же изрядный процент авторской работы здесь все-таки присутствует, что и дает мне право считать себя полноценным соавтором.

Кроме Петра, к «Третьему меморандуму» были причастны еще двое его сокурсников по Литературному институту. Но, увы, их имена и степень участия в создании романа мне достоверно не известны. Знаю лишь, что каждый из них «вел» своего персонажа – Маляна и Валери; скорее всего, их участие свелось к придумыванию характеров персонажей и линий их поведения. Эти их герои так и остались на страницах книги – в отличие от персонажа Петра. Все, кто хорошо знал его, помнят, что Александр Казаков – неизменный псевдоним для эссе и публицистики, для игровых проектов и фантастических произведений; автор неизменно ассоциировал себя со своим созданием, причем так, что порой трудно было различить, где действует, пишет, говорит Курков, а где – Казаков.

А теперь несколько слов о самом романе. В наше время читатель пресыщен разнообразными фантастическими произведениями о «попаданцах» и «робинзонах», в основе сюжетов которых лежит идея о переносе группы людей в чужой мир. Как правило, это наши современники, отягощенные полезными в иномирных приключениях знаниями и умениями. Ну наверняка ведь читали: спецназовец, исторический реконструктор, мастер-фехтовальщик, инженер-самодельицик, крутой бизнесмен с навыками антикризисного менеджмента…

Так вот, ничего этого у героев «Третьего меморандума» нет. Нет у них и специальной «выживальщицкой» подготовки, как у школьников из хайнлайновского «Тоннеля в небо». Герои этой книги пришли из той эпохи, когда вообще мало кто слышал термины «выживальщик» и «постапокалипсис». Получается – это самые обычные люди. И – они молодые, как и авторы книги на момент ее «старта»: студенты, почти подростки, за спиной у которых в лучшем случае несколько курсов советского вуза и пара лет в армии, причем отнюдь не в десанте. Это важно: герои «Третьего меморандума» явились в чужой мир из середины 80-х годов прошлого века и принесли вместе с собой образ мыслей, идеалы того времени.

В советские времена почти не писали и не издавали «боевую» фантастику, зато в большом почете была фантастика социальная. Почему так получилось – тема для отдельного разговора. Пока же стоит упомянуть о том, что герои «Третьего меморандума» решают в основном вопросы социального устройства своего маленького сообщества. И делают это в меру разумения и воспитания, полученного дома, на Старой Земле, в родной стране – Советском Союзе. И все действия героев книги следует воспринимать через призму 80-х. Сейчас даже все мы, выросшие в те годы, уже стали другими.

Так что для читателя эта книга будет еще и экскурсией (а для кого-то – желанным возвращением) в последние годы СССР – с тогдашними представлениями, взглядами, порой штампами, заблуждениями. И, конечно, идеалами и мечтами. Мы ведь умели тогда мечтать – и не только о персональном благополучии и «успешности», помните?

Конечно, в книге есть и схватки с чужой, опасной природой, и столкновения с людьми, ставшими в этом инопланетном мире опасными врагами. Но главное все же – те представления о справедливости, добре, порядке и устройстве общества, которое пытаются реализовать герои.

Мир «Третьего меморандума» продуман до мельчайших деталей, и отнюдь не все они вошли в эту книгу. Астрономия, древняя и новая история, животный мир, география… Перечисление это рискует затянуться – так что лучше уж предоставлю судить об этом читателю.

Да, и вот еще что. Речь персонажей «Меморандума» пересыпана словечками, цитатами, понятиями, напрямую заимствованными из популярных в их среде фантастических произведений. Это относится и к знаменитому казаковскому «мн-э-э…» – прямому подражанию Юрковскому из «Стажеров» братьев Стругацких (большинство заимствований как раз из их книг), и к терминологии вроде «Бойцовых Котов», «Следопытов» и прочего, и к географическим и астрономическим названиям. И дело тут не только в литературных пристрастиях авторов – просто в той среде, откуда вышли персонажи (впрочем, и сами авторы, чего уж там…), это считалось в то время своего рода признаком хорошего тона. Мы воздержимся от того, чтобы снабжать ссылками эти заимствования – ищущий да обрящет…

Борис Батыршин

Глава I

Предчувствиям не верю и примет

Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда

Я не бегу. На свете смерти нет.

Бессмертны все. Бессмертно все. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.

Мы все уже на берегу морском,

И я из тех, кто выбирает сети,

Когда идет бессмертье косяком.

Арс. Тарковский

Из света и тепла, с трудом преодолев размахавшуюся стеклянную дверь, я вылетел в моросящий сумрак, прошлепал по лужам, втянув голову в плечи. Ничего хорошего и сегодня не произошло… то есть уже вчера, пятнадцать минут, как вчера. А впереди ждало только надсадное зудение родителей. Я бы не пошел домой, если было бы куда идти. Смурно на душе. Ах вы, комплексы мои…

Вот под этими деревьями, густо обступившими тропинку и скрывшими ее от хирургического света фонаря, я в детстве боялся проходить. Сначала мерещились призраки, потом – хулиганы. Всегда боялся хулиганов, будучи сам розовой соплею… Опять комплексы.

И тут все пропало. Темнота, глухота, полное онемение всякого рода чувств, так что нельзя ни паниковать, ни удивляться. Подержав в таком состоянии с минуту, отпустило.

Отпустили?..

Мокрый, оторопевший, я стоял посредине маленькой комнаты, грязными ботинками на мягком пружинистом ковре. Розоватый свет лился с потолка. В одном углу – глубокое мягкое кресло, извечная мечта, в другом – книжный шкаф. Ни окон, ни дверей – довольно странное ощущение. На стене – картина. Как только я ее увидел, сразу понял, что произошло. Это было бы смешно, если бы не было так невероятно, и все же нервное хихиканье вырвалось – видно, анестезию эмоций сняли. Слишком много раз в своих мечтаниях, убегая от действительности, я представлял себе перенос горстки людей неким сверхразумом на иную планету.

Бредовая идея? Но если так, то зачем, скажите, на стене «Сказка королей» Чюрлениса? Два волшебника в коронах склонились над крошечным сверкающим городом. Один король белый, другой – черный.

Я подошел, сел в кресло. Молчание затягивалось, меня начал охватывать мандраж. А вдруг эксперимент на этом и заканчивается, и я – не потенциальный правитель нового человечества, а подопытный кролик в клетке?

– Дальше что? – Мой голос прозвучал неуместно, но хозяева немедленно отреагировали.


ИНСТРУКТАЖ ЦЕНТРАЛЬНОГО ИЗБРАННИКА

Дальше будет жизнь. Вы, Александр Казаков, избраны одной из фигур нашего воздействия. Цель этого воздействия должна быть вам безразлична. Ната сущность также должна вам быть безразлична. Средства нашего воздействия – а именно, данный Перенос – в значительной степени адекватны тем, что неоднократно порождались вашим сознанием. Это (в числе прочего) и стало причиной выбора вас в качестве репера одного из полигонов нашего воздействия. Вам предстоит жизнь на планете, достаточно отдаленной от Земли, для того чтобы сделать вопрос возвращения неактуальным как минимум на несколько сотен лет.

Вместе с вами на эту планету будет перемещено значительное число индивидуумов. Преимущество при этом отдается особям, не достигшим возраста, именуемого у вас зрелым. Хотя здесь возможны отдельные исключения. Полигонов будет несколько. Население каждого из них распределяется по определенной площади в составе групп различной численности.

Особи, подвергшиеся переносу, делятся на две группы: «матрицированные» и «единственно сущие». Матрицированная особь – это идентичная копия особи, оставшейся на Земле. В случае гибели физического тела, либо матрицированной, либо исходной особи, ее личность сливается с личностью двойника независимо от места его пребывания. Окончательно личность матрицированной особи гибнет лишь при гибели обоих тел.

Единственно сущая особь не копируется, ее гибель полна. Вместе с тем единственно сущая особь обладает тем, что в вашей культуре назвали бы биологическим бессмертием. Под этим термином следует понимать остановку биологического старения организма по достижении особью тридцатилетия. Кроме того, единственно сущие особи обладают практически полным иммунитетом к известным болезням, а также лишены наследственных патологий, хотя бы и имевшихся до момента начала воздействия. Однако они могут получить травмы, ранения, могут и быть физически уничтожены точно так же, как и любая другая особь. Предупреждение: никаких манипуляций с психикой единственно сущих особей не проводилось и не будет проводиться впредь, однако невозможно заранее предсказать, как трансформируется психика особи по мере осознания ею факта своего бессмертия.

Ни матрицированные, ни единственно сущие особи всех полигонов не имеют представления об этих своих особенностях. Единственным исключением являетесь вы – репер, центральная единственно сущая особь одного из полигонов. Кроме того, вам будут известны все единственно сущие вашего полигона, то есть всех групп, расположенных в пределах трехсот километров от реперной точки. Также вам дозволяется привлечь с собой определенное количество матрицированных и единственно сущих особей, однако гарантии того, что данные особи с самого начала окажутся в сфере вашей досягаемости, не дается.

Предупреждение: ваше избранное положение репера еще не означает, что вы по умолчанию становитесь лидером вашего полигона. В вашем распоряжении будут магнитные ключи от хранилищ материальных ценностей, предоставленных вашей группе. Эти ключи персонифицированы и будут действовать только в ваших руках. Подобное положение дел сохраняется в течение семидесяти двух часов после момента начала Воздействия, после чего коды распознавания ключей и хранилищ уничтожаются и они становятся доступны любой особи любого из полигонов.

Необходимо предупреждаем о возможности взаимодействия как разных групп полигона, так и самих полигонов между собой.

Ваш полигон, как и все остальные, будет снабжен необходимым набором имущества, оборудования и материалов\, которые позволят группам поддерживать свое существование. Кроме того, в их распоряжении будет достаточно значительный, хотя и конечный запас продуктов питания и расходных материалов. Этого запаса хватит для комфортного существования колонии примерно в течение двух лет.

Поскольку ваша группа является для данного полигона центральной, то и уровень ее материального обеспечения несколько выше, нежели у остальных групп. Приблизительный список имущества, хранящегося на складах, будет вам предоставлен.

Предупреждение: уровень технологий, которые будут предоставлены как вашему полигону, так и всем остальным, в минимальной степени отличается от привычного вам. Его можно с известным приближением уподобить уровню, достигнутому на вашей планете к 50-м годам 20-го века.

В вашем распоряжении будет некоторое количество научно-технической и естественнонаучной информации, большая часть из которой, скорее всего, не будет востребована ни вами, ни вашими спутниками, ни кем-либо еще в обозримом будущем. Вам следует отнестись к этому факту со всей серьезностью, учитывая имеющуюся уже у вас информацию о единственно сущих.

С момента Переноса наше вмешательство исчерпывается, однако это воздействие не будет прекращено нами никогда. У вас есть возможность задавать вопросы, но лишь касающиеся затронутых выше тем. Кроме того, у вас есть возможность взять с собой двадцать пять килограммов личных вещей из числа тех, что находятся в вашем жилище на данный момент.

Что касается подбора личного состава вашего полигона: вам дозволяется привлечь десять матрицированных и три единственно сущих особи в возрасте от двенадцати до двадцати семи лет. Остальные особи вашего полигона будут отобраны с учетом вашего реперства, однако вы не будете поставлены в известность об их составе и лишь в самых общих чертах – о численности. В вашем распоряжении – два часа. Можете задавать вопросы.


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

Изд. Первоградского университета,

2186/199 г. т.э.

…Мне неудобно вспоминать себя в последние минуты в том розовом отстойнике. Сидел в кресле, стиснув кулаки, и меня швыряло из крайности в крайность: я то грезил планетарным могуществом, то отчаянно праздновал труса: «Скинут! Убьют! Ничего не выйдет, и все подохнем с голоду!» Мысли расползались: «В армии отделением-то не мог… собрать своих в кулак… Может, сразу отстраниться?..» Тут еще история, как в анекдоте: «Ольгу твою “переведем", а куда – не скажем». Вот и давай отстраняйся… Короче, тот коктейль из предвкушений, опасений и ольгований мне после стольких лет кажется чем-то нереальным.

Самое забавное, что моральный аспект предстоящего выбора почему-то затмил тогда все остальное: вместо того чтобы лихорадочно обдумывать вопросы к Ним, вместо того чтобы спокойно, взвешенно оценивать каждого из своих избранников, в голове мелькала какая-то ерунда: а имею ли я право подвергать своих друзей такому испытанию? А чем обернется для каждого из них этот выбор – ведь я, конечно, заберу их одних, без родных, близких, руководствуясь лишь тем, что знаю об их привязанностях – здесь и сейчас? Вспоминались сказанные когда-то слова о том, что у Лени Крапивки, например, есть какая-то давняя подруга, даже не в Москве – старая школьная любовь, которая уже вышла замуж, но он все… А что мы, по сути, знаем о жизни друг друга, за исключением той, что у нас на виду, в нашей теплой компании со Стругацкими, словесными играми в придуманные миры и песнями под гитару?

Вот примерно так. А потом оказалось, что последние четверть часа из выделенных мне двух стремительно катятся к финалу, и я принялся лихорадочно корректировать итоговый список. Не опоздать! Успеть! Учесть все! Помню последнюю мысль: мало кто из наших, кроме меня, Голубева и еще пары ребят, хотя бы в армии служил, не говоря уже об офицерских погонах… Правда, Валерьян вроде был комиссаром стройотряда прошлым летом? Пригодится? Или нет? Да что я, с ума сошел – ни одного человека с серьезным опытом командования, не говоря уж о военном, на такую толпу, оказавшуюся в условиях самой что ни на есть настоящей робинзонады? Или это первое мое шкурничество: так и не решился отобрать сильного, толкового лидера, который непременно отодвинул бы в сторону меня любимого и стал бы диктатором маленькой колонии? А если…

…Всё. Время вышло.

Как это произошло, помню плохо. Единственное – мне вдруг сразу расхотелось спать, ну совершенно расхотелось, а ведь все то время в «комнатке выбора» глаза буквально слипались, я это очень хорошо помню, потому что это мешало сосредоточиться, и все время отчаянно хотелось кофе. И опять тьма, и – такое же кресло. И тот же Чюрленис. Только во внезапно появившиеся окна бьет яркий солнечный свет и танцуют пылинки в луче, в углу рюкзак с книгами, тетрадями и разной милой ерундой…

Окно распахнулось от порыва ветра, и в комнату сразу же хлынул шум волн – и запах, литоральный смрад гниющих водорослей, который принято почему-то называть «запахом моря»… Связка серебристых пластин – магнитные ключи на столе. На отрывном календаре – 4 марта 1986 года, день образования Абхазской АССР. Рядом с календарем – веселенькая голубая папка, а поверх нее – револьвер, большой, протертый до металлического блеска на кромках и выступающих частях. Наган? Нет, у этого ствол длиннее, такими размахивают техасские ковбои в фильмах вроде «Всадника без головы» и «Апачей»… или в «Апачах» не было револьверов? Дома я почти не смотрел телевизор и редко ходил в кино. Это, наверное, плохо, ведь телевизора больше никогда не будет, и в револьверах я тоже не разбираюсь… О чем я думаю, какой на хрен телевизор???



Накатил внезапный страх: надо немедленно что-то делать, энергично, уверенно, а меня сковывает апатия… Где ты, решимость?!

Глава II

На волоске судьба твоя,

Враги полны отваги,

Но, слава богу, есть друзья,

И, слава богу, у друзей есть шпаги!

Ю.Ряшенцев

Мало-помалу из ящика извлекли целый ряд самых разнообразных предметов и разложили их на песке…

Жюль Верн.Таинственный остров

– Валерьян! Лена! Андрюха, Голубев! Это ты, что ли? Погодите, я сейчас!..

Они обернулись. Стоявший на гребне дюны долговязый тип призывно махал какой-то тряпкой, все столпившиеся на пляже разом замолкли и уставились на него. Почувствовав себя центром всеобщего внимания, тип умолк и принялся торопливо спускаться. Песок осыпался, съезжал под его ногами маленькими оползнями. Пару раз он чуть не упал, но всякий раз ухитрялся сохранить равновесие.

– Слушайте… – неуверенно произнесла Лена. – Или у меня глюки, или это Саня…

– Точно! – выдохнул Голубев. – Он-то откуда?

– А откуда все мы тут? – отозвался Валерьян. – Ладно, потом разберемся… Привет, старик!

Набежавший Казаков кинулся обниматься сначала с Валерьяном, потом с Голубевым. Тот, вообще-то не одобрявший подобных проявлений чувств, было отстранился, но необычность ситуации взяла верх. Лена, напротив, кинулась Казакову на шею. При ее росте, пожалуй не сильно уступавшем росту Александра, который был каланчой в любой компании, это получилось очень логично – не жалобно и не трогательно, отметил Валерьян, а именно что логично. Спасибо хоть целоваться не стали…

Казаков, мягко отстранив Лену, обратился к парням:

– Остальных не видели? Маляна, Леню, Стаса?

– Так они все тоже здесь? – удивился Голубев. – Саш, что вообще происходит?

Взгляд его зацепился за торчащую из-за пояса Казакова рукоять револьвера, и Андрей спросил сразу севшим, придушенным голосом:

– Так это что, выходит… ты из этих?

– Ерунду не мели! – Казаков нетерпеливо отмахнулся. – Ну да, конечно, а еще я принц Корвин. Ребят, я знаю не больше вашего! Просто решил: раз вы все здесь, то, наверное, и остальные…

– А это тогда откуда? – Палец Голубева обвинительным жестом уставился на револьвер.

– Сам не знаю, – отрезал Казаков. – Было. Как и ключи, – и он продемонстрировал собеседникам связку серебристых пластинок, размером с проездной билет каждая. – И не спрашивайте сейчас, кто и зачем, ладно? Давайте так: Лен, ты стой вон на том бугорке, – он кивнул на дюну, с которой только что спустился, – а мы разбежимся и поищем наскоро, кого сможем. Сбор прямо здесь, скажем… – он взглянул на часы, – …через десять минут. Лен, побудь пока тут, чтобы мы не растерялись, а то примемся снова друг друга разыскивать. Лады?

– Лады, – нехотя согласился Голубев. Было видно, что ответ его нисколько не устроил, но он готов отложить объяснение – пока, во всяком случае. Валерьян ограничился кивком.

– А ты, Лен? Побудешь?

Валерьян обернулся к Простевой. Та, задрав голову, не мигая смотрела в небо. Он поднял взгляд вверх и…

– Парни… – придушенно просипел Голубев. – Здесь, мать его, две луны!..

– А вы что, только заметили? – удивился Казаков. – Я вот сразу, как вышел, посмотрел.

– Вышел? Откуда? – Валерьян сделал шаг назад и вслед за Голубевым уставился на друга с нескрываемым подозрением.

– Вон из того домика, что с краю. – Казаков мотнул головой в сторону ряда домиков, весело белевших на фоне кирпичной пятиэтажки. – Я там пришел в себя. Гляжу – на столе револьвер и вот эти магнитные ключи. Ну я и подумал: наверное, должен найтись и кто-то из своих? И вот – вы…

– Сань, по-моему, ты темнишь, – решительно сказал Валерьян. – Ну ладно, с этим потом разберемся. А сейчас, и правда, давай делать, как ты сказал. Я пойду в ту сторону, а ты, Андрюх…

– Андрей Михалыч, это вы? Андрей Михалыч, мы здесь, смотрите!

Голубев обернулся на мальчишеский голос – и расплылся в улыбке. К нему, увязая в песке, бежали трое подростков: два паренька в возрасте лет пятнадцати и девочка немного постарше, скорее даже девушка.

– Толик! Сереня! Машка! – Голос его предательски дрогнул. – Ребят, это же мои! Сань, помнишь, ты видел Толика Майкова и Машку неделю назад, у нас во Дворце? Ну, мы еще чай пили потом у нас в клубе! Ну все, теперь живем…

* * *

– Карабины мосинские – это хорошо. – Голубев любовно нянчил в руках короткую винтовку. – И калаши – самое то в нашем положении.

– Какое такое, интересно, наше положение? – поморщился Казаков. – Ты с кем воевать собрался? И вообще, я автоматы только в школе, на уроках НВП, в руках держал. А в армии, в роте охраны аэродрома, у нас были карабины – очень вот на этот похожи, тоже заряжать надо было обоймой… – И он, как знакомого пса по загривку, погладил шейку приклада. – Да и патронов они поменьше потребляют.

– А револьверы у вас тоже в роте охраны были? – осведомился Голубев, покосившись на казаковский кольт.

– Ага, хренольверы. Рядовым не положено. А этот – ну был он с самого начала у меня на столе. Я и прибрал, чего оружию без присмотра валяться? Еще зайдет кто… и вообще… – Казаков покосился на РПД в руках приятеля. – Ты бы оставил пулемет, что ли… Возьми, вон тоже ТТ. А заодно отбери по штуке для всех наших. С кобурами, ремнями, что там еще к ним полагается… Сколько нас – семь, десять?

– Двенадцать, с девчонками, – прикинул Голубев. – Только Ленка Простева пистолет ведь не возьмет. Насчет Вики не уверен…

Казаков пожал плечами и скептически скривился: их, мол, дело. Голубев с сожалением вернул в пирамиду пулемет (предварительно отстегнув коробку с лентой), пошарил на полке и извлек зеленую брезентовую сумку. Выложив белесую, с гофрированным шлангом, противогазную маску, Голубев зачем-то вывернул сумку, потряс и принялся складывать в нее ТТ в новеньких, скрипучих кобурах и картонные пачки с патронами. Закончив, он с сожалением покосился на пирамиду, где сиротливо стоял вожделенный РПД.

– Ладно, бери, чего уж там… – вздохнул Казаков. – Будешь олицетворять мощь режима. Где там Димка?

Из-за ближайшего стеллажа раздался шум, что-то с грохотом упало. Показался Колосов – щека расцарапана, на плече – агрегат вроде акваланга: с ярко-желтыми баллонами, украшенными сверху гроздью хромированных вентилей. В руках – короткая трубка, с пистолетной рукоятью, на конце трубки – широкий сплющенный раструб. Казаков сразу подумал о садовых распылителях, с помощью которых опрыскивают кусты от вредного жучка-паучка.

– Во, глядите! – Димка гордо предъявил устройство с раструбом и небольшую брошюрку на скверной желтоватой бумаге. – Тут написано, что при вдыхании этой смеси наступает временный паралич… Короче, двигаться не сможешь и говорить тоже. Действует два часа, потом проходит без вредных последствий, если не считать головной боли. Там таких десятка два с половиной. Возьмем парочку?

– Не надо, – покачал головой Голубев. – Черт знает, как эта штуковина на самом деле действует. Надо бы опробовать, а вот так, с лету – я бы не рискнул.

– Ну нет так нет, – покладисто ответил Колосов и поволок распылитель назад.

– Кстати, там, дальше, стоит здоровенный пулемет. На колесиках, с щитком. Как «максим», только больше раза в два, и ствол тонкий, без водяного кожуха. Я такие в фильме «Освобождение» видел.

– ДШК, – буркнул Казаков, сверившись с бумажкой. – Одна штука. Написано «универсальный станок» – это значит, что и по воздушным целям тоже. Интересно, на кой ляд нам это? По самолетам стрелять?

– По драконам, – хмыкнул Голубев. С ручным пулеметом на брезентовом ремне он выглядел чрезвычайно воинственно. Для завершения образа не хватало ленты через плечо. – А ты, Саш, взял бы кобуру, а то отстрелишь себе что-нибудь… нужное.

– Давай, – согласился Казаков. Кольт за поясом и правда мешал – он то норовил выпасть, то проваливался под ремень, упираясь стволом в пах. Ходить так было очень неудобно, садиться – и вовсе немыслимо. – Кстати, Андрюх, ты откуда эту хреновину знаешь, с армии?

– Ага, – подтвердил Голубев. – С РПД столько возился, с закрытыми глазами теперь могу разобрать-со-брать. Вещь, скажу я тебе!

– Вот и ладно, – кивнул Казаков. – Тогда прямо сейчас и составь цидулку – кому раздал оружие. И чтобы по всем правилам – разграфи листочек, номер там, подпись, «принял» – все как полагается. Да, и прикинь, кого в караул у складов поставить. А то ключи ключами, но береженого, сам понимаешь…

– Это я мигом, – засуетился Голубев. – Да хоть ребят своих, старших, из отряда, пойдет? Мы в этом году на республиканской «зарнице» были, от Дворца, в дивизии Дзержинского. Там и нормативы по сборке-разборке сдавали, и стреляли даже. Ребята надежные, ручаюсь за них…

– А стоит? – осведомился Баграт. – Автоматы школьникам… Сколько им годков?

– Четырнадцать-пятнадцать, есть и десятиклассники, – немедленно ответил Голубев. – Я пока только старшим, Толику Майкову, Немирычу… Да я за них, как за себя!

– Ну смотри… – покачал головой Казаков. – Что-то мне это сомнительно. Оружие – пацанам, еле-еле обученным… Трупы потом считать замучаемся!

– Баграт прав, – заявил молчавший до сих пор Валерьян. – Вот соберем народ на площади – мало ли кто что крикнет, и вообще… Уверен, что у твоих мальчиков нервы не сыграют? Оружие, сам понимаешь, чувство власти… Нам это надо?

– Вот именно что надо, – не сдавался Голубев. – Сам сказал: народ соберется, мало ли кто что учудит? А тут ты, весь из себя такой непреклонный, ребятки мои с калашами, да и я… Сразу зауважают!

– Уважать, значит, за калаши будут? – саркастически улыбнулся Валерьян. – Ну-ну… хорошо начинаешь, Капитан Бойцовых Котов!

– Бойцовые Коты, говоришь? – сощурился Голубев. – А что, спасибо за идею – сегодня же предложу ребятам!

– Ладно, закончили, – пресек нарождающуюся склоку Казаков. – Андрей, бери автоматы и пошли. Три, не больше – пока дашь этому… Майкову и тем двум, а там посмотрим. Да, и матюгальник прихватите, вроде лежал на первом стеллаже. Такой жестяной раструб – а ты что думал тебе тут будет мегафон на батарейках? Ну так извини, друг, они на Земле остались!

Обрадованный Голубев снова полез в пирамиду за автоматами. Пулемет на плече лязгал, мешался, цепляясь за тяжелую противогазную сумку с пистолетами. Валерьян посмотрел на его мытарства и тяжко вздохнул:

– Ладно, давай помогу… капитан! Вешай на меня эти ваши игрушки, поработаю вьючным ишаком…

– Сань!

Из-за стеллажа с деревянными зелеными (цвет горохового супа – здравствуй, Советская армия!) ящиками, из грузовика выбрался Колосов с охотничьим ружьем. На плече у него висел патронташ, из гнезд выглядывали латунные донца патронов. Казаков хлопнул себя по лбу:

– Во, блин! Ты куда запропал-то? Мы тебя чуть тут не заперли!

– А и ладно, запирайте, – согласился Димка. – Только потом открыть не забудьте. А я пока тут инвентаризацию наскоро проведу, хотя бы по оружию и транспорту. Карандаш и пара листочков найдется? Не поверишь, Сань, там дальше такое стоит…

– Знаю я твое «такое», – проворчал Казаков. – Что-нибудь ползающее и лязгающее. Ты вот что, лучше посмотри, что у нас из продуктов по списку на поверхности лежит. Народ сейчас от шока отойдет – жрать запросит. Тушенка, крупы какие ни есть, макароны… Да, чай с сахаром обязательно. Палатки опять же поищи, котелки, спальники всякие… Вот список, не потеряй только.

Колосов, заметно поскучнев, кивнул. Ружье тем не менее из рук не выпустил – держал на плече, уставив стволы в крышу ангара.

– Запирать я тебя не буду, – продолжал Казаков. – А то мало ли – вдруг меня драконы сожрут, что тебе тут, с голоду подыхать?

– Ну с голоду он точно не помрет, – ухмыльнулся Валерьян. Он стоял возле штабеля картонных ящиков и вертел в руках тусклую жестяную банку, заляпанную комьями машинного масла. – «Тушенка свиная», прям склад Госрезерва!

– Ну тогда от жажды, – буркнул Казаков. – Ящиков с «Боржоми» тут, кажется, нету? Все равно, Андрюх, наряди двоих своих… хм… Котят в караул, к складам, и чтоб ни одна сволочь!.. И вообще, хорош болтать, пошли, дел по уши…

Глава III

Разворачивайтесь в марше!

Словесной не место кляузе.

Тише, ораторы!

Ваше

слово,

товарищ маузер.

В. Маяковский

Винтовка рождает власть.

Мао Цзедун

Снаружи ангары выглядели капитально – куда основательнее здания интерната, сиротливо приткнувшегося у кромки песчаных дюн, за которыми начиналась узкая полоска пляжа. За пятиэтажкой виднелась еще одна капитальная постройка – одноэтажная, широченно-приплюснутая, с плоской крышей, частоколом жестяных труб, прямоугольными венткоробами и выкрашенными в красновато-бурый цвет улитками промышленных вентиляторов. Казаков подумал, что Хозяева, наверное, перенесли и подвал, и все сопутствующее пятиэтажке хозяйство обоих зданий – канализацию, насосы какие-нибудь, или что там еще может оказаться… Под ногами хрустело стекло – блестящее крошево усыпало песок вокруг корпуса: видимо, окна интерната не пережили толчка при Переносе. «Что в комнатах, наверное, творится… – хозяйственно подумал Александр. – А ведь еще придется рамы заделывать…»

В пятиэтажку (вывеска у входа гласила, что это интернат при научно-производственном объединении «Энергомаш», город Химки) заявились походным порядком; навстречу хлынула бурлящая толпа подростков и расступилась, увидев увешанных оружием визитеров. Особенно эффектен был, конечно, Голубев с пулеметом; пацаны вышагивали за своим командиром с автоматами и чуть ли не лопались от сознания собственной значимости. Казаков следовал за этой троицей; не то чтобы он чего-то опасался, просто так было удобнее. Клин из Голубева и Котят (похоже, словечко прилипнет, вон как Валерьян ухмыляется!) рассекал толпу, как таранный форштевень броненосца тонкий ноябрьский ледок. Интернатские замолкали, расступались, очищая крыльцо и монументальную парадную лестницу, не сочетавшуюся с обликом районного интерната.

– Здравствуйте, молодые люди… кхм… товарищи! Вы не объясните нам, что здесь происходит?

Их встречали. Здание было, наверное, 50-х годов постройки; холл с лестницей рассекал первые два этажа пополам, и от него, как и от верхней площадки, по обе стороны разбегались коридоры со спальнями и классами. Интернатское начальство скопилось на этой самой площадке, и теперь директор – крупный, рыхлый лысоватый мужчина с лицом в мелких капельках пота – надменно взирал на Казакова и его свиту сверху вниз.

Поймав на себе этот взгляд, Александр немедленно завелся.

– С вами говорит временный коменд… координатор Александр Казаков! – объявил он, вызывающе выпятив челюсть. – Мы все, и вы в том числе, невольно стали участниками эксперимента, который проводит некий сверхразум. Мы находимся на другой планете, на огромном расстоянии от Земли, и главная задача на текущий момент – организоваться и выжить!

Произнеся эту эпическую речь, Казаков обвел глазами воспитанников интерната, забивших все свободное пространство холла, только вокруг их пятерки остался островок свободного пространства. Подростки потрясенно молчали, не понимая, как относиться к заявлениям странных гостей. С одной стороны, очевидный бред, а с другой – почти все уже успели выглянуть на улицу и полюбоваться окружающими видами, в том числе и двумя призрачными лунами над горизонтом. Это был сильный аргумент, ребята и девчонки помалкивали и ждали продолжения.

– Ерунду вы мелете, молодой человек, – истерически выкрикнула поджарая рыжая училка лет тридцати, стоявшая рядом с толстяком-директором. – Какие там еще эксперименты! Здесь государственное учреждение! Здесь дети! Как вы посмели явиться сюда с ружьями? И вообще, предъявите ваши документы! Потребуйте у него, Сан Саныч! – обратилась она к соседу, типу в синем рабочем халате: такие в школах носили учителя труда. Тип был тощий, высокий, голову имел круглую, почти совсем лысую и вообще походил чем-то на позднего Вицина.

За спиной Казакова кашлянули. Новоиспеченный «координатор» обернулся: Валерьян делал выразительные гримасы, указывая на лысого трудовика в халате. Александр кивнул.

– А вы, мнэ-э-э… простите, не имею чести… учитель труда? – спросил Казаков. Валерьян поморщился: и здесь Саня старательно копировал Юрковского из «Стажеров». Вот уж нашел время для позерства… или он просто счастлив, что наконец дорвался? А ведь не надо бы так с этими педагогами, не расхлебаем потом…

Трудовик неуверенно откашлялся, оглядел коллег. Те молчали, предоставляя бедняге выкручиваться самому.

– Да, видите ли… – Голос у него оказался сиплый, но довольно высокий. Валерьян сразу подумал, что мужик не дурак выпить. – Я веду… гхм… простите… уроки по трудовому воспитанию, а по совместительству завхоз интерната…

– Отлично! – обрадовался Казаков. – Вы-то нам и нужны. Пойдете с нами, надо составить список всего оборудования и вообще технических средств, имеющихся в интернате. И вот что, – обратился он уже к педагогам, молча взирающим с площадки. – Прямо сейчас заприте все помещения, кроме спален и игровых комнат – так, кажется, они у вас называются? – и сдайте ключи Андре… капитану Голубеву. Проследите, капитан.



Услышав это «капитан», Голубев дернулся, но справился с собой.

– И вот что еще… Александр Александрович, так ведь? – подал голос Валерьян.

– Александр Иваныч, – грустно ответил трудовик-завхоз. – Это просто привыкли так…

В толпе школьников захихикали. Казаков немедленно вперил в нарушителей неистово-яростный взгляд. Те немедленно заткнулись. В задних рядах что-то обсуждали, но в меру, шуметь пока еще никто не решался.

– Хорошо, Александр… Сан Саныч, – продолжал меж тем Валерьян. – Вы вот что, пока… отберите из ваших учеников несколько ребят порукастее, кто и с пассатижами, и с отверткой может справиться. Если в электрике еще понимает – совсем хорошо. Наверняка ведь есть такие, кто вам тут по хозяйству помогает, верно? А то скоро понадобится протянуть от вашего здания наружу временные провода, ну и лампочки там…

– А с какой стати вы тут распоряжаетесь? – Директор, которому надоело демонстративное равнодушие новоявленных «властей», не выдержал и двинулся вниз с площадки. Спускался он с весьма решительным видом, за ним семенила давешняя рыжая тетка. Остальные педагоги нерешительно переминались на прежнем месте. Среди них выделялся высокий, атлетически сложенный мужчина лет тридцати пяти в футболке, оставлявшей открытыми загорелые, мускулистые руки. «Физрук, – мелькнуло у Валерьяна в голове. – Пока молчит, вот и хорошо. А здоровый мужик, таких пацанва охотно слушает».

– …и по какому праву? Я, между прочим, директор этого учреждения, так что извольте… – продолжал разоряться директор, но вдруг умолк на полуслове, увидев, как Казаков, недобро улыбаясь, положил руку на револьвер. Крышка кобуры не застегивалась, монструозный кольт был для нее не по размеру, пришлось срезать нижний угол, чтобы влез ствол, и теперь он, как и изогнутая рукоять, недобро торчали наружу. Разглядев жест Александра, директор замер, лицо его, густо усеянное капельками, покраснело. По холлу остро запахло потом.

«Запах страха? – подумал Валерьян. – Тьфу, что-то и меня на позу пробивает, черт бы побрал Сашку, пафос – это, оказывается, заразно…»

Директор и координатор (что, теперь так его называть?) стояли лицом к лицу. За правым плечом Казакова пристроился Голубев и по-доброму улыбался интернатскому начальству, что в сочетании с пулеметом на плече производило двойственное впечатление. «А ведь Андрюха терпеть не может таких бюрократов от образования, – вспомнил Валерьян. – То-то он осклабился… каждый раз, когда собираемся, рассказывает про очередные мытарства с деятелями из ро-но и методистами по внешкольной работе. Как бы он сейчас не того…»

– А по тому праву, – медленно, с расстановкой произнес Казаков, – что если вы прямо сейчас не начнете исполнять мои приказания… – Он с нажимом выговорил это слово, одновременно поправив кольт, директор при этом снова дернулся. – Так вот, если вы не будете выполнять мои приказания, я прикажу вас арестовать. У кого-нибудь есть еще вопросы? – Александр обвел толпу в холле бешеным взглядом. Знаменитая казаковская челюсть была, как положено, выпячена.

Вопросов не было.

«Переигрывает Саня, – отметил Валерьян. – Одна надежда, что директора этого здесь, похоже, недолюбливают. А если нет? Не дай бог сейчас ошибиться…»

– Итак! – В голосе Казакова бритвенно прорезался металл. – Через полчаса жду список учащихся и сотрудников интерната, а также ключи от всех внутренних помещений. Капитан Голубев, останьтесь и проследите. Товарищ… кхм… завхоз, отберите учеников и идите с нами. Жду вас на улице.

И, не дожидаясь ответа, новоявленный координатор повернулся и зашагал к выходу. Валерьян последовал за ним, взглянув напоследок на враз обмякшего, сгорбившегося директора.

Первый тур, похоже, за нами. Сколько там времени прошло? Мама дорогая, всего-то сорок семь минут… ну, дела…

* * *

– Сань, ты что творишь? – на ходу выговаривал Казакову Валерьян. – Ты что, забыл – все это взаправду! Мы с тобой, знаешь ли, не в «Робинзонах космоса», нам тут жить. Вот полез бы на тебя этот «жирдяй», и что делать? Валить его? Так не факт, что рука еще поднимется.

Казаков немного подумал.

– Не полез бы. Я видел, как он на Андрюху косился. А полез бы… что ж, сам дурак. Нам сейчас некогда церемонии разводить. Прострелить ногу – враз заткнется.

– Что ты несешь, а? – обозлился Валерьян. – Нет, ну сам подумай, что ты несешь? Я понимаю, сама по себе ситуация дикая, но мы-то с тобой не дикари? И вокруг нас не дикари, а самые обычные люди!

– Ты еще скажи «простые советские люди», – фыркнул Казаков. – Знаем, насмотрелись…

– Да чего такого ты насмотрелся? Тоже мне, великий жизненный опыт – два года в роте охраны аэродрома! А понимаю, если бы в Афгане, а то…

– Ну да, ты мне еще скажи, что я от Афгана откосил! – немедленно вызверился Казаков. – Я, между прочим, во флоте служил, от нас вообще никого туда не брали, только морпехов!

– Да бог с ним с Афганом, не о том речь, – махнул рукой Валерьян. – Вот Малян успел мне кое-что рассказать. Ты хоть знаешь, что за интернат нам достался?

– Интернат как интернат, – буркнул Казаков. – Что я, интернатов не видел? Трудные дети, и все такое…

– Это ты у нас трудный ребенок, – ласково ответствовал Валерьян. – Потому что умственно отсталый. А интернат этот в прошлой, так сказать, жизни располагался не где-нибудь, а в Химках, при «Энергомаше», уловил? Я уже успел выяснить, пока ты тут… Половина детей из семей энергомашевских инженеров. Мамы с папой оборону, значит, крепят, а сынок или дочка в интернате. Понял, что тут за народ? А ты – за револьвер! Представь, что тут такие же детишки, как в «Москве-Кассиопее», только их много. Ну как вы сами были в вашем астрономическом кружке во Дворце? Ну где вы, еще школьниками, с Ленкой Простевой и Андреем… или кто у вас там еще был?

– Крайновский, – машинально ответил Казаков. – Он, правда, недолго прозанимался, меньше года, а потом ушел в парусный спорт. У него батя при МИФИ тамошней яхтенной секцией заведует. Кстати, ему тут и карты в руки – море под боком, а, судя по описи, у нас есть кое-какие плавсредства.

– Ну я сейчас не о том, – отмахнулся Валерьян. – Важно другое. Эти ребятишки – такие же в точности, как мы с тобой в их возрасте. А кто постарше – мало отличаются от нас самих сейчас. Ну или наших однокурсников. А ты – оружием размахивать, пургу гнать!

Самому-то не стыдно? Нет чтобы собрать людей, толкнуть речугу, внятно объяснить, что и как: мол, мы попали в трудную ситуацию, впереди у нас период мучительного становления колонии землян на чужой планете, и только все вместе…

– Это я, значит, пургу гоню? – разозлился Казаков. – Из мучительного тут будет только агония. Причем не очень долгая. Ровно такая, сколько продлится судорожная дележка ресурсов над убитым трупом Казакова. И если ты считаешь, что из этих интеллигентных детишек не найдется того, кто угрохает меня ради того, чтобы завладеть ключами, то ты сильно ошибаешься. Вот сегодня, край завтра, первый шок пройдет, и кто-нибудь пошустрее разыщет запасы медицинского спирта… хотя бы в медкабинете интерната! А если ты сейчас думаешь, что семейное воспитание сможет укоротить желающих вмазать – то ты так больше не думай. А дальше будет не «ударная комсомольская стройка», а банальная свара, дня на три, «кто в доме главный»!

– Я, конечно, всегда подозревал, что ты параноик, – медленно выговорил Валерьян, – но чтобы настолько? Откуда такое неверие в людей и в себя самого? Ну да, я понимаю, ситуация аховая. Но давай не будем нагнетать, а? Мы когда два года назад в первый раз приехали квартирьерами на Абакан, так положение не лучше здешнего было. Пара вечно пьяных бульдозеристов, хитрый и вороватый прораб-армянин и полсотни студентов, которые пилы в руках не держали. А через месяц должны были прибыть еще четыре сотни, так что вынь да положь для них и барак, и временные кухни, и прочие удобства быта!

– Сравнил! Там вас, по крайней мере, никто не убивал!

– Так и здесь нас никто не убивает! – отпарировал Валерьян. – Во всяком случае, пока голубевские пацаны не начнут сдуру палить во все стороны, просто так, без задней мысли, в порядке освоения мат-части.

– Это ненадолго. Знал бы ты… – начал было Казаков и вдруг поперхнулся.

– Что – «знал бы я»? Ты уж давай, договаривай… – И тоже замолк. От интерната бежал Голубев. Добежав, встал, почти по стойке смирно.

«Сейчас козырнет, – подумал Валерьян. – Хотя нет, голова же непокрыта, а Андрюха все же всего два года как с дембеля, службу помнит…»

Голубев тем временем лихо отрапортовал:

– Задание выполнено, тащ координатор! Список сотрудников изъят из сейфа директора – честь по чести, с указанием профессий и года рождения. Ну и списки учащихся, разумеется, тоже. Выставлены два поста: у кабинета директора, где сейф с документацией, и на первом этаже, возле продсклада. Ключи у меня. – И он похлопал себя по нагрудному карману. Там забренчало. – Прошу выдать еще пять автоматов, надо поставить дополнительные посты возле УПК и еще там…

– Директор упирался? – неприязненно осведомился Казаков. Было видно, что ему очень хотелось услышать описание ареста.

– Скривился, будто лимон сожрал, но отдал. Смотрел, правда, волком… – Голубев перешел на неформальный тон: – Слышь, Сань, подкинь еще пяток калашей, а?

Надо бы дополнительные посты расставить – возле пирса, где лодки, ну и к УПК, а то Маркелов разорался… Да, и отдыхающую смену невредно вооружить – пусть мат-часть учат.

– Ну разошелся… – шепнул координатору Валерьян. – Вот увидишь, через пару дней он своих заставит строем ходить и подворотнички пришивать…

Казаков поморщился. Голубев, расслышавший реплику Валерьяна, недовольно покосился, но смолчал.

– Это вы… мнэ-э-э… молодцы. Это правильно, насчет постов у продсклада, я сразу не сообразил. И вот что… вы там перенесите к директору в кабинет спирт из медицинского кабинета и заприте, что ли, в сейф… Места хватит?

– Спирт? – недоуменно переспросил Голубев, но тут же понял. – Ах да, спирт, конечно! Будет сделано, Сань… тащ координатор. Так что насчет оружия? Времени ведь нет, скорее бы надо…

– Ладно, пошли, что с тобой поделаешь, – вздохнул Казаков, нашаривая в кармане связку магнитных пластин. – Так что ты там, Валери, о стройотрядовских методах говорил? Давай, излагай, может, и пригодится. Ты же у нас комиссар – вот и покомиссаришь. Первая забота: надо устроить перепись населения. Бери Крапивку, Крайновского, девчонок, и приступайте. Андрюх, дашь из своих еще человек с пяток? Только таких, чтобы писать умели и цифирки знали.

– Ты лучше Маляна припаши, – посоветовал Голубев. – Бумажки писать – это как раз для него занятие.

– А что, и припашу, – согласился координатор. – Между прочим, зря иронизируешь, для нас сейчас очень важно точно знать, сколько народу сюда занесло. Тут ведь не только посчитать надо, а хотя бы наскоро провести опрос: кто что умеет, кто чему учился, ну и всякое такое: возраст, заболевания…

– Да я и не спорю, – согласно кивнул Голубев. – «Кадры решают все», да? Только я бы на вашем месте послал какую ни то разведку в тот лесок. – И он ткнул рукой в чернеющую за складами полосу растительности. – Пока беды не случилось, а то во-он, видишь, туда уже кто-то направился… А вдруг там змеи какие ни то или прочие крокодилы? Все-таки другая планета.

– Да, – кивнул Казаков, присматриваясь. На опушке черного, заманчиво-непривычного леса маячили фигурки в легкомысленных футболках и джинсах.

– Ну вот, начинается… – проворчал Валерьян. – Нафиг нам нужны самодеятельные следопыты, а то мало ли чего они там отыщут!

– Верно, Андрей, – кивнул Казаков. – Как посты в интернате расставишь, займись этим, лады? А тем, кто отправится в лес, выдай оружие. И насчет распылителей – может, на постах внутри лагеря лучше с ними, а не с автоматами?

– Следопытам – ну, тем, кто в лес пойдет, – автоматы ни к чему, – прикинул Голубев, сделав вид, что не заметил захода координатора. – На складе вроде были карабины и двустволки. Может, их?..

Валерьян покосился на капитана:

– Только проинструктируй сначала, чтобы друг друга не поубивали.

– Следопыты, говоришь? – переспросил Казаков. – А что, так и назовем, пацанва довольна будет. Короче, займись, лады, Андрюх?

– Да хоть горшком назови, – пробурчал Валерьян. Очень тянуло сострить насчет всего этого фейерверка эффектных названий: «Бойцовые Коты», «Следопыты», «координатор»… – Вы еще поспорьте, как планету наименовать…

– Планету? – удивился Казаков. – А ведь и правда…

– Теллур, – раздался женский голос. Казаков вслед за Валерьяном обернулся. Это была Вика, подруга Лены Простевой и неизменная участница сборов их прежней КЛФной компании. – Теллур, как у Карсака.

– По-моему, в «Робинзонах Космоса» был Теллус… – принялся было возражать Голубев, но Казаков не дал ему договорить:

– А мне нравится! По-моему, Теллур куда лучше. Ну ладно, вечером соберемся, обсудим…

– Ты что, Вик? – спросил Валерьян. Вид у нее был сердитый и встрепанный. – Что-то случилось?

– Пока, слава богу, нет, – тряхнула она головой. – Но если эта малышня и дальше будет купаться где ни попадя – точно случится. Во-первых, вода холодная, а во-вторых, мало ли что за дрянь там водится? Нет, ребят, в самом деле, так нельзя!

– Еще одна забота, – вздохнул Казаков. – Валерьян, займись. Возьми вон мегафон и пару голубевских орлов.

– Котят, – съязвил Валерьян. – Ладно, не парься, Сань, все сделаем.

* * *

– Дядь Саша… товарищ координатор!

Со стороны интерната мчался со всех ног пацаненок лет тринадцати. Голубев немедленно подобрался – это был один из тех, кого он отрядил в распоряжение Крапивки, на склады. Вид у посланца был взъерошенный, выражение физиономии не предвещало ничего хорошего.

– Там Димка… Колосов то есть, зовет – в склады ломятся взрослые парни! Их много, с палками, щас драка будет!

Со стороны ангаров, скрытых пятиэтажной коробкой интерната, гулко ударило дуплетом. «Димкина двустволка, – узнал Казаков. – Беда…»

Соображал он это уже на бегу, изо всех сил стараясь не споткнуться: вязкий, рыхлый песок предательски хватал за ноги. Впереди мощно рысил Голубев с пулеметом на плече. «Не дай бог добежит первым, и тогда…»

– Ан… дрю… ха! – взахлеб выдохнул Казаков. – Ты… это… легче, а?

Голубев на бегу обернулся, оскалился и вдруг запнулся, кубарем полетел через голову; пулемет зарылся в песок. Казаков перепрыгнул через лежащего и припустил с удвоенной скоростью. Обогнул угол интерната – из-под ног прыснула во все стороны разномастная детвора… Револьвер Александр сжимал в потной ладони, американская железяка ходила туда-сюда, рука предательски дрожала.

Колосов стоял перед распахнутыми воротами ангара. Ружье он держал как дубину, угрожающе занеся приклад. За его спиной маячили двое мальчишек с Калашниковыми. Лица бледные, перепуганные, но пальцы решительно стискивают автоматы. Вон даже костяшки побледнели, стволы гуляют туда-сюда. Стоит кому-то дернуться, и…

Перед Димкой сгрудились десятка полтора парней постарше, лет по шестнадцать. У нескольких в руках палки; один, в форменном школьном пиджачке с обрезанными рукавами, надетом на голое тело, воинственно размахивал топором. Топор был целиком выкрашен в красный цвет. «С интернатского пожарного щита, – сообразил Казаков. – Ну вот, началось…»

– А ну стоять! – хрипло прокаркал Колосов. – Еще шаг – и прикажу стрелять, я не шучу!

– Да слабо те в коленках, чмо! – ответствовал владелец топора. – У твоих марамоев сопливых, небось, и автоматы на предохранителях! Да и обо…утся они стрелять!

Гопники за его спиной возбужденно загомонили, надвинулись. Мальчишка справа от Димки побледнел еще больше и вскинул к плечу автомат. В глазах Колосова мелькнула растерянность, но с места он не двинулся.

– А ну, падла, обернись – посмотрим, кто тут обо…тся!

Голубев. Всего на пару секунд он отстал от Казакова, и вот теперь стоял, широко разведя ноги и уперев приклад пулемета себе в живот. Ствол РПД смотрел поверх крыши ангара, в веселенькое голубое небо.

– Смотрите, ребят, еще один гребаный Рэмбо! – заржал вожак с топором. – А ну дай сюда, а то очко порву нах…! – И шагнул навстречу Голубеву. Уверенно шагнул, нисколько не сомневаясь в том, что тот подчинится, бросит пулемет и вообще – уберется с поля боя на полусогнутых.

– И-эк! – Приклад двустволки описал дугу и обрушился на затылок смутьяна, и тот, нелепо взмахнув руками, нырнул вперед и повалился к ногам своего визави. Голубев отшатнулся и, оскалившись, дал очередь поверх голов – и согнулся от отдачи, пришедшейся в живот. И тут же отозвались Калашниковы – оба разом, заполошно, длинными, на полрожка, очередями, запрещенными любыми наставлениями.

– Прекратить огонь! – дико заорал Казаков. Он сразу понял, что Котята, как и их командир, стреляют поверх голов. – А вы, ушлепки, на землю! Кто пасть разинет – пристрелю!

И шагнул, вскидывая револьвер на уровень глаз. В зрачках ближайшего гопника (лет шестнадцати, соломенноволосого, худощавого, в супермодной адидасовской тенниске) плеснулся дикий ужас, и он торопливо повалился, прикрывая голову руками. Слева от Казакова встал Голубев, от его пулемета остро воняло пороховой гарью. Парни, отшатнувшиеся было назад, принялись торопливо укладываться. Казаков скосил глаза на вожака – тот трудно возился в песке, ощупывая разбитый в кровь затылок.

Вокруг улегшихся на песок «бунтовщиков» начала собираться толпа. Но приближаться никто не решался – Александр с удовлетворением отметил, как опомнившийся от потрясения Голубев споро выставляет оцепление из своих пацанов. Народ, что называется, безмолвствовал, – надолго ли?

– Группа мародеров… – голос Казакова сбился, – …группа анархических элементов попыталась захватить материальное обеспечение колонии. То есть то, что предназначено для нашего с вами выживания. Я понимаю, вы все сейчас потрясены и не понимаете, что происходит. Давайте так: через полчаса общий сбор перед крыльцом интерната. Там все получат объяснения, а также я как координатор колонии объявлю, что каждый из вас будет делать дальше.

Его жадно слушали. Казалось, ни один из сгрудившихся перед ангарами не решается громко выдохнуть. Слышно было, как копошится в песке оглушенный главарь.

– Раз возражений нет, все пока расходятся. И вот что еще: найдется десятка два добровольцев? Надо обежать весь лагерь и сообщить людям о предстоящем собрании.

Глава IV

Тихо горы спят.

Южный Крест залез на небо,

Поднялись из долины облака.

Осторожнее, друг,

Ведь никто из нас здесь не был,

В таинственной стране Мадагаскар!

Ю. Визбор

– Однако ж, мощную речь Сашка толкнул, – сказал Леня Крапивко, провожая взглядом Казакова. Тот вышагивал в окружении толпы к домику, который решено было отвести под сегодняшнее заседание Совета. – Я и не ждал, что его будут так слушать. Подростки все же…

– Они же не все идиоты, – лениво заметил Валерьян. – Должны понимать, что сейчас не время и не место для детского визга на лужайке. Жить-то всем хочется. Да и ерунды с пальбой на сегодня всем хватило, вон как народ напуган…

Он лежал на расстеленной на песке куртке и бездумно таращился в небо. Общий митинг уже полчаса как закончился, до назначенного Совета оставалось еще столько же, а сейчас можно было урвать минутку отдыха, чуть ли не первую за весь этот сумасшедший день. Говорить не хотелось, не хотелось даже думать. По небу ползли две луны, рисунок созвездий, понятное дело, не имел ничего общего с земным, привычным. Млечный Путь, правда, присутствовал – ярко-белая полоса, перерезающая небо под непривычным углом. Вспомнилось, что Простева вроде говорила, что эта планетная система несколько ближе к центру Галактики, чем наша, Солнечная… или он что-то напутал?

– Жить – да, хочется, – ответил Леонид. – Только знаешь, Валерка, мне вот до сих пор кажется, что утром я проснусь и примусь припоминать, что за сон такой мне приснился? А потом кинусь звонить тебе и рассказывать…

– Ни фига. Не кинешься. На пары в институт ты поскачешь, и так все время опаздываешь…

Валерьян осторожно переменил позу: кобура врезалась в бок и мешала удобно лежать. Вот, кстати, еще одно свидетельство реальности происходящего: до сих пор он не слышал о снах, в которых что-то впивается в бок. Или слышал? Да, если простыня собьется комком под боком – снятся кошмары, и утром просыпаешься разбитым. Но во сне ведь нельзя убрать этот комок, верно? Валерьян вытащил из-под бока кобуру и пристроил ее под голову. По идее, вот сейчас кошмары и должны прекратиться. Или ему просто не хочется, чтобы они прекращались?

Из-за зданий интерната и УПК, смутно чернеющих вдалеке, из полосы леса, вплотную подступавшего к ангарам, раздался протяжный, скрипучий вой. Валентин вскочил, как подброшенный. Леонид уже стоял с пистолетом в руке. Капли пота блестели в свете двух лун, рука с оружием крупно дрожала. Вой повторился, и еще, и еще… Потом неведомому зверю ответил родственник, совсем с другой стороны, – и поехало. Двойная луна катилась с небес, а неизвестные твари сопровождали их неспешное движение нарастающим хором. После каждой рулады Валерьяна пробирало, словно миллионы жгучих мурашей когтили тело вдоль нервных стволов…

– Жуть… – прошептал Леонид. – Слушай, может, пошли к координатору, пусть он нам тоже автоматы даст? А то зверькам с таким громким голосом наши пистолетики будут вроде трубочек с жеваной бумагой…

– Есть такая тварюшка – лягушка-бык, – подумав, ответил Валерьян. – Здоровая такая, раза в два больше жабы. И звуки издает такие громкие, что не отличишь от мычания буйвола. Я сам не слышал, но читал, что когда такие лягушко-быки устраивают хор, то кажется, будто на тебя прет целое стадо.

– Ты и правда веришь, что это местные лягушки? – осведомился Крапивко. Пистолет он не убрал. Руки, правда, больше не дрожали, но Леонид все равно нервно озирался по сторонам.

Народ повылезал из палаток – разумеется, те, кто успел их поставить, – и неуверенно сползался к интернату. Пробежал Голубев, за ним трое Котят с автоматами. Последний из этой группы на бегу ковырялся в какой-то круглой кастрюле. Вдруг яркой вспышкой ударило по глазам: из кастрюли, оказавшейся переносным прожектором, вырвался ослепительный столб света и тут же погас. По зрителям прошел ропот; ослепленный Котенок помотал головой, прозрел и резво взбежал на гребень дюны. Белый луч возник снова, мигнул и скользнул в сторону леса.

– «Когда сайва спросит – надо успеть ответить…» – медленно процитировал Валерьян. – Вот, значит, какие тут визги на лужайке…

* * *

Ночь была угольно-темной, и тем резче выделялся на небе не по-земному яркий Млечный Путь. На небо вообще не хотелось смотреть – чужой рисунок созвездий и, главное, две луны, неспешно катившиеся к горизонту, навязчиво напоминали о том, где они, собственно, находятся.

Лена поежилась и покрепче закуталась в куртку Стаса. Да, здесь тоже март. Как и у нас. Только не в Москве, а, скажем, в Сочи или в Феодосии. Но все равно холодновато – то-то народ к кострам жмется… Впрочем, нет, не потому. У костров их собирает что-то другое: с одной стороны, новизна походной жизни, столь привлекательная для городской ребятни и студиозусов, а с другой – древний инстинкт, повелевающий искать места у огня, когда трудно, мутно на душе, когда не знаешь, что будет дальше…

Стась молча шел за Простевой. За спиной его не утихал бубнеж: Баграт уже четверть часа препирался с Маркеловым. Стась не прислушивался – надоело, устал. Хотелось уйти в тень, пропустить друзей-приятелей мимо и подсесть к одному из костров, к подросткам. Да хоть к тому, от которого раздается знакомая мелодия на гитаре. Суета, вызванная концертом местной живности, постепенно улеглась, и народ предсказуемо разбирается на кучки вокруг костров. Возле ближайшего, где побренькивали струны, блеснул оружейный металл.

– Голубевские Котята, – уловил ее мысли Стась. – «Бодрствующая смена». Андрюха носится, проверяет караулы, а эти – в резерве…

Подошли поближе (Баграт с собеседником не умолкая проследовали мимо) и пристроились за спинами, напротив гитариста. По обе стороны от огня в песок были воткнуты узловатые, корявые, черные ветки местного кустарника; его густые заросли начинались сразу за складами. Над костром висел чайник и круглый, закопченный котелок. Крышка его, неожиданно блестящая, чистая, валялась на песке рядом.

«Уже успели закоптить, – подумалось Стаею. – А ведь наверняка только сегодня со склада получили…»

Паренек справа уставился в огонь, нянча на коленях полуразобранный АК. У ног, на песке, на аккуратно разложенной тряпице лежали масленка и ершик, рядом из высокой круглой коробки с нарисованными на синем боку засахаренными лимонными дольками торчал блестящий затвор с длинным стержнем газового поршня. Оранжевые отблески костра играли на полированной стали. Видно было, что пацан собрался чистить оружие, да отвлекся, заслушался.

– Хорошо им, – шепнул Стась Лене. – Почистил ствол – и никаких проблем с Переносом, знай слушай да чаек прихлебывай. Не то что мы, грешные…

– Ну да, – тоже шепотом отозвалась Лена. – «Каждый раз, как только тебя скрутит, садись и чисти автомат». Так, что ли?

– Так, – кивнул Стась. – Вообще, полезно, когда есть чем руки занять… и мозги. Проще жить, знаешь ли.

– Проще больше не будет, – покачала головой Простева. – Для них это пока что поход, забавное приключение. А назавтра взрослые наверняка что-нибудь придумают и вернут их к папам и мамам. И никто еще не понял, что взрослые ничего не придумают, и это все – навсегда.

«А мы-то сами это разве поняли?» – подумал Крайновский, но кивнул. Спорить с Леной не хотелось.

– Голубевским все-таки легче, – продолжала Лена. – Они не первый год вместе, ездят по походам и вообще привыкли друг за друга держаться. Книги Владислава Петровича, знаешь ли, к этому располагают…

Стась пожал плечами. В отличие от остальных казаковских друзей, он не был поклонником творчества Крапивина. Но тут с Леной трудно было не согласиться: в их ситуации книжное противопоставление «мира детей» «миру взрослых» могло, пожалуй, сыграть на руку.

Сидящий по ту сторону костра гитарист перестал играть, подкрутил колки и снова взял аккорд. Ему сразу стали подпевать. Стас припомнил: эту песню как-то пел Голубев, и Малян тогда еще едко о ней отзывался. Андрюха, помнится, здорово бесился, он не ладил с Багратом. Но здесь песня звучала… уместно, что ли?

Надежда, я вернусь тогда,

Когда трубач отбой сыграет,

Когда трубу к губам приблизит

И острый локоть отведет.

Надежда, я останусь цел:

Не для меня земля сырая,

А для меня – твои тревоги

И добрый мир твоих забот.

«Не заигрались бы только, – подумал про себя Стась. – А то ведь у этих мальчиков автоматы вполне себе взрослые…»

У костра пели все громче. Из темноты подтягивались новые слушатели и вставали за спинами. Кое-кто уже подтягивал:

Но если целый век пройдет,

И ты надеяться устанешь,

Надежда, если надо мною

Смерть распахнет свои крыла,

Ты прикажи, пускай тогда

Трубач израненный привстанет,

Чтобы последняя граната

Меня прикончить не смогла.

«…Удивительно. Ведь слова-то те же, что каждый из нас каких-то лет пять-семь назад пел на школьных линейках. Ну, может, не эти, может, похожие… только там это было тоскливой повинностью, надоедливой формальностью, и все мы ждали, когда это кончится и можно будет заняться чем-то действительно важным: скажем, списать задачку на урок математики, поиграть в школьном вестибюле в "конный бой", а то и вовсе сорваться с уроков в кино… А потом, уже в институте, мы хихикали, когда застроенные институтской самодеятельностью сокурсники выводили со сцены официозные баллады о БАМе или Малой земле…

Что же здесь – иначе? Что произошло в мозгах этих подростков, вполне циничных, как это принято в 86-м, не самом романтическом году? Или дело в особом таланте Окуджавы, что заставляет верить самым истертым словам?»

А стоящие за спинами Котят ребята и девчонки теснее сомкнули круг. Стась не заметил, как на плечи ему легли чьи-то ладони – весь круг сплелся руками. Вон и Лена, всегда резко пресекавшая попытки притронуться к ней – пусть в шутку, случайно, – тоже положила руки на плечи щуплому долговязому студенту и девице лет семнадцати и тоже подпевает…

Но если вдруг когда-нибудь

Мне уберечься не удастся,

Какое б новое сраженье

Ни покачнуло б шар земной,

Я все равно паду на той,

На той единственной, гражданской,

И комиссары в пыльных шлемах

Склонятся молча надо мной.

«Споем “Флага древко – боевое копье…" – вспомнилась Стаею любимая книга. – А потом – “Нас было семеро друзей". Что бы там ни было – с песней легче…»[1]

Да. С песней легче.

Что будет завтра – думать категорически не хотелось. Хотелось стоять вот так, сомкнув руки и плечи в неразрывный круг, и слегка покачиваться – вместе, все, одни против всего мира, против всех миров, сколько их есть…

Гитара замолкла. Круг постоял еще несколько секунд, потом люди зашуршали, завозились, освобождая руки, плечи… Видно было, что некоторые удивлены и даже смущены своим внезапным порывом, другие же, наоборот, присаживаются к костру, радуясь новым соседям, как обретенным друзьям. Давешний Котенок вогнал на место затвор, щелкнул крышкой ствольной коробки. Стась искоса наблюдал, припоминая последовательность сборки. Вот – поставил автомат стоймя на приклад, лязгнул затвором, потом звякнул спуск, и рожок на место, «до характерного щелчка»… А ведь Голубев, пожалуй, ничуть не покривил душой: мальчуган все делает правильно, его на самом деле неплохо обучили…

Хозяйственно прибрав жестянку со смазкой, Котенок подвинулся, впуская на обрубок бревна девчонку лет пятнадцати в экономной юбочке. АК он пристроил между ног, не переставая коситься на круглые коленки соседки.

«Вот еще им занятие, – усмехнулся своим мыслям Стась. – Да, теперь они точно до утра не вспомнят ни о Переносе, ни о других наших заботах. Кстати, и криков из леса больше не слыхать. И хорошо, и ладно…»

– Стась! Простева! – Голос Крапивки бесцеремонно вторгся в идиллию. – Вы где там? Саня всех собирает на совет, вон в том коттедже, пошли…

Глава V

Теперь попросим на трибуну начальника транспортного цеха. Пусть доложит об изыскании внутренних резервов. Доложьте нам!

М. Жванецкий

От каждого – по способностям.

Каждому – по труду.

К. Маркс

– В общем, так или иначе, разместили всех.

Высокий широкоплечий парень с круглым лицом и слегка сбитым набок носом боксера аккуратно сложил листок и убрал его в карман куртки-стройотрядовки. Куртка была новой, еще необмятой – успел позаимствовать на складе. Поверх нее талию перетягивал новенький офицерский ремень, на котором ладно висела кобура с ТТ и армейская фляга в брезентовом чехле. Докладывал обстоятельно, неторопливо, то и дело сверяясь с записями, сделанными мелким, бисерным почерком.

– Часть народу пока переночует в спортивном и актовом залах интерната. Это в основном те, кто помладше, ну и некоторые девицы возжелали. Остальные в палатках, благо погоды стоят теплые. А там видно будет. Здание позади пятиэтажки – это, если кто не в курсе, УПК – учебно-производственный комбинат при том же НПО «Энергомаш», что и сам интернат, – пока решили не трогать. Я его открыл, пробежался по помещениям: полно оборудования, станки, приборы, учебные классы. Лучше покамест народ туда не запускать, а то растащат, перепортят, а в нашем положении этому УПК цены нет – можно сказать, основа будущей промышленной базы. Я наскоро глянул, там только по металлообработке раз в пять больше, чем на складах, во всяком случае, если судить по спискам, что дал Саня. По дереву – пилорама во внешней подсобке. Там вообще много чего имеется, я толком не успел…

Александр довольно кивнул. Этот кандидат встал на место временного начхоза лагеря-колонии в самый раз, тютелька в тютельку, как штатный патрон входит в казенник винтовки. Студент четвертого курса техникума авиационного приборостроения Николай Маркелов попал в казаковско-простевскую компанию любителей фантастики случайно. Звезд с неба не хватал, натурой отличался куркулеватой, хозяйственной, что и пригодилось теперь чрезвычайно. Сразу после подавления бунта «техникумных» Николай принял у Колосова полномочия завскладом и, мобилизовав с десяток добровольцев, принялся за организацию лагеря – прежде всего за распределение палаток, спальников, одеял и прочего походного имущества. Две комнаты, доверху набитые одна разобранными панцирными кроватями, другая – полосатыми, в комках ваты, матрацами, нашлись в интернате. Было решено употребить это добро на первичное обустройство быта обитателей больших армейских, на двадцать рыл, шатров, взятых со складов. Туда поместилась примерно половина тех, кому не нашлось места в интернате; остальные довольствовались спальными мешками и шестиместными туристическими палатками.

Назавтра Маркелов обещал организовать изготовление дощатых поддонов для палаток, на случай дождя. Идею эту Казаков приветствовал с ходу, припомнив организацию быта в армейских летних полевых лагерях.

– …Короче, корпус УПК я пока запер, – подвел итог Маркелов. – Поставил караул, двое при оружии. Имеют строжайший приказ ночью делать обходы снаружи, проверять, не забрался ли кто в окна. Завтра Толик, – кивок на Танеева, – проведет полную ревизию. Да, за корпусом хоздвор – гараж с ямой, правда без машин, кое-какие мастерские, подсобка, будка с трансформатором, сварочный пост… Да, еще под рубероидом штабель пиломатериалов. На глаз не меньше вагона: доски, брус, вагонка, фанера даже – это кроме того, что по спискам должно быть в ангарах. Я это добро велел особо охранять, чтобы не растащили на дрова. Ну и сам хоздвор, понятное дело, тоже… Ключи от здания и помещений вот. – И Николай выложил на стол тяжело звякнувшую связку.

– Пусть Толик и возьмет, – отмахнулся Казаков. – Раз уж будет завтра осматривать… И вообще – вы двое и Димка среди нас самые твердые технари. Вот и займетесь в перспективе строительством и промышленностью, ну и всем, что с этим связано. Транспорт там, топливо, стройматериалы, лады?

Танеев, Маркелов и Колосов синхронно кивнули. Довольный Толик сгреб со стола связку ключей от УПК.

– Лады, Сань. Тогда, если ты не против, я там и переночую, с караульными. Своим глазом пригляжу, а то мало ли…

– Пригляди, пригляди… – ворчливо отозвался Казаков. – Теперь ты, Стась…

– У пирса стоят два судна, – начал Крайновский. – Большой мореходный катер и крейсерская парусно-моторная яхта. Катер, кстати, паровой… и вообще, никакой это не катер! Я тут бумаги просмотрел наскоро – оказывается, нам дали тральщик типа «Альбатрос», специальной постройки суденышко, еще дореволюционное, 1910 года. Не такая мелкая посудина: сто десять тонн, два котла, угля берет на шесть сотен миль экономическим ходом. Суденышко вполне мореходное, по Черному морю такие хорошо бегали.

– Тральщик? Военный, значит, корабль? – подобрался Голубев. – А как у него…

– Только тумбы под легкую пушку и пару пулеметов, – разочаровал главнокомандующего Стась. – Но ты не расстраивайся: судя по описи, вооружение хранится отдельно. К яхте тоже, кстати, кое-что прилагается, вот… – И он протянул Голубеву бумажку. Тот немедленно принялся черкать в блокноте.

– На складе оно… – буркнул Казаков, заглянув в свой листок. – Стеллаж номер… впрочем, неважно. Продолжай.

– Да, так о яхте. На вид – посудина вполне мореходная, вооружена как йол… нет-нет, Андрей, это я про паруса. На глаз, тонн двадцать пять – тридцать. Дизель, как и было сказано, на консервации, и сколько с ними надо мудо… возиться, чтобы привести в рабочий вид, сказать не могу. Пока. На песке, под брезентами, четыре шлюпки: два яла-шестерки и два больших барказа. Снабжения… ну, весел, мачт, парусов, такелажа, мелочевки всякой – нет. Моторов подвесных тоже.

– Все на складах, – повторил Александр, снова сверившись с бумажкой. – Там еще, судя по спискам, три мотолодки типа «Казанка» и отдельно моторы для твоих шлюпок. Ну ладно, флот для нас пока не самый актуальный вопрос. Но ты, Стась, все же с утречка проверь, эти посудины хоть надежно пришвартованы? А то мало ли шторм какой?

Крайновский кивнул.

– Так, теперь перепись. – Казаков повернулся к девушкам, устроившимся рядом, на краю обширного дивана. Простева держала в руках бледно-желтую картонную папку с тесемками и жирной черной надписью «Дело №…». Вика обошлась жиденькой пачкой замызганных листков. – Докладайте, что там у вас получилось?

– В общем, так, ребят… – Вика разложила листки на столе большим веером. Листки были смяты, кое-где прорваны. Графы в кривых, нарисованных от руки, без линейки, таблицах были заполнены где карандашом, где шариковой ручкой, а где и вовсе фломастером. – По поселку… простите, мы пока так условно будем называть – «поселок» и «интернат».

Собравшиеся закивали, Вика продолжила:

– Значит, у нас всего семьсот семь душ. Из них четыреста пятьдесят два, обоего пола, – дети и подростки до шестнадцати лет. Большая часть старше четырнадцати, есть и несколько совсем мелких. Остальные от восемнадцати до двадцати семи. Семеро в возрасте до пятидесяти двух лет, из них три женщины. Кроме того, эти… ну сами знаете. Всего тринадцать человек, я их в общие списки не включала… правильно?

Вокруг завздыхали и закивали. Это была больная тема: после попытки захвата складов компания старших парней, в основном учащиеся профтехучилищ, была посажена в подвал интерната под замок.

– Раскладка по профессиям есть? – поинтересовался Маркелов. – Хотя бы для тех, кто старше восемнадцати?

– Очень приблизительная, – ответила за Вику Лена Простева. – Времени, сами понимаете, не было совсем, а потому многих записали просто как «студентов» или «учащихся техникума». Тут еще предстоит уточнить. Но кое-что имеется…

Она откашлялась, покопалась в разложенных Викой листках, приведя их в совершеннейший беспорядок.

– Я тут наскоро сгруппировала по профессиям, хотя и получились некоторые пересечения… Сначала – строительство. Здесь в основном студенты со стройотрядовским опытом. Это те, кто счел нужным уточнить. Может, и другие есть. Кроме них, два крановщика, один – дядечка сорока лет, последние два года заведовал какой-то базой «КлинСтройСпецТехники», там краны вроде бы хранятся…

– Полезный товарищ, – немедленно влез Танеев. – Инженер?

– Говорит, курсы повышения квалификации пять лет назад, – справилась со списком Лена. – Я вообще-то про образование уточняла только у тех, кто постарше, или если должности руководящие.

– Тоже неплохо. Беру, – одобрил Танеев, делая пометку. – Сань, ты говорил, на складах есть краны и лебедки?

– Ты погоди, не того… – ответствовал координатор. – Берет он… складом строительной техники, говоришь, заведовал? Вот мы его и пристроим на наш склад промышленного оборудования. Пусть разбирается, а там видно будет. А ты забирай второго крановщика.

Танеев хотел было заспорить, но на него зашикали со всех сторон. Лена снова кашлянула и продолжила:

– Еще штукатуры, маляры, стекольщики и отделочники, десять человек. Да, еще один паркетчик. Вот список.

– Давай, – потянулся Маркелов. – Стекольщики, говоришь? Надо их к Сан Санычу послать, а то интернатские без стекол ночами померзнут… Сань, в списках вроде было листовое стекло?

– Леш, достал, а? – возмутился Крайновский. – Ты вообще-то тут не один! И хорош Ленку перебивать, дай дослушать!

– Да я что, я ничего, – примирительно буркнул Маркелов, но список взял и принялся внимательно изучать.

– …два плотника и столяр, – продолжила Простева. – Я их отдельной графой…

Маркелов снова поднял голову, но, встретившись с тяжелым взглядом координатора, смолчал, пожал плечами и черкнул что-то себе в блокнотик.

– Сварщики – двое, один табельщик, не знаю, что это такое… женщина, сорок два года.

– Это учет рабочего времени, – пояснил Валерьян. – Наряды на работы, то-се… Если с опытом – очень пригодится. По собственному опыту говорю: без хорошего табельщика на стройке – как без рук. Лен, черкни фамилию…

– Да что ж это такое? – хором возмутились Крапивко и Крайновский. – Так мы никогда не закончим! Сань, скажи, чтобы Валерка с Лехой губенки подзакатали!

– Верно, Валерьян, – поморщился Казаков. – Давай так – Лена… хм… огласит весь список, а потом будем решать, кто куда. Что там у тебя осталось по строителям? – обратился он к Простевой. – Давай в общих чертах, без подробностей.

– Один преподаватель строительного техникума, кровельщик, распиловщик дисковой пилы, остальные – бетонщики и эти… как их… арматурщики. Как я и говорила, почти все – стройотрядовцы. Среди них, кстати, твой, Валерка, коллега – был комиссаром стройотряда. МИСИ, второй курс…

– И ты такого кадра в бетонщики записала? – возмутился Валерьян. – Да еще из МИСИ? Готовый же прораб! А ну давай сюда, и без возражений! Сань, это особый случай, ты же понимаешь…

– Комиссары в пыльных шлемах? – подал голос Баграт. До сих пор он молчал, нахохлившись в глубоком кресле в углу. – Рыбак рыбака…

– Водителей семеро. Тут полнейший разброд, от троллейбуса до карьерного самосвала. Еще пятеро несовершеннолетних уверяют, что умеют водить машину. Я их на всякий случай тоже внесла. Так, два бухгалтера… то есть бухгалтерши… медиков трое, из них две медсестры и один аспирант Первого меда. Повар, на Земле заведовала заводской столовой. Четверо всяких механиков, один из них – техник-смотритель ЖЭК, тоже не понимаю, что это, записала с техниками.

– Молчать, господа гусары! – гаркнул Казаков, прежде чем Танеев и Маркелов успели издать хоть звук. – Дальше, Лен.

– Рабочие разных промышленных специальностей – токаря, слесаря, этот, как его… шлифовальщик – всего семь человек. Два инженера, теплотехник и завлаб из электротехнического техникума. Связистов, электронщиков нет, – вы просили особо уточнить, – зато есть сержант-сверхсрочник из войск связи. Говорит, дежурный оператор какой-то там станции. Подойдет?

– Ага, – подтвердил кто-то за спиной Крайновского. – Все же лучше, чем ничего…

– Студент-металлург с четвертого курса стали и сплавов, уверяет, что до института работал в Электростали на металлургическом комбинате.

– Больше военных нет, кроме этого связиста? – осведомился Голубев. – Или, может, кто из милиции?..

– Есть стрелок вооруженной охраны, – ответила на этот раз Вика. – Мужик за тридцать, по-моему, сильно пьющий. Но это ведь не то, Андрюш?

– Не то, – вздохнул Голубев. – ВОХРа мне даром не надо. Хотя…

– Все? – перебил Казаков, с неудовольствием поглядывая на Голубева.

– Нет еще, – отозвалась Простева. – Вот, отдельно, ты просил, – геологи или те, кто имеет отношение. Три человека. Инга Имантс, третий курс МИИГАиК, геодезия. Я ее в этот список, правильно? Потом, двое студентов геологоразведочного, со второго и четвертого курсов. Который старше, служил в армии, механик-водитель… какой-то «мотолыги», записала на всякий случай…

– Многоцелевой тягач, легкий, бронированный. МТ-ЛБ, – пояснил Голубев. – У нас в части такие были. Ценный кадр.

– Это ко мне! – вскинулся Танеев. – В ангаре два гусеничных трактора, вот пусть и…

Голубев собрался возразить, но поймал на себе взгляд координатора и со стуком захлопнул рот.

– Дальше – по сельскому хозяйству… – продолжила Простева.

– Так-так… – заинтересованно протянул Казаков. – С этого места, пожалуйста, подробнее…

Леня Крапивко покосился на координатора с некоторой ревностью – он попал под Перенос с четвертого курса Тимирязевского и полагал себя главным спецом по сельскому хозяйству в Совете. Казаков уловил этот взгляд и слегка развел в ответ руками: мол, извини.

– …всего – девять человек. Один пчеловод. Еще агрономша, двадцать три года, после сельхозтехникума, работала в Курской области, в совхозе. Специализация – бахчевые культуры. Это арбузы, кабачки, я уточнила. Разговорчивая такая барышня… Агрохимик, и один… так… сотрудник сельхозавиации.

– Летчик? – вскинулся Крайновский. – Так что ж ты его в пахари-то?

– Нет, – охладила Стася Лена. – Тут написано – механик распылительного оборудования. Я внесла в этот список, потому что не знала…

Крайновский разочарованно кивнул и откинулся на спинку стула.

– Железнодорожники – еще шестеро, – монотонно продолжала Простева. – Двое путейских рабочих, мастер-шпалоукладчик, помощник машиниста тепловоза, ну и еще какие-то сцепщики, вот список. Моряков не нашлось, зато есть студент техникума Речфлота – держи, Стась, дождался…

– Опять? – желчно осведомился Казаков. – Хоть ты, Лен, договорились же!

– Прости, Саш, – кивнула Простева. – Собственно, это все. Отдельным списком коллектив интерната. Сань, ты просил…

Казаков кивнул и потянулся через стол за бумажкой. После митинга, воспринятого «интернатскими» с глухим раздражением, Александр распорядился педагогов пока не трогать. Единственным исключением стал Сан Саныч, сразу «переметнувшийся» на сторону новой власти. Назначенный «комендантом здания», он расхаживал теперь в сопровождении одного из голубевских Котят и неуверенно распоряжался, то и дело озираясь на скорбно молчащих коллег. Валерьян уже намекал, что это молчание педагогов чревато в самом ближайшем будущем проблемами – но какими, пока не уточнял. Казаков, от греха, велел пока интернатских не трогать: проблемы, мол, будем решать по мере их возникновения, и вообще, «придут в себя, опомнятся и уймутся, как миленькие, станут тише воды, ниже травы». Валерьян спорить не стал, но, судя по скептической мине, не слишком разделял казаковский оптимизм.

– Кроме этих, две воспитательницы детсада, – продолжала Лена. – Еще Таня Смирнова, учительница истории, двадцать два года. Она не из интернатских, я ее немного знала по Земле, ума не приложу, как она сюда… Одна библиотекарша, то есть училась на вечернем, на третьем курсе библиотечного техникума. По остальным студентам специальности мы переписать не успели. Из тех, кого я назвала, многие тоже студенты, кто до вуза успел, кто в вечернем учился и работал…

– По студентам гуманитарных вузов списка, как я понимаю, нет? – осведомился из своего угла Баграт.

– Нет, – подтвердила Вика. – Сам понимаешь, времени впритык… это-то еле-еле успели. Да и не нашлось у нас почему-то почти гуманитариев. Даже из пединститутов – одна Смирнова. Впрочем, может, кто-то еще не сказал?

– Странно, между прочим… – задумчиво изрек Валерьян. – Вот, скажем, мы, – и он обвел жестом присутствующих. – Гуманитариев среди нас больше половины: Баграт, Саня, я, да и другие… А в посторонней публике – в смысле среди остальных членов колонии – считай, никого! Даже эта Смирнова как бы и не в счет, потому что твоя знакомая.

– Да, тема для размышления. – Казаков встал, стул неожиданно громко скрипнул. – Ну ладно. Давайте, что ли, прервемся на четверть часика. Голову надо проветрить, а то надымили тут…

По комнате прошло шевеление. Малян выбрался из кресла и первым направился к двери. За ним направился Крапивко, минуту спустя на улицу ушла Простева с Крайновским. Казаков проводил их задумчивым взглядом и уселся в освободившееся кресло Баграта.

– Может, кто чайку заварит? – поинтересовался он, устраиваясь поудобнее. – И печенья, что ли, принесите… и сырки плавленые, я на кухне видел. Жрать хочется прямо-таки нечеловечески. А после перерыва ты, Дима, по складам доложишь. И пора как-то решать по арестантам. Кстати, их хоть охраняют? А то мало ли, побега нам только не хватало!

Возмущенный Голубев вскинулся и принялся долго и многословно объяснять…

Глава VI

…И не раз из них в тишине ночной

В лагерь долетал непонятный вой.

Мы рубили лес, мы копали рвы,

Вечерами к нам подходили львы,

Но трусливых душ не было меж нас.

Мы стреляли в них, целясь между глаз.

Н. Гумилев

ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

Изд. «Демиург», РСНР, 2055/68 г. т.э.

…События первых дней неслись стремительной лавиной, и сейчас мне непросто восстанавливать их точную хронологическую последовательность. Окна интерната до сих пор чернеют дырами – стекла вылетели при «посадке» пятиэтажного корпуса на грунт. Если бы не это, те дни совсем уже казались бы сном.


Заметка на полях:

Кстати, это нам только в первый момент показалось, что интернатская пятиэтажка просто взяла и хлопнулась на песок, как кирпич. На самом деле и с фундаментом, и с немаленьким подвальным хозяйством все оказалось в порядке, что избавило нас на будущее от массы проблем: так в течение недели удалось наладить и канализацию, и даже водопровод, организовав подачу воды в наскоро смонтированный в подвале бак с помощью мотопомпы.


Помню, как мы лихорадочно вооружались, как носились Казаков с Валери по человеческому муравейнику, разыскивая своих знакомых. Меня сразу удивило, что Саня твердо знал про каждого из нас. Вероятно, те открыли ему больше, чем всем остальным, раз уж наделили при Переносе ключами и персональным револьвером. Однако он до сих пор хранит молчание на эту тему и еще не поделился с Советом какой-либо внятной информацией.

Вообще-то особых достижений за ним в первые дни не числится. Говорю это как друг, в мыслях не имея его обидеть, ведь сейчас у нас общее дело, и Казаков вполне достойно справляется со своей ролью координатора. Что касается самого начала, Переноса (как мы теперь называем это событие), то статус Александра определялся тогда, прежде всего, связкой магнитных ключей от складов. И, разумеется, тем, что он, единственный из всех, хоть что-то понимал в происходящем, и это позволило ему выделить нас, своих друзей и знакомых, из смятенной толпы, поставить первые задачи, хоть как-то направить… Он не дал нам задуматься о бредовости того, что творилось вокруг, напрочь заняв наши мозги самыми насущными, до предела конкретными делами. Он же вручил нам оружие. Армия, как оказалось, совершенно не подготовила ни меня, ни тех немногих, у кого за плечами тоже была служба, к простейшей вещи, описанной в тысячах книг: оружие в руках вселяет в человека, только что бывшего жалкой частичкой смятенной толпы, не только чувство уверенности. Оно еще и дает право и силу решать, приказывать и добиваться выполнения своих распоряжений.


Заметка на полях:

Уже потом, в качестве некоего связующего звена, Александр стал стержнем Совета, хотя, чисто практически, в плане ежедневных, текущих обязанностей, каждый из нас делал заметно больше его. Впрочем, подобная роль как раз по нему, словно специально придумана. Это, кстати, тоже повод для размышлений – а может, и в самом деле придумана специально? Ну, так или иначе, Александр всегда был больше теоретиком, мыслителем, нежели практическим деятелем. Именно поэтому он впоследствии прекрасно вписался в наш Совет этаким «конституционным монархом»…


Но ближе к делу. Первый день весь, до самого вечера, ушел у нас на первичную организацию, «перепись населения» и наскоро произведенную инвентаризацию имущества, оказавшегося в нашем распоряжении. Разумеется, как перепись, так и инвентаризация носили характер поверхностный, но тогда, в условиях дикого стресса, постоянной спешки и тотальной нехватки времени, иначе было просто нельзя. В итоге список захваченных Переносом людей оказался более чем неполон; его составляли исходя из того, что казалось нам важным в самые первые минуты, сразу после того как пришло осознание случившегося. Не лучше дело обстояло и с имуществом – даже в том, что касается выданных Хозяевами списков, мы тогда сумели лишь провести общий обзор, не добравшись до дальних стеллажей хранения. Содержимое зданий УПК, интерната, трюмов и кают двух морских судов, стоявших на якорях у пляжа, мы вообще осмотреть не успели.

«Мы» – это дюжина казаковских друзей, десятка два парней и девушек, так или иначе знакомых между собой. Почти все имели отношение к дружеской компании, собравшейся в течение нескольких лет вокруг самого Сани и Лены Простевой. Интересы этой компании сводились, так или иначе, к фантастике, что во многом и определяло наш образ мыслей и действий после Переноса.

И конечно, мои ребята. До Переноса я руководил детским клубом (мы называли его «отряд») при городском Дворце пионеров на Ленгорах. Когда-то мы – я, Саня, Лена Простева – занимались в астрономическом кружке при Дворце; там мы, собственно, и познакомились. Это было несколько лет назад, а уже студентом я возглавил разновозрастный коллектив, созданный по мотивам крапивинской «Каравеллы», но с уклоном не в парусное дело, а в фантастику. Кроме того – туризм, самостоятельно придуманные игры, дворцовые «Зарницы»… Мы жили весело, дружно, привыкая во всем и всегда держаться друг за друга, – так что мне ни тогда, ни сейчас, ни разу не пришлось разочароваться ни в одном из этих мальчишек.

Но вернемся к заботам Первого дня. Казаков был совершенно прав, настояв на том, чтобы в первую очередь произвести перепись. Предстояло по мере сил учесть семьсот с лишним душ постороннего люда, перенесенных на Берег помимо интерната. Перепись по возможности требовалось закончить до вечера, до Совета, на котором предстояло наметить фронт первоочередных работ.

Географическим центром будущего поселения стало пятиэтажное кирпичное здание школьного интерната при химкинском «Энергомаше». Довеском к нему шел энергомашевский же УПК, а также помещения котельной и подстанции – эдакое ядро будущей промышленной мощи колонии. Как я уже упоминал, в первый день руки до этих «довесков» у нас не дошли, да и о том, что содержится в здании самого интерната, мы судили больше со слов его обитателей. Особенно полезен оказался в этом смысле интернатский завхоз, он же учитель труда, Сан Саныч (позже он станет бессменным комендантом здания).

Итак, интернат. Никаких трудных подростков или сирот – родители этих ребятишек в основном работали на жутко засекреченном комбинате с чрезвычайно хитрым производственным циклом. Смены у большинства работников длились сутками, вот детей и приходилось отдавать в интернат на полный государственный кошт. Там, на Земле, интернат располагался аж в двух зданиях – одно из них, где были спальни ребят постарше и общежитие пед-состава, и было захвачено Переносом. Заодно с ним Перенос прихватил и корпус учебно-производственного комбината, битком набитый разнообразным оборудованием, но это отдельная тема, и я к ней постараюсь еще вернуться.

До вечера успели раздать палатки, запас продовольствия на день, а ближе к ночи собрались в одном из коттеджей, чтобы выработать план действий на ближайшие дни. Поначалу хотели занять под Совет библиотеку интерната, но Александр эту мысль зарубил – он по мере сил старался обозначить дистанцию между нами и администрацией этого заведения. Никого из интернатского руководства на Совет, разумеется, не позвали.


Заметка на полях:

Дальнейшие события показали, что это была правильная позиция. Кто знает, как сложилась бы судьба колонии, если бы тогда, в первые дни, мы не поставили это сборище бюрократов от народного образования на место, решительно отстранив их от любой, хотя бы и формальной, власти. К сожалению, вовсе без эксцессов обойтись не удалось, но я отдаю должное иезуитской хитрости Казакова, который, упорно игнорируя дирекцию интерната, по сути, довел их до попытки переворота. После чего вопрос был решен раз и навсегда: бунтовщики были посажены под арест, и власть в колонии безраздельно, без всяких экивоков, перешла к Совету. К сожалению, вместе с директором и его камарильей в «перевороте» оказались замешаны и другие интернатские педагоги, на которых мы имели определенные виды. Но, как не без цинизма заметил позже Леня Крапивко, «лес рубят – щепки летят». В устах бессменного начальника корчевщиков, этого нашего импровизированного лесоповала, известный афоризм прозвучал весьма символично…


На Совете было решено: с утра на второй день сформировать рабочие бригады и бросать их на возведение периметра – ограды из кольев вокруг поселка, – а также и на разметку площадей под будущее жилье. За складом, под огромными полотнищами полиэтиленовой пленки, нашлись комплекты полутора десятков сборных, так называемых «финских», домиков. Еще несколько кубов разнообразных пиломатериалов отыскались на задворках здания УПК. Работы эти взялись возглавить Маркелов и Валери: его стройотрядовский опыт пришелся в самый раз. Надо отдать должное ораторскому искусству Казакова – в бригады записывались охотно, тем более что было объявлено об установлении трех норм пайка: для физически работающих, для патрулей и для прочих.

Патрули? Ну да, разумеется, еще перед тем самым, первым общим митингом на площади Казаков согласился раздать оружие моим старшим, а также еще нескольким людям, чья лояльность не вызывала сомнений. Это позволило мне упорядочить меры безопасности: организовать патрули и добиться от Колосова, с головой ушедшего в пересчет оружия и техники, чтобы тот занялся оснащением разведгрупп, отправлявшихся в сайву. Но в первую очередь мы наладили охрану складов и прочих ключевых точек нашего беспокойного хозяйства.

Лена Простева порывалась еще до темноты распаковать маленький телескоп-рефлектор и установить его на крыше интерната, но нам пока было не до астрономии. Ни людей, ни времени катастрофически не хватало: я гонял патрули и разведотряды, Колосов с прикомандированным к нему крановщиком-завбазой копался на складах, Леня Крапивко возился с раздачей пайков. Маркелов, наскоро осмотрев здание УПК и запретив приближаться к нему кому-либо кроме Колосова и Танеева, ходил с мотком шнура и колышками, размечая места под палатки, заодно и под завтрашние земляные работы. Валерьян присматривался к сборным домикам, а Баграт, преодолев волевым усилием неприязнь к интернатскому начальству, принялся по собственной инициативе составлять списки «малолетних талантов»: оказывается, в интернате действовала особая учебная группа для одаренных подростков, и как раз перед Переносом к ним приехали гости из самого Новосибирска.

Итак, пока Баграт возился с будущими гениями (как же, интеллектуальный ресурс, завтрашний день колонии!), Крапивко с девчонками пытались как-то урегулировать бытовые вопросы: раздавали одеяла, кровати и матрацы, возились с пачками полотенец, коробками мыла и зубного порошка (пасты на складах не нашлось). Вика же с интернатским фельдшером и парой добровольцев копались в медкабинете. А под вечер девочки и Баграт были брошены Казаковым на составление списков наличного народа, с непременным требованием: хотя бы приблизительно разбить людей по профессиям. Сам Александр поспевал везде, и повсюду ораторствовал. Впрочем, на Совете, затянувшемся, с перерывами, до утра (потом, увы, это вошло в традицию), он ухитрился выступить аргументированнее всех…

* * *

Океан молчаливо наползал на пологий пляж, поглощая обсохшие валуны, раковины, плети водорослей, какие-то фосфоресцирующие останки. Близился большой прилив. Луна наполовину зашла за Селену, и в результате на темнеющее небо выползало странное горбатое светило. Вода должна была остановиться буквально в десятке метров от торца интерната и на палец покрыть плоскую скалу, возле которой неделю назад была сооружена импровизированная пристань для моторок.

Сзади и слева, как хорошо представлял себе Анатолий, территория была уже наскоро обжита. Чернели прямоугольники фундаментов будущих коттеджей, возле угловатых корпусов интерната жиденько дымила труба котельной. В одном из домиков окна светились: там заседал Совет, в сумасшедшей гонке со временем напрягая трещащие от бессонницы головы и споря, споря до хрипоты.

Дальше выстроились палатки, а прямо за ними пах свежей древесиной частокол Периметра – кое-кто стал уже называть его Кремлем. Еще дальше, вдоль берега, раскинулся пустырь выкорчевки.

А справа и спереди лежала сайва. Не джунгли, не лес – именно это экзотическое словечко, заимствованное из вездесущего (в смысле цитирования, конечно) «Трудно быть богом», вполне отражало непривычную суть. Пучки трехметровых черных листьев, растущие плотно-плотно из рыхлой жирной почвы, колючие лианы, заросли коренастых тысячествольников… Эти заросли простирались вглубь материка, до самого горизонта, а вдоль берега – до цепи пологих холмов, куда вчера отправился отряд разведчиков.

Караульная вышка поднималась у самого края сайвы, и чаща темнела под ногами. Где-то тоскливо и длинно орала панцирная обезьяна – двойной восход лун возбуждал этих тварей.

Анатолий поежился: вечерний холодок заполз под бушлат. Конечно, патрули ходят с оружием, а не горбатятся с лопатами и топорами. Конечно, лестно быть Бойцовым Котом, но только не такой вот ночью, когда все спят, кроме тебя – и сайвы…

Все остальное произошло мгновенно. Шорох и треск внизу, в зарослях, громадная черная туша, маслянисто блеснувшая в свете лун, слепо врезалась в опоры. Дерево хрустнуло, Анатолий инстинктивно схватился за поручни и вместе с дозорной площадкой рухнул, обдирая руки, в кусты за спиной тахорга. Чудовище двигалось дальше; в слепом приливном беге оно ничего не замечало и ни на кого не нападало, но впереди был поселок… Зажмурившись от страха, Анатолий вскочил на ноги и нажал на спуск. Грохот оглушил его, отдача разворотила плечо – АК бился, как живой неукрощенный зверь.

Тахорг взвыл, круто развернулся… Анатолий, ничего не соображая, всаживал очередь за очередью в три красных глаза, в черный провал пасти.

От корпуса интерната, от Периметра бежали вооруженные люди. Впереди – Голубев. На бегу он пытался закинуть на плечо пулеметную ленту, та неудобно болталась, соскальзывая и вихляясь за спиной уродливым хвостом. Капитан Котов на ходу стащил с плеча ремень, остановился, присел на колено и поднял пулемет, держа его сверху, за цевье. РПД выплюнул сноп огня, залязгала, задребезжала лента. Но это было лишним: тахорг, получивший полтора десятка пуль прямо в башку, заваливался набок.

Анатолий стоял рядом с еще содрогающимся телом хищника. Его трясло, АК с пустым рожком валялся на земле. Майков не слышал, что говорил ему Голубев, позволил себя куда-то вести, как ребенка, жал руки, машинально отмечая заспанно-испуганно-восхищенные взгляды ребят, высыпавших из палаток. Запоздалый страх не давал оглянуться на чудовище…


ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

…Я немедленно внес предложение об учреждении боевого ордена и о награждении им Бойцового Кота А. Майкова, и эта идея была поддержана единодушно. Казаков предложил название: «Орден Славы». Разумеется, пока в нашем распоряжении нет благородных металлов для изготовления наград, награждение орденом будет производиться чисто символически: кавалеру вручат диплом и нагрудную планку. Наутро мне удалось протолкнуть введение в патрульных силах воинских званий, и теперь я совершенно официально именуюсь капитаном Бойцовых Котов. Не скрою, это приятно.

Нападение тахорга имело еще и тот положительный эффект, что напрочь заглушило толки о якобы внутреннем назначении патрулей, имевшие место после событий Восьмого дня (12 марта). По моему ходатайству Анатолий произведен в сержанты.

17 марта под вечер Елена сообщила, что самая яркая звезда небосклона – это на самом деле третий спутник планеты, отдаленный от нее примерно на миллион километров. Казаков, пребывавший в прострации по поводу дня рождения своей пропавшей возлюбленной, предложил было назвать это небесное тело Ольга, но первооткрывательница предпочла имя Пандора. Кажется, это было сделано не без мрачного юмора, но наш координатор его не уловил.

Наладили работающую от интернатской электросети рацию. Слава богу, древний, довоенного еще выпуска паровичок, крутивший генераторы, пока работал без перебоев. Уголь тоже имелся – здоровенная куча антрацита на хоздворе. Но, увы, эфир оказался девственно пуст.

Ввели систему дополнительных пайков для тех, кто в свободное время занимается общеполезными делами (парикмахеры, энтузиасты учебы, просиживающие в классах до полуночи, и т. п.). Кстати, теллурийский день оказался всего на десять минут короче земного…

Глава VI

Нам пригласительный билет на пир вручен.

И просит облако дожить до юбилея,

Но время позднее, и дождь, и клонит в сон,

Мы не останемся. Когда-нибудь, жалея,

Нас тоже кто-нибудь попробует назвать

Двух-трех по имени… собьется, не уверен.

Стать тенью, облаком, в траве песчинкой стать.

На пляже холодно и самый след затерян.

А. Кушнер

Двух вещей не хватало в этой стране: кофе и демократии…

Какой-то мусульманин

…Дневник Маляна, как известно, до сих пор вызывает яростные споры у исследователей не только из-за двойственности этой интереснейшей фигуры эпохи Первого Установления, но и из-за обилия документов, приписываемых перу этого автора. Действительно, как сторонники официальной версии, возлагающие на Маляна значительную часть вины за последующие катастрофы, так и представители нетрадиционной школы, пытающиеся обелить лидера «конструктивистов» и представить его прозорливцем, с первых дней предвидевшим все последствия стихийной социализации реперной группы «полигона Казакова» и всеми силами пытавшегося смягчить эти последствия, – по сей день пытаются сгладить противоречия между Первым и Вторым меморандумами Маляна, с одной стороны, данным дневником, с другой, и не сохранившимся «Введением в Теллурийскую экономику» – с третьей. В настоящее время большинство исследователей склоняется к мнению, что часть этих трудов приписывается Маляну ошибочно. Но нельзя совершенно игнорировать упорные слухи о якобы найденном и хранящемся в частной коллекции Третьем меморандуме, проливающем некоторый свет на события тех дней.

(Предисловие В. Штерна к третьему,

исправленному изданию «Дневника Маляна». Изд. МММ, 2132/145 г. т. э.)


ДНЕВНИК МАЛЯНА

Изд. МММ, 2132/145 г. т. э.

Сегодня, когда меня уже ни на минуту не оставляет чувство тоскливого ожидания, я постоянно возвращаюсь мыслями к первым минутам Установления, точнее, к первой спокойной и радостной мысли: «Наконец-то!»

Оказывается, где-то в глубине таилась эта детская жажда несбыточного и постоянная готовность к Встрече: к голубым протуберанцам, перекрывающим порядком надоевшую улицу, шагающим железным конструкциям на горизонте, гравиконцентратам, нарушению закона причинности – господи, да мало ли к чему я был готов! И как неумолимо вымывалась эта радость, по мере того как постепенно эта куча восторженных друзей, растерянных пацанов и возмущенных чиновников превращалась в жесткую организацию – микрогосударство со своей армией, полицией, принудительным трудом, лагерями и прочими радостями цивилизации. Причем я сам принимал в этом самое активное участие, поскольку просто не мог противопоставлять сохранившиеся в памяти отрывки Вебера, Тойнби и Парето, позволявшие туманно рассуждать о «тонких социальных структурах», конкретной необходимости как можно быстрее организовать охрану, жилье и еду для нескольких сотен детей. Искать нетрадиционные решения было некогда (или мы убедили себя, что некогда), но каждый шаг совершенно естественно следовал из предыдущего. Необходимость всеобщей трудовой повинности влекла за собой необходимость создания системы наказаний за ее нарушение, поскольку нарушения начались немедленно. Отказ от передачи власти в руки интернатской администрации – необходимость подавления «мятежа администрации», если можно назвать мятежом это курино-бестолковое кудахтанье и беспорядочное метание по лагерю геморроидальных ветеранов народного образования.

Вынужден констатировать: Валери оказался прав, предсказав эти проблемы еще на том, первом Совете. Гнойник вызревал недолго, чуть больше суток, но, лопнув, забрызгал всех нас. Что до меня, стыдно признаться, но это были самые, пожалуй, приятные минуты за последнюю неделю – смешанное чувство полного освобождения и животного бешенства, с которым я рвал из кобуры пистолет при виде темно-багрового, истекающего салом директора, с громким сопением выкручивающего автомат из рук насмерть перепуганного мальчишки. Ни Валерьяна, ни Голубева с Казаковым рядом не оказалось, – и, если бы не Леночка, я действительно стал бы стрелять в эту перекошенную от страха рожу, которая в тот момент воплощала для меня всю гнусную чиновничью породу. Стрелять с наслаждением, в уже неподвижную тушу, пока не кончится обойма. И вряд ли меня потом стала бы мучить совесть, как не мучает сейчас, когда я снова вспоминаю эту сцену в интернатском вестибюле. Но если такие чувства живут и во мне, а я, похоже, не зря считаю себя самым сдержанным, или, во всяком случае, самым умеренным из Совета, то что же говорить об остальных?

Умеренность? Надо быть честным хотя бы с самим собой – хоть Лена и уверена, что не дала мне тогда учинить кровопролитие (да и сам я только что расшаркался перед ней по этому поводу), – но ведь это никак не ее заслуга. Слава богу, Голубев не знает – я, как классический очкастый козлобородый интеллигент, забыл передернуть затвор ТТ и щелкал вхолостую спуском, пока она висела на моей руке и неразборчиво что-то вопила. Потом набежал Стась, отобрал у меня ствол, заехал в физиономию директору и лично отконвоировал подавленного – во всех смыслах, ха-ха! – мятежника в подвал, где уже который день томились анархисты. А я так и остался стоять посреди холла: меня колотила злоба к самому себе, к своей несостоятельности и жалкости…

Кстати, я до сих пор сомневаюсь, что «мятеж администрации» был чем-то спланированным заранее, как бы ни распинался Голубев о «заговоре против благополучия колонии». Это все пафос и дешевая пропаганда, на самом деле у директора просто не выдержали нервы.

С того дня поселилось во мне тоскливое ожидание стрельбы. И особенно сильным стало оно, когда наши восторженные «мотористы» во главе с Танеевым наконец выкатили из ангара пофыркивающий броневичок с маленькой, открытой сверху граненой башенкой. Панцерваген тут же назвали «Псом». Кто-то побежал за краской, чтобы немедленно увековечить это гордое название на броне, а я стоял и смотрел на задранный пулеметный хобот, тщетно борясь с нахлынувшими дурными предчувствиями: «Вот оно! Броня! Пулеметы!» В ангаре ждет своего часа еще один такой же броневик, а рядом с ним – пушечное трехосное чудище, окрещенное «Защитником». Оно, правда, не на ходу, в консервационной смазке, но это, как я понимаю, дело ближайших пары дней. «Наш бронепоезд должен стоять на запасном пути», как изволил давеча выразиться Самодержец. И поставят ведь, долго ли умеючи? Защитнички непрошеные, энтузиасты орднунга[2]… Неужели – и здесь?..

После этого я несколько раз заговаривал с Казаковым о необходимости как-то реорганизовать колонию, потому что в этих условиях не могла долго сохраняться стихийно сложившаяся вооруженная олигархия Совета, но каждый раз появлялись новые и новые проблемы, которые надо было решать немедленно, и все шло своим чередом.

Что еще? После ареста директора и его присных в здании интерната освободилось немало помещений. Крапивка и Маркелов немедленно предложили перенести туда заседания Совета, но Казаков оказался непреклонен: на очистившиеся площади вселили часть палаточников, а оставшиеся кабинеты отдали Вике под медицину (ох, не придется им подолгу пустовать…). Для Совета решено выделить один из коттеджей. Я прекрасно понимаю Александра – он не хотел, чтобы мы выглядели завоевателями, вселяющимися на место упрятанных в казематы побежденных конкурентов в борьбе за власть…


Вставка:

…создается впечатление, что развернутые художественные отступления в «Дневнике» представляют собой позднейшие вставки, так как они не только противоречат самой напряженной обстановке тех дней, но и плохо соотносятся с основной частью «Дневника».

В. Штерн


18 марта. Голубев становится совершенно неуправляем. Если идею ордена еще как-то можно было понять, то звания и неизбежно следующие за ними погоны и прочие аксельбанты – это, по сути, начало раскола. Сегодня я поставил на Совете вопрос о роспуске Котов и замене их общим ополчением, но, разумеется, остался в меньшинстве. Голубев орал что-то о ненадежности случайных людей, необходимости жесткой дисциплины, а члены Совета, занятые мыслями о своих непосредственных обязанностях, кивали не прислушиваясь.


19 марта. Отобрал наконец самых толковых из курсантов. Чему я их буду учить – не знаю. Слишком многое в нашей нормальной земной жизни оставалось за скобками. Сейчас предстоит выяснить, что же в такой изолированной группе определялось тем, что где-то за горизонтом все-таки продолжала существовать нормальная жизнь, которая рано или поздно удосужится послать за робинзонами спасательный вертолет или катер, и, значит, неизбежно должно отмереть в нашем случае; а что остается неизменной ценностью. Сюда бы хар-рошего философа, он бы тут всласть порассуждал о добре, красоте и справедливости. А я вот не умею. И объяснить Совету, что как только большинство населения поймет, что безнадежно отрезано не только от Земли, но и от всех земных, то есть человеческих ценностей… Ладно. А учить их надо. Потому что мне уже ничего не выяснить, слишком много во мне от задумчивой сороконожки, разучившейся ходить.


23 марта. Выбил у Совета «газик», три карабина и автомат для моих «стажеров», мотивируя эти требования начинающимися геодезическими работами и очевидной всем опасностью дальних поездок в сайву. Голубев орал опять – о децентрализации, о дублировании функций, но я его не слушал. Рано или поздно каждый ствол, неподконтрольный нашему микро-Гитлеру, будет на вес золота. Учиться стрелять будут все «стажеры».


26 марта. Кажется, началось. Завтра Совет разбирает дело об изнасиловании. Гнусно. Но Олега выслать я не дам, он у меня из самых. В конце концов, законов он не нарушал – не было еще законов. Правда, с директором и прочими сеятелями разумного-вечного мы о законах не задумывались… А, плевать… Главный оппонент – ну конечно же Голубев. Как может кандидата в фюреры не довести до истерического визга нарушение субординации! Судя по всему, только это его и интересует, в его аргументации начисто отсутствуют категории морали, а ключевыми являются слова «сопляк» и «учительница». И вообще, что-то непохоже, чтобы Таня была настроена поднимать такой шум. И надо же было Анечке оказаться поблизости…

Глава VI

Внемлите Закону Джунглей,

Он стар, как Небесная твердь.

Послушный Волк преуспеет,

Но ждет Нарушителя смерть.

Как лиана, что ствол обвивает,

В обе стороны верен Закон:

«Стая сильна лишь Волком,

А Волк лишь Стаей силен».

Р. Киплинг

Весь день работы шли спустя рукава, всем было не до этого. Колосов по совету Казакова урезал вечернюю пайку, но даже на это никто не обратил внимания. Толпа собиралась у коттеджа, где уже с неделю размещался Совет. Даже выползший из ангара гусеничный ДТ-74 никого не заинтересовал, что изрядно обидело наших механиков – те всю ночь мыкались, снимая с консервации это чудо советского Тракторпрома.

Осунувшиеся лица, ребята повзрослее небриты, грязные рабочие комбинезоны – почти никто не переодевался. Выделялись лабораторные халаты стажеров, оставивших свои обычные вечерние занятия, и защитные куртки Котов: свободная смена тоже была здесь, не отдыхала. Котов и стажеров оттесняли друг от друга.

В коттедже уже почти все собрались. Голубев в новенькой куртке с тремя звездочками на погонах стоял, опершись на шкаф, скрестив руки, и насвистывал. Баграт сидел на краю кресла, сцепив руки, как сжатая пружина. Бородач Валерьян, только что со стройки, в заляпанной грязью штормовке, сидел рядом, что-то тихо и спокойно говорил. Елена с красными глазами приткнулась в угол дивана. Маркелов, решительный как всегда, ходил взад-вперед по комнате и дымил сигаретой из предпоследней пачки. Леня Крапивко (он позавчера побрился наголо и теперь напоминал арестанта) и Крайновский делали вид, что играют в шахматы.

С секундным интервалом хлопнули двери, на пороге появились Казаков и Вика. Начальница медслужбы была при пистолете, хотя обычно игнорировала свое право ношения оружия. У Казакова за спиной висел распылитель. Баграт поднял бровь, но ничего не сказал.

– Начальство не опаздывает? – ядовито осведомился Голубев. – Как насчет вежливости королей?

– Подождем до коронации, – серьезно сказал Александр и оглядел собравшихся воспаленными глазами. – Можно начинать.

– А как же Дима и Юрик? – спросила Лена.

– Они не придут. – Казаков усмехнулся. – Просили передать, что воздерживаются.

– «Сказали мне, что эта дорога приведет меня к океану смерти…» – пробормотал Баграт.

– Итак… – Казаков словно не расслышал реплики. – Вчера вечером курсант химгруппы…

– Стажер, – тихо подсказал Голубев.

– …курсант химгруппы Олег Красовский изнасиловал учительницу Татьяну Смирнову…

– Это не доказано! – Баграт уставил в Казакова палец, как пистолет. – Я уверен…

– Сейчас говорю я! – Александр повысил голос. – Мы орали двенадцать часов, то есть вы орали! Люди попросили время на обсуждение, и время это истекло! Нам надо решать. Итак, изнасиловал. Виктория говорила с Таней. Та просит сурово не карать и говорит, что сама виновата, но при этом пребывает в истерике. Свидетельские показания вам известны. Сам Красовский отказывается что-либо говорить и сейчас находится под стражей. Пора решать.

Он плюхнулся в свободное кресло. Распылитель за спиною, видимо, мешал, и он переложил его на колени. Вика присела на диван.

– Можно? – Голубев сочился саркастической вежливостью. – Я буду краток. Я резюмирую то, что уже говорил. Совершено гнуснейшее преступление. Казуистические ссылки на отсутствие законов ничего не меняют. В нашей ситуации законы создаются на ходу, постфактум, и наша цель – не соблюдение несуществующих законов, а поддержание элементарного порядка.

– Нойе орднунг![3] – выкрикнул Баграт, с ненавистью глядя в обрюзгшее от бессонницы лицо капитана Котов. – Вы решаете принципиальный вопрос, изолировавшись от людей! Тогда – выносите на обсуждение!

– Баграт, тут ты неправ. – Крайновский оторвался от доски, сцепил пальцы. – Это вызовет свалку.

– Малян полагает, что лучше свалка, чем диктатура, – усмехнулся Андрей. – Для него все, что сказал не он, – тоталитаризм. Короче, это даже не просто изнасилование – любимый стажерчик Баграта, втоптав в грязь нашу сверстницу, унизил и нас. Скоро стажеры примутся резать взрослых, а Малян заявит, что закона про убийство пока не существует! – Голубев сорвался на крик.

Баграт вскочил. Валерьян придержал его за локоть, словно опасаясь, что тот кинется в драку.

– Много текста. – Координатор поморщился. – Твое предложение?

– Изгнание. Изгнание на отдельный остров с минимумом припасов навечно. Или даже расстрел. Среди моих Котят найдутся…

– Вот именно! – Багратов палец чуть ли не упирался в голубевский подбородок. – Убийц ты воспитываешь, фашистов! И название-то подобрал, еще бы – фольксштурм…

– Фольксштурм – это ополчение, – буркнул под нос Стась, даже теперь не пожелавший терпеть столь вопиющей военно-исторической безграмотности. – Дедушки и инвалиды с фаустпатронами. А у Андрюши нашего, скорее, гитлерюгенд.

Губы Голубева задрожали, он хотел ответить, но мягкий глубокий голос Виктории трезвил их.

– Ребята, не будем выяснять отношений, – попросила она. – Баграт, твое предложение?

– Я согласен на любое наказание, при котором Олег остается в колонии и продолжает работать.

– Само собою! – Андрей делано хохотнул. – Насильники и анархисты – самые ценные сотрудники Баграта Маляна!

– Ты… ты… – Баграт шагнул вперед. – Товарищи, он же фашист! Как вы не видите! Или вы… или вы… или вам тоже – только власть?

– Да, нам власть. – Теперь они стояли вплотную. Голубев был бледен. – А ты – христосик? Или лицемер? А если бы на месте Красовского был один из Котят, а на месте Татьяны – Простева? – Голубев кивнул на Лену, Лена слабо ахнула и закрыла лицо руками. Баграт положил руку на расстегнутую кобуру. Голубев шагнул в сторону, его рука тоже нырнула к поясу.

– На месте!!! – Крик сорвался на последней ноте. Казаков уже не сидел. Он стоял, направив жерло распылителя на Голубева и Маляна. Виктория тоже стояла за его спиной, держа ТТ в опущенной руке. Все замерли. Леня Крапивко поднялся со стула и с длинным вздохом прошел мимо оторопевшего Баграта, мимо застывшего Казакова, мимо Вики. Хлопнула дверь.

– Я ожидал, что так кончится, – заговорил наконец охрипшим голосом Казаков. – И принял меры. Я вооружил курсантов промышленных и сельскохозяйственных курсов. Юра Танеев с ними. Я предупредил Диму Колосова, чтобы был готов вывести из ангара бронемашины. Леонид сейчас даст сигнал. Уже дал.

Немая сцена длилась, и координатор мог беспрепятственно продолжать.

– Своим экстремизмом вы, – жерло распылителя ткнуло в Голубева и Маляна, – поставили колонию на грань раскола и гибели. Вы словно пропустили мимо ушей сообщение экспедиции об обнаружении колонии хиппи на холмах. Вы готовились начать заварушку из-за Красовского. Я не знаю, кто из вас опаснее: ты, – кивок на Андрея, уже открывшего рот в попытке что-то объяснить, – нисколечко не интересующийся людьми, а только властью, ритуалами, званиями. Или ты, – Баграт стоял, понурив голову, – желающий свободу и справедливость всем, даром и немедленно, и тут же подменяющий понятие «справедливость всем» понятием «справедливость нашим». Может быть, на этот раз я сбивчиво говорю, но зато я впервые что-то последовательно сделал!

За окном затарахтел мотор «Защитника» – тяжелого пушечного бронеавтомобиля БА-11. Слышен был ошеломленный говор толпы. «Интересно, – мельком подумал Баграт, – куда направлена его сорокапятка: на коттедж или на толпу?»

– Сейчас мы сделаем следующее. – Казаков успокоился, голос стал ровнее. – Вы оба, а также Лена и Стась (Крайновский вскинул бровь) будете выведены из состава Совета. Оставшийся состав примет более-менее упорядоченное положение о работе Совета, после чего общенародное голосование доизберет пятерых новых членов Совета в возрасте старше шестнадцати. Если вы достаточно популярны, то вернетесь. Или кто-то из вас. Заодно «малый состав» Совета решит, что делать с Красовским. Разумеется, все ваши посты остаются за вами. Вопросы есть?

– Александр, – в голосе Крайновского скользнула ирония, – а я что, до кучи?

– Что-то в этом духе, извини, Стась. – Голос Казакова потеплел. – Просто хорошо бы побольше депутатов от народа…

В комнату вошел Дима Колосов в кожаной куртке автомеханика, остановился у порога.

– Товарищ координатор, – отрапортовал он почти серьезно (Баграта передернуло), – ваши распоряжения выполнены. Все по плану, Сань.


ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

…двадцать третий день. Наш координатор проявил решимость и энергию, которых я от него, признаться, не ожидал. Ощутив отчетливую угрозу своему центральному положению со стороны моего усиливающегося влияния, а с другой стороны – от фарисействующего Маляна, он произвел нечто вроде переворота, вывел нас с Багратом из Совета и объявил довыборы. Честно говоря, в отношении меня его страхи были беспочвенны: я его очень уважал и ни при каком раскладе не лишил бы почетного положения. Но я готов признать свои ошибки: нужно было раньше поговорить с Александром по душам. Впрочем, я остался капитаном Котов; Следопытов же окончательно вывели у меня из подчинения. Мне же велено срочно провести ревизию хозяйства на всех точках на предмет передачи дел новому командиру Следопытов: на мне теперь остается только Первоград да маневренные группы.

В конфиденциальном разговоре координатор попросил меня понять необходимость такого шага. Конечно, все это никак не повлияло на мою решимость служить порядку и благосостоянию Колонии. Дальнейшие события показали, что такая бескорыстная служба – главное, что требовалось от способного человека в тех условиях.

Совет уже без нас приговорил Красовского к одиночному трехлетнему изгнанию, принял писаные акты о пайках, о наказаниях, о деятельности Совета и назначил на 29 марта довыборы. Все эти решения прошли автоматически, так как в «Малом совете» остались почти одни единомышленники Казакова…

Глава IX

Это на них во веки веков

прокладка дорог в жару и в мороз.

Это на них ход рычагов;

это на них вращенье колес.

Это на них всегда и везде

погрузка, отправка вещей и душ,

 Доставка по суше и по воде

Детей Марии в любую глушь.

Р. Киплинг

– Стаксель на ветер! – надсаживался Крайновский. – Не спи, ржавый якорь тебе в…! Отпорным крюком зацепи и вынеси подальше! Сердиться было с чего. Ял-шестерка уже в третий раз пытался совершить поворот оверштаг, и в третий раз беспомощно зависал носом к ветру, беспомощно дрейфуя кормой вперед, в сторону «Тариэля». Так решили назвать тральщик, в девичестве «Альбатрос». Стась отдавал распоряжения с него в жестяной рупор, безжалостно надрывая глотку.

Уже третий день как будущие мореходы и рыбаки упражнялись в непростом искусстве хождения под парусами. Если весельную науку худо-бедно освоить удалось, в основном благодаря тому, что на ялах оставили по одной паре весел, отчего новоявленные галерные рабы перестали при гребле сталкиваться веслами, то парусное дело оказалось для курсантов Крайновского крепким орешком. Сам Стась худо-бедно ориентировался в этой непростой науке: сказались навыки, полученные под руководством отца в яхт-клубе МИФИ. Но – единственный «морской волк» на кучу молодняка от четырнадцати до семнадцати? Самый старший из будущих мореманов, Неретин, как раз и командовал сейчас шлюпкой. Крайновский прочил его на должность капитана «Альтаира», парусно-моторной яхты, стоявшей на консервации, на мертвых якорях. А пока будущий шкипер приобретал навыки парусного хождения на посудине поскромнее.

Баковый матрос (четырнадцатилетний курсант с редким именем Матвей) наконец понял, что от него требуется. Поднырнув под отчаянно хлопающую на ветру переднюю половину разрезного грота (Стась по инерции именовал его стакселем), он подхватил багор, поймал железным наконечником, увенчанным шариком, люверс на шкотовом угле, как мог далеко вынес отчаянно хлопающий парус за борт, навстречу напору ветра. Парусина послушно выгнулась, принимая нагрузку, и ял попятился кормой вперед, медленно, неохотно переползая носом линию ветра. На корме скрипело – Неретин дергал туда-сюда железной загогулиной румпеля, подгребал пером руля, пытаясь заставить шлюпку ворочаться пошустрее.

– Не отпускай стаксель! – орал в жестяной матюгальник Стась. – Держи, пока не увалитесь, бляха-муха!..

Ял наконец перешел на другой галс; грот туго хлопнул, наполнившись ветром. Баковый сам, без понуканий, опустил отпорный крюк – стаксель заполоскал, мотая в воздухе шкотом, упущенным разиней-стаксельным. Шлюпка немедленно рыскнула, потеряла едва-едва набранную скорость и снова, в четвертый раз за это утро, беспомощно зависла носом к ветру.

– …тудыть вас в качель, через семь гробов, с присвистом!..

– Кудревато выражаешься, адмирал… – Казаков покосился на Стася. – Нет чтобы как нормальные люди, матерком…

– С яхт-клуба привык, – безмятежно ответил Крайновский. – Там материться не принято, все же в одной команде и преподы, и студенты, некузяво, вот и заимствовали как бы морские загибы из популярной литературы. А здесь – само, понимаешь, вырывается. А что, чем плохо-то?

Александр пожал плечами – ничем, мол. Поначалу, в дни всеобщей растерянности, что Совет, что вообще старшие пытались бороться с употреблением ненормативной лексики из неосознанных педагогических побуждений, но потуги эти быстро сошли на нет. У морячков, спасибо Стаею, густая брань, висящая в воздухе при любых работах, хотя бы носила нейтрально-романтический, почти литературный характер – воспитанники охотно подражали шефу. Способ выражаться стал своего рода фирменной маркой «навигацкой коллегии», до тех пор, пока не будет уверенно освоена походка «вразвалочку».

На яле наконец справились с ситуацией: Неретин тычками и руганью заставил команду разобрать весла, и теперь многострадальная шлюпка, перевалив таким варварским способом на другой галс, набирала скорость. Весла на всякий случай не убирали – они так и торчали по бортам яла. Гребцы сидели на банках, придерживая мотающиеся в такт размахам волн тяжеленные, налитые свинцом вальки. Крайновский, увидав столь вопиющее нарушение морских традиций, скривился и схватился за жестяной раструб:

– Весла долой! Весла, говорю, уберите, вывесили тут!.. И на пайолы сядьте, муфлоны лабрадорские, храпоидолы… на дно, на дно шлюпки, кому говорят! Неретин, как сойдете на берег, всей команде наряд вне очереди, задолбали, мля!.. А потом – руководство по шлюпочному делу зубрить, сам зачет принимать буду, бездельники хр…вы!

«…Мать-мать-мать…» – привычно откликнулось эхо…

Казаков отвернулся и пошагал к сходням, перекинутым с борта флагмана на импровизированный пирс. Доски заскрипели, прогнулись под начальственной тяжестью. «Надо бы поскорее нормальный пирс возводить…» – мелькнула народнохозяйственная мысль. Надо, надо… пирс, навесы для шлюпок, бревенчатые слипы для них же, и это только по морским делам! Где, спрашивается, взять свободные руки, бревна и прочие пиломатериалы, гвозди, наконец? Координатор и Совет зашивались, пытаясь растянуть штопаное-перештопаное лоскутное одеяло рабочих бригад на всю колонию…

«Тариэль» еле заметно покачивался. Хозяева, выбирая место для колонии, не поскупились: широкая бухта, окаймленная грядой песчаных дюн, с моря оказалась прикрыта своего рода природным волноломом, баром из песчаных же отмелей, тянущихся вдоль берега и смыкающихся с ним западным, правым, если стоять лицом к морю, краем. Там можно было даже выйти на песчаную гряду и пройти по ней почти до середины, не замочив ног – во всяком случае, в отлив. В прилив глубина между песчаными плешами кое-где доходила до пояса. С моря на природный волнолом накатывали волны, но в самой «акватории» волнение почти не ощущалось.

Проходов в гряде было два: один глубоководный (Стась ручался за пять метров в самом мелком месте), под самым берегом, у восточного края бухты; и центральный, где «Тариэль» мог пройти лишь в прилив, а глубоко сидящий «Альтаир» не прошел бы вовсе. Шлюпкам же и «Казанкам» центральный проход доступен в любое время, а заодно еще с десяток более-менее глубоких мест между горбами отмелей. Стась категорически запретил ими пользоваться, во всяком случае, до тех пор, пока гряда-волнолом не будет обставлена всеми полагающимися вешками, буйками и навигационными знаками. Одно подобное сооружение как раз и возводили сейчас на берегу – обшитую корявыми бревнышками тысячествольника трехметровую пирамиду у восточного края бухты. Место для еще двух выбрали – с утра Стась самолично мотался по «Восточному фарватеру» на «Казанке», делая промеры и размечая положение будущих створовых знаков. Кроме того, в дальнейших, наполеоновских планах значилась установка маячной башенки, которая указывала бы в темноте местоположение каменистой гряды, ограничивающей проход с запада.

«Тариэль» дважды покидал бухту. В первый раз тральщик преодолел прореху в волноломе самым малым ходом, за «Казанкой», то и дело прощупывающей дно полосатым шестом. Во второй раз Крайновский шел по береговым ориентирам, но все равно черепашьим темпом. За баром дно сразу уходило на глубину. Уже в паре сотен метров – в кабельтове, как «по-морскому» выразился Стась, – импровизированный лот не доставал до дна. Казаков в тот раз был на борту вместе с наркоммором и впервые имел возможность обозреть поселок с берега, с большого расстояния. Пока «Тари-эль», уютно попыхивая машиной, совершал эволюции, координатор рассматривал в бинокль и здания колонии, и гряду дюн, и цепочку островков, вырисовывающихся у горизонта. Стаею предстояло отправиться туда сегодня. Еще раньше до островов пару раз успели сбегать на «Казанке». Всего их оказалось то ли шесть, то ли восемь, в поперечнике от сотни метров до двух с лишним километров. Самый крупный из этих клочков суши, получивший имя Песталоцци, был избран местом ссылки для интернатской администрации и техникумных хулиганов. Их-то и предстояло отвезти Стаею. Казаков же намеревался прямо сейчас проинспектировать ссыльнопоселенцев на предмет наличия необходимого имущества: никто не собирался оставлять первых зэков Теллура без средств к существованию.

Название острова предложил Малян. Сделано это было не без известного злорадства, после того как он самолично отыскал в сейфе директорского кабинета папку с незаконченной кандидатской диссертацией. Казаков не стал спорить – пусть будет Песталоцци. Степень неприязни Маляна к казенной педагогической науке он представлял себе достаточно хорошо.

– Сань, погоди!

Казаков обернулся. Ял (на его борту белела неровная надпись «Штральзунд») уже покачивался у борта «Тариэля». Крайновский стоял у лееров, не выпуская из рук знак адмиральской власти – уже знакомый жестяной матюгальник. Координатор помахал наркоммору рукой.

– Загляни, если не трудно, в СМГ, – гулко разнеслось по пляжу. – Тряхни там колосовских молодцов, они мне еще ко вчерашнему дню обещали одну железяку сварить. Я курсанта сегодня два раза посылал – все отбрехиваются, завтраками кормят. А мне в море идти!

* * *

По дороге к зданию УПК, где обосновалась слесарномеханическая группа под руководством Танеева, координатору предстояло миновать стройплощадку. Бригады Валерьяна в ударном темпе заканчивали фундаменты под финские домики. На крайних участках уже начали собирать щитовые стены. Посреди будущей улицы фыркал дизелем гусеничный трактор. Впряженный в волокушу, заваленную тысячествольником с выкорчевок, он тужился вытащить груз из глубокой колдобины. Вокруг трактора собралась стайка строителей, трактористу наперебой давали советы. Наконец тому надоело. Он выбрался из кабины, попинал зачем-то ногой сцепку и решительно полез назад. Трактор, взревев движком, дернулся с места.

– Что ж ты делаешь, ирод! – заверещали высоко, по-бабьи из толпы советчиков. – Кто тебя водить учил? Сцепление на хрен спалишь!

Казаков прислушался: голос подал бывший завбазой «КлинСтройСпецТехники» Виталий Сергеевич Охлопкин – сорокалетнии заслуженный крановщик исполнял обязанности начальника промскладов. Вчера Валерьян с матерной руганью вытребовал его к себе на неделю, чтобы справиться с забарахлившим автокраном, без которого строительство грозило остановиться всерьез и надолго. Голосом Виталь Сергеич и правда обладал на редкость несолидным, однако специалистом оказался классным. Координатор решил задержаться немного и подождать развития событий.

ДТ-54, не обращая внимания на зловещий прогноз, бодро тянул волокушу. Зрители направились следом. Заинтересованный Казаков зашагал за ними. Импровизированный кортеж подползал к стройплощадке, когда трактор, резко дернувшись, замер на месте, от него резко завоняло паленым.

– Ну все, писец котенку! Запорол все-таки сцепление! – заорал не отставший от зрителей крановщик. – И как только до площадки дотянул, козлина?

* * *

– Да как у тебя ручонки твои корявые не отсохли? Это же надо, умудриться угробить совсем новую машину! Ты хоть понимаешь, что она вдесятеро ценнее твоей никчемной персоны? Таких недоумков, вон, полна площадь, а гусеничных тракторов всего два – и больше не будет! Теперь вот один остался! Лучше бы пошел и утопился, прежде чем за рычаги лезть!..

Начальник транспортно-механической группы разлютовался не на шутку. На незадачливого тракториста жалко было смотреть – ему явно хотелось провалиться сквозь землю, желательно прямо здесь и сейчас. Желтая угловатая махина ДТ немым упреком торчала перед гаражами. Колосов самолично приволок увечную машину на буксире за вторым трактором.

– …и у…вай отсюдова, чтобы глаза мои тебя, полудурка, не видели! – закончил длинную, насквозь нецензурную тираду Колосов. – Тракторист, понимаешь, передовик, япона мать…

Пятнадцатилетний передовик пулей вылетел с хоздвора. На бегу пацан испуганно озирался на разъяренного начальника транспортно-механической группы: не передумает ли разъяренный начальник, не изобретет ли для вредителя какую-нибудь особо изощренную кару?

– Добрый дяденька… – прокомментировал Казаков. – А мог бы и порезать… Слышь, Юр, а трактору и правда звиздец?

До координатора только что дошло, что колония вот сейчас, прямо на его глазах, возможно, лишилась ровно половины гусеничной техники.

– Да нет, починим, куда денемся… – тяжко вздохнул Колосов. – Дня через два, край три. Фрикционы, дело житейское. Но все же у нас не бездонные закрома, когда еще диски сцепления сами ваять намастыримся…

– К тому времени у нас все трактора сами по себе развалятся, – оптимистично посулил координатор. – От старости. Нет, Юр, я серьезно, составь, как найдешь время, бумажку для меня – что у нас по машинно-тракторному парку? Как-нибудь по уму: ну, там, оценочно моторесурс до капремонта, возможности оный капремонт произвести… ну и все такое, только чтобы попонятнее. Сделаешь?

– Заняться мне нечем, кроме бумажки тебе писать… – огрызнулся начальник МТГ. – Мало того что этого – он кивнул на торчащий посреди двора ДТ, – инвалида теперь оживлять, так на стройке еще кран покалечили, Виталь Сергеич давеча заходил, материл Валерьяна и его орлов, на чем свет стоит. А кто будет пердунка с хранения снимать? Вон, Крапивка наседает, всю плешь проел… где я ему механиков возьму?

«Пердунком» Колосов по старой, земной памяти называл самоходное тракторное шасси Т-16. Уродец с грузовой платформой впереди открытой кабины и с огромными рифлеными задними колесами, уже вторую неделю бегавший по маршруту от выкорчевки до стройплощадки, служил постоянной темой для склок между Валерьяном и Крапивко. Этот «самосвал наоборот» оказался неожиданно полезной машиной: строители и корчевщики, оценив преимущества неубиваемого детища Харьковского тракторного, наперебой наседали на Колосова с требованием срочно ввести второй «пердунок» в эксплуатацию. Кроме Т-16, не меньше трети парка тяжелой техники колонии до сих пор стояло в складских ангарах, в консервационной смазке.

Своей очереди ждала автоцистерна на шасси ГАЗ-53; ждал самосвал, второй автокран и «газон» с бурильношнековой установкой. Ждала ремлетучка – бесценный ресурс, который Колосов берег пуще зеницы ока; ждал еще один «Беларусь» и Т-16 – минитракторы и тяжелые гусеничные ДТ-54 вывели из ангаров в первую очередь. А в самой глубине склада, под обширными брезентами, стоял полуразобранный вертолет МИ-1; Колосов с Танеевым не раз прикидывали, с какого боку подступиться к мудреному агрегату, но каждый раз откладывали: пока что колонии было не до авиации.

– Ладно, не буду вам мешать… – вздохнул Казаков. – Работайте. А бумажку по технике все же напиши, надо же нам представлять… и – да, кстати, Стась просил напомнить, ты ему обещал что-то там сварить. Ты уж свари, а то у него сегодня рейс… дальний.

И позорно сбежал, стараясь не слушать несущиеся вслед вопли возмущенного Колосова.

Глава X

Быть может, прежде губ уже родился

шепот

И в бездревесности кружилися листы,

И те, кому мы посвящаем опыт,

Еще до опыта приобрели черты.

О. Мандельштам

Стась неторопливо прохаживался по площади, иронически прислушиваясь к взволнованным голосам «избирателей». Из рейса на Песталоцци вернулись рано утром, всего часа три назад. Процесс высадки ссыльнопоселенцев на остров оказался неожиданно хлопотным и неприятным. Не обошлось без тягостных сцен, пришлось прибегнуть к рукоприкладству и даже помахать пистолетом. Рыжая училка, та, что грозила членам Совета всеми мыслимыми и немыслимыми карами после прибытия воображаемых спасателей и милиции, совсем расклеилась. Когда ей предложили сойти на берег, прихватив с собой узелок с аскетическим «набором ссыльного», вчерашняя математичка закатила форменную истерику: рыдала, скулила, валялась в ногах конвоиров, даже порывалась сорвать с себя одежду и прямо тут, на палубе, отдаться всей команде, начиная с самого Крайновского и заканчивая пятнадцатилетним кочегаром Петькой Калмыковым. Что угодно, лишь бы вернуться назад, в уютное, обжитое, такое безопасное и предсказуемое тепло интерната…

В иное время Стась, может, и не отверг бы столь заманчивое предложение (ему всегда нравились женщины постарше, да и фигурка у рыжей педагогини не подкачала), но теперь, на глазах у обалдевшей команды и Котят, приставленных для охраны бдительным Казаковым… Короче, ссыльных пинками вышвырнули на песок, и «Тариэль», издевательски взвыв на прощание сиреной, отправился восвояси. «В базу», как выразился Неретин, увлекавшийся на Земле военно-морской беллетристикой.

Время, однако, было потеряно, и к бару подходили уже в темноте. Ночь выдалась туманная, и даже неестественно яркие светильники теллурийских лун не помогли малоопытным навигаторам с первой попытки нащупать Восточный фарватер, Стась чуть было не посадил тральщик на камни. Этого хватило: было решено не испытывать судьбу и не соваться в малознакомый проход в темноте. Идеи о том, чтобы потребовать по рации факелы, костры, фары грузовиков, ракетницы или даже некие мифические бочки с машинным маслом, которыми предлагалось осветить или хотя бы обозначить фарватер, были отвергнуты как панические, прожектерские и вообще – безответственные. В итоге «Тариэль» всю ночь пролежал в дрейфе, парой миль мористее бара, благо погода позволяла. С первыми лучами солнца тральщик вернулся в порт приписки, и теперь курсанты драили медяшку, наводя после похода должный плезир. Наркоммор же отправился на берег, поучаствовать в общественно-политической жизни.

Крайновский уже собирался толкнуть на площади прочувствованную речь, как вдруг увидел Маляна и Голубева. Вчерашние противники беседовали – подчеркнуто вежливо, но довольно оживленно. Стась задумчиво присвистнул и стал энергично пробиваться к ним сквозь густую толпу Котов и стажеров, на всякий случай ошивавшихся поблизости.

– Привет экстремистам! Закономерное слияние крайне правых и крайне левых сил в единый антипарламентский блок – так, кажется, Баграт? Нет, ребята, чесслово, возьмите в долю! Устроим маленький лево-правый фашизм со стабилизирующими элементами умеренного центризма. А?

– Не паясничай, Стась, – мирно попросил Андрей.

– Нет, серьезно, сенаторы, на чем сошлись-то? Интересно же!

– На Хозяевах, – с улыбкой сообщил Баграт и повернулся к Голубеву. – Значит, мир? И еще раз извини за «фашиста», тогда все действительно шло к тому.

Андрей неопределенно хмыкнул, но протянутую руку пожал и, кивнув своим, деловито направился к «газику».

– Какие хозяева? – Стась был заинтригован. – О чем это вы?

– Долго объяснять. Извини, дела. Тебя что, выборы не интересуют?

– Какие выборы, о чем ты? После гениального Танечкиного фортеля все просто, как валенок: все пять мест за тобой и твоими «теоретиками».

– Ошибаешься. – Баграт посмотрел на часы. – Я в выборах не участвую. И стажерам запретил: слишком они хорошо организованы. Без меня могут такую групповщину устроить…

– Почему без тебя? Ты же…

– Я уезжаю через час. Извини, что прерываю, но мне пора.

Баграт направился к «газику». Рядом с вездеходом стоял выведенный из гаража «Защитник». Бронированные створки капота были откинуты вверх на петлях, и в механических потрохах броневика копошились технари из колосовской группы. Крайновский недоуменно вздернул бровь и после секундного промедления начал пробираться в центр площади. Шанс стоило использовать.


ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

…за казаковским микропереворотом последовали веселые дни разгула эмоций. Сразу после осуждения Красовского Татьяна собралась на остров вместе с ним, поставив Совет в двусмысленное положение. Казаков собрался даже голосовать на Совете помилование, но мы с Маляном сумели убедить его, что нельзя позволять правительству быть флюгером женских капризов. Это было бы подрывом авторитета и опасным прецедентом.

В сумятице, вызванной предвыборной и выборной суматохой, Татьяниным пассажем, толками о хиппарях, моим и Маляна отказами от выдвижения в консулы, Совет не обратил внимания на то, что его экс-члены не сдали личного оружия, и мне не пришлось расставаться со ставшей уже привычной тяжестью кобуры. Хотя, казалось бы, мне-то чего беспокоиться – кому придет в голову разоружать главнокомандующего нашей маленькой колонии?

* * *

«Газик» ровно урчал движком, пробираясь по широкой звериной тропе, и Колосов с досадой припомнил, что через пяток километров она нырнет в сторону и придется снова ломиться через заросли черных саговников и лиан, машина будет дергаться, а черный сок-слизь – заливать лобовое стекло. Сзади, метрах в пятнадцати, неторопливо, на второй передаче, полз «Защитник». Из открытого башенного люка высовывалась довольная физиономия Котенка в шлемофоне; по случаю экспедиции он был временно переквалифицирован в бронеходчики.

Башня бронеавтомобиля была повернута градусов на двадцать пять влево, и теперь орудие вместе со спаренным пулеметом слепо таращилось в заросли. Бронещитки на ветровых стеклах откинуты вверх, и это хорошо, а то как бы мехвод сослепу не протаранил идущую впереди машину с начальством…

«Сайва спросит, и надо успеть ответить, потому что сайва, брат, шутить не любит…» Колосов криво ухмыльнулся. Пока что хранившиеся в памяти залежи фантастики вполне справлялись с ролью универсального цитатника, но ведь и проблемы пока были только стандартные: проблемы не Пришельцев, не Эксперимента, не Воздействия, что бы ни понимал Казаков под этим словом, а всего лишь плохо организованного студенческого общежития пополам со стройотрядом.

«Газик» затормозил слишком резко, и сзади заворочались проснувшиеся пассажиры.

– В чем дело? – сонно поинтересовался Андрей.

Колосов вместо ответа ткнул пальцем вперед, где тропа неожиданно обрывалась вместе с окаймляющей ее сайвой. Дальше начиналось что-то необычное, и только через минуту колонисты узнали родной и совершенно неуместный здесь земной лес. Впрочем, еще через минуту они поняли, почему лес выглядел так непривычно: это было сумбурное месиво из всевозможных лесов Земли: клочок березовой рощи соседствовал с обрывком тропической сельвы, которая перебросила свои лианы на сосны небольшого бора, затесавшегося между группой огромных баобабов и колючими зарослями саксаула, оплетенными лозами дикого винограда. И во всей этой путанице ясно чувствовалась какая-то упорядоченность, присутствие чужой, нечеловеческой, но, безусловно, разумной воли.

– Ну вот! – Баграт старался скрыть волнение, но голос неожиданно задрожал. – Стоило чуть отойти от лагеря, и вот они, следы Хозяев…

– Не слишком ли близко? – мрачно поинтересовался Андрей. – Я бы предпочел встретиться с ними подальше.

– Не туда смотрите! – прервал его Колосов. – Вот! – И он показал влево, где из-за рощицы эвкалиптов виднелась небольшая готическая башенка.

– Замок? – ахнул Баграт. – Поехали! Скорей!

– Поехали, – пробурчал Голубев, помогая Руслану закрепить на турели пулемет. Сзади лязгнуло: Котенок нырнул в люк, захлопнул тяжеленную крышку и принялся ворочать башню, словно нащупывая орудием неведомую цель. Колосов поморщился, но промолчал и, чуть помедлив, тронул «газик» с места.


КРАТКИЙ КУРС ИСТОРИИ ЭПОХИ ВАРВАРСКОГО СОЦИАЛИЗМА

Учебное пособие для студентов исторических, социологических и проектных факультетов университетов. Изд. Первоградского университета, 2203/216 г. т. э.


…Не меньшее значение имело обнаружение в 20 км от лагеря так называемого Старого Замка, базового лагеря Седьмой Гибридной Культуры, после которого вопрос о Хозяевах стал занимать умы не только группы «стажеров», но и большинства обитателей колонии. Хотя эта находка не ответила ни на один из поставленных группой Маляна вопросов, но породила множество новых, тем не менее стало очевидно, что Воздействие явилось не изолированным экспериментом, а частью широкой исследовательской программы Хозяев, начало которой отстоит от момента Переноса по крайней мере на полторы тысячи лет.

Примечание. По классификации Санъковского-Уайлдера – культура типа РФГИТ-26 (Раннефеодальная, Героическая, Инспирированно-Технологическая), стадия вторичной компьютеризации. Наиболее интересные памятники: ванадиевые двулеворучные щиты, – очевидно, боевая либо ритуальная принадлежность автохтонного этнического элемента, роль которого в данной культуре пока недостаточно ясна, – и легендарная Большая Компьютерная Сеть, которую Дж. Уайлдер на последней стадии, во время пребывания в состоянии так называемого Информационного Коллапса, выделяет даже в самостоятельную культуру.


ФРАГМЕНТЫ РЕЧИ КАЗАКОВА

29 марта 1987/1 г. т. э.

Мы понимаем, как тяжело сейчас тем, кто до изнеможения работает на постройке жилых зданий, на возведении стен Первограда, на расчистке посевной площади. Вам никогда не приходилось жить и работать в таких условиях. Я понимаю, что это может вызвать недовольство. Однако осознайте, что работаете вы ради себя. Вы вкалываете как проклятые не на дядю, не на Совет – вы трудитесь ради собственного выживания, чтобы не умереть с голоду; когда закончатся запасыI, чтобы не замерзнуть зимой. Мы все достаточно молоды, впереди целая жизнь, и стоит, я думаю, повкалывать два-три года, отказывая себе во всем, чтобы потом жить подобно людям, а не как дикие звери, чтобы не бояться голода и болезней, жить просторно и в тепле, иметь время на личную жизнь и на разнообразные увлечения, а не тратить его без остатка на борьбу за существование. Я слышал, некоторые завидуют обитателям хиппистской колонии, которые, по донесениям экспедиции, не вкалывают и занимаются рассмотрением собственных пупов. Но я уверен, что эта «невкалывающая» колония по большей части вымрет от голода, морозов и нападений хищников, а остальные придут сюда и будут согласны на любую работу. Там просто неумные, непредусмотрительные люди!

…Среди части занятых на земляных работах появляются настроения обиды, вражды к курсантам и членам вооруженных патрулей, которые не занимаются физическим трудом – то есть, по мнению некоторых, сачкуют, да еще и грызутся друг с другом. Что до грызниI, то здесь я полностью согласен: это неприятное явление, вызвано оно, откровенно скажу, ошибками в работе Совета в первые дни, и мы это дело устраним. Но что касается якобы безделья курсантов и патрулей, то тут вы неправы. Во-первых, и те, и другие не сачкуют, они работают весь день, патрули постоянно недосыпают, хотя, конечно, в физическом смысле нагрузка у них меньше.

Но ведь мы же не хотим вынужденно отступить в пещеры, вернуться к охоте и примитивному собирательству, когда выйдут из строя наши машины! Мы же хотим носить одежду, а не звериные шкуры, мы хотим жить в отапливаемых домах, хотим сохранить земную культуру, хотим в смысле досуга чего-то большего, чем пляски у костра, а этого просто лопатой не достичь! Нам нужно еще и сохранить часть земного знания и научиться его применять. Нам нужно хотя бы просто научиться добывать уголь и плавить железо, иначе мы вымрем за два года. Именно поэтому сейчас часть людей освобождена от тяжелых работ и направлена на учебу. Тех, кто будет плохо учиться, сачковать, мы будем возвращать к лопате, да еще и без повышения пайка.

Необходимость вооруженной охраны тоже должна быть понятна. Вокруг нас сайва, кишащая опасным зверьем. Вспомните хотя бы нападение тахорга!

Кроме того, Совет, честно скажу, опасается, что обнаружатся на планете другие «невкалывающие» группы, вроде хиппов, только вооруженные. И они, когда припрет зима, вместо работы захотят завладеть плодами чужих трудов! На такой случай, да и на случай нападения стайных зверей типа панцирных обезьян, нам, конечно, необходимы регулярные вооруженные отряды, тренированные и хорошо владеющие оружием…

…Должен вам сказать, и делаю это не без удовольствия: сейчас уже закончились земляные работы на строительстве зданий, возведен внутренний периметр – его называют Кремлем, – подходит к концу первый этап выкорчевки. Время рутинной тяжелой работы заканчивается, и теперь потребуются строители, плотники, агротехники, шахтеры, металлурги и так далее. Уже сегодня вечером будет отобрано шесть новых четверок охотников. А на днях – это главное – Совет, я полагаю, введет в силу постановление, в котором продолжительность рабочего дня для тех, кто занят физическим трудом, будет установлена в десять часов. Таким образом, условия работы большинства населения будут улучшены…

…Под конец, когда, надеюсь, я осветил все сложные проблемы нашей жизни, поведаю о главном. Кто, с какой целью нас сюда забросил – неизвестно. Но когда мы работаем, когда вы строите дома, пашете землю, когда будете плавить металл, добывать уголь, воздвигать ветряки – помните, что на нас наверняка смотрят. Я бы сказал, что нам нужно работать не только ради сохранения собственных жизней и обеспечения приемлемого уровня жизни. Нам надо работать и учиться, чтобы показать наблюдателям, чего стоит земной, советский человек! Нам надо сохранить земную культуру даже в условиях абсолютной робинзонады. Нам нужно в будущем делать машины, корабли, центральное водоснабжение, синтетику, радиоприемники и еще сотни вещей. И не только потому, что это необходимо, но и для того, чтобы быть достойными звания «людей Земли». Нам нужно будет построить здесь земную цивилизацию не только ради ее благ, но и для того, чтобы через столетия, когда мы встретимся с человечеством Старой Земли, быть не чужаками, а единой расой, одним народом, одной силой в космосе. Я говорю о далеком будущем, но, решая даже насущные проблемы, мы всегда должны иметь в виду будущее, иначе мы не сможем остаться разумными людьми!

Глава XI

…Лишь у безруких руки чисты.

Бездушный призрак лишь неуязвим,

И зреньем превосходит всех слепец.

Д. Томас

Солнце палило вовсю, и ребята уже устали.

«Переку-у-ур!» – надсадно возопил Валерьян, тщетно пытаясь перекрыть визг бензопилы. Он плюхнулся на фундамент и с секунду активно сострадал наиболее сознательным. Народ, явно не врубившись, продолжал совершать странные ритуальные взмахи топорами и лопатами. Фыркнула и замолкла «Дружба», орудовавший ею пацан выпрямился во весь рост и картинно закинул тяжеленный агрегат на плечо.

– Заработались, бедолаги, – удовлетворенно хмыкнул пристроившийся рядом Серега. Валерьян выудил из кармана обильно пропотевшей стройотрядовки полувы-крошившуюся беломорину. Это уже трагедия – запасы курева иссякали.

Бойцы и бойчицы шумно окружили начальника. Домостроевский оптимизм первых дней явно подходил к концу. Впрочем, для них Валерьян был своим. Пока еще. Стройотряд – это здорово, и жилые бараки тоже здорово, но нельзя же вкалывать по двенадцать часов в сутки! Даже питаясь по второй категории. Маленькие они еще… Хорошо, что есть Серега-комиссар при «министре капитального строительства». Но два зубра на полтораста голов молодняка – слишком мало.

Где-то рядом по-щенячьи взвизгнула Анечка. Два шестнадцатилетних акселерата выпытывали у нее подробности инцидента с Татьяной, делая упор на практическое осмысление. Анечка обижалась. Валерьян цыкнул на шалунов и вперил взор в пространство, машинально вслушиваясь в привычный скулеж. Уродливый параллелепипед двухэтажной Цитадели Совета уже подводили под крышу. Остальные бараки прочно застряли на нулевке: не хватало дерева. Хилые метровые бревнышки, поставляемые пахарями-корчевщиками, оказались жутко неудобным стройматериалом. Приходилось изощряться.

Валерьян встрепенулся – к их лежбищу, перепрыгивая с фундамента на фундамент и оскальзываясь на кучах зеленовато-лиловой глины, торопилась Вика.


АЛЬБОМ АНЕЧКИ

(Хранится в частной коллекции Татьяны Красовской)

Я так одинока! С тех пор как эта стерва Танька уехала к Олежеку на Соловки, жизнь для меня потеряла всякий смысл. Я так несчастна! Почему я решила, что нравлюсь ему? Дура! Трижды, четырежды дура! Так ему и надо, подлецу! Пусть целуется там на острове со своей старухой!

А Малян симпатичный. У него такие печальные, нежные глаза… Мне кажется, что он очень-очень добрый. Не то что эти слюнявые сопляки из второго отряда! Я почти уверена, что он мне нравится. Говорят, что сейчас он в экспедиции, а там, наверное, жутко опасно! Когда Баграт вернется, я загляну ему в глаза. Лукаво и немножко наивно, так, как я это умею! Наверное, я ему тоже нравлюсь… Недавно он так долго и со значением смотрел прямо на меня. И потом, с чего бы еще им ссориться с Андреем? Они же так похожи, но Баграт гораздо симпатичнее. А Голубева я давно уже отшила. Он, конечно, капитан, но не на такую напал – сразу руки распускать!

И вообще, мне здесь ужасно скучно. Кто только придумал этот дурацкий Эксперимент? В конце концов, мне уже семнадцать лет, и я хочу веселиться, а не конопатить пазы на этом вонючем Котловане! Правда, здесь я ежедневно вижу Валерика. Он такой серьезный, положительный. И зовут как – «Валерьян Валери». Звучит! Но Баграт мне все равно нравится больше, хотя он и в экспедиции.

А Танька-то, Танька! Воспитателына, «цирлих-манирлих», а как окрутила Олежека! Я все видела – и как они гуляли за Котлованом, и как целовались, и потом… Стерва бесстыжая, а еще ревела два дня, как корова! А потом – прыг к нему на остров! Ну и пусть! Все равно мне теперь Баграт нравится. Мой Баграт самый-самый-самый лучший! Он обаятельный…


МЕМУАРЫ ВАЛЕРЬЯНА

ПСС В. Валери, т. 17.

Первоград: Академия, 152 г. т. э.


28 марта. С самого начала мне не нравилась эта затея с Котами. Баграт бегал туда-сюда, горячился, а мне не до того было: приходил с Котлована измотанный как собака и на Советах клевал носом. В достопамятную ночь «малого дворцового переворота» я машинально удерживал Маляна от рукопашной с Голубевым, но ничем путным так и не разродился.

А потом сидел и тупо гадал: как получилось, что наш Самодержец с его бестолковой манией величия неожиданно оказался прав? И что последует за выведением обоих драчунов из Совета? Лозунг «Вся власть Совету» временно снимается с повестки дня? Ладно, разберемся…

Коты в отсутствие Голубева совсем распоясались. Собственно, ничего конкретного, но какой-то блеск у них в зрачках появляется, когда вышагивают по Периметру с оружием. Нехороший такой блеск… Благо есть мой стройбат. На крайний случай, конечно. Полторы сотни орлов с топорами и ломами в руках что-нибудь да значат.

Кажется, я начинаю уставать. Вчера обматерил двух мальчиков на подсобке. Ни за что обматерил. Вика посочувствовала. Дожил.


3 апреля. Эта липкая ядовито-зеленая мерзость никогда не кончится. Третьи сутки мы продираемся сквозь сайву. Хорошо хоть, натолкнулись на речушку и теперь шлепаем вдоль берега. Если расчет правилен, речушка просто обязана вывести нас к хиппистским холмам. Симпатичная такая речушка, метров десять в ширину. Я окрестил ее Че.

Сопровождающие экспедицию охотники шумно плетутся сзади, изнывая от мошкары и выражаясь по адресу Самодержца. Эта сволочь и правда могла бы выделить «газик»! Здесь он все-таки нужнее, чем на Периметре. Инга идет рядом, маленькая, гибкая, молчаливая. Интересно, как она ухитряется сохранять свой доморощенный аристократизм в уродливой, не по росту здоровенной штормовке и вихляющихся бахилах?

Если верить данным Первой экспедиции, колония хиппи примерно в пяти километрах отсюда. Плюс-минус. Но Первая экспедиция шла по побережью… Собственно, это была даже не экспедиция, так, варварский рейд обалдевших от новизны окружающего пространства Следопытов.

О какой вообще «экспедиции» может идти речь, если они не составили даже более-менее приличной карты побережья? Это сейчас у нас имеется специалист: Инга, как-никак, имеет за плечами три курса института геодезии и аэрофотосъемки, и с кроками и прочими абрисами работает вполне убедительно. Кажется, этим карандашным наброскам, которые она по ночам, при свете «летучей мыши», переносит на карту, есть какое-то другое название, сугубо профессиональное, но я пока не вникаю, некогда.

Наши горе-первопроходцы прошли немного вдоль гряды дюн, сунулись в сайву, потыкались слепо вправо-влево и натолкнулись на трех голеньких волосатиков, после чего дали деру. Свободная любовь их, видите ли, смутила! Девственники хреновы…

* * *

Над головой садануло тяжелым низким свистом, и следом сразу же хлестко, как пастушеский кнут, грохнула трехлинейка. Инга, коротко вскрикнув, метнулась к нему, нелепо прижалась всем маленьким вздрагивающим телом. Оттолкнув девчонку, Валерьян рванул с плеча автомат и от бедра всадил очередь в это неправдоподобное, жуткое, синюшно-багровое шевелящееся месиво. Он жал на спуск, абсолютно не отдавая себе отчета в происходящем, не желая верить увиденному.

Стрельба прекратилась как-то сразу. За спиной, опустив разряженные арбалеты, хрипло дышали перепуганные охотнички. У ног тихо всхлипывала Инга. Она сидела на корточках, и в ее сухих стеклянных зрачках плескалось безумие. Там, всего в каких-то пятнадцати метрах, раскачивались на корявой ветке три нагих синюшных тела. Двое мужчин и женщина.

Содранный выстрелами местный гнус снова начал облеплять их, тела закручивались против часовой стрелки, и в этом размеренном вращении было что-то жутко живое. Между сосками у женщины чернела толстая арбалетная стрела.


ПРАВДА О ХИППИ

Из монографии «Патопсихология молодежи».

ПСС В. Валери, т. 3.

Первоград: Академия, 2135/148 г. т. э.

Хочу внести ряд уточнений. Прежде всего: ныне существующая секта так называемых «хиппарей», пропагандирующая обряд обрезания, фаллические культы, половые извращения и пр., не имеет ничего общего с движением хиппи в их исходном, так сказать, «старо-земном» варианте. Там движение хиппи строилось на основе полной естественности, как в половых отношениях, так и в социальных. Говорить о социуме в отношении колонии хиппи несколько нелепо, так как они представляли собой странную общность, единственным стержнем которой была полнейшая, почти абсурдная в нынешнем понимании, свобода каждой конкретной личности.

Глубоко укоренившийся в их психологии тезис о том, что за свободу секса необходимо бороться, привел в конечном счете, к тем плачевным последствиям, которые известны теперь каждому студенту. Первый координатор просто вынужден был прибегнуть к жестким мерам, невзирая на имевшиеся в Совете разногласия. По ряду причин личного характера я не считаю возможным обрисовывать свою позицию по данному вопросу, но дальнейшие события подтвердили правоту координатора. Моя экспедиция застала колонию хиппи на стадии окончательной деградации. В условиях полнейшего отсутствия каких-либо сдерживающих факторов, ее обитатели в первые же дни уничтожили все запасы алкоголя и медицинских наркотических средств. К сожалению, они быстро обнаружили галлюциногенные свойства листьев так называемого черного балдежника, длительное жевание которых приводит к образованию злокачественных опухолей слизистой рта и пищевода. Употребление этого сильнейшего, не имеющего земных аналогов наркотического средства отбросило большинство обитателей колонии за грань полного разрушения личности. Собственно, это были уже не люди – начисто потерявшие волю и способность ориентироваться в окружающем мире, они сутками валялись на земле, приходя в движение лишь для того, чтобы совокупиться с ближайшей партнершей или партнером. Листья балдежника обладали сильнейшим побочным возбуждающим эффектом, и интенсивность совокуплений для каждого составляла в среднем 15–17 раз в сутки, что при полном отсутствии правильного питания быстро приводило к естественному истощению организма.

Большая часть продовольственных запасов колонии была уничтожена пожаром во время одной из оргий. Полуфашистская группа так называемых «панков», волей Эксперимента оказавшаяся в колонии, захватила оставшееся продовольствие и предприняла попытку тотальным террором восстановить подобие рабовладельческого общества. Полуживотная апатия обитателей вполне этому способствовала…

* * *

Три трупа – что это? Коллективное самоубийство, или?..

Валерьян, почти не скрываясь, поднимался по пологому склону, поросшему странным пепельно-багровым мхом. Он уже перестал реагировать на поминутно встречающиеся конвульсивные тела аборигенов. Совершенно голые, они парочками и поодиночке валялись на земле, что-то слюняво пережевывая и не отрывая бессмысленных глаз от невидимой точки в сумасшедшем небе. Апокалиптическая картинка: равномерная работа челюстей, равномерный чавкающий звук, чернильная слюна, пузырчатыми ручейками стекающая на грудь. И мертвые обгоревшие стены – там, далеко, на самой вершине холма. Метрах в пяти очередная парочка занималась любовью: несколько судорожных механических движений, и снова, откинувшись – бессмысленный взгляд в небо. И все это не переставая жевать. Валерьян брезгливо отвернулся. М-да, каково сейчас Котенку?

Он плелся сзади – прыщавый голубевский питомец, славный, в сущности, парень Юрка. Худощавый, немного нелепый с черным раструбом распылителя в лапах. «Держись, котяра… – Валерьян полуобернулся к мальчишке. – То ли еще будет…» Юрка криво улыбнулся.

«Третий, Третий, я – Первый. Что у тебя там?» – засвербил в ухе голос Самодержца. «Слушай, Сань, отцепись. Сам ни хрена не понимаю». – «Перестань хамить. Ты их видишь? Что они делают?» – «Они? – … бутся». – «Что-что? Как так…бутся?» – «Так, молча. Жуют и это самое. Подробности через часик. Лады?» Рация заглохла.

Все-таки надо отдать должное Казакову: получив сообщение о повешенных, босс сразу же выслал на подмогу «Псу» грузовик со взводом Котят, вторым распылителем и рацией. План операции мы разрабатывали в трогательном единении. «Газик» с моими охотниками, вновь прибывшими пацанятами и Ингой остался километрах в трех от хиппистского гадюшника. Мы с Юркой, вооружившись автоматами и распылителями, отправились на разведку. Рация – в рабочем состоянии. И – Инга, не снимая наушников, следящая за каждым моим шагом. Маленькая геодезисточка, кажется, имела несчастье мной увлечься… Занятно, но надо быть поаккуратнее. Впрочем, у меня к ней чисто отеческие чувства.

Что же это было? Самоубийство? Три трупа. Первые три трупа в этом новом мире. Или не первые? Да кто их знает… А эти, балдеющие, – они что, не трупы? Любопытно – а вот если бы на моем месте оказался Голубев? Или Баграт?


МЕМУАРЫ ВАЛЕРЬЯНА

8 апреля. Кончилось. Сегодня отправляю в Метрополию орду маленьких фюреров. У моего отряда изрядно ощипанный вид – эти панки чертовски ловко орудуют велосипедными цепями и дубинками. Вообще-то Котята держались браво, представляю, как они будут хвастаться дома своими шишками и ссадинами. Герой дня – Гаврик. У него особо тяжкое боевое ранение: неоднократно покусан и едва не изнасилован местной менадой. Стрелять я запретил, умиротворение производили исключительно распылителями. Благо в обнаруженной колонии вообще не оказалось огнестрельного оружия. Выглядят эти панковатые фраера чрезвычайно мило, в лучших традициях: кожаные курточки, бритые височки, вытатуированные на лбу свастики и весь прочий антураж. Малян будет в восторге.

Я с Ингой и двумя охотниками пока остаюсь здесь, невзирая на Высочайшее повеление. Надо хоть чем-то кормить это сексуальное стадо! Единственное, что я могу сделать до какого-либо реального решения Совета, – не дать им всем передохнуть от голода и полового истощения. Занятие, прямо скажем, не из приятных. Вполне возможно, что там, на заседании Совета, я буду нужнее, но не могу, просто не могу оставить кого-либо из ребят! И потом – Ирка…

Ирка. Господи, что они с тобой сделали? Кто – «они»? Что ты с собой сделала? Ты лежишь рядом, в двух шагах, с таким же кретиническим блаженством на лице, как у всех этих жвачных. Такая желанная, такая недоступная там, на Земле, и половая подстилка здесь. Ни проблеска узнавания! В первые минуты я, наверное, просто свихнулся. Я тряс тебя за плечи, целовал руки, волосы, остекленевшие мутные глаза. Не могу. Нельзя об этом… Ирка! Сбылась мечта идиота. Ты лежала рядом, но тебя не было. Тебя вообще больше нет. Не будет никогда. Никогда не будет. Никогда… Я, дурак, еще во что-то верил… Я и сейчас верю. Как иначе?

Быстрее бы приехал хоть кто-нибудь из медиков. Ведь я ни бельмеса не смыслю в медицине! Я даже не знаю, можно ли отнимать у них сейчас эти проклятые черные листочки?

* * *

Горел костер. Мохнатые рыжие искры выстреливали в низкое ночное небо. Сухой мох горел неровно, с прерывистыми хриплыми повизгиваниями. Валерьян обернулся, услышав за спиной тихое шебуршание. К костру сползались аборигены. В метре от него, опираясь на руки, приподнялась всклокоченная волосатая фигура. Хиппи смотрел в огонь, смотрел прямо сквозь него, Валерьяна, изредка машинальным жестом отряхивая с глаз слипшиеся рыжие космы. Валерьян поежился. Он осторожно распрямил затекшую ногу и поудобнее устроил на коленях Иркину голову. Она лежала в обычном полутрансе, широко раздвинув колени. Озверевший Валерьян пинками отгонял от нее мужиков, и теперь она непрерывно мастурбировала. С этим уже ничего нельзя было поделать. Ее страшно похудевшее, ставшее каким-то синюшным тело крупно вздрагивало. Периодически она судорожно выгибалась, скребя ногами по земле и, отняв руки от низа живота, вцеплялась в рукав валерьяновой штормовки. Валерьян стиснул зубы и отвернулся.

И сразу же встретился с тоскливым взглядом Инги. Она сидела напротив, с другой стороны костра, и зябко поеживалась, хотя было тепло. Очень тепло. Сегодня он влепил ей пощечину. Девчонка хотела украдкой попробовать лист «балдежника». В итоге они с Ингой за весь вечер не перекинулись даже парой слов.

Валерьян оглянулся: охотники, измученные треволненьями, дрыхли без задних ног. Ирка сорвалась с коленей и быстро-быстро, мелкими движениями, заерзала промежностью по мху. Маленькая геодезисточка, стиснув пальцы, смотрела на все это через костер широко раскрытыми жуткими глазами. Валерьян встал. Подошел к девчонке. Положил руку на плечо. Бред.

Держась за руки, они медленно брели прочь от костра, туда, где маячили изломанными темно-лиловыми сгустками обгорелые бревна панковского штаба. Молча.

Ирка!!!

Глава XII

Ты можешь отмерить семь раз и отвесить,

и вновь перевесить,

и можешь отрезать семь раз, отмеряя при этом

едва.

Но ты уже знаешь, как мало успеешь

за год или десять,

И ты понимаешь, как много ты можешь за день

или два.

Ю.Левитанский

Вольноотпущенник Времени вербует ему рабов.

А. Вознесенский

ДНЕВНИК КАЗАКОВА

31 марта. Славная троица, не успев уехать, подкинула мне новое испытание. На этот раз – испытание духа. Как Комову в «Полдне 22-го века». Сначала я даже решил, что они меня разыгрывают, но, увы, очень быстро пришлось оставить эти иллюзии. Тон не тот, да и случай тоже не тот… Короче, позавчера экспедиция обнаружила участок смешанного земного леса, в центре которого имеет место полуразрушенный замок. А в замке – человеческие кости вперемешку с черепами гигантских панцирных обезьян. И якобы действующая компьютерная (или очень напоминающая таковую) сеть, вышедшая из строя при первой попытке Маляна забраться под полусгнившие дубовые(!) панели. Я не особо верю, что система «самоуничтожилась» – по-моему, она просто так изветшала и заржавела, что рассыпалась в прах при первом же прикосновении. Собственно, я не особо верю и в то, что она вообще работала… как и в то, что это была именно компьютерная сеть.

Совсем уж на совести Маляна и Голубева я оставляю термины типа «трехглазые гуманоиды», хотя они обещают привезти череп и показать небывалую для обезьяны лобную часть. Не знаю. Не знаю, что думать. Хотя, если по-прежнему доверять информации Хозяев об отсутствии на планете аборигенного разума, но в то же время довести до сведения масс информацию о находках в Замке, – это может оказаться серьезным аргументом в деле сохранения единства нашей колонии. Враждебные примитивные аборигены, уничтожившие столетия назад предыдущую земную колонию… Испугаются, никуда не денутся! Ну, по крайней мере задумаются.

И стоило бы, конечно, съездить посмотреть. Очень интересно. Книг наши археологи почему-то не нашли. Оружие – только холодное, щиты какие-то необыкновенные…

А тут еще Валери просится в поход. К хиппарям. Сегодня и решим на Совете. Дело полезное, но дать ему «газик» – значит оставить в городе только один. Пусть Валерьян прогуляется, тем более что наш обаяшка-бородач уверен в своих правах на всех женщин колонии, и меня это смущает. Я вроде бы перестал особо тосковать, это и непривычно, и неплохо, но для дальнейшего забвения необходима «викторианская» эволюция. Кстати, в картографической группе есть очень славная геодезисточка – собственно, она ее и возглавляет, других людей с соответствующим образованием в колонии нет. Валерьяну в его походе решительно необходима хорошенькая помощница.

Посевная идет по плану. Утром на выкорчевку из сайвы выползла дюжина мохнатых черепах. Прогнали пинками. Патрулей не хватает, Периметр возводится черепашьими темпами… вот ведь – тоже аналогия!

Охотники себя не оправдывают. Или зверье уже начало сторониться окрестностей колонии? Стоит, наверное, часть народу перевести в рыбаки.

Чей же все-таки замок? На днях и съезжу. «Газик», правда, стоит на переборке двигателя – что-то там застучало. Ну да ничего, возьму «Пса». Совершенно не вижу, почему бы координатору не прокатиться разок на броневичке, благо бензина он потребляет ненамного больше нашего «козлика»…

* * *

Александр со стоном протер глаза. Сна на этот раз перепало всего четыре часа. Патрульный Котенок в дверях отчаянно зевал, но не уходил, ибо вчера ему было строго-настрого приказано будить, пока начальство не изволит проснуться, не обращая внимания на возможные маты. Александр откинул одеяло, сел, помотал головой, встал. Котенок бесшумно исчез. За окном светло-серая муть: небо в ровной пелене, лужи, грязь после вчерашнего дождя, народ в штормовках, сгрудившийся у второго склада. В этом складе размещались столовые «палаточников». Александр взял полотенце и прочие причиндалы и направился к рукомойникам. У членов Совета было немало бытовых привилегий: жили они в отдельных комнатах (два на четыре), умывались в рукомойниках, воду для которых таскали по очереди из ручья, завтракали тоже отдельно, в гостиной «Дома Советов». Готовили тоже по очереди. Обедали и ужинали консулы с массами – во избежание, так сказать…

В тесном коридорчике у умывальника столкнулся с Викой. Она была в своем экономном домашнем халатике, волосы еще встрепанные со сна.

– Привет. – Он стоял в опасной близости, ощущая тепло ее тела и какой-то далеко-земной запах волос.

– Доброе утро, Саша. – Вика не отстранилась, улыбаясь, посмотрела в глаза. – Как спалось?

– Неспокойно. – Александру захотелось положить руку ей на талию, но в руке некстати оказалась зубная щетка. – Мысли замучили…

– А ты меньше раздумывай, Сань. – Вика еще раз улыбнулась, махнула головой, окунув Александрово лицо в облачко волос, убежала.

Сон как рукой сняло, даже бодрость некая появилась. Через десять минут Александр вошел в гостиную, усиленно поводя носом.

– Мнэ-э… а кто у нас сегодня дежурный по камбузу? – осведомился он голосом Юрковского.

– Садись, громовержец. – Крайновский был мрачен. Он тоже не выспался. – Лопай что дают, координатор.

– Стасик не в духе, – пояснил Леонид. – Ему кошмары снились. Среди ночи слышу – кричит: «Батарея левого борта, хлебными пайками, огонь!»

Крайновский независимо промолчал. На затянувшемся до половины третьего Совете с той ночи часть курсантов с флота и производственных курсов временно перебросили на Периметр и в патрули, и из-за этого долго и нудно пересчитывали нормы довольствия.

В радиорубке было уютно. Гудело, перемигивались лампочки, пахло горячим железом и резиной. Землей пахло, цивилизацией. За приемником досиживал свою вахту парнишка из физической группы, Юра, один из «стажеров». У него тоже были красные глаза – по утрам весь Первоград, казалось, мечтал только о добавочных пяти-шести часах сна. Валентин – начальник станции, новоиспеченный консул, пришедший сюда вместе с Казаковым, – забросал вахтенного ненужными специальными вопросами. Валентину было девятнадцать, он попал на Теллур прямиком из частей связи Московского военного округа и считал своим долгом напускать строгость.

– Оставь, – утомленно пробормотал Казаков. – Я же и то вижу, что все в порядке… Юра, как там наши экспедиции?

– Консул Валери выходил на связь полчаса назад. – Тон вахтенного был искусственно официален. – У них все в порядке. Баграт… – Юра запнулся, мотнул головой, – выходил вчера в десять, обещал сегодня в девять.

– Вот сони… Книг не нашли?

– Нет. Ничего нового. Черепа автохтонов, ржавое оружие, золотая посуда. У меня все записано!

Казанова слегка покоробило вычурное маляновское «автохтоны». Он спросил с затаенной усмешкой:

– Юра, а между собою вы Валерьяна тоже консулом зовете?

– Я на посту. – Стажер покосился на Валентина и иронически прибавил: – Я – лицо официальное.

Казаков поднял бровь и тоже посмотрел на Валентина. Валентин отвел глаза. Саркастическая реплика на вечернем заседании была обеспечена. Трудно понять, чего же надо координатору…

Спускаясь по лестнице и привычно придерживая шлепающую по бедру кобуру с кольтом (спецзаказ, творение кожевенно-башмачной мастерской, на замену варварски изуродованной штатной кобуры от ТТ), Александр прикидывал, как бы использовать драгоценные металлы, в изрядном количестве обнаруженные в замке. Только на ордена? А ведь Малян еще, чего доброго, встанет в позу по поводу уничтожения изделии древней культуры, хотя их там на пол дюжины Грановитых палат.

На стройке работы шли вяло. Взрыв смеха в обширной отдыхавшей группе резко оборвался, когда из-за угла полувозведенного Дома Совета появился Казаков в сопровождении прораба Жукова. На краю котлована полсотни парней и девушек возились с кривыми корнями тысячествольника, тщась придать им пристойный вид.

– Дерева нет! – Сергей развел руками. – Простаиваем. Сам понимаю, но…

Отдыхавшие с любопытством наблюдали за координатором. Те, кто работал в котловане поближе, тоже прислушались. Александр заметил несколько нарочито вздернутых бровей. Любопытство содержало изрядную долю ехидства.

– Дерево будет. – Александр невозмутимо вздернул бровь и заговорил громко, глядя в толпу: – Сергей, выдели два десятка ребят поздоровее, с топорами и бензопилами, назначь старшего и пусть идут в гаражи. В час за деревом отправляем три грузовика.

– У нас и так завал тысячествольника! – выкрикнул кто-то.

– Координатор приказывает: тысячествольник считать сосной, – пробурчали за спинами. Пошли смешки.

«Да, наработал нам Валерьян», – подумал Казаков, машинально выпячивая челюсть. Выждав секунду, он снисходительно сказал:

– Координатор приказывает ехать и рубить сосну, ель, березу, саксаул – все, что душе будет угодно. Но не мешало бы излишне ехидным товарищам припомнить открытия последних дней. Повторяю: в половину первого все желающие совершить экскурсию к Старому Замку собираются у гаражей.

Казаков развернулся и пошел, оставляя за спиной растерянное молчание и тычки в бока слишком умным. «Опять Малян будет бурчать, что я на него собак вешаю! Умный чужим горбом… Но – необходимость…» Земного леса самому было жалко до слез, а что делать?

Казаков сходил в гаражи и обговорил там планы «лесоповала» с Володькой, колосовским замом и его механиками; заручился обещанием выделить под это дело гусеничный трактор с санями-волокушей – для готового продукта. Потом заглянул на радиостанцию и вызвал «Замок». На связи, слава богу, был Андрей. Казаков сообщил о заготовщиках, чтобы их с перепугу не приняли за «автохтонов», прервал, не дослушав сбивчивый рассказ о двуручных щитах, и переключил прием на Валентина. Затем завернул в караулку к лейтенанту Каурову, велел выделить две пятерки Следопытов на охрану похода, заглянул в санчасть к Вике, десять минут мило потрепался. Потом они вдвоем понаблюдали, как бледная курсантка бреет мохнатую черепаху, разыскивая у той мозги, вернулся в гараж, проводил механизированную колонну на лесоповал…

Трехтонки кильватерной колонной, разбрызгивая грязь, ушли вдоль стены палаток. Вслед за ними прогрохотал ДТ-75, из распахнутой дверцы выглядывал дочерна загорелый тракторист. Казаков узнал его: тот самый, что недавно провинился, спалив фрикционы трактора – наверное, вот этого самого. Реабилитировался, значит, парень, если Колосов снова допустил его к машине…

От палаток на тракториста заорали за то, что чуть не сбил какой-то колышек, но тот только отмахивался. От крайней палатки выдали хором «мы с приятелем вдвоем работаем на дизеле…» – непристойная концовка потонула во взрыве смеха. Устроившийся на волокуше, в нарушение всех пунктов ТБ, лесоруб помахал рукой. Что-то зудело в памяти. Словно заноза… А, ладно, потом вспомнится.

Казаков истребовал «газик» – захотелось смотаться на Точку. Садясь на сиденье рядом с шофером Пашкой, серьезным мужчиной пятнадцати лет, глянул на небо. Серая хмарь рассеялась, появились просветы. «Может, к вечеру распогодится?» – подумал он с надеждой.

* * *

На «газике» Александр ездить любил, хоть и немного стеснялся, чувствуя себя этаким полковником с личной машиной. Дней десять назад, когда еще шла раскорчевка, на доску объявлений кто-то повесил карикатуру: довольно похожий Казаков высовывается по пояс из «газика» и из-под ладони озирает окрестности. Под карикатурой имелась подпись: «Председатель самого передового на Теллурщине колхоза "Заря феодализма" с утра до вечера в поле». Голубев страшно возмущался подрывом авторитета власти. Казаков посмеялся и велел карикатуру не снимать. Она исчезла сама собой, теперь там висела новая: повернувшись задом к готическому замку, очень похожий Малян в лупу изучает след босой ступни. Подпись: «Кажется, я нашел следы человеческой деятельности»…

«Газик», расплескав черный песок на приливной мели, обогнул Кремль и понесся по пляжу вдоль пашни. С ближайшего трактора им помахал сцепленными руками Леня Крапивко. Корчевщики, а ныне крестьяне и агротехники – народ неунывающий, веселый, и находились в прекрасных отношениях с Крапивкой. А также и являлись главными поставщиками свежеиспеченных анекдотов о пайках, Совете, приливах и панцирных обезьянах. Александр любил корчевщиков, и раньше по два, по три часа работал с ними в разгар сиесты, так что с ними ничего неприятного никогда не связывалось. «А вот Голубев их не любит. Голубев никак не поймет разницы между дружелюбным подшучиванием над начальством и саркастичным бурчанием на оное начальство…»

«Газик» резко затормозил, и Казаков чуть не ткнулся носом в лобовое стекло. Пашка смущенно развел руками. Около машины уже стоял Толя Майков. Пятнистая форма (от щедрот Хозяев) была на нем ушита и подогнана по фигуре, звездочка на погонах начищена до блеска… «Пижон», – подумал Казаков, но не без удовольствия. Было в Майкове что-то от самого капитана бойцовых Котов, а капитана координатор давно видел насквозь.

– Тащ координатр, на вверен псту пршствий нет! – лихо отрапортовал Анатолий. – Старший патруля сержант Майков.

– Вольно, – пробурчал Казаков и направился к лестнице.

Точка представляла собой крытую платформу на высоте четырех метров у самой кромки максимума прилива. Частокол Периметра уходил от нее на полкилометра влево, вдоль выкорчевки; были видны стеностроители, вбивающие очередные колья на полсотни метров правее, в плотный ил. Сейчас волны лениво плескались у крайнего кола.

Казаков поднялся по лестнице на платформу. Там имели место два жестких топчана с одеялами, стол с крошками хлеба и направленный в сайву пулемет на колесном станке. На одном топчане кто-то посапывал, укутавшись в одеяло. У пулемета сидел, облокотившись на казенник, костлявый и длинноногий Бойцовый Кот Арсений. Ему Казаков симпатизировал больше, чем Майкову, за непоколебимое спокойствие и неисчерпаемые запасы оптимизма.

– Как дела, котенок? – спросил координатор, подходя к пулемету. Арсений обернулся, подумав, встал и снова сел.

– Нормально. Обращаем к пользе все мыслимые и немыслимые неожиданности.

Казаков фыркнул. После этого Майков тоже улыбнулся.

– А что, бывают и немыслимые? – Александр подошел к перилам. Под платформой и дальше, до горизонта, куда медленно уплывали серые обрывки туч, простиралась черная сайва.

– Бывают. – Арсений пожал плечами. – Бывает, кто-то кричит очень далеко. Или смеется. По ночам светящиеся птицы… помнишь? – Майков кивнул. – А то, бывает, с моря наползет туман – узкой лентой, подойдет к побережью, постоит, как живой, и уйдет обратно…

– Так сообщайте! – Казаков оживился. – Почему от вас Совету сплошь цидулки: «Все в порядке», «Стая в двадцать обезьян в пяти километрах», «Чей-то плавник в трех километрах»…

– А… – Арсений махнул рукой. – Как об этом напишешь? Те же обезьяны… Вы видели, как они танцуют? Да, танцуют. Попеременно всеми лапами такое выделывают!

Всеми лапами. Что-то тут было… Ах да, двуручные щиты! Щиты. Казаков заторопился, поблагодарил, Майков щелкнул каблуками, Александр скатился по ступенькам, и «козлик» шустро запрыгал назад, в сторону интерната.

От здания навстречу машине бежал Валентин. Былой вальяжности в нем не осталось, можно даже было смело сказать, что на нем лица не было.

– Что вы там, на фиг, рацию с собой не берете? – проорал он, кашляя на бегу.

Да, уж если наш вежливейший Валя забыл о своем обычном пиетете – то, значит, дело серьезное.

– Там повешенные!

Казаков вывалился из машины, схватил Валентина за плечо.

– Где?!!

– В лесу! Валерьян сообщил… – Начальник станции все не мог отдышаться. – Трое, все голые, два мужика и баба.

Казаков перевел дух, отогнал услужливо возникшие бредовые видения и побежал в радиорубку. «Да-да, все понял… Я понимаю, что ужас, все там будем, требуется ли подкрепление? Пришлю, сколько смогу… да, конечно, и "Пса" тоже. Постоянно держи связь, все ясно? Будь осторожен, куда ж мы без тебя… ну да, твои строители и так рыдают… Отбой». Опять в караулку, Каурова нет, в спортзал, ну конечно, тренирует бойцов (после открытий в Замке все свободные Коты, Следопыты, а равно желающие курсанты проходили под руководством Каурова курс дзюдо и фехтования, по три часа ежедневно).

«Дай людей – что значит зачем? – ну, не дуйся, как трехлетка, там трупы в сайве… да, да…» Трех бледных от волнения Котят с багровым от ответственности сержантом – на склад, за оружием. Сам снова в ангар, бронеавтомобиль, грузовик…

«Да, машины гонять лишний раз не хочется, – но раз уж такие дела… Понять решительно ничего невозможно… черт, приходится решать единолично, но поди сейчас всех собери! Чрезвычайные обстоятельства. Трупы. Та-ак, трое уже отправились на Землю. Интересно, в психушку они там не попадут?..

И двуручные щиты. Значит, обезьянки таки были разумны? Значит, сейчас их на планете нет. Ну об этом-то остальным знать вовсе необязательно…»

Вечером, встретив лесорубов, усталых, но до чертиков довольных, с полными машинами вкусно пахнущих бревен, ошарашив Совет и самых заядлых первоградских сплетников известиями о висельниках в лесу и о разумности обезьян, перекинувшись мимоходом парой фраз с Викой (кажется, что в каждой фразе скрыты еще две, непроизнесенные) – совершив все это, Александр поднялся на чердак интерната и выбрался на плоскую, залитую бугристым гудроном крышу.

На крыше громоздился астропавильон. Небо было чудесное, безлунное и ясное. Над горизонтом желтым кошачьим глазом ровно светил Солярис. Чужая, но уже знакомая звездная россыпь спокойно перемигивалась вокруг. Казаков навел рефлектор на Юпитер, сделал несколько набросков положения спутников. Это был не настоящий Юпитер, это были не галилеевы, а «простевские» спутники: их открыла Лена, а не Галилей. Но где-то на этом небе было Солнце, и Лена сейчас работала с астрографом, измеряла координаты звезд, пытаясь по искажению созвездий определить, в какой стороне неба Земля и сколько до нее парсеков. Работа, казалось, бессмысленная, но было что-то упрямо-человечное в этом стремлении знать направление на родину.

Через час Александр с сожалением оторвался от инструмента. Пора было на Совет. Сегодняшнее заседание обещало стать содержательным.


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

4 апреля. Мне даже пришлось удерживать нашу консульскую молодежь от совсем уж тоталитаристских мер. Хватит с нас полусотни Котов, двадцати пяти Следопытов да двух десятков «стажеров-вольнослушателей»! Приняли еще, тоже «на ура», закон о новом ордене, «За заслуги». Награждать за трудовые успехи. Собираемся повесить десятку наиболее отличившихся строителей, корчевщиков и стеначей…

А ночью ко мне пришла Вика. «Я знаю тебя прекрасно и принимаю, какой есть. Не нужно мне никаких твоих скоропалительных решений, ты остаешься свободен»… Все было чудесно, хоть мне сейчас немного стыдно, но… к черту, в самом-то деле! Отведем памяти почетное место, будем думать о живых – тех, что рядом.

Экспедиция уже у истоков Че. Дурное название, но уважим право первооткрывателя! Валерьян разбивает лагерь. От группы Замка новые восторги – нашли щит из какого-то подозрительного металла.

Засеяли уже больше половины пашни.

Вика говорит, что кое-кто из девиц уже справлялся конфиденциально насчет презервативов и прочих противозачаточных средств. И насчет абортов, между прочим, тоже. Нет, но каковы стервозы! Буду выносить на Совет безоговорочный запрет: «Не умеешь кататься – люби саночки возить!» Впрочем, это чистая формальность, медики все свои…

Глава XII

Прощаюсь

у края дороги.

Угадывая родное,

спешил я на плач далекий,

а плакали надо мною.

Прощаюсь

у края дороги…

Ф. Гарсиа Лорка

Баграт медленно распустил ремни, несколько секунд задумчиво рассматривал царапины на поверхности кожзаменителя и наконец протянул кобуру побледневшему Казакову.

– В каком смысле? – Александр не двинулся с места, и рука с кобурой осталась как-то нелепо торчать над столом.

– В самом прямом. В лучших традициях: прошу уволить по собственному желанию, в связи с семейными обстоятельствами, или там по состоянию здоровья. Мало ли… – Баграт посмотрел координатору в глаза и добавил уже мягче: – Извини, Саша, устал. Да и надоело порядком. Сам видишь, ничего хорошего у нас с тобой не получается. Хозяйничай уж как-нибудь без меня, тем более что при таком курсе я буду только мешать, и чем дальше, тем сильнее. Адъютантов тебе хватает – Вика, Андрей, Дима… «Верные, не знающие сомнений…» А мне на остров какой-нибудь пора. Как там, не все острова в мое отсутствие заселил? Мне что-нибудь осталось?

– Стажеров думаешь с собою забрать? – Склонив голову набок, Казаков с любопытством разглядывал Маляна.

– Зачем же, они и без меня проживут. По лучшим земным образцам: каратэ, эмблемы нарукавные, скоро погоны с аксельбантами заведут.

– Да, погоны – это ужасно. Благосостояние или распад колонии зависят, конечно, только от аксельбантов! Я понимаю весь мильон твоих терзаний, но, может быть, сначала будем думать об этих… автохтонах, а уж потом об аксельбантах?

– «А что тут думать – трясти надо…» Помнишь? Да и не верю я в них – если бы не вымерли, был бы хоть один след посвежее. Я же весь Замок обшарил… Да хотя бы и появились – у тебя стрелков с каждым днем прибывает, исполнительных, надежных, не рассуждающих! И по аборигенам могут, и по людям, если понадобится.

– Ты, конечно, на человека руку ни в жисть не поднимешь. – Казаков своеобычно вздернул бровь. – Сама мысль о насилии вызывает в тебе отвращение. О насилии, о продовольствии, об угле, о металле, обо всем, где нужны головы и руки. Вот об орденах и аксельбантах – это пожалуйста. Так?

Баграт равнодушно пожал плечами.

– Зря стараешься. Я, собственно, не спорить пришел, а попрощаться. Думал, обидишься, если сразу в Совет.

– «Мы пришли в этот храм не прощаться, – заунывно продекламировал Казаков, – мы пришли в этот храм не взрывать…» Ладно. Я, конечно, рассматриваю этот пассаж как вульгарное дезертирство, но – твое дело.

Он разложил на столе карту.

– Куда изволите?

– Все равно. Только без соседей.

– Хорошо. Есть один островок. Триста метров в диаметре, два холма, пляж. – Казаков прищурился. – Женщину с собой берешь?

– Нет, пожалуй… – Баграт посмотрел в окно и улыбнулся. – Квартирный маклер в тебе гибнет.

– Значит, остров на одного, – Казаков обвел что-то на карте карандашом. – «…Мы пришли в этот храм не венчаться, мы пришли в этот храм возрыдать…» Собирай вещички. Вечером на Совете обсудим детали. Как остров назовешь? Предлагаю – Аввакумец.

– Близко, но не то. Пиши – остров Боконона. Помнишь? «Тиран во дворце, святой в джунглях». Устойчивая система.

– Святой! – Казаков фыркнул. – «Все написанное в этой книге – ложь!»

– «…А главное, дай мне силы отличить одно от другого». Привет, самодержец!

– Погоди, отшельник! Учти, так просто тебе от меня не отвертеться. Официально ты будешь направлен в творческую командировку. Вместо чем пуп рассматривать, напишешь нам историю Земли. Материалами снабдим. С паршивой овцы хоть шерсти клок…


ПЕРВЫЙ МЕМОРАНДУМ МАЛЯНА

Отрывки. Хрестоматия по истории.

Изд. Первоградского университета. 170 г. т. э.


…таким образом, мы имеем дело не с единичной акцией, уникальным экспериментом, кем бы ни оказались Экспериментаторы, но с длительной планомерной деятельностью, своего рода цивилизационной селекцией. Ничего не зная о целях и методах Воздействия, мы можем строить самые разнообразные предположения: например, если допустить, что эта деятельность находится на «мичуринском» этапе, то есть на стадии проб и ошибок, то возникают дальнейшие аналогии с подрезанием корней, прививанием разных фруктовых культур и т. д. Причем на первых этапах подобные эксперименты могут оказаться гибельными для подопытных образцов. Но в любом случае мы должны отдавать себе отчет в том, что речь идет не о выживании единичной земной колонии, а о чем-то значительно большем. И жизнь или смерть этой единичной колонии может оказаться незначительным эпизодом большой исследовательской программы…

…Впрочем, все наши постшпенглеровские домыслы о конечности антиэнтропийного (в самом широком смысле слова) потенциала каждой конкретной цивилизации и высшей целесообразности деятельности Хозяев не должны заслонить банальной истины: оказавшись на Теллуре, мы, бывшие люди Земли, продолжаем защищать если не земные, то, во всяком случае, человеческие ценности, независимо от соотношения сил. И новая теллурийская цивилизация, как бы она ни отличалась от земной, неизбежно будет сопротивляться любым попыткам вмешательства в естественный ход ее развития.

Хотя не исключено, что именно такая реакция как раз и отвечает ожиданиям Хозяев.

* * *

…Солнце лениво поднималось над морем. В утренней полутьме все было лиловатым, белесым, сонным, в небе дотаивал полусерп Селены. Провожающих было мало, они оставались на камнях. Малян, сгорбившись под потертым брезентовым рюкзаком, по скользким бревнам пристани пошел к катеру. Курсант-моторист сидел на корме съежившись: было зябко. Казаков вдруг оторвался от провожающих, неловко балансируя, побежал к Маляну, остановил его на середине пристани, что-то начал говорить. Со стороны это казалось, наверное, многозначительно-живописным: в утреннем нерезком свете двое беседуют на шатком мостике, одним концом обрывающемся к воде… На берегу не было слышно ни слова.

Поеживаясь, Казаков вернулся на берег.

– Что ты ему сказал? – ревниво поинтересовался Голубев.

– Проинструктировал на предмет пожарной безопасности, – подумав, ответил Александр.

Консулы пошли обратно, разворачивая сапогами слежавшийся песок. У пристани остался только вахтенный из морской группы. Пляж опустел.


Весь день у доски объявлений вертелись любопытные: на доске висел официальный бюллетень Совета, извещавший, что Б. Малян попросил уединения и спокойствия ради написания всеобъемлющей истории Земли. К вечеру на доске появились еще два документа: карикатура и красиво выписанный тушью афоризм. На карикатуре мрачный Казаков с тонзурой, могучим подбородком и в белом плаще с кровавым подбоем умывал руки, а два растерянных легионера придерживали небритого Маляна. Малян рвал хитон и кричал: «Распни меня!» Афоризм гласил: «ВЛИП В ИСТОРИЮ».

Глава XIV

В храме мер и весов

не учесть предпоследнюю ночь.

Нужно все – на засов,

чтоб однажды себя превозмочь.

Г.Поженян

– Следовательно, их присутствие здесь угрожает самому существованию нашей колонии, а значит, и будущему всей теллурийской цивилизации! – с хриплым пафосом возопил Самодержец. Мощный заключительный аккорд политического доклада вызвал в рядах консулов оживленное недоумение.

– Что ты предлагаешь, Саня? – Вика смотрела в упор безмерно отчужденными зрачками. Казаков поежился и искоса глянул на Валерьяна. Тот сидел молча, сгорбившись, уронив голову на тяжко сцепленные побелевшие запястья.

– Архипелаг. Минимум продовольствия. Необходимый минимум, разумеется. Орудия труда и тэ дэ. Короче – трудотерапия. Захотят кушать, быстренько…

– Это убийство, – нарушая субординацию, прервал Валерьян. После возвращения он не успел даже помыться и теперь стоял перед Советом всклокоченный, в изодранной штормовке, заскорузлой от грязи, пота, машинного масла и еще какой-то ржаво-бурой жидкости.

Тяжелые, багровые от недельной бессонницы глаза медленно карабкались по лицам консулов. Казаков задумчиво поскреб свежевыбритый подбородок.

– Вы их видели? Они же больны. Смертельно больные люди, понимаете? Они приготовленную жратву в рот засунуть не в состоянии… Вика, скажи им!

Вика молча отвернулась, стряхнув с плеча предостерегающую длань Казакова. Валерьян поморщился и после небольшой паузы продолжал. Уже спокойнее, гораздо спокойнее, абсолютно безнадежным голосом:

– Экспедиция захватила остатки матобеспечения хиппистской колонии. В качестве трофеев. Два колесных трактора с навесным оборудованием, трехосный грузовик ЗИС-151, паровик-локомобиль, лесопилку, сельхозинвентарь и прочее по мелочи. В конечном счете это позволяет нам заняться их лечением. Мы просто обязаны это сделать. Из элементарной человеческой логики. Я привез сто тридцать семь человек, из них пятьдесят восемь – женщины; всем не более двадцати лет. Я не верю, что после лечения из них нельзя сделать полноправных членов колонии! Мы не в том положении, чтобы бросаться людьми. Сто рабочих рук – через год, через два года, но они должны себя оправдать! Это же люди!

Валерьян умолк. Он стоял в центре комнаты, близоруко озираясь на сидящих вдоль стенок членов Совета.

– Валера, а почему ты о них так печешься? – подался вперед Крайновский. – Я понимаю, что негуманно уточнять, но, может быть… – Он не договорил, сделав значительную паузу.

Игнорировать провокацию было глупо. Валерьян сел, размял негнущимися пальцами папиросу, криво усмехнулся.

– Ты, как всегда, прав, Стасик. Я не могу быть объективным. Продолжайте без меня.

– Слово начмеду, – деловито вклинился Казаков.

Вика вздохнула, перебрала в пальцах какие-то бумажки и, не вставая с места, заученным бодрым тоном теледикторши начала:

– У нас было мало времени, поэтому пока все очень приблизительно. На настоящий момент у всех без исключения пациентов наблюдаются серьезные расстройства вегетатики, атрофия мышц, предположительно гормональная перестройка всего организма. Как далеко она зашла, пока говорить трудно. Психика у всех абсолютно разрушена, можно сказать – начисто стерта. Они не люди, Валерик! Они уже не люди!

Ее голос прервался и тут же приобрел прежнюю монотонность.

– На настоящий момент семнадцать человек находятся в коматозном состоянии. Уже имеющихся сейчас данных хватит, чтобы сделать однозначный вывод: вернуться к полноценно трудоспособному состоянию они не смогут. Разумеется, я буду продолжать наблюдение. Пока все.

Вика облегченно вздохнула и откинулась на спинку стула, стараясь не смотреть на серо-желтое, похожее на кусок картона лицо Валерьяна. Пауза, Валерьян медленно, тяжело поднялся со скрипнувшего стула, его губы странно кривились. Побледневший Казаков и сидевший рядом Леня Крапивко приподнялись навстречу. Валерьян сделал шаг, потом еще один и вдруг, неестественно скорчившись, раздирая воздух судорожными пальцами, грохнулся на покрытый толстым слоем пепла пол, прямо к блестящим свеженадраенным сапогам координатора. Вика закричала.


АЛЬБОМ АНЕЧКИ

…Они все такие грязные, слюнявые, противно смотреть! А бабы, бабы! Когда пригнали первую партию, наши молокососы собрались поглазеть, как те идут в чем мама родила, а им хоть бы хны! Конечно, я голосовала за выселение! В конце концов, же у меня есть свои моральные идеалы и эстетические принципы. Сегодня их наконец-то увозят. Не понимаю только, какие идиоты могли добровольно податься в этот сопровождающий отряд милосердия? Делать им больше нечего. Ну мужики – скоты, с ними все ясно, а девки-то что, с ума посходили?

И еще я скучаю без Баграта. Как он там, один-одинешенек? У всех только и разговоров – об их ссоре с Казаковым. И Валерик куда-то пропал, говорят – заболел. А еще ходят слухи, что он тоже жевал эти листики и теперь его боятся показывать людям. Жутко интересно, что это за балдежник такой?


ИЗ АРХИВОВ

Координатору Совета

А. Казакову

от консула В. Валери

Прошу предоставить мне отпуск сроком на 1 (одну) неделю для поправки здоровья. Руководство подведомственными мне службами на этот период советую возложить на прораба С. Жукова.


В. Валери, 13.IV.87


Приписка на обороте заявления, сделанная рукой Валери:

«Саня, я смертельно устал. Оставь меня в покое на эту неделю. Потом все будет о'кей. Я не хочу никого видеть. Думай хоть изредка – ты и так наломал много дров. И, какого черта…» (зачеркнуто)


Неофициальная записка

консула В. Романовой:

«…это микроинфаркт. В 25 – медицинский нонсенс. Не надо его трогать сейчас, даже навещать. Я сама обо всем позабочусь. Пусть отлежится. Сегодня прийти не смогу – куча дел в изоляторе. Не сердись. Скучаю, целую, люблю – Вика».


Из анонимного письма

координатору Совета

от 16.04.87:

«…вызвали серьезное недовольство у рабочих Котлована, руководимых прорабом Жуковым. В народе распространяются слухи о том, что консул Валери находится под домашним арестом, а Б.Малян в насильственном изгнании. Ряд лиц, голосовавших против выселения, вербуют себе сторонников среди молодежи лживыми разглагольствованиями о гуманизме. На мой взгляд, все это нити единого заговора, созревшего при благожелательном попустительстве консула Валери, корни которого уходят далеко – на остров Боконона».


МЕМУАРЫ ВАЛЕРЬЯНА

16 апреля. Сегодня – отправка на Архипелаг. Может быть, он и прав, может быть, все они правы, но я НЕ МОГ, не мог иначе. Сейчас малость отлежался, башка, кажется, в норме. Осталась только ноющая тупая боль, временами копошащаяся где-то под сердцем, да еще дикая слабость во всем теле. Лежу, совсем приплюснутый к кровати. Наверное, так должны себя чувствовать космонавты при взлете. Зато есть время подумать.

Итак, восстановим события по порядку: 6-го Баграт вернулся, а 7-го, после разговора с Самодержцем, уже уехал на свой остров. Я так и не успел выяснить, что же у них там произошло? И не скоро выясню: сам же просил, чтобы меня оставили в покое. А Самодержец, очевидно, уважая мою просьбу, еще приставил к дверям почетный караул из двух Котят. Чтобы уж точно никто не побеспокоил… Занятно и изрядно похоже на домашний арест. Как говорит Вика, продлится он гораздо больше недели, так как я «серьезно болен и нуждаюсь в постельном режиме, абсолютном покое», никаких переживаний и т. д. и т. п. Хорошо хоть, бумагу и книги оставили. М-да. А из Вики – единственной, кого я вижу, – много не вытянешь. Заботится, лечит, хлопочет, но – молча. Ласково этак… со сдержанной такой лаской. Иногда часами сидит рядом, думая, что я сплю, и смотрит, или просто кладет руку на лоб. Рука немного пухлая, но прохладная…

Приятно. Ладно, отвлекся. И надо же мне было так по-идиотски грохнуться на этом Совете! Впрочем, вряд ли что-нибудь можно было изменить. На следующий день, 13-го, состоялось всенародное голосование – у Сани хватило все-таки ума не решать этот вопрос за закрытыми дверями. Я не присутствовал – «по болезни». Соломоново решение: волосатиков разбить на несколько партий (для удобства) и расселить по островам Архипелага, приставив посты милосердия из добровольцев, кои должны по мере сил облегчать страдания и хоронить медленно вымирающих. Конфискованная техника вливается в фонд колонии. Суд над панками назначен где-нибудь на 25-е. Сейчас они заперты в одном из коттеджей, срочно переоборудованном под тюрьму. Охраняют «стажеры». Это Саня хорошо придумал.


То же число, вечер. Читал Плутарха – Вика по моей просьбе откопала в интернатской библиотеке. Запрещаю себе думать об Ирке…

* * *

В дверь постучали, что само по себе было удивительно. Обалдевший Валерьян отложил тетрадку и рявкнул: «Войдите!» На секунду в проеме мелькнул перепуганный караульный Котенок, и в комнату, плотно затворив за собой дверь, вошел Казаков. Приветствий не было. Саня развернул стул, уселся около кровати, облапив спинку, и изрек:

– Говорить будем. На, почитай. – Он сунул под нос мятый тетрадный листок. – Получил сегодня. Дожили.

– Ну и что ты с этим собираешься делать? – Валерьян смотрел на Самодержца с симпатией, к которой примешивалась изрядная доля недоверия.

– Употреблю по назначению. У нас как раз грядет дефицит туалетной бумаги. Ежели мы грызться начнем, то что же будет?

– А мы давно грыземся, Санечка. Ты и не заметил? Почему уехал Баграт? Какого черта под дверью эти котяры? Продолжить?..

– Не надо. – Казаков брезгливо поморщился. – Я более-менее знаю все, что ты скажешь. Во-первых, Баграт уехал сам, на все и вся обидевшись, никто его не заставлял и не выгонял. Просто амбиции взыграли. Я расцениваю это как акт дезертирства. Не веришь – ну и черт с тобою. Выкарабкаешься из постели, можешь сам съездить, побеседовать со своим ненаглядным. Во-вторых, Котят я сегодня же сниму, сам ведь просил, чтобы не беспокоили. В-третьих, Ирина… остается здесь, в колонии, у Вики. Мы посовещались и решили оставить двоих для контрольного наблюдения, мужчину и женщину. Держим раздельно. Ты можешь ее увидеть, как только захочешь. И надо раз и навсегда разобраться с этим «балдежником». Я, конечно, отправлю группу на уничтожение плантаций, но черт его знает, а вдруг эта дрянь растет где-нибудь в километре от лагеря?

– Дай закурить. А то Вика у меня конфисковала. – Валерьян болезненно усмехнулся.

– На, я захватил несколько пачек со склада. Я не говорил пока, но запасы курева нам тоже предоставили.

Валерьян чиркнул спичкой, жадно затянулся: его землистое лицо немного порозовело.

– Подкупаешь, Сань? Но ведь не только я…

– …Знаю, все знаю! – взбеленился Казаков. – Сейчас про гуманизм будешь глаголить, надоело! Я что, зверь, что ли? Бесполезно все, понимаешь, бесполезно!

Не сможем мы их держать на иждивении! А, что с тобою говорить…

– Ты сам пришел, Саня. Не хочешь говорить – не говори.

– Ладно, слушай сюда. Да внимательно слушай, гуманист хренов! В-четвертых…


МЕМУАРЫ ВАЛЕРЬЯНА

То же число, ночь. И он поведал мне все. Сначала – шок. Саня попрощался и обещал заскочить завтра под вечер, а я сидел и усиленно утрамбовывал в голове обрушившуюся информацию. Сюжет в духе Дж. Свифта и В. Шефнера. Круто. Башка разламывается. Сейчас приму лошадиную дозу димедрола и спать. Спать…

* * *

Валерьян проснулся около полудня, до омерзения свежий и бодрый, с какой-то звенящей легкостью в теле. Долго лежал – просто так, смиренно разглядывая волдыри отставшей краски на потолке. Не думалось. Он до деталей, до малейших модуляций голоса помнил вчерашний разговор с координатором. Д-да, подбросили Хозяева подарочек! Он потянулся, наслаждаясь блаженной беспечностью. Что ж, будем привыкать к собственному бессмертию. Надо привыкать. Легко, ничуть не удивляясь невесть откуда взявшейся резвости, вскочил на ноги, отбросив надоевшую простыню. Голова закружилась – с непривычки, после долгого лежания. Валерьян подошел к окну, закурил. И вдруг, спазмом, садануло: «Ирка! Саня вчера сказал, что ее можно видеть в любой момент». Он лихорадочно оделся, выскочил за дверь – Котят и вправду не было – и почти бегом направился к противоположному коттеджу, в котором размещалась резиденция Вики.

Вика, ничуть не удивившись, холодно кивнула. Да, ему разрешено посещение. Да, можно прямо сейчас. Да, состояние невменяемое, но угрозы летального исхода пока нет. Тесный полутемный коридор, белая крашеная дверь, легко лязгнувший замок. Он рванул дверную ручку, прислонился к косяку и, помедлив, шагнул в комнату. Сквозь зарешеченные окна било солнце.

Она лежала на кровати, до подбородка затянутая простыней, как мумия. Глаза какую-то долю секунды с любопытством задержались на Валерьяне, и снова – бессмысленный взгляд куда-то «сквозь». В комнате слоился спертый дух медикаментов, мочи и еще чего-то специфически-кислого, необъяснимого. Наверное, так пахнет безумие, подумал Валерьян. Как говорил Самодержец? «Самое, э-э, гуманное, было бы их… отправить на Землю. Э-э… все равно матриканты».

Он вспомнил свою маленькую полутемную комнатку, там, на Земле. Бабушкин ковер, вечно засыпанный толстым слоем пепла. Ирка, забравшись с ногами на тахту, разливает густой черно-коричневый кофе в маленькие красные чашечки, чуть склонив голову и улыбаясь чему-то, пока он, не выпуская изжеванной папиросы, травит беззлобные байки про очередное стройотрядное… Где там она сейчас?

Он расстегнул кобуру, помедлил, наклонился, чтобы поцеловать эти сухие ввалившиеся губы, но не смог.

Снял ТТ с предохранителя и, тщательно выбрав место и плотно прижав дуло к посеревшей истончившейся коже под левой грудью, выстрелил. Потом медленными поцелуями закрыл остекленевшие безумные глаза, в которых так и не промелькнуло ничего человеческого. Ирка, Ирка! Банально, но она казалась уснувшей.


МЕМУАРЫ ВАЛЕРЬЯНА

…оборачивается фарсом. Последний из обитателей хиппистской колонии умер на островах Архипелага через два месяца после гибели И. Горловой. Болезнь прогрессировала стремительно: метастазы по всему телу. Наша медицина ничего не могла сделать. «Рак Романовой», вызываемый «черным балдежником», в настоящее время абсолютно не поддается лечению.

Глава XV

«Отметим: не глуп по части прелюб,

но это – мелкий пример;

Имей в виду, ты почти в Аду,

а это не Беркли-сквер,

Мы можем свистнуть подруге твоей,

но не прибежит она к нам:

За грех, совершенный двумя вдвоем —

каждый ответит сам!»

Ветер ножом впивался в него,

между мирами мчась…

Тогда Томлисон про злые дела

начать попытался рассказ:

«Раз над любовью смеялся я,

дважды – над Смертью самой,

И даже трижды Бога хулил,

чтоб знали, каков я герой!»

Вечный Враг пережженную душу достал,

кинул слегка остудить:

«Ты что, решил, что я уголь хочу

на дурака расточить?»

Р. Киплинг

ДНЕВНИК КАЗАКОВА

17 апреля. Я устал. Какое-то ехидно-злорадное божество упрямо не дает заниматься делами, на самом деле важными, постоянно заставляет погружаться в склоки, конфликты, амбиции… Повис в воздухе вопрос о Третьей экспедиции в холмы, чтобы выяснить, наконец, наверняка, есть ли там уголь; с тех пор как пять дней назад одной рыбацкой бригаде чудовище порвало сети, рыбаки неохотно выходят на барказах; загадочное облысение кроликов продолжается; а мне приходится решать гуманитарные вопросы!

Рассказал Валери все об избранниках и матрикантах. Он от радости немедленно выздоровел, а выздоровев – пошел и отправил домой свою несчастную возлюбленную. Всполошил караульных и с байронической бледностью на челе отдался в руки властей. А власти – дураки те еще, сержант-рубанок – взяли, что им дали, и торжественно препроводили ко мне.

…мимо котлована, с автоматом наперевес. Короче, рабочий день мне скомкали, план сорвали. Отобрал я у него пистолет и отправил речь говорить, чтобы революции не учудилось. Ну дурдом! Весь апрель наперекосяк! Сейчас вечер. Валерьян сидит у себя тише мыши, все-таки осознал, надеюсь. А в народе мельтешение. Девицы – те кипятком писают от романтичности и поэтичности. Мальки с котлована солидно рассуждают, что они, положим, так бы не поступили, но все равно в обиду командира не дадут.

Котята в недоумении, в их среде раскол и брожение. Голубев все еще осмысливает последние события; консульская молодежь недовольна, ибо «поведение консула Валери подрывает авторитет и дискредитирует…». Где слов-то понабрали, ведь три недели назад были сами – мальки… Короче, я их всех ублажу. Я им устрою образцово-показательный спектакль: материала предостаточно.


ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

Сорок пятый день, 1-е апреля. С утра координатор сообщил, что на следующий день назначено открытое заседание Совета в качестве трибунала: на его рассмотрение будут переданы дела панков и консула Валери, так взбудоражившего колонию очередным пассажем.

– Для вящей объективности, – сказал Казаков, – обвинителя и защитника назначаем не из Совета. Не согласишься ли ты выступить обвинителем по обоим делам?

Я, конечно, дал согласие: даже с радостью, поскольку речь шла о панках. К делу же Валери я собирался подходить спокойнее, но сугубо объективно. Надо отметить, что, не поставив меня заранее в известность о своих истинных целях, Казаков поступил не очень честно, хотя, возможно, здесь сказывается уязвленное самолюбие оратора. В записи о следующем дне я постараюсь как можно подробнее изложить ход процесса.

По поводу же 16 апреля надо еще отметить, что в этот день на остров Боконона ходила лодка с продовольствием. Вернувшись, курьеры привезли весть, что Малян исхудал и осунулся, ибо предыдущий двухнедельный припас съел за неделю, а Всемирная история продвинулась вперед лишь на три слова, получив название для первой главы: «Человек как объект науки». Я уже тогда понял, что отшельничество великого социолога долго не затянется.

Этого же числа вечером Совет принял решение о строительстве специального помещения для кролиководческой фермы. Отмечаю этот факт, чтобы не возникло впечатления, что руководство колонии было занято исключительно наведением порядка среди подданных. В те дни свирепствовала странная кроличья чумка, не убивавшая животных, но заставлявшая их линять, и кролиководство занимало координатора не меньше, чем человековедение. Я считаю, что он был совершенно прав, ибо, увлекшись социальными интригами, так легко забыть об интересах государства в целом.

* * *

Ветряки лениво перемалывали пустоту в бледном небе над крышей интерната. Солнце наполовину село. Дул порывистый ветер. Море рокотало, подернувшись грязно-белой накипью бурунов. Свежо пахло соленой гнилью и еще чем-то песочно-липким – видимо, с котлована. До темноты оставалось час-полтора, и это время Совет решил использовать для образцово-показательного трибунала.

Суд был обставлен с некоторой театральностью: на вытоптанную в кругу палаток площадь было вынесено из интерната одиннадцать кресел, справа и слева от них с каменными физиономиями, не обращая внимания на смешки, стояли, расставив ноги, Следопыты с распылителями (Котов Голубев не дал: в дежурной смене все на счету, а отдыхающие – пусть отдыхают). Прямо перед креслами имели место длинная скамья и стул. На скамье, со связанными руками, сидели угрюмые панки – десять юных крепышей в рваных, грязных кожанках, с отросшей щетиной на голове и подбородках, и три девицы с застарелыми синяками под глазами и свалявшимися космами неопределенно-линялого цвета. Панкам было неуютно, поэтому они очень громко беседовали, причем все время матерились. За их спинами стояли еще два меланхолических Следопыта.

На стуле сидел, опустив очи долу, Валерьян. Он был чист, побрит, одет в подобие костюма, даже при галстуке, и заметно контрастировал не только с панками, но и со всей окружающей обстановкой.

По обе стороны от всего этого, а также за спинами подсудимых, толпились любопытные. Смешков было мало: колонисты снова оказались разделены на партии, хоть и не столь четко выраженные, как раньше. Толпа слева расступилась, и появились члены Совета. Молодые заметно волновались: до сих пор Совет разбирал только два нарушения, если их можно было назвать столь громко: драку между двумя курсантами и утаивание части улова тремя рыбаками. Все это, конечно, нельзя было сравнить с «государственными преступлениями», подлежавшими сегодняшнему разбору.

Казаков был невозмутим: оглядев кресла, он обнаружил, что центральное куда массивнее и вальяжнее других (шутники-корчевщики трижды прокляли свою затею, волоча его из директорского кабинета). Сделав это открытие, он опустился в кресло, соседнее с импровизированным троном; трон заняла Вика. Пока консулы делили остальные седалища, сквозь народные массы пробились народные глашатаи: общественный обвинитель, капитан Котов, одетый в то, что он считал парадно-выходным мундиром, и два общественных защитника. Защищать Валерьяна строители уполномочили Жукова. Комиссар был бледен и решителен.

Защищать панков вызвался Дима Бобровский, семнадцатилетний курсант-радиотехник, бывший первокурсник МВТУ, бывший металлист. Он был при полном параде, вывезенном с Земли: серые просторные штаны-«бананы», клетчатая плечистая куртка с немыслимыми отворотами и клапанами, яркие значки и побрякушки. Панки на скамье оживились. Бобровский был розов и еще более решителен, чем Жуков. Казаков смотрел на металлического курсанта со слабой, неопределенной улыбкой. Маркелов скосил на него осторожный глаз, но так и не смог определить, удивлен ли координатор, а если удивлен, то – как. Шеф периметра был дружен с Бобровским, насколько позволяла возрастная разница (целых четыре года), и теперь тревожился за его горячность.


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

…18 апреля, то есть уже 19-е. Только что мне явился во плоти ангел-хранитель нашего государства. Тот добрый гений, что позавчера подкинул знаменательный доносик. Два часа назад сижу себе на чердаке, считаю наблюдения, Елена спать уже ушла – тут скребется в дверь и появляется…

Товарищ Глухачев из Радиотехники, семнадцатилетний симпатичный вьюнош с длинными волнистыми волосами, пришел во плоти засвидетельствовать свое почтение, «и вот тут еще… если вам будет полезно… Бобровский, мой коллега, будет панков защищать… Да, но, может, вам будет интересно, что он сам тайный металлист и по вечерам тратит электричество и гоняет казенные магнитофоны, слушает свои записи, а консул Маркелов… нет, я ничего не хочу сказать, но они дружны и часто разговаривают о "хэви-металле", еще несколько человек, я мог бы составить список…»

Побеседовали. Тип, широко описанный в литературе. Мелкая зависть к колоритному коллеге (плюс, возможно, какая-нибудь баба, плюс то, что, хотя разница в возрасте всего полгода, Глухачев еще школьник, а тот – «взрослый»), да тяга к тайной власти, да нелюбовь к интеллектуалам-стажерам и крепким, уравновешенным, авторитетным строителям… Короче, этакая карикатура на меня самого.

Спрашиваю, что сам любит из музыки. Кроткий смятенный взор, мгновенная работа мысли, отчетливо видимая на лице, и: «Из современной?.. Ну, битлы, Высоцкий… Окуджава…» Талейран! Князь Беневентскии.

Как насчет… э-э… вознаграждения? Негодующий жест, какой-то даже резкий тон. Принципы, искреннее желание… впрочем, если вы не доверяете… Актер. Колоритная фигура. Маленький Богров для маленькой колонии.

Вот теперь у нас настоящее государство. Все необходимые учреждения имеются. Кстати, его донесение даже любопытно, это можно будет обыграть после трибунала. И по крайней мере стало ясно, что Николай и без моих намеков не будет за суровости…

* * *

Прокурор Голубев говорил долго, красиво и хорошо, изредка подглядывая в тщательно сочиненную бумажку. По поводу панков он высказался совершенно определенно, заклеймив их «гнусными отродьями, предателями человеческих интересов», и долго распинался о святости законов. По делу Валери он был более скуп.

– Оставляя в стороне факт нравственности или безнравственности подобного убийства, – трагическим голосом сказал капитан, – должен отметить вот что: во-первых, этот акт милосердия был вопиющим нарушением закона; во-вторых, допустив такую слабость, консул Валери подорвал моральный авторитет Совета…

Валерьян на мгновение вскинул голову и открыл было рот, но передумал. Капитан вещал, обернувшись к Совету, и поэтому ничего не заметил.

– Так что я предлагаю в виде меры наказания лишение Валери консульского звания и, на выбор Совета: либо перевод на стройку простым рабочим, либо годичную ссылку на один из близлежащих островов. Дикси.

Жуков метнул на Голубева быстрый злобный взгляд.

– Если уж на то пошло, – начал он медленно, – консульство не звание, наподобие капитана или прапорщика. Я думаю, что консульство все-таки должность, и сместить консула может только народ. Но здесь, конечно, – прораб выразительно пожал плечами, – нашему славному Совету виднее. Пока, видимо, демократию мы только проектируем. Однако в дела строительства товарищ… то есть гражданин капитан вмешивается совершенно напрасно!

Голос Жукова внезапно окреп. Казалось, он чувствует напряженно-молчаливую поддержку двух сотен строителей, протиснувшихся в первые ряды толпы.

– Я не думаю, что справедливо было бы считать это дело… убийством. Впрочем, Совету виднее. Я ничего не знаю о том, достоин или нет Валерьян консульства. Но с руководства стройработами он не должен быть смещен, поскольку мы не считаем его преступником! И к тому же он является прекрасным руководителем. Мы считаем, что Совет должен оставить Валери командиром стройотряда, даже и сместив его с консульства.

– Сереж, а может, тебе креслице уступить? – предупредительный Крайновский вскочил и сделал приглашающий жест. – А то мы все, пожалуй, уступим, представляешь – двенадцать кресел, да тебе одному! Садись вот, посередке, и володей… кто кому чего должен!

Крайновский ерничал, но глаза его были злыми. Два Следопыта бесстрастно смотрели поверх голов консулов на защитников, обвинителя и подсудимых. Народ безмолвствовал, даже слишком.

– Да хватит тебе… – Было видно, что Жуков смешался. – Я не имел в виду… Да сядь ты, ради бога, прекрати паясничать! Короче, такое мое предложение.

– Экспрессивно выраженное предложение, – пробормотал Казаков. – А вы, молодой человек, что скажете?

Бобровский заговорил, волнуясь и сбиваясь. Только что до него дошло, что его маскарадный эпатаж был в контексте событий неуместен, и он говорил, подрастеряв декабристскую удаль, но вполне по делу: конечно, панки насильники и нарушители, но нельзя забывать, что они все же пытались внести какое-то организующее начало… А обвинения по поводу курток, цепочек и свастик вообще неуместны, «пусть извинит меня товарищ капитан, это же, можно сказать, люди другой культуры и другой морали, и нельзя же, к примеру, обвинять товарища капитана вот за звездочки на погонах…»

Голубев побагровел. В толпе зафыркали. Маркелов сделал злодейское лицо. Бобровский поперхнулся. Вика тихонько смеялась, закрыв губы ладошкой. Казаков мельком увидел среди множества голов торжествующее лицо Глухачева. Надувшийся Голубев тоже пробежался взглядом по толпе, но Коты успели уже сделать каменные физиономии.

– Спасибо, э-э… Дмитрий, – сухо произнес Казаков, вставая. – А теперь позвольте мне подвести итог. Все, что здесь говорилось товарищем обвинителем и товарищами защитниками, было весьма эмоционально, весьма содержательно по форме…

Казаков сделал паузу, посмотрел на Валерьяна. Валерьян, казалось, не слушал.

– …и совершенно безграмотно по существу. Я охрип повторять, что мы не толпа эгоистиков, мечущихся из стороны в сторону и грызущихся между собой. Мы – государство, а не стройотряд, как это вам ни смешно. У нас есть законы, и я намерен эти законы соблюдать, чтобы не тратить время на болтовню. Если вы забыли, напомню: «Акт о наказаниях» распространяется лишь на преступления, совершенные против Первограда и его граждан. Валери и панки одинаково НЕ являются преступниками перед лицом закона!

Толпа, казалось, вдохнула и забыла выдохнуть. Пронесся чей-то сдавленный полустой: «Вот это номер!» Валери открыл было рот, полный готовности сказать: «Это казуистика и демагогия», но вспомнил, о чем идет речь, и удержался.

– Это казуистика и демагогия! – Голубев аж подскочил на месте. – Они являются преступниками по общечеловеческим законам! Они аморальны и социально опасны! Я не говорю о Валери…

– Все это мы слышали, – повысив голос, перебил его Казаков. – Так вот, нас больше не будут интересовать всяческие абстракции и чувствования, отрывающие время от ваших дел, разбивающие людей на враждебные партии. Все наши склоки – от того, что даем эмоциям и амбициям волю над разумом, запомните, и это не только по данному поводу! Нам нужно работать, чтобы выжить, а мы раздуваем конфликты – чтобы потешить свое самолюбие и подохнуть, так, что ли?! Так этого не будет больше!

Он закашлялся. Поднялся Вадик Шалаев, один из молодых консулов.

– Александр, – сказал он с тревогой, – но мы не можем этого так оставить! Все-таки явное злоупотребление властью… тем же оружием хотя бы! И потом, эти панки… что, их тут оставим?

Казаков посмотрел на панков. Панки давно уже не матерились и не пытались шокировать общественность. Они сидели тише мыши и слушали. Две девицы тихонько плакали.

– Я думаю, – сказал Александр, обращаясь к народу, уже сливавшемуся в неопределенное дышащее месиво (темнело, зажглись первые звезды, с запада быстро ползли тучи), – что сейчас нам не стоит спорить и вас всех утомлять. Давайте разойдемся. Обещаю, что решение будет вынесено сегодня же, и до полуночи его текст вывесят на доске объявлений, так что особо нетерпеливые могут дождаться.

Толпа, ворча, пофыркивая, гомоня, начала ворочаться, расширяться, пронесся задиристый вопль: «Деньги обратно!» Четыре Следопыта увели панков, растерявших всю надменность. Одна худенькая симпатичная девица из тех, что плакали, все озиралась на Казакова. Он вспомнил: кажется, это про нее Вика говорила, что девица беременна, причем срок – два месяца, понесла еще на Земле…

Бобровский замешкался, глядя вслед горделиво вышагивающему Голубеву, окруженному несколькими Котятами. Казаков подошел к нему.

– Дмитрий, – сказал он ворчливо, – нехорошо обижать больших начальников нашей маленькой колонии.

– А что он сказал? – запальчиво вступился Жуков. – Он правду сказал!

Сам Бобровский напряженно молчал. Его значок поблескивал в сумерках.

– Я, собственно, не об этом, – досадливо дернул щекой Казаков, – я о Первом мая. Говорят, ты знаток магнитофонов и э-э… современной музыки?

Бобровский нерешительно кивнул, пробормотал: «Н-ну, да». Мягко подошел Маркелов, хотел что-то сказать.

– Так вот, я и предлагаю тебе устроить на праздник дискотеку для народа, – так же ворчливо продолжал Казаков. – Подбери помощников, то-се… Мы с консулом, – он указал на Николая, – поговорим с Валентином, дабы оказал… лады?

– Лады… то есть хорошо, – растерянно ответил Бобровский. – То есть…

– Вот и ладно. Завтра обратись к Сидорову, подумай, что вам надо, а через неделю… да, через неделю доложи мне, как дела. Так.

– А ты широкой души человек, координатор, – медленно, с некоторым даже удивлением проговорил Сергей.

– Стараюсь, общественность того… требует. Считает, что должен.

– Не ерничай, не отбивай хлеб у Стася, – посоветовал Маркелов. – Лучше заломи бровь и пошли во дворец.

Консул и координатор ушли к коттеджу, за которым прочно уже закрепилось название Большой Дворец Совета. Жуков обернулся на Валерьяна. Командира не было видно: его окружила беспокойная, всхохатывающая, возбужденная толпа строителей, и Сергей подумал с сожалением, что мальки ни черта не понимают, а хорошо бы Валерьяна сейчас оставить одного…


РЕШЕНИЕ КОНСУЛЬСКОГО СОВЕТА

Обнародовано 19.04.1987

в 23 часа 40 минут


§ 1.По поводу дела В. Валери Консульский Совет постановляет:

А. за отсутствием состава преступления снять с В. Валери все инкриминированные ему обвинения, оставив его в должностях консула и руководителя строительных работ;

Б. за злоупотребление личным оружием, расход казенных боеприпасов и нарушение общественного порядка – лишить В. Валери права ношения личного оружия сроком на три месяца и перевести его на пятую (штрафную) норму пайка сроком на 14 дней.

§ 2. По поводу дела группы так называемых «панков» Консульский Совет постановляет:

А. за отсутствием состава преступления отвергнуть предложения сослать «панков» на Дальний берег навечно без припасов, по статье 7 Акта о преступлениях;

Б. в связи с тем, что в настоящее время включение «панков» в число граждан ТСРГ представляется преждевременным и неоправданным, – переправить их на Дальний берег со всеми необходимыми орудиями труда, припасами и холодным оружием, с тем чтобы через три года специальная авторитетная комиссия проверила, достойны ли они вхождения в число граждан ТСРГ;

В. в связи с тем, что Алла Тонких, проходящая по делу «панков», беременна, Консульский Совет разрешает ей немедленно войти в гражданство ТСНГ и остаться в Первограде, буде она изъявит такое желание.


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

21 апреля. Кажется, все возвращается на круги своя. Валерьян, по крайней мере, сегодня деятельно дирижировал на возведении крольчатника. Завтра заселяем первое общежитие – двадцать четыре комнаты по шесть человек; не хоромы, но все же лучше палаток. Разумеется, отдали девочкам, хоть Маркелов и гундосил за своих героических стеначей. Да, героические стеначи вчера совместно с Котятами и Следопытами отразили какую-то бешеную атаку обезьян. Их было, рассказывают, не менее сотни; по крайней мере, убито 14. У нас трое покусаны, один серьезно, Вика и Родион швы клали… Сегодня вечером будем вешать ордена: и за стройку, и за героизм. Тоже не сахар, но лучше уж атаки обезьян, чем раскол внутри.

Решили вопрос о Третьей экспедиции: послезавтра отправляем. Вместе с ней выйдут три отряда, в каждом Следопыты, строители и охотники: решено километрах в 30 от города создать три укрытия для охотников, откуда бы они промышляли по неделе, посменно. А то в окрестностях дичи все меньше.

Кажется, я угадал принцип, по которому Хозяева раскидывали человеческие группы: принцип кастовой специализации. Это дурно: меня мучает призрак поселка афганских ветеранов. Всяких бритоголовых не боюсь: там, где говорят автоматы, они будут не больше, чем неумные щенки. А вот афганцы… Можно еще больше укрепить нашу «армию», я даже собираюсь подготовить и провести этакий акт, ее упорядочивающий, но против ветеранов мы все равно будем слабы, и главное, что даже мирно слившись, мы получим этакий преторианский лагерь. А впрочем, что толку так глубоко развивать собственные домыслы?

С Викой – какое-то отстранение. Надо думать о работе, а перед глазами – Вика, Ольга…

Опять Ольга. Всю жизнь платонически мечтал о власти, а выходит, что оная власть сама-то по себе тоску только нагнетает, и нужна-то была как предлог…


ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

…как мне ни обидно сознавать себя лишь актером, которому каждый щенок может кинуть гаерскую реплику – должен признать, что режиссер этого фарса цели своей достиг. Опять изыскал остроумный компромисс и опять выпутался из положения. Военные, правда, были недовольны как мягкостью приговора, так и ложным положением, в котором я оказался, но последующие события нас примирили. 20 апреля громадная стая панцирных обезьян накинулась на почти уже завершенный Периметр. Было раннее утро, рабочие только шли на объекты, и, к счастью, никого из них звери не застали врасплох. Коты на башнях открыли огонь. Лавина обезьян захлестнула 3-й пост, Юра Хонин расстрелял рожок и отбивался уже прикладом, когда на помощь ему пришли стеначи. Должен ответить, что они, вооруженные лишь топорами и лопатами, ни на секунду не заколебались, отбили израненного Хонина у обезьян и удерживали прорыв до прибытия Следопытов. Автоматным огнем те прогнали зверей. Хонин истекал кровью. Его доставили в лазарет, где наши врачи, я не преувеличиваю, спасли ему жизнь. Еще двое стеначей покусаны неопасно, убито 14 животных.

Этот случай в некоторой степени сплотил людей: после истории с тахоргом крупных покушений на город не было, и многие уже решили, что вооруженные силы служат недостойным целям. Можно сказать, что обезьяны оказали нам некую услугу. Хонин был награжден орденом Славы (как и Майков перед ним, символически: с вручением диплома и оранжево-черной орденской ленточки), а орденом «За заслуги» на следующий день было награждено 10 человек, отличившихся на стройках и на поле, в том числе комиссар Жуков и консул Крапивко. Тогда же (22 или 23 апреля) первая партия девиц переехала из палаток в общежитие, были отправлены экспедиции за углем и для постройки охотничьих заимок в сайве.

* * *

Замыкающий шествие Следопыт, перед тем как скрыться за разлапистыми мечелистьями саговников, обернулся и помахал рукой. Чернявая девчонка около Казакова запрыгала, махая в ответ. Казаков задумчиво посмотрел на нее, повернулся и стал спускаться по шаткой и скрипучей лестнице, стараясь не касаться перил: бурая обезьянья кровь была отчищена небрежно. Не по-апрельски жарило солнце, какие-то мошки толклись в воздухе. Александр расстегнул куртку. Подумав, он расстегнул еще и две верхние пуговицы рубашки и, увязая во свежевспаханной земле, побрел к группке жизнерадостных землепашцев, устроившихся поблизости на перекур. Полчасика можно было отдохнуть.

Глава XVI

О люди,

Ваши темные дела

Я вижу, но волнуюсь не за души,

А лишь за неповинные тела!

Ведь это все же не свиные туши!

Л. Мартынов

– Мир дому сему! – Серега, настороженно улыбаясь, стоял в дверях прокуренной Валерьяновой каморки. – Что грустишь, командор?

– Мир входящему, – невесело усмехнулся Валерьян. – Опекать пришел? Брось, неблагодарное занятие.

Валерьян ничком лежал на кровати, пристроив под подбородок неимоверно грязную подушку, и смотрел в окно. Тупо. Бардак в комнате был жуткий, одежда и книги разбросаны по углам, а стол украшали во множестве консервные банки, переполненные окурками. Переступив порог, Серега запнулся о тяжеленный черный кирпич фолианта, по-видимому служившего вместо коврика.

– Плутарха вот читаю, – счел необходимым пояснить Валерьян. – Входи, коли пришел, садись, чай вот…

Чай в колонии был роскошью редкой, почти непредставимой, и Жуков не преминул принять приглашение.

– Самодержец снабдил. Из сердобольности, очевидно. Сердце у него широкое, мягкое… – еще раз прокомментировал Валерьян и вернулся к созерцанию стенки. Он замолчал надолго. Пристроившийся на табурете Серега, демонстративно-громко прихлебывая, пил остывший «чиф».

– Что скажешь, комиссар? – первым не выдержал Валерьян. Он шумно повернулся на койке, закурил и, пристроив голову на согнутую руку, впервые взглянул на Жукова.

– Взглядец у тебя, старик… – Серега поежился. – Брось ты, бесполезно. О себе подумай, о ребятах!

– А я о ком? – перебивая, заговорил Валерьян. Было видно, что вся эта муть накопилась уже, перебродила, и теперь он даже рад Серегиному визиту, рад редкому шансу выплеснуть хоть кому-то тоскливую бредятину последней недели.

– Ты же видишь сам, на работе я паинька. Все нарадоваться не могут: «Ах, ускоренные темпы! Ах, куда же мы без него!» Саня за сдачу крольчатника лично потрепать по плечу изволили. При стечении публики. Мальчики горой за своего командора, девочки из-под пушистых ресниц посматривают, влажно мерцая глазками. Лепота!

Жуков слушал внимательно, очевидно, запасшись железобетонным терпением ласкового психиатра.

– Слуш, Валерик, а может, действительно не все так плохо? Забыли ведь уже! – осторожно изрек он и сразу же пожалел о сказанном: дурак! Надо было дать выговориться, а только потом…

Но Валерьян, не обратив внимания на реплику, продолжал:

– Неправильно все это! Каждый под себя тянет, и я тоже тяну. Казаков спит и видит титул пожизненного «отца нации». Голубев, Крапивко, Крайновский спят и видят низвержение Самодержца, дабы потом в полном согласии вцепиться друг другу в глотки. Баграт спит и видит гибрид фрилансера и хиппистской колонии, а себя в роли Махатмы. Причем отметь: сладко спит, собака, у себя на Бокононе. Я сплю и вижу себя – опять-таки, себя! – народным трибуном, геройски издыхающим на штыках тоталитаризма. Надоело!

Валерьян перевел дух и чуть задыхаясь, но по-прежнему монотонно продолжал:

– В экспедицию хочу. Куда угодно, только бы подальше. Да кто ж меня сейчас отпустит, «без права ношения оружия»? Видал, как Самодержец со мною ласков? Политический капитал на оправдании нажил, мальков наших приручил и шастает по Периметру, довольный! Я теперь ему вроде как обязан даже… Сам бы от всего отказался, каменщиком на стройку бы пошел – я же умею еще, помню, любому мальку фору дам! Нельзя ведь, знаю, что нельзя!

– Слушай. – Голос Жукова стал жестким. – И долго ты будешь мировой скорби предаваться? «Нервически грызя ошметки бороды»? Осто… надоело это. И какого черта я с тобой вожусь? – Он выдохнул и продолжил уже будничным деловым голосом: – Сейчас вернулась экспедиция с холмов. Уголь там есть, так что не сегодня завтра Казаков поднимет вопрос о создании шахтерского поселка. Поезжай туда сам, вместо меня. Будешь начальником рудника, основателем и мэром новой колонии. Ребят подбери понадежнее. Продолжать, или сам додумаешь?

– Здраво! – Валерьян оживился. Чуть-чуть, самую малость – но дело было сделано, и Жуков заторопился к выходу.

– Прости, старик, пойду посплю: три часа осталось. – Лицо его как-то сразу осунулось, посерело. – И как ты с этой бессонницей еще не сломался? Поспал бы…

Проводив Серегу, Валерьян достал маленькое карманное зеркальце – подарок Инги – и долго изучал свою опухшую от бессонницы физиономию, алые белки глаз, окольцованные глубокими серо-зелеными впадинами.


ДНЕВНИК В. РОМАНОВОЙ

Хранится в частной коллекции

26 апреля. Десятки раз пыталась заставить себя вести дневник, но – некогда, некогда, некогда! Тем более здесь. Не прошло и двух месяцев с момента Переноса, а старая жизнь на Земле уже кажется чем-то нереальным и воспринимается то с трезвой беспощадностью самобичевания, то подернувшись розовой дымкой сентиментальности. Да и произошло за эти дни на Теллуре немыслимо много: наверное, больше, чем во всей предыдущей моей жизни. Впервые есть пусть смутное, но осознание собственной полезности. Хотя… не игра ли это опять? В целом, я здесь не так плохо устроилась – «единственная и уникальная», никакого давления сверху. Даже любовник – самый-самый. Мерзко, конечно, но нельзя же без мужика. А Саня при всей своей начальственности – самое наивное дитя из всех претендентов. Дико комплексует, особенно в постели, так что ему наша интрижка будет только на пользу. Ну да бог с ним, с Казаковым, – обрящет когда-нибудь свою невесту и будет потом канючить, по-собачьи заглядывая в глаза: «Я тебе так благодарен… но, понимаешь… любовь… я жутко виноват». Слышали все это, проходили…

Сама не знаю, на кой сейчас пишу все это. С чего? Просто расхлюпалась немного, а подруг среди баб у меня здесь нет, да и быть не может. Местные тетки, как будто сговорившись, приходят периодически поплакаться, но с такой ненавистью… Вроде даже ублажить их стараюсь, чисто машинально, конечно: волосы там светлые похвалить или глаза голубые, чего у меня заведомо нет, – бесполезно. Представляю, что будет, когда они пронюхают про Казакова! Занятно даже.

Саня в последние дни какой-то нервный. Совесть, видать, терзает, по Ольге соскучился. Друзей у него уже нет: с Валерьяном и Багратом полаялся, а прочие не в счет, сам прекрасно это знает. С отчаянья, наверное, регулярно клянется в любви – запутался, дурашка. Но о женитьбе, слава богу, больше не заговаривает. И на том спасибо. Ладно, иду спать: благо сегодня Казакова не будет, можно отдохнуть. Интересно, продолжу я когда-нибудь эту тетрадку?


МЕМУАРЫ ВАЛЕРЬЯНА

28 апреля. Сегодня наконец принято решение о назначении меня главой шахтерского поселка, со всеми вытекающими прелестями: административной властью, личной ответственностью и т. п. Совет был весьма бурным, Казаков и Компани жутко не хотели выпускать меня из поля зрения, но глас разума в лице здравомыслящих молодых консулов возобладал. Плюс Голубев, который без права голоса был приглашен на расширенное заседание. Бравый капитан отстаивает мою кандидатуру, отыскивая пути к сближению. Правда, в качестве военного помощника ко мне приставили орденоносца Майкова, скоропостижно произведенного ради такого случая в лейтенанты. Интересно только, на кого военком будет работать: на Голубева или все-таки на Самодержца?

Наш караван отбывает сразу после майских праздников, так что времени на подготовку в обрез. Нужно выбрать ребят, отобрать и проверить оборудование и всякую хозяйственную мелочь, проинструктировать Серегу на время отсутствия, провести душеспасительную беседу с Ингой.

Честно говоря, Серегина мысль о новой колонии подействовала на меня благотворно. Появилась хоть какая-то энергия, отступили (наконец-то отступили) эти сумасшедшие бессонные ночи. Теперь сутки улетучиваются молниеносно: весь день кручусь как белка в колесе, а ночью – спасительный сон. Тягучий черный сон без сновидений. Вот только бы разобраться еще с Ингой – после судилища она, слава богу, не приходила ни разу, но на глаза попадается с настырной регулярностью. Этакое живое воплощение молчаливого кроткого укора.

Казаков на Совете с подозрительной тщательностью регламентировал порядок снабжения будущего поселка продовольствием. Кажется, он рассчитывает держать нас на экономическом поводке. Ну да сайва в случае чего прокормит… С собой дозволено взять 120 человек, из них 10 новоиспеченных Котят во главе с лейтенантом, 90 моих орлов (из них 20 девчонок), десяток всевозможных курсантов, спецов, ну и остальные – медик, поварята и прочая шушера. Месяц отводится на жилищное строительство, после чего орлы резко переквалифицируются в шахтеров.

Оружие – у Котят и охотников. Выторговал маленький арсенал, «НЗ» – на случай непредвиденного. Техника – грузовик, «пердунок», автокран, всякое оборудование, ветряки. Политическая платформа – личный недреманный контроль Казакова. Обязанности члена Совета в экстренных случаях – по радио.

* * *

Майский праздник начался многообещающе. С утра взревела над Первоградом, раскалывая низкое небо, бессмертная гитара Блэкмора – Дима Бобровский приступил к исполнениям обязанностей диск-жокея. Работать, разумеется, никто не работал, колонисты шлялись по территории ленивыми группками, наслаждаясь отдыхом.

Накануне Совет, при активном участии Крапивки и Валери, зарубил голубевскую идею о торжественном военном параде и митинге на площади, так что координатору представлялась возможность блеснуть красноречием всего дважды: в утренней речи по радио и на всеобщем вечернем банкете. В качестве возмещения этой жуткой несправедливости народу была предложена следующая насыщенная программа:

а) праздничный завтрак под аккомпанемент речи Казакова;

б) экскурсия в Старый Замок (для всех любопытствующих);

в) возможность отоспаться перед обедом;

г) праздничный обед;

д) просмотр случайно сохранившихся в интернатском клубе фильмов «Красные дьяволята», «Ленин в октябре» и 7-й серии «Ну, погоди»;

е) возможность отоспаться перед ужином;

ж) праздничный ужин, на сладкое – вечерняя речь Казакова;

з) плясы до упора.

И весь день на площади дискотека п/у Бобровского и лично консула Маркелова.

На полувздохе захлебнулась бессмертная гитара Ричи Блэкмора, заткнулся нервический вокал Ронни Джеймса Рио, и над притихшим Первоградом поплыл отечески задушевный глас Великого Координатора. Народ безмолвствовал: очень вкусно жевалось, молвствовать было нечем. Казаков поведал личному составу, то есть гражданам колонии, о всем известных свершениях: о сдаче крольчатника и второго жилого барака, о временных трудностях (кроличья чумка и любовь отдельных руководящих лиц к закулисным интригам), о планах на будущее, призвал к трудовому энтузиазму, дисциплине и сплочению. Когда проникновенная речь подошла к концу, тяжелые бетонные тучи над городом дрогнули, и в образовавшийся пролом хлынуло жаркое, почти летнее солнце. Колонисты приступили к праздничному ананасовому компоту.

Дискотека безумствовала. Отоспавшиеся за день ребята и девчонки выбивались из сил, но не пропускали ни одного танца. Было что-то детское, трогательное в том, как они, истосковавшись по танцам, по привычному земному отдыху, выкаблучивались в рок-н-ролле, как с неумелой нежностью прижимались к партнеру в тягучих, затухающих волнах медленного блюза. Из темных уголков доносились краткие взвизгивания и ломкий, нарочито женский смех: решением Совета и милостью координатора все совершеннолетние обитатели колонии были снабжены «наркомовскими ста граммами» чистого спирта. На фоне страшного зеленовато-багрового заката графично выделялись уродливые сторожевые башни Кремля. Котята на них завистливо прислушивались.

В коттедже Совета царило настороженное веселье. Казаков, при всеобщем одобрении, затеял неофициальное продолжение банкета. Во имя сплочения и взаимопонимания. Периодически кто-либо из консулов по очереди выходил к веселящемуся народу. Во избежание. Специально сотворенная накануне светомаскировка работала – снаружи коттедж был темен и безжизнен. Впрочем, внутри тоже не все было благополучно. Казаков, как всегда, мрачно-неуправляемый в подпитии, сидел молча, вгоняя младших консулов в трепет неистовой голубоглазостью. Взъерошенный Валери о чем-то преувеличенно тихо беседовал с Голубевым, приглашенным гонорис кауза[4]. Меланхолический Маркелов и хмельноязвительный Крайновский приставали ко всем со свежими анекдотами. Молодые консулы сгрудились вокруг Крапивки, обнявшего гитару, и уговаривали спеть еще что-нибудь. Вика с Леной утешали Колосова, вспомнившего Землю и приунывшего. Сильно приунывшего. Над всем этим, естественно, висел густой табачный чад, интимно светила одинокая лампочка. Наконец Маркелов врубил магнитофон. Вика, оставив задремавшего Колосова, выудила из угла Крапивку и поволокла его танцевать. Лену заключил в объятия лейбгвардейски галантный Голубев.

Танец уже подходил к концу, когда Казаков, с размаху саданув кулаком по мирному магнитофону, встал, покачиваясь, подошел к Вике с Крапивкой и рванул Леонида за плечо. Наступила тишина, магнитофон что-то мурлыкал очень тихо. Картинно выпятив губу, координатор нависал над шефом корчевщиков, прожигая того насквозь синими брызгами. «Мальчики, не надо!» – ойкнула Вика. Казаков тщетно пытался расстегнуть непослушными пальцами кобуру. Сквозь толпу оцепенелых продрались Крайновский с Маркеловым и встали сзади. Голубев скрестил руки на груди и взирал.

Первым избавился от наваждения немой сцены Валерьян. Быстро подойдя к Александру, он полуобнял его за талию, крепко прижимая руки к туловищу. Несколько секунд они стояли в этом объятии, молча напрягая мускулы, потом Казаков медленно расслабился. Кивнув прочим, Валерьян повел обмякшего координатора к выходу, нашептывая на ухо что-то успокоительное. Хлопнула дверь.

На следующий день после обеда вся колония высыпала провожать Валерьяна. Координатор толкнул очередную, но короткую речь. Был он деловит, энергичен и как-то приподнято-грустен. Первая партия отъезжантов, закончив погрузку, уже расселась по машинам. Валерьян, спрыгнув с грузовика, почти подбежал к Александру, стоявшему среди консулов и чуть впереди толпы.

Они без слов обнялись. Так же молча Валерьян пожал руки консулам, подошел к Голубеву. Они обменялись парой коротких фраз, и Андрей не оглядываясь отошел. К Валерьяну пробрался Жуков. Он был серьезен.

– О чем вы?

– Попросил прощения за сорванный парад. Не дал блеснуть. – Валера улыбнулся. – Будь, Серега!

И тут подошла Вика. Они стояли рядом, смертельно близко, связанные какой-то общей тайной. Казаков, насупившись, отвернулся. Вика наискось скользнула ладонью по виску и странно улыбнулась. Валерьян, вздохнув, поцеловал ей руку и зашагал к грузовику, где в кабине, рядом с водителем, дожидалась маленькая геодезисточка.

Глава XVII

А все вокруг как будто «за»,

И смотрят преданно в глаза,

И хором воздают тебе хвалу;

А ты – добыча для ворон,

И дом твой пуст и разорен,

И гривенник пылится на полу…

А. Городницкий

Белый кролик с пуговичными красными глазами, возбужденно тряся ушами, уплетал некое сизоватое месиво. Кролик состоял на должности государственного отведывателя блюд: каждая новая порода рыб, выловленная рыбаками, и каждый с виду съедобный плод, обнаруженный охотниками, сперва подвергались химическому обследованию на предмет поиска алкалоидов, а затем шли в пищу героическому кролику. Если анализы ничего не показывали, а кролик две недели не подыхал, очередной дар природы разнообразил меню колонистов.

Казаков просунул руку в клетку, почесал кролика за ухом, мягким и теплым. Кролик, отвлеченный от государственного дела, недовольно задергал усами.

– …Нет у нее авторитета! – Вика говорила, глядя куда-то в сторону. – Такая же девчонка, как и все там. Не слушаются ее, едят, наверное, что попало! Три случая синюшного насморка за две недели, а она и шприц-то толком не вколет.

– Мне все это вчера уже рассказывал Родион. – Казаков уселся на стол, за которым пристроилась Вика. Та слегка отстранилась.

– Завтра с холмов приходит машина, Родион поедет и разберется.

– Мы с Родькой вчера посовещались, – медленно начала Вика, – и… думаем, ехать надо мне. – Она встала, подошла к полке с какими-то склянками, оказавшись спиной к Казакову. – Я все же лечащая, Родька больше теоретик.

– Был два месяца назад, – машинально отреагировал Казаков на последнюю фразу. – И я не понимаю…

– Ну, так надо. Так лучше. Потом, ты же сам сказал: Валерьян просил, чтобы приехала я…

– А… – после некоторого молчания отозвался Казаков. – Вот как…

Вика обернулась. Казаков сидел как-то неуклюже, сгорбившись, нижняя губа у него самопроизвольно оттопырилась. Обнаружив, что Вика смотрит на него, он слез со стола и вернулся к кролику, в свою очередь, оказавшись к собеседнице спиной.

– Что это он дегустирует? – спросил координатор слегка надтреснутым голосом.

– Сань… – позвала Вика.

– Ну? К черту, поезжай, куда хочешь… все поезжайте, куда хотите…

– Что ты на меня кричишь? – Вика немедленно забыла о своей жалости. – В конце концов, я тебе ничего не должна!

– Вот и поезжай! – Казаков обернулся. Он завелся: глаза навыкате придавали лицу какое-то нездоровое выражение. – Конечно, такой… а, ладно…

– Какой – такой? – Не получив ответа, Вика замолчала. Так они стояли друг против друга несколько секунд. У Вики мелко задрожал подбородок, у Казакова появилось вопросительно-защитительное выражение в глазах, но тут Вика, повернувшись вполоборота, проговорила:

– И вообще, должен быть мне благодарен… Теперь сможешь с чистой совестью Ольгу разыскивать.

Получив запрещенный удар, Александр пару секунд открывал и закрывал рот, затем буркнул:

– Увидишь Валерьяна – передай братский привет, – и стремительно выскочил из лаборатории.

Немножко подождав, Вика села на вращающийся табурет и заплакала. Правда, плакала она недолго: никто не видел, и к тому же пора было собираться.

Поначалу маршрут координатора по колонии напоминал бег таракана по горячей сковородке: он делал быстрый, бессмысленный зигзаг, почти не здороваясь со встречными, что дало повод не к одному горестному размышлению и поискам служебных просчетов. Очнулся он только на центральной площади: здесь разгружался грузовик, прибывший с охотничьей точки. Судя по разухабистым картинкам на бортах, это была Точка-три, или Лужайка, как ее называли сами охотники. Остальные точки именовались Развалюха и Клюкалка; этимология названий была темна.

Шесть охотников, одетых живописнейшим образом и украшенных ожерельями из зубных пластин обезьян, весело перетаскивали добычу. Добычи было немного: Казаков насчитал одиннадцать туш семикоз и пять связок мелкой птицы, – но охотникам, видимо, горя было мало. Этот разухабистый народ, неделю обитая в лесу, а неделю ошиваясь в Первограде (помогая на разделке мяса, рыбы и на тому подобных хозработах), сознательно стилизовался под нечто среднее между могиканами и викингами. Ребята из охотничьих групп были вторым после Валери объектом женского обожания и третьей, после Совета и Голубева, мишенью анонимных карикатуристов. Целую неделю на доске объявлений красовалась следующая картина, украшенная подписью «Теллур, XXX век»: заросшие охотники в шкурах, увешанные гирляндами из гаек и шестеренок, вооруженные каменными топорами, штурмуют Кремль, а в городе засели панцирные обезьяны с автоматами.

Александр в общем доброжелательно относился к этим самозваным детям природы; но сейчас он был не в духе, а добычи было мало. Добычи вообще становилось все меньше и меньше, вынос охотничьих баз в сайву породил лишь полумесячное оживление. Кролики пока плодились плохо, так что мясной паек колонистов неуклонно уменьшался. Каждую неделю молодые консулы поднимали вопрос о «распечатке» неприкосновенного ряда мясных консервов во втором складе, и каждую неделю этот вопрос проваливался здравомыслящим большинством.

– Слушай, староста… – Казаков, пнув ногой одну из семикоз, обратился к Сереге Кондрашову, старосте охотничьей смены. – Что добычи так мало?

– У нас одних, что ли, мало? – угрюмо возразил Кондрашов, глядя исподлобья и поправляя ожерелье. Там, среди обезьяньих пластин, красовались клыки тахорга. – Со стороны легко говорить…

– Я знаю, что у всех мало. – Казаков пошел на попятный: смешно было упрекать охотников в отсутствии энтузиазма. – Вот я и спрашиваю – почему?

– Боятся, наверное. – Кондрашов пожал плечами. – Тахоргов уже две недели не видно на всех точках. Может, повыбили их? Рогалики на север ушли; козы бояться научились, разбегаются… Обезьян сколько угодно: вчера ночью опять Развалюху обложили.

– Ну и что?

Кондрашов еще раз пожал плечами.

– Шесть штук. Одна, со стрелой в заднице, ушла в лес.

– Со стрелой – это плохо, – вдумчиво заметил координатор.

Экспедиция на севере, посланная искать руды, уже несколько дней ползала по скально-холмистому району и регулярно сообщала о многообещающих следах. Тем временем все накапливалось число мелочей, начиная от стрел и рыболовных крючков и кончая мисками и дверными петлями, которые приходилось штамповать из листовой жести с соответствующей потерей качества.

– Может, нам обезьян привозить? – оживился староста. – Мы тут всех мясом затоварим!

Координатор поморщился. Мясо панцирной обезьяны было жестким и пахло яблочной гнилью и резиной, а тотально отваренное, оно становилось синим, трясучим и совершенно безвкусным. Видимо, борьба чувств главы государства дошла до Кондрашова, потому что он добавил:

– Мы вот едим, и ничего… В отваре клубничного гриба вымачиваем сутки, жарим – и вполне…

Координатор посмотрел на старосту с подозрением. Глухачев еще неделю назад сообщил, что ходят слухи: охотники варят на своих точках из клубничного гриба не то брагу, не то пиво. О принципиальной возможности такого употребления дня три назад обмолвилась и Вика.

Эх… Ну, короче, Казаков собирался на днях нагрянуть на какую-нибудь точку с инспекцией и потому сейчас ничего не спросил. Подозрительный же взор староста вынес по-швейковски безмятежно.

– Мы и клубничного гриба можем заодно понапривозить, – предложил он.

– Ладно, – пробурчал Казаков, отводя глаза. – Будете эту неделю работать с пищевиками – расскажи о своих открытиях. И со следующей недели начинаете заготавливать обезьятину.

– Обезьянину, – поправил Кондрашов, увидел выпяченную губу, щелкнул каблуками, кинул руку к коротко стриженным волосам и гаркнул:

– Слуш, тащ координатор!

– К пустой голове руку не прикладывают, – буркнул недовольный Казаков. Иногда охотничья вольница раздражала, но, действуя в лоб, можно было лишь подпакостить себе же.

Постояв для порядка возле грузовика еще полминуты, координатор неспешно направился в сторону моря, а увидев белеющий на фоне лазури парус подходящего барказа, хлопнул себя по лбу и направился в гавань почти бегом. Это был рыбацкий барказ, которому назначили на обратном пути с ночного лова зайти на Боконон и вывезти на берег Маляна, изъявившего желание вернуться в лоно.

* * *

Возвращенного в лоно священноучителя необходимо было перехватить на берегу, отвести к себе, напоить коньяком и договориться, прежде чем он успеет наломать очередных дров.

Барказ пришел с богатым уловом. Рыбаки в брезентовых рукавицах, высоких сапогах и обветшалых плавках перебрасывали вяло извивающихся рыбин с решетчатых пайол на деревянные тачки. Рыбы были большие, розовые и серебристые, с костяным шипастым панцирем на голове и голым хвостом. Эти обитатели мелководья хорошо ловились на Девонской банке, обнаруженной в тридцати километрах от побережья. Казаков мельком подумал о явной несправедливости: охотники куда популярнее рыбаков у женского населения, а между тем рыбаки дают колонии три четверти животной пищи и вовсе не избавлены от опасностей. Десять дней назад, ранним утром, мимо яла «Одинокий свистун» прошел под водой, преследуя косяк сардин, гигантский жук размером с тральщик. Рыбаки вначале приняли его за подводную лодку…

Из-за нагромождения стропил и лесов, воздвигавшегося на причальной скале (строили ангар для яхты), показался Малян. Он был бородат и напоминал библейских разбойников. В руке он имел котомку, в которую, видимо наспех, засунул всю одежду, явившись на берег в одних плавках. Малян, с недовольным видом осматривавший леса, координатора не заметил.

– Зря, – сказал Казаков, подходя со спины.

Малян вздрогнул и обернулся.

– Что – зря? – спросил он с вызовом. – Во-первых, здравствуй, самодержец.

– Здравствуй, первосвященник, – спокойно ответил Казаков. – Зря, говорю, разделся: теперь все видят, что ты ничуть не исхудал на острове. Мученика не выходит.

«Что-то я не то говорю! – не в первый раз за день подумал координатор. – Мне же с ним договариваться надо!»

– Я и не собирался, – с достоинством ответствовал Малян. – Я вижу, до тебя не в состоянии дойти тот элементарный факт…

Александр стоял и терпеливо слушал. Какой-то стропальщик, в немыслимой позе повисший над ним, прекратил колотить по гвоздям и тоже прислушался. Казаков со значением посмотрел на него: стропальщик снова принялся заколачивать. «Вот и гвозди скоро станут дефицитом, – мелькнула государственная мысль. – А гвозди из жести не больно-то наштампуешь…».

– Короче, – сказал он вслух, – ты совершенно прав. Я не ругаться явился. Пошли ко мне: посидим, поговорим, – голос координатора перешел на свистящий шепот, – …выпьем слегка…

– О чем говорить? – бормотал Баграт, шествуя вслед за Казаковым по плотному серому песку, мимо собираемого деревянного настила, ведущего на скалу. За их спинами маркеловские столяры любопытно переглядывались. Всем было ужасно интересно.

– Все и так ясно… Дело надо делать, а не говорить… Говорить…

– Слушай, Баграт. – Казаков обернулся к Маляну. – Ты так и пойдешь через весь город – голышом?

– А что? – немедленно возмутился Баграт. – Или ты уже ввел закон об охране общественной нравственности? Главное, чтобы я сам считал свое поведение естественным!

– Правильно, – закивал координатор. – Но все-таки… Девушки, опять же шипы всякие в почве, щепки…

– Щепки! – возмутился Малян, натягивая башмаки. Подумав, он надел и рубашку, но застегивать ее демократически не стал.

Они отправились через весь поселок к коттеджу Совета. На них кидали мгновенные взгляды пробегавшие мимо рыбаки с тачками, строители и столяры, протаскивавшие бревна и доски, деловитые автомеханики и швеи, носившиеся между мастерскими, складами и помещениями для выделки шкур. Казаков шел, как Брежнев мимо почетного караула, с застывшей доброжелательной улыбкой. Баграт вышагивал гордо и независимо. Попавшийся навстречу патрульный свободной смены, увидев важных персон, нахлобучил на затылок вытащенную из-за пояса пилотку, сделал каменно-голубевское лицо и красиво отдал честь. Малян зашипел. Когда Казаков ответно кивнул, Малян зашипел еще сильнее.

– Я так и думал, – сообщил он, когда со зноя, напоминавшего крымскую сиесту, они ввалились в прохладу и полусумрак коттеджа. – Совсем распустились без меня… Скоро свой портрет на плацу повесишь и назовешь – «Площадь Великого Вождя»!

– Ладно, ладно, – бормотал Казаков, не оставлявший надежд договориться. – Смотри лучше, что я припас! Ради тебя, анархиста небритого, пошел на злоупотребление служебным положением…

Замок входной двери щелкнул, на окна опустились шторы, и на столе появились: два стакана, маленькая плитка шоколада, банка мясных консервов и плоская бутылка коньяка. У Баграта блеснули глаза. Блеск преломился в толстых линзах очков и золотыми искорками заплясал на стакане.

– А что за коньяк?.. Ну так и думал, дагестанский, какая мерзость! И даже гранатов, наверное, нет… нашел, что предложить!

Казаков, уже плеснувший в свой стакан, остановился.

– Значит, тебе не наливать? – спросил он с отеческой теплотой и сделал вид, что собирается завинтить крышку.

Баграт произвел последовательное движение руками.

– Но, но! – запротестовал он. – Прекрати это! Надо же понимать разницу между субъективным восприятием и объективной необходимостью!

Казаков налил Маляну коньяку.

– Надо, – согласился он. – Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Но сначала – прозит[5]!

Малян отозвался в том плане что «да, прозит», влил в рот свою дозу, скривился, еще раз пробормотал «какая мерзость!» и вонзил вилку в ровную розоватую поверхность венгерской ветчины. Казаков закушал кусочком шоколада.

– Кстати, как продвигается глобальный труд? – спросил он и снова понял, что это не лучшее начало для задушевной беседы.

Как можно было понять из ответного монолога, Малян написал введение. Малян считал, что творческую работу нельзя регламентировать. Малян не хотел выступать в роли примитивного хрониста, что, несомненно, было бы кое-кому на руку. И вообще, введением он недоволен, и его надо теперь переписывать. Казаков слушал и изнывал от желания заорать. Он уже понял, что ничего путного из беседы не выйдет, и вообще, день, паскудно начавшийся, будет паскуден до дна. До донца, как сказал бы Маяковский.

– …короче, мы не можем позволить себе роскошь иметь даже одного тунеядца!

Координатор говорил с тихим бешенством. Бутылка была на две трети пуста.

– Если на то пошло, тунеядцы здесь вы! – Баграт с сожалением рассмотрел дно консервной банки и отшвырнул ее в угол. – Вы сели людям на шею и тихонько кроите тоталитарный и феодальный режим, а ты вон даже теоретическую базу подвел! У нас появилась уникальная возможность, а вы хотите все опошлить… Не дашь мне здесь спокойно работать, уеду к Валерьяну!

– Что ты называешь работой? – ядовито осведомился координатор.

– Думать! – Малян упер перст в Казакова. – Думать, а потом делать!

– Все вокруг будут вкалывать, чтобы Малян мог думать! Гуру, конечно, предпочтительнее, чем координатор, да? Хомейни лучше Горбачева?

– С-сравнил! – Малян фыркнул. – И вообще, это мимо. Дешевая демагогия. Уеду к Валерьяну, будем с ним думать вместе…

– Да поезжай к чертям собачьим! Посмеюсь там, как ты будешь думать… Только если через месяц не напишешь первую главу, поставим на Совете вопрос о саботаже, – добавил Казаков ни к селу ни к городу.

– В условиях ультиматумов вообще отказываюсь писать! – Палец ходил из стороны в сторону, как луч аэродромного прожектора. – Я вам не нанимался!

– Во-во! Вот ты выйди, – координатор сделал широкий жест, – и громко скажи: я вам не нанимался, я буду ду-умать, а вы меня кормите!

– Демагогия! – немедленно отпарировал Малян. – Я вам не нанимался, а не им! Им мои мысли нужны, им вы не нужны! А, что с тобой говорить! – Малян тяжело встал. Его лицо выражало уверенность в полном поражении собеседника.

– Пока я н-ничего против вас делать не буду, – заявил он великодушно. – Осмотрюсь, опять же твою информацию о бес… бессмертии я не в меру… то есть не в полной мере осмыслил. Заеду вот к Валерьяну, побеседую. Ну, привет!

Казаков молчал, больше всего ему в данный момент хотелось не говорить, а стрелять, причем сразу во всех. Малян секунду постоял, потом развернулся и горделиво вышел, тщательно прикрыв дверь. Казаков вскочил, поднял в углу консервную банку и швырнул ее вслед, разразившись длинной, насквозь нецензурной тирадой. Банка шлепнулась о дверь, отскочила и, ковыляя помятым боком, откатилась в свой угол. Координатор три раза стремительно пересек свою комнатку (из-за скромных габаритов это напоминало прыжки на стену), он тоже выскочил вон, сбежал по ступенькам и направился куда-то без заранее обдуманного намерения.

Солнце садилось сквозь полосы тонких лиловых облаков. Короткий субботний рабочий день (семь часов, по недавнему указу Совета, с непременной вечерней дискотекой) закончился, усталые толпы проходили мимо координатора в свои домишки, бараки и палатки – переодеваться. На площади Бобровский со товарищи монтировали аппаратуру. Навстречу попался веселый и чумазый Танеев с несколькими питомцами. Танеев и питомцы дни напролет осваивали вертолет и на днях обещали устроить испытательный полет по кругу.

– Александр, с нами жрать! – позвал Юра.

– Что-то сейчас неохота. Я потом.

– Потом останется только холодная каша. Даже для координатора.

– Вот ты скажи это Маляну, – не выдержал Казаков. – Ему демократии не хватает!

Один из питомцев Танеева смущенно потупился. Он был стажером.

– Ты его не спросил, хочет ли он иметь кусок хлеба с маслом? – осведомился Танеев.

– Я ему намекнул, – ответил Казаков. Юные питомцы деликатно отошли в сторонку и отвернулись. Только тут Казаков счел нужным понизить голос. – Я ему намекнул, а он заявил, что уедет в Новомосковск.

– Шахтером решил заделаться, – раздумчиво произнес Танеев. – Это полезно для мозгов… только лучше плотником. Или рыбаком. Более библейские профессии, так?

Казаков посмотрел на Юру с теплотой (Танеев очень не любил Маляна) и в замешательстве: евангелических аллюзий от премьер-инженера он никак не ждал. Положительно, сегодня день сюрпризов… Пробормотав: «ладно, на Совете встретимся», он продолжил свой путь. Миновал интернат, жилые бараки-новостройки, заложенные фундаменты, остов кирпичной башни будущего элеватора со штабелями сохнущего вокруг под навесами кирпича-сырца, по серому песку, расшвыривая ногами пустые панцири и водоросли, обогнул уже потемневший частокол Кремля, раздраженно махнув рукой оторопевшему часовому на крайней башенке, и через пять шагов очутился в сайве.

Из ноздреватой коричневой почвы выпирали узловатые пни, на уровне колена распускавшиеся веером черных длинных мясистых листьев. По очередным хвощеподобным стволам, росшим пучками, вились колючие лианы, траву заменял влажный бурый мох. Из-под ног сигала бледная членистая мелочь. Крупное зверье в окрестностях Кремля не появлялось уже почти три недели, а днем и того больше. Так что опасности на самом деле не было, но хотелось пощекотать себе нервы, побыть один на один с планетой, раз люди так обманчивы…

Казаков вспомнил, что, собственно, ни разу еще не покидал пределов Периметра, если не считать морской поездки две недели назад на один из островов, где умирали хиппи. Даже в Дими́н (так с чьей-то легкой руки, по имени Колосова, называли теперь Старый Замок) так и не выбрался.

Он углубился еще немного, так, чтобы не было видно башенок Кремля. Обнаружил гроздь сизоватых клубничных грибов, пристроившуюся у основания дряхлого саговника, недовольно поморщился, завернул за холмик, утыканный молодыми побегами хвоще-бамбука, и замер. Там была маленькая ложбинка, поросшая большими белыми цветами. Цветы отдаленно напоминали рододендроны, лепестки были покрыты мелким узором голубоватых прожилок. Все так привыкли к мезозойскому виду теллурийской флоры, что не ожидали от нее ничего подобного, хоть Вика и говорила об опыляющихся видах, а охотники доносили о цветении лиан.

Казаков сел на пригорок, взял один цветок за стебель, потянул. Стебель не поддался, тогда Александр достал нож и с неожиданным трудом перепилил его. Цветок, увы, не пах.

Уже стемнело, вовсю гремела музыка, и часовой на башенке совсем извелся, когда координатор появился из лесу, неся в руках большую охапку цветов. Цветы слегка фосфоресцировали. «Поставлю у себя, – решил Казаков, – а сверху повешу Ольгино фото. Или нет, гости там всякие… Тогда подарю первой встречной девице. Это приятнее, думаю, чем череп тахорга».

Первой встречной девицей оказалась Анечка, в одиночестве, пестрой земной рубашечке и узких, земных же, брючках бродившая за элеватором. На дискотеке компания охотников завлекла Анечку и двух ее подруг бидоном земляничного пива. Решив, что девочки достаточно размякли, охотники приступили к более осязаемым ухаживаниям в темном углу площадки. Две подружки, повизгивая для виду, удалились со своими кавалерами, а Анечка, сильно разобиженная тем, что ее держат за б…, вырвалась и убежала.

На нее-то и наткнулся в полутьме одинокий координатор.

– Ой… – тихо сказала Анечка. – Ка-акие цветы… Это вы кому?

– Это я тебе, – в полном соответствии с принятым решением ответил Александр. Тем более первая встречная оказалась вполне ничего. – Держи.

Анечка тихо ахнула и вдруг, повиснув у главы государства на шее, чмокнула его в губы. Глава ощутил, во-первых, явственный запах браги, во-вторых, молодую упругость Анечкиных прелестей. По первому поводу он подумал какую-то суровую государственную мысль, по второму поводу он не без удовольствия крепко обнял девицу и возвратил ей далеко не отеческий поцелуй (каковой единственно бы приличествовал главе-то!) и немедленно обнаружил, что девица вовсе не собирается смущенно отшатываться, а напротив, закрыв глаза, ждет продолжения.

Тут координатор понял, что его ноблесс[6] (он же паблисити[7]) ожидают потрясения. Если он сейчас поддастся искушению, то посадит себе на шею нечто очень обременительное. Если же он не поддастся, у Анечки хватит ума растрезвонить о его робости. Все эти политические соображения пронеслись в течении полусекунды, взаимно уничтожились, и на первый план выступили аргументы неполитического свойства, а именно: недавно выпитый коньяк и податливое тепло осязаемого сквозь тонкую рубашку женского тела. Казаков перестал думать государственно. Он вспомнил, что коньяк еще остался, и в сочетании с брагой он должен дать сильноразвозящий эффект. Его губы скользнули по уху и шее замершей не б…, а пальцы сползли по спине и забрались под рубашку, ко вздрагивающему теплу кожи. Анечка только коротко вздохнула.

– Пошли, – тихо резюмировал Александр и кружными, темными путями, крепко облапив за плечи и поминутно целуя, повел ее к Большому Дворцу Совета.


ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ К РОМАНУ МАКСИМА КРАСОВСКОГО-ЗАРТАК «НОЧЬ НАД ТЕЛЛУРОМ»

Первоград, 2068/81 г. т. э.

…Возможно, конечно>, все это было совсем не так, как описывает смелый молодой автор, и даже совсем не так. Однако проверить некому. Бессмертные вряд ли когда-нибудь обнародуют полностью и свои дневники, и большинство частных документов Начала, оказавшихся в их руках. Как бы то ни было, любопытна сама попытка нетрадиционно подойти к жизни Бессмертных, волею судеб, а вернее, волею нечеловеческого разума оказавшихся у колыбели нашего народа и нашей государственности. События эпохи Переворота доказали всем, что ничего сверхчеловеческого в Бессмертных нет, однако и сейчас иные историки окутывают героической дымкой их деятельность в дни Начала, пытаясь создать культ полубогов, явно кому-то выгодный. Некоторая фривольность стиля Красовского-Зартак вполне извинительна: его книга, являясь первым художественно-историческим произведением о той эпохе, должна служить противовесом всем полунаучным трудам, написанным, вольно или невольно, под дудку Бессмертных.

О художественных достоинствах книги много распространяться не станем, отметим лишь, что рукопись получила одобрение ценителя, которого, смеем думать, трудно упрекнуть в дурном вкусе или пристрастности. Король, чьими подданными являются и Бессмертные (хоть в последнее время они склонны об этом забывать), одобрил книгу и повелел издать ее тиражом, ясно свидетельствующим об актуальности поднятой темы и талантливости исполнения.


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

7 июля. Заседание Совета я провел в телеграфном стиле. Тяжело решать государственные дела вдумчиво, когда у тебя женщина в постели. Тем не менее постановили: построить три рыбацкие шаланды, кураторами этого дела назначить Крайновского и Маркелова; начать отстрел обезьян на пропитание; сегодня вечером, для внезапности, мне съездить на Лужайку в целях борьбы с нарушителями винной монополии.

Что же мне теперь с ней делать? Боялся, начнет в жены набиваться; нет, на это ума хватило. Вообще, что примечательно, никаких раскаяний, а в постели освоилась так быстро, словно под мужиком родилась…

Вот ведь дурак е…вый! Отомстил, называется! «Повешусь у соседа на воротах, чтобы к нему милиция приехала». Сегодня поймал себя при беседе с Жуковым на мысли: знает, не знает? Так нельзя. У Стася, вон, каждую дискотеку новая. Попросить, что ли, чтобы Анечку тоже охмурил?..

Малян сегодня изучал колонию с видом инспектора, присланного от Хозяев. В столовой: хлебнет суп – и замрет, прислушиваясь к ощущениям.

Кстати, Анечка в порыве откровенности что-то там рассказывала о былой влюбленности в Маляна. Через кого бы ему намекнуть, что лучший способ подпортить координатору его злобные тоталитарные планы – это увести у него любовницу?

Я уже писал о допотопной приставке, которую Маркелов, Бобровский и радиогруппа соорудили для новомосковской рации, чтобы хоть как-то улучшить качество связи. Вчера в виде поощрения пятерым особо отличившимся установили на неделю доппаек. Вот такие у нас награды пока… Вернее, четырем действительно отличившимся и Глухачеву. Информатора своего я поддержал, но осторожненько. Пока получается, что он мой личный осведомитель, я ему ни жалованья, ничего не могу положить… В последнее время он заглох.

Глава XVIII

Глянуть смерти в лицо сами мы не могли,

Нам глаза завязали и к ней подвели…

А. Стругацкий, пер. с японского

Барказ усыпляюще покачивался, еле слышно скрипела мачта. Сквозь прозрачную дымку, заволокшую небо, звезды были не видны, однако просвечивали расплывчатые желтоватые пятна лун. От них было светло, на спокойной воде перекрещивались и лениво рябили отблески. Рядом, метрах в ста, неясной черной громадой высились холмы Дикого берега. Ближе подходить было опасно: под утро должен был начаться отлив, а кроме того, на берегу этом обитали сосланные панки. Коптящая свеча, упрятанная в фонарик на корме, тускло освещала груды рыбы, двух рыбаков, спавших, зарывшись в сети и какое-то тряпье, якорный канат, уходивший в воду, и вахтенного на носу. Вахтенный тоже дремал, плотно закутавшись в штормовку. На борту красной масляной краской было не очень ровно выведено: «Броненосец Потемкин».

«Броненосец» увлекся ловом на обширных мелководных пространствах близ западной части Дикого берега. Экипаж битых три часа возился с огромным, почти два метра в диаметре, камбалоподобным существом и не заметил наступления ночи. Решено было домой не возвращаться, а переночевать на месте, о чем и послали соответствующую радиограмму Крайновскому.

На еле заметной кромке, отделявшей море от неба, туман начал сгущаться, голубовато фосфоресцируя – незаметно для нерадивого наблюдателя, на уровне оттенков полутьмы, бесшумно. Светящаяся полоска как бы отлипла от горизонта, приблизилась, обрела вид туманного полумесяца, горящего все более и более четким, но мягким светом – и охватила барказ…

Вахтенный выпал из полудремы от того, что в груди запершило. Он открыл глаза: легкое голубоватое сияние окутывало барказ. Оно было гуще всего у самых бортов и у мачты, как бы растекаясь светящейся жидкостью, но ярче всего светилась рыба. Плоские облачка света зависли над лицами других рыбаков. Лица были голубые, как в кошмарном сне, из перекошенных ртов неслись хрипы. Ребята корчились, но почему-то не просыпались. Вахтенный почувствовал, что легкие начинают гореть, задержал дыхание, вскочил – к горлу подступила тошнота. Тут он заметил, что вокруг фонаря осталось свободное от свечения пространство – загадочный туман избегал огня. Рыбак принялся лихорадочно терзать мотор, который имелся на каждом барказе, но не использовался из соображений экономии топлива. Задыхаясь, проковылял на корму, схватил фонарь, жадно подышал стеариновым, но не обжигающим легкие воздухом, зажег запасной кусок парусины, начал размахивать им над головой.

Легкие жгло все сильнее. Его вырвало, на секунду полегчало. Парень сумел-таки завести мотор, зажег основной стаксель, но тут перед глазами все поплыло, и он повалился на груду рыбы. Голубоватое марево отступало от языков пламени, плясавших по парусине, а когда барказ вылетел на пологий песчаный берег, пронзительно скребя днищем, и вовсе отстало, осталось стоять над водой колышущейся туманной лентой…

* * *

…На лица было неприятно смотреть, они были словно изъедены мелкой коростой, искусаны муравьями. Видимо, из язвочек поглубже проступала кровь. Сейчас она засохла буроватыми точками.

Их было двое, и сейчас они спали, после того как Родион вкатил им лошадиные дозы пенициллина и снотворного. Третьему все это было уже не нужно. Третий, рыбак Владимир Омелюшкин, лежал в ординаторской мертвый, под белой простыней.

Казаков выглянул в окно. Корабелы, верфестроители побросали свои дела и столпились в районе причалов, вокруг двух бывших панков. Панки привели сюда «Броненосец Потемкин», обнаружив его утром на пляже, в полусотне метров от кромки отлива, они долго сталкивали его в воду. А Омелюшкин тем временем перестал уже хрипеть.

– …какой-то органический яд в виде аэрозоля, – докладывал Родион. У него было измученное лицо, резиновые перчатки он забыл снять и машинально их теребил. – Очевидно, мгновенно поражает трахейную систему, человек иначе устроен, чем здешние…

На кушетках сидели и слушали консулы, кого удалось собрать: Танеев, Маркелов, Крапивко, Шамаев, Левченко…

– Лица, видимо, изъедены чем-то вроде желудочного сока. Анализ я еще не проводил. Короче, вывод: барказ атаковало нечто вроде воздушного планктона. Микроскопические существа, живущие большой колонией, парящие в воздухе и отыскивающие жертвы, видимо, в приливной зоне. Я изучу судно. Там могли остаться неопаленные особи…

Наступило молчание. Казаков дернул щекой.

– Резюме не будет, – сказал он жестко. – Мстить тут некому. Все выводы сделает руководство флота. Вашей растерянности я не понимаю – за последние месяцы умерли сто с лишним хиппи; побеседуйте с добровольцами, они в день хоронили по пять человек! Это – первый из нас, верно. Но не последний! Мы на чужой планете. На его месте мог быть любой из нас, и в панику впадать по такому поводу нечего. Если вы думали, что мы пройдем по Теллуру под гром фанфар, мне жаль вас!

Железный канцлер, – пробормотал Леонид. Казаков пожал плечами.

– Николай, – сказал он Маркелову, – выдели приличного столяра, пусть… ну, гроб сколотит, что ли… И завтра с утра еще четверых, могилу выкопать. – Он поморщился. – Впрочем, вечером все обговорим.

Консулы тихо разошлись. Координатор, видимо, был прав, но все же казалось каждому, что и в чем-то виноват. За дверью Крапивко поймал Казакова за рукав.

– Сань, – сказал он. – Кстати, о железных канцлерах. Я так думаю, что уж если канцлер, то – железный. Понимаешь? Как у Выбегаллы: «Координатор должен быть шевалье сан пер э сан репрош»[8]. Чтобы не судачили. Самджа?[9]

– Хорошо, – медленно и неохотно ответил Казаков после паузы. – То есть ачха[10].


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

14 июня. Сегодня похоронили. На холмике, у самой приливной линии, на краю поля. Вместо памятника пока – большая доска с надписью, залп в небо полудюжины суровых Котят, краткая, но прочувствованная речь координатора. Телесная кукла зарыта в Теллур; живой Омелюшкин на Земле в нервном разладе, пытается примирить две памяти. Сознание этого мешало мне адекватно воспринимать ситуацию; для меня это была не смерть, а переселение в мир иной, а ведь воспримут как черствость. Или как стоическое, на римский манер, презрение?

Сегодня вдобавок избавился еще и от Аньки. Глупое слово – «избавился», словно утопил. Поговорили. Ужасно не люблю эдаких вот объяснений, всего корежит, но – пришлось. Конечно, одно дело – одна из нас, женщина, с точки зрения народа, «взрослая», да еще кто знал-то в народе, абер[11] совсем другое – одна из «них», немедленно поспешившая всем утереть носы. Восприняла все с напускным презрением, но без скандала. Впрочем, остался я в итоге с одними мечтаниями. Кстати, с ними я и должен был пребывать изначально, как истинный рыцарь.

Вчера дискотеку отменили, зато сегодня устроили поминки. Выдали на совершеннолетний нос по 75 граммов. Кстати, об алкоголе: вызывал к себе бригадира вернувшейся с Лужайки смены, полчаса корил его, тыча носом в их гнусное приспособление, а затем велел вместе с курсантами химгруппы (под бдительным оком Танеева!) изготовить усовершенствованный аппарат с фильтрами и медным змеевиком и впредь заготавливать гриб централизованно. Может, Малян поднимет хай, но самогонка – это полезно. Вот чем можно будет поощрять, в частности…

Кстати, Малян – тихий и скромный – вкалывает на кирпичном заводике, а вечерами что-то пишет. Мой скромный Глухачев помещается в том же бараке и ответственно заявляет, что ничего там не творится. Надо бы Маляна из барака вытащить, под каким-нибудь предлогом разместить покомфортнее. Свой все-таки. Избранничек…

* * *

Пахло чем-то смешанным: сладковатым пахло, зубоврачебно-медицинским, и спиртом тоже пахло. Форточку открыли, но в лаборатории все равно было душно, потому что в ней помещалось не менее десятка человек: все химики, прямо или косвенно принимавшие участие в научно-выверенных разработке и монтаже перегонного куба, Танеев, Родион как медицинский эксперт – и вездесущий координатор.

Вчера вечером Совет принял соломоново решение по питейным вопросам: коллективу химиков за перегонный куб выносилась благодарность, куб запереть в железный шкаф, опечатанный личными печатями Казакова и Родиона, и впредь использовать лишь по решению Совета. Всякие побочные самогонщики отныне жестоко карались, а первые экспериментальные десять литров браги (грибовухи) решено было распить совместно химиками и Советом. Предыдущие кустарные устройства и сивуха охотников были признаны юридически не существовавшими.

Распитие консульского баллона предполагалось вечером. Танеев и Казаков заявились к химикам, собственно, на халяву.

Эдик Крашенинников, надевший по такому случаю короткую белую курточку (униформу «стажеров», перешитую из лабораторного халата), аккуратно разлил по мензуркам светло-лиловую, белопенную жидкость и предложил тост за величие науки.

Все дружно опрокинули. Продукт величия науки напоминал очень скверный вермут, но наука утверждала наличие не менее 18 оборотов.

Второй тост, за интуицию, предложил Кирилл Есин. Еще неделю назад Есин был охотником, но следствие быстро установило его недюжинное химико-террористическое прошлое в интернате. Прижатый к стенке (в буквальном смысле: заскочив в избушку, он увидел посредине «аппарат» и ласково глядящего поверх него координатора, оперся на бревенчатую стенку, да так и стоял), Кирилл сознался в авторстве и был немедленно переведен в химгруппу, надел белый халат, но ожерелья из обезьяньих зубов не снял. Собственно, подкинув новым коллегам идею, он сам тут же переключился на способы получения из водорослей всякой необходимой химии.

Казаков сидел в доисторическом кожаном кресле, проеденном многими темными пятнами, и благосклонно озирал полки, шкафы, столы, заставленные и заваленные скляночками, мешочками, какими-то кореньями, штативами и горелками. Не хватало только чучела крокодила на потолке.

Молодые химики оживленно обсуждали между собой давешнюю дискотеку и застенчиво консультировались у Родиона по вопросам женской специфики. Танеев, примостившись на подлокотнике казаковского кресла, расспрашивал Крашенинникова о перспективах получения масел и бензина из угля, первая партия коего позавчера с помпой прибыла из Новомосковска.

Родион предложил выпить за женскую специфику. Выпили, затем Казаков, преодолевая размягченность и состояние легкой эйфории, поднялся из кресла.

– Ну, мы пошли, – сказал он, глядя на Танеева. Тот сделал несчастное лицо, но тоже встал. – Дела. Еще что изобретете – зовите.

– Кирилл скоро салат из морской капусты изобретет, – сказал рыжий Сабуров. – По интуиции.

– По капусте это ты специалист, – немедленно отозвался Есин. – И по аистам.

Координатор толком не разобрал, в чем смысл шутки, но Сабуров смешался, а химики хихикнули. Впрочем, и в самом деле было пора идти.

Они с Танеевым вышли, прошли по запыленным и пустым в этот предвечерний час длинным коридорам.

Солнце било в торцевые окна, возле потрескавшихся стен плясали искорки пыли. Юра направился к своим ангарам, а Александр спустился в подвал, где располагались различные подсобки – мастерские по ремонту одежды и обуви, парикмахерская, прачечная, – работавшие по вечерам и потому сейчас закрытые, а также «ювелирная палата».

Ювелирная мастерская была личным изобретением Казакова, хоть формально и подчинялась радиогруппе и металлогруппе. Там работали полтора человека: полдня за верстаком сидел курсант, выплавлявший и вытачивавший необходимые детальки из благородных металлов; кроме того, весь день и даже больше там трудился еще и Аркадий Кеслер – в бытность на Земле талантливый, хоть и начинающий, гравер, фарцовщик-металлист, промышлявший изготовлением всяческих значков, буковок и звезд, а на Теллуре произведенный в золотых дел мастера.

Аркадий отлил из свинца и посадил на деревянные ручки персональные печати для консулов, капитана Котов и «взрослых» медиков; по личной просьбе Стася Крайновского изготовил миниатюрные якорьки для штормовок курсантов-моряков, а сейчас лил ордена. Аркадий отличался честолюбием, а Казаков пообещал: закончив партию, Аркадий будет награжден орденом «За заслуги», но – самым небрежно изготовленным.

Смешно, но он очень старался. Баграт считал его симптомом крайне опасного явления, а «военные» избегали за злой язык.

Стажер, расположившийся за уютным столиком в углу, что-то делал крошечным паяльником, наблюдая за этим «чем-то» через лупу. На его столике был порядок, что разительно контрастировало с хаосом, окружавшим Кеслера: на трех столах грудой были навалены глиняные формочки, заготовки, половина серебряного блюда, золотистые горошины. Из небрежно распахнутой муфельной печки расходились нежное сиянье и жуткий жар, и над всем этим порхали длинные, похожие на обезьяньи, руки новоиспеченного ювелира. Он с поразительной быстротой находил нужную пилку или формочку. Над ним тоже явно не хватало крокодила.

– Сан Саныч, – раздраженно, не оборачиваясь, сказал Кеслер, – у меня ничего нет.

– Совсем? – уточнил Казаков.

– Совсем еще, – подтвердил Кеслер. – Ваши побрякушки в процессе, но вы все равно заходите… Как будто Аркадий Кеслер может вместе с золотом уехать за границу. Увы, Аркадию Кеслеру вот уже три месяца некуда дальше ехать!

– Химики говорят, что устойчивый лак потребует специальных изысканий, на что у нас нет времени, – невозмутимо сказал Казаков.

– Без специальных изысканий ваши химики способны создавать только пиво и сушеную рыбу. Но мне смешно с вас, координатор! Через какое-то время полезет краска с машин и прочего железа, и тогда все равно придется вести изыскания!

Казаков еще немного постоял у него над душой, чтобы показать, что имеет полное право заходить, когда захочет, затем вышел. Поднимаясь из подвала по запыленным, замусоренным ступеням, он мельком подумал, что надо бы в ближайшую субботу десятка два людей выделить на уборку территории, досадливо поморщился казенно-армейскому обороту мысли, вышел под низкое, унылое небо, остановился, огляделся.

– Товарищ координатор, – позвал сзади торопливый голос Валентина.

Казаков про себя поморщился. Он до сих пор еще не решил, какое обращение к нему лучше гармонировало бы с имиджем, но очевидно было, что консул, хоть и молодой, мог бы и не злоупотреблять титулатурой.

Все это промелькнуло за секунду, пока Александр оборачивался. На лице начальника радиостанции была изображена скорбь.

– На Клюкалке охотник погиб, – сообщил он, глядя куда-то вверх.

– Как? – глупо спросил координатор. Валентин пожал плечами.

– Без подробностей. Они просили выслать машину, я уже сообщил по внутренней в гараж…

Казаков пошел к гаражу, быстро, почти бегом, разбрызгивая жидкую грязь, истоптанную многими ногами. В голове назойливо билась глупая мысль: тахорг или обезьяны? Вдруг он понял, что мысль вовсе не глупая, что подоплекой она имела мгновенно проделанное подсознанием рассуждение: «Если обезьяны, виноват буду я, как распорядившийся охотиться на них». От осознания своей расчетливости стало паскудно, с другой стороны, он же не умер на самом деле… Это тоже казалось неуспокоительным: я представил нестерпимую боль от звериных зубов, предсмертный ужас. Тем временем координатор подошел к ангарам, машина на Клюкалку уже ушла. У Димы при себе была походная рация, но он не стал связываться с точкой: казалось непристойным выяснять, что да как.

Они сидели и ждали. А Казаков все пытался стряхнуть с себя ощущение напряженности и неловкости, посмотреть на дело со стороны как глава государства, и как Избранник, черт возьми… Но удалось это только после того, как попросил у Колосова сигарету. К черту, сколько еще будет смертей… Его собственная, кстати, тоже будет непременно насильственной. Эта мысль была неприятна, несмотря на всю неопределенность сроков. Тоже какой-нибудь хруст костей или пуля в затылок…

Машина пришла обратно почти через два часа. Покачиваясь на рытвинах, тентованный ЗИС подъехал к гаражам. Два охотника откинули борт и вытащили из темного чрева носилки с чем-то, накрытым мокрым от крови брезентом. Несколько рук приняли носилки и осторожно поставили на землю, словно лежащему на них человеку можно было причинить новые неприятности.

Казаков с выпяченной челюстью подошел, поднял угол брезента, следя, чтобы его действия не казались брезгливыми, секунду смотрел на лежащее, затем торопливо опустил угол и обернулся на окружающих. Окружающие, курсанты-мотористы, смотрелись бледновато. У охотников были каменные лица, но у одного – красноватые глаза.

– Как… случилось? – хрипло спросил координатор.

– Тахорг, – ответил охотник с припухлыми глазами. – Внезапно напал, Олег поскользнулся на корне. Не успел.

– А остальные где? – спросил координатор после паузы. Охотники посмотрели на него.

– Тахорг же ушел, – пояснил один из них. – Гонят.

– Отомстить? – уточнил Казаков. Охотник кивнул.

– Втроем не опасно?

– Опасно, когда внезапно, – устало пояснил охотник.

– А если с автоматом, то вообще не опасно, – тихо проговорил кто-то за спиной Казакова. Координатор сразу оценил и намек на историю с Майковым, и осуждение в свой адрес; а может быть, все это только показалось, и была просто реплика без задней мысли? Как бы то ни было, он смолчал. Ответил охотник, пожав плечами:

– С автоматом не охотятся. Дело не в автомате…


ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

…середина июня ознаменовалась первыми смертями среди граждан самого Первограда. Нужно отметить, вернувшись к хиппистской истории, что довольно жуткое вымирание хиппи на их островах оказало известное психологическое воздействие лишь на членов санитарных дружин, волею судеб работавших в основном могильщиками; остальных жителей это не затронуло. Кроме того, хиппи с самого начала воспринимались как нечто нечеловеческое, деградировавшее. Полторы сотни могил на островах вызывали куда меньший резонанс, чем две могилы на городском Кладбище. Итак, 13 июня при нападении на рыбацкий барказ ночесветок (явления, прежде неизвестного) погиб один из рыбаков; 21 июня при нападении ошалевшего приливного тахорга, которые считались уже истребленными в окрестностях города, был убит охотник с Точки-два (Клюкалки). Его товарищи в течение двух дней гонялись за тахоргом-убийцей, настигли, застрелили и водрузили его череп на могиле погибшего. Это, на мой взгляд, несколько варварское, но достаточно характерное проявление присущих им положительных качеств.

Эти две смерти в любом случае должны были стать лишь первыми в ряду наших потерь во враждебном мире, и координатор в данном случае занимал весьма достойную позицию, заявив, что мы ведем войну за выживание всех, а на войне не отступают из-за первых потерь. Однако нашлись некоторые, кто счел эти печальные, но неизбежные потери признаком порочности управления. Поползли шепотки о необходимости устранения охотников, отзыве Следопытов и вообще о переходе на ближайшие десятилетия к чисто растительной жизни за мощными стенами. Паникерам казалось, что таким образом они обеспечат себе полную безопасность. С другой стороны, эти настроения подогревали те, кто был недоволен известным превосходством Охотников над первоградскими обывателями. Выражалось это превосходство, в частности, в понятном предпочтении женского пола…

Выразителями подобных интересов в Совете явился консул Левченко, бригадир столяров, из молодых, и вообще-то сторонник Валери, но, видимо, оказавшийся большим роялистом, чем сам король. Предложение Левченко было отвергнуто (только Романова воздержалась). Но Казаков, чтобы успокоить общественное мнение, заявил, что все желающие могут уйти из Охотников и Следопытов. Ни одного такого не нашлось, так что люди, искренне озабоченные за их жизнь, удовлетворились, а лицемеры вынуждены были умолкнуть.

Из прочих знаменательных событий можно отметить следующее. На сто девяносто девятый день Переноса (11 июня) координатор, совершив тайный инспекторский налет на Точку-три, обнаружил там самогонное приспособление. Он не стал метать громы и молнии, ясно, видимо, понимая, что политика Горбачева здесь неуместна, а перевел изобретателя в курсанты химгруппы. Возможно, зря Совет уделил самогоноварению не меньше внимания, чем другим отраслям химии, но ясно, что монополия на подобный род продукции должна принадлежать государству.

207-й день: из Новомосковска прибыла первая партия угля, не очень черного, но достаточно горючего, что позволило с большей уверенностью смотреть в будущее. Через несколько дней химики провели первые обнадеживающие опыты по перегонке угля в нечто маслянистое, пока – на уровне пробирок, а Есин уже приступил к разработке взрывчаток.

На 210-й день наши бравые авиаторы совершили несколько первых робких полетов по кругу. В одном из полетов принял участие Казаков. Я считаю, что если с его стороны это и было жестом, то демонстрировал он не личную храбрость, а доверие к людям, освоившим непростую технику. Из частных бесед мне известно, что именно так восприняли это авиаторы. На следующий день по чисто практическим соображениям в воздух поднимался и я.

Где-то к этим дням началось употребление в пищу обезьятины. Мясные пайки сразу увеличились, а отказывались с гордым видом лишь немногие, да и те позднее присоединились к большинству.

Вторая половина июля принесла нам также теллурийский календарь. Казаков и Простева, достаточно точно определив продолжительность года и суток, внесли на Совет предложение о введении двух дополнительных месяцев по 28 дней в каждом: терпаля между мартом и февралем, считая его весенним, и тиберия между августом и сентябрем, относя его к осени. Кроме того, январь, июль и октябрь лишились 31-х чисел. Имя римского императора было воспринято мною в качестве месяца несколько юмористически, но я быстро обнаружил, что большинство народу императора такого не знают, а кроме того, я воздал должное академическому юмору, с которым оказался составлен ряд: «июль, август, тиберий».

Теллурийские сутки, как известно, на 10 минут короче земных. «Календарное» заседание Совета решило и эту проблему, служившую причиной многих недоразумений. Слесарно-механической группе совместно с механиками из радиогруппы было поручено в кратчайшие сроки переделать несколько часов в хронометры теллурийского времени. Впоследствии один такой хронометр был передан на хранение дежурному офицеру Котов, и гонг у караулки начал такое привычное отбивание часов: 7-го, 12-го, 18-го и 23-го.

На 217-й день (28 июня): состоялось вручение орденов Славы и «За заслуги» всем награжденным с момента Переноса. Несколько неуместным мне представляется награждение ювелира Кеслера: видимо, никак больше нельзя было заставить подобную личность работать добросовестно. Впрочем, орденские знаки он изготовил неплохо.

Вообще, этот период, июнь-июль, являет собой некоторое затихание борьбы фракций и самолюбий, описанное выше брожение из-за охотников – это чуть ли не единственный пример. Воспользуюсь случаем и опишу несколько сложившихся к тому времени течений. Они существуют и сейчас, но кое-что уже переменилось, и в дальнейшем будет интересно проследить их эволюцию.

Вооруженные силы летом политикой не интересовались и не хотели. Патрульная служба в условиях тридцатиградусной жары – дело нелегкое, а тут еще участились мелкие налеты обезьян на Периметр. Они не причиняли почти никакого материального ущерба, но держали личный состав в постоянном напряжении. Зато почти никто не выказал недовольства, когда во вновь отстроенном жилом бараке Котятам были отведены четырехместные комнаты. Последующие события подтвердили, что военные оказались наиболее патриотичной частью населения, способной стать выше личных интересов и уже на этом этапе осознать, что мы являемся гражданами Государства, а не просто невольными товарищами по кораблекрушению.

«Стажеры». Брошенные в свое время Маляном на произвол судьбы, они превратились в нечто вроде клуба интеллектуалов. Я не хочу давать оценку в целом: большинство из них прекрасно проявили себя в дни войны, но все же, им всегда было свойственно иронически-брюзгливое настроение. К лету в этот клуб входило около тридцати человек, в основном курсанты химгруппы, радиогруппы, биомедгруппы и геологической группы (разумеется, не все!), но также и некоторые эсэмгэшники, и даже два Следопыта. Для своих вечерних посиделок и для своеобразного щегольства они даже изобрели форму: нечто типа короткой куртки, перешитой из лабораторного халата, со множеством ненужных погончиков и карманчиков. Считая себя прообразом партии технократов, они, разумеется, не имели никаких четко осознанных целей. Впрочем, работали они добротно, с энтузиазмом занимались изучением теории. Их «президентом» вскоре после отречения Маляна был избран Э. Крашенинников, химик.

Корчевщики Крапивко превратились в аграриев. Часть из них (в основном, обслуживавшие технику и часто работавшие в гаражах) сблизилась с эсэмгэшниками, часть не интересовалась ничем, часть довольно злобно все осмеивала. Единой массы, как в первые месяцы, они уже не представляли. Тем меньше являлись таковой бывшие стеначи Маркелова, ушедшие кто в животноводы, кто в строители, кто в ремесленники. Кстати, мужская часть ремесленников (столяры, кожевенники, бытовые ремонтники и т. п.), то есть люди, занимавшиеся самым легким трудом, являлись чуть ли не единственным источником недовольства охотниками. Справедливость требует отметить, что их (ремесленников), часто и несправедливо, считали «полусачками», что не могло, разумеется, не раздражать.

Строители, по крайней мере в Первограде, также разделились. Особенно это было заметно при сравнении бригад плотников и вообще строителей жилья, которыми командовал валерьяновский комиссар Жуков, и отдельных бригад: судостроителей, элеваторщиков, рабочих кирпичного цеха и пр., сформированных из стеначей и по-прежнему подчиняющихся Маркелову. Последних отличала лояльность Совету, не исключавшая, впрочем, известной живости ума: монополия на анекдоты перешла в это время к ним. «Жуковцы» же, глядя в рот своему шефу, настроены были более оппозиционно, но в конкретное время – летом – эта оппозиция не имела конкретного объекта, на который могла бы излиться. К брюзжанию ремесленников обе группы строителей относились холодно.

Вообще, Жуков в это время как-то больше начинает общаться со «взрослыми» и, видимо, изменять свое первоначальное мнение о целях и политике Совета.

Наконец, рыбаки и моряки, подчиненные Крайновскому, остались совершенно нейтральными. Рыбаки, видимо, просто не имели времени и желания вникать во все предыдущие свары, и сейчас продолжали трудиться так же успешно. Крайновский с курсантами-моряками политикой тоже почти не интересовался. Правда, когда в порядке шутки он учредил для них знак различия – якорек на лацкане, – Малян немедленно решил, что Стас продался тоталитаристам.

Странно, я упустил из виду наших мотористов, или эсэмгэшников, – группу шоферов, дизелистов, курсантов-машинистов и т. п., руководимых Колосовым и Танеевым. Впрочем, особо распространяться о них нечего, это как были, так и остаются весьма надежные люди, так же, как и военные, понимающие, что понятие «гражданский долг» – не надоевшая липа, отброшенная еще на Земле, а нечто жизненно необходимое в наших условиях…

Глава XIX

Посылаю тебе, Постум, эти книги.

Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?

Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?

Все интриги, вероятно, да обжорство.

И. Бродский

Валерьян с начальственной лихостью подскочил к подъемному вороту и, крякнув, помог мужикам совершить несколько крутящих движений. Здоровенная корзина, сплетенная из корней тысячествольника, тяжко выплыла из неровного прямоугольника шахты и, кувыркнувшись, плюхнулась в угольную кучу.

Работали по старинке, ручным воротом: автокран, с диким скандалом истребованный у Совета, полетел и уже три дня упорно игнорировал усилия местных умельцев. На помощь из «столицы» ждали механиков с неизменной палочкой-выручалочкой, грузовичком-ремлетучкой. «Впрочем, оно и к лучшему, – подумал Валерьян, – когда еще наши доморощенные химики научатся перегонять добытый уголь в бензин? Да и ресурс у техники не вечный, надо привыкать обходиться тем, что имеем. Пусть будет ручной ворот, зато мускулы у ребят вон какие…»

Свежеизвлеченный уголь имел странный фиолетовый оттенок, был маслянист на ощупь, но для сжигания вполне годился. Выписанные из Первограда стажеры-химики не первую неделю ломали головы над его составом, тем паче что из пяти разработок три давали внешне неотличимые образцы, которые тем не менее разнились по теплоотдаче процентов на тридцать. «Тайна сия велика есть», – резюмировал Валерьян, но, из элементарной логики, приходилось долбать новые шурфы, причем вслепую: никаким закономерностям горючесть местного «черного золота» не подчинялась.

Ребята у подъемника работали, как всегда, шустро и слаженно. Правда, с ТБ[12], как всегда, был прокол – в одних набедренных повязках. Спецовки аккуратной кучкой валялись невдалеке под навесом, благо женщин поблизости не было. Хочешь не хочешь, а приходилось смотреть на это сквозь пальцы: одежда при работе издиралась моментально, да и жара всю последнюю неделю стояла невыносимая. Валерьян даже пожалел, что девицы лишаются такого зрелища: за последние месяцы ребятки изрядно побронзовели, бицепсы отрастили рельефные, любой культурист позавидует. Игорек, бригадир разработки, бросил свой совок и вразвалку приблизился к начальству.

– С чем пожаловал, командор?

Валерьян чуть поморщился от рукопожатия. Игорек, добродушный двухметровый гигант шестнадцати лет от роду, еще не научился соразмерять силы. Тело его, покрытое ровным слоем серебристой пыли, живо напоминало античные статуи.

– Да вот, на твое скульптурное мясо пришел поглазеть. Соскучился… – осклабился Валерьян. Этот полуфамильярный тон, усвоенный сразу после отъезда из метрополии, был оптимален: ребятки числили его «своим в доску», и в то же время соблюдалось должное расстояние.

– Жарко же, – смущенно пояснил Игорек. – Мы что, негры, в спецовках париться?

– Ладно, шут с вами. Чем порадуешь?

– Да по-прежнему. Работаем. Трилобитов парочку отрыли. Ничего интересного.

«Трилобитами» условно именовались встречающиеся в пластах окаменелости. Первое время ребятки, выуживая какую-нибудь лекалообразную раковину или шипастый панцирь, с радостными воплями тащили их прямо на стол к командору, но уже через неделю пришлось отвести под оные экспонаты отдельный барак – слишком до черта их накопилось, а сортировка и систематизация, естественно, откладывалась на неопределенное время. Не до того было, да и некому пока заниматься палеонтологией.

– Как пласт?

– Вниз уходит, но пока терпимо. Стойки бы нужно посолиднее. Слышь, шеф, будешь в столице, захвати в подарок земных бревнышек.

– Лады. – Валерьян заторопился. – Напужаю Самодержца обвалами. Ну, бывайте, чертенята…


Утренний обход закончился, пора было в резиденцию, на связь с метрополией. Валерьян бодро затрусил к поселку. Идти было минут пятнадцать, по солнцепеку. Это утреннее полуторачасовое мотание по объектам изрядно выматывало командора, но таковы правила игры: утром и вечером устраивать общий обход. Да и вообще, сидеть в своей штабной конторе приходилось редко – почти весь день на ногах. Валерьян загорел, осунулся, но в целом умудрялся выглядеть браво. Благо с выбором ребят он не ошибся: ограбил Серегу на самых-самых. Здесь, вдалеке от столичных склок, амбиций, грызни, дышалось легче. Поселок выстроили буквально за месяц, причем, по местным меркам, вполне комфортабельно, для себя старались. А переквалифицировавшись в шахтеры, бойцы, ласково переименованные им в «чертенят», воистину работали как черти, честно отрабатывая выбитую Валерьяном первую норму пайка.

С началом работ на шахте население поселка увеличилось еще на тридцать работников и ныне составляло сто пятьдесят три человека, из них три десятка девчонок. Девицы представляли собой сферу обслуживания и научный сектор, под землей им делать было нечего. Единственное, что беспокоило Валерьяна, – это взятые темпы. При всей вере в энтузиазм и сплоченность своего маленького лагеря, он сомневался: выдержат ли? А понижать нагрузки было опасно, дабы не разболтались. Правда, иногда казалось, что эта ежедневная перегрузка уже стала нормой, и по-иному ребята просто не смогут, не захотят. Что ж, дай бог. Ведь находят же силы и на флирт, а еще месяц назад об этом смешно было даже подумать: после ужина ребят хватало максимум на пару песен у костра и – спать, спать, спать…

Потом, конечно, проблема с девицами. Пацанье в возрасте полового перезревания, того и гляди грызться начнут, а большему количеству девчонок здесь просто нечего делать. И для этих-то тридцати занятия изобретались с натягом. Ну да ладно, разберемся…

Валерьян заскочил в штабную хибару за несколько минут до выхода в эфир и узрел Майкова, копошащегося возле рации. Военный комендант поселка также обладал правом пользования рацией, но с его, Валерьяна, ведома. Сейчас он явно нарушал конвенцию.

– Чем занимаешься? – недобро сощурился Валерьян.

– Рапорт вышестоящему начальству, – борзо отчеканил Анатолий.

По первости он еще с трудом привыкал к собственному лейтенантству, наглость и заискивание наблюдались в равных долях. Но после недавнего вызова в Кремль и вручения ордена осталась только наглость.

– Капитан Голубев вызывал на связь, – не моргнув глазом продолжал заливать орденоносец.

Валерьян слишком хорошо знал, что это брехня. Пользуясь терминологией Юлиана Семенова, Майков «работал» на Казакова. Предупредил Валерьяна об этом сам Голубев – бравый капитан «во имя укрепления благосостояния государства» стремился к соединению всех реальных политических сил и сейчас носился с идеей триумвирата, долженствующего спасти отечество. Спасение отечества виделось новоявленному Гаю Юлию в блоке своих военных, валерьяно-жуковских трудяг и, возможно, аграриев Крапивки. Бедняга главнокомандующий, вступив на непривычно скользкий путь политики, жутко метался и то слал проклятия пустопорожней демагогии Самодержца, то каялся и воскрешал в душе ростки былого пиетета перед «блестящими организаторскими способностями» Казакова.

– Вы, товарищ лейтенант… – Майков был единственным человеком в поселке, к которому Валерьян обращался на «вы», и это доводило «старого служаку» до бешенства, – обязаны докладывать мне о своих выходах в эфир, за исключением чрезвычайных обстоятельств. Потрудитесь впредь точно соблюдать инструкции. Можете идти. – И Валерьян картинно указал на дверь. Анатолий, на последнем градусе беленения, развернулся и, нарочито медленно чеканя шаг, очистил помещение. Из-за аккуратно прикрытой двери до Валерьянова слуха донесся отборный мат и сдавленное рычание.


ИЗ ПИСЬМА С. ЖУКОВА КОНСУЛУ ВАЛЕРИ

…старый е…ливый бородатый орангутанг! Как твое ничего? В нашем гадюшнике разнообразно, но скучно. Самодержец говорлив (как всегда – гладко). Баграт ленив и смиренен. Прочие – по-прежнему. Новость: Саня распрощался со своей самочкой, и теперь она курсирует из рук в руки, то хвастаясь во всеуслышание, то хныча в жилетку. У нас родился новый вид спорта, именуемый «молочный брат Координатора». Желающих, как сам понимаешь, немало, да и я сам, старый козел, не прошел мимо. Настоятельно рекомендую.

О деле: лично у меня все о'кей, без сучка без задоринки. Выполняю и перевыполняю. Ребята в норме. С прочими смутно. То есть функционируют-то они все вроде бы нормально, но как-то вяло, из-под палки. Жара, наверное, да еще смерти эти. Впрочем, пусть все так остается подольше – свар нет, дело худо-бедно делается. Маня вроде бы зарывается в меру. Левченке я от твоего имени настучал по репе, да он и сам осознал вроде бы.

Собственно, все. Жму лапу. Привет Вике.

* * *

Вошла Вика. Валерьян, полуобернувшись, кивнул:

– Молодец, что заскочила. Как ты?

– Устала. Ты не ужинал? – Она подошла сзади, положила руки на плечи и, наклонившись, чмокнула Валерьяна в шевелюру. – Я сейчас что-нибудь соображу…

Притащив с камбуза холодную жратву, она засуетилась вокруг стола, продолжая рассказывать:

– Ничего страшного, мелочи: пара ссадин и один солнечный удар. Слушай, ты бы повлиял, что ли? Они на этом солнцепеке скоро штабелями падать начнут. Со зверюгами возилась… Тебе не интересно? – Валерьян клевал носом, лежащие на столе бумаги двоились в глазах, слова сливались в радужные чернильные пятна.

– Прости, замотался совсем. Не спал целую вечность… – Он рывком вскочил и попытался потянуться, после чего молниеносно сграбастал Вику и чмокнул в нос. – Не сердись, все равно я в этом ничего не понимаю.

Вика все свободное время посвящала изучению теллурийской фауны, ее лаборатория была завалена разнообразными чучелами, банками с заспиртованными монстрами или частями оных, хитиновой скорлупой и тому подобным зоологическим хламом.

– Кстати, хочешь хохму? Долго думал, что делать с названьицем, которым наградил нас Самодержец, а тут сегодня Алик со второй шахты выдал: «Старые Васюки». Как? Новая Москва – Старые Васюки. Самодержец лопнет от негодования…

* * *

С ней было до изумления легко. Приехав в поселок, Вика поселилась у Валерьяна, начхав на все пересуды. Впрочем, население восприняло это как само собой разумеющееся. Оказалось, что главное – не скрываться, не устраивать жутких тайн и игры в романтику. Спокойно и просто – два взрослых человека живут вместе. А пуркуа бы и не па?[13] Казаков со своим проектом закона о семье как ячейке общества, естественно, был взбешен, но вмешиваться не пожелал: угнетала двойственность ситуации.

Собственно, отношения между ними были почти супружескими, и в этом «почти» была основная прелесть и, пожалуй, прочность. Никто никому ничего не обещал, с самого начала правила игры были установлены достаточно четко: как только кому-либо становится в тягость, он уходит, не вдаваясь ни в какие объяснения. Вика оказалась великолепной партнершей, но главное заключалось не в сексе: больше всего Валерьян любил, уже после близости, уткнуться головой в грудь и лежать так, долго, очень долго, начисто отключаясь от дневной суетни, забывая эротику, блаженно расслабившись, вслушиваясь, как в музыку, в стук ее сердца.

Она относилась к нему полудружески-полуматерински, и основным чувством, объединившим их, стала ровная, светлая благодарность за то, что они еще вместе, за покой, подаренный друг другу.

– Что ты пишешь? – мельком поинтересовалась Вика и, заметив смущение, бодро заключила: – Хватит, давай ужинать!

Они сели за стол.

* * *

До подъема оставалось четыре с половиной часа, и Вика уже давно спала, разметавшись и тихо постанывая. Валерьян захлопнул книгу и выключил свет. Уже несколько ночей он, урывками выкраивая пару часов от сна, пытался осмыслить казаковскую информацию о «единственно сущих». Привыкнуть к собственному бессмертию было трудно, чертовски трудно – стеклянный кокон отчуждения сомкнулся вокруг него, и немыслимо было спокойно смотреть в глаза своим младым питомцам, которых ему было суждено пережить.

Вика натянула на голову простыню и, пробормотав что-то, перевернулась на бок, свернувшись калачиком. Валерьян помедлил секунду. Бесшумно ткнул кулаком в стену. Бесшумно разделся и лег рядом, обхватив ее за плечи и пристроив голову к себе под мышку. Бесшумно, моментально уснул.

На столе остался в раскрытом состоянии толстый синий блокнот. Надпись на первом листе гласила: «Психология бессмертных».

* * *

– Товарищ консул, геодезическая партия номер три прибыла. Задание выполнено полностью, исследование квадрата Д-7 завершено. Начальник партии старший геодезист Имантс! – без тени улыбки отрапортовала Инга. – Мы провели картографическую съемку местности к северо-западу от озера Серебристого. Обнаружено несколько источников минеральных вод, геологом Андреевой найдены образцы пород, похожих на бокситы. В восьмидесяти семи километрах к северо-западу от лагеря обнаружена крупная река, текущая на запад; истоки, судя по всему, должны быть на наших холмах. Мы назвали ее Двина.

Валерьяна корежило от этого официального тона, он старательно отводил глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь нейтральном: на книжной полке, сковородке с остатками высохшей яичницы, на тусклой обломанной пуговице ее штормовки. Маленькая геодезистка заметно вытянулась за эти месяцы, черты лица заострились и стали какими-то мелкими, она еще больше похудела, стала почти костлявой, немного горбилась.

Прежнее ледяное скандинавское обаяние, когда-то прельстившее Валерьяна, улетучилось, но он по-прежнему боялся смотреть в эти спокойные, непрощающе-лучистые глаза. Инга безмятежно продолжала:

– Окончательный отчет будет представлен вам через два дня. И еще… – Она помедлила, отбирая наиболее емкую формулировку. – В северном секторе квадрата Д-7 обнаружено явление, не поддающееся пока объяснению.


ПРЕДЫСТОРИЯ

К вопросу о Хозяевах.

ПСС В. Валери, т. 1. Первоград:

Академия, 2131/144 г. т. э.

…в силу вышеизложенного, вопрос о Хозяевах стоит ныне перед нами с остротой, не характерной даже для смутных дней Первого Установления. Спрос породил обилие псевдонаучных спекуляций и скандальных теорий, лежащих скорее в области фантастики, нежели собственно науки. Данный труд имеет своей целью уточнение ряда фактов, очевидцем которых довелось быть автору…

…14 июля экспедицией И.Г.Имантс были обнаружены Большие Карстовые пещеры, само существование коих подвергается ныне сомнению рядом дерзких молодых исследователей. 19 июля я во главе исследовательской группы приступил к изучению находки. В первый же день мы нашли в одной из тупиковых ветвей широко разветвленной сети подземных переходов колодец, до половины наполненный скелетами пресловутых троллей. Большинство из них было убито, очевидно, ударом в затылок. Вперемешку со скелетами автохтонов было обнаружено некоторое количество человеческих костей верхних конечностей. Напрашивающийся вывод – отсекновение руки как одна из форм наказания для государственных преступников.

Далее экспедиция разделилась. Консул Романова с сотрудниками осталась на поверхности, дабы продолжить изучение колодца и эмблематики, украшавшей вход в Пещеры (стилизованные рыцарские гербы с изображением тахоргов, орохо, троллей и пр.; кстати, наличие орохо на гербах культуры «замковников» позволяет сделать ряд интересных предположений. Очевидно, зона их влияния простиралась гораздо дальше, чем принято считать ныне. Как минимум можно предположить, что они предпринимали веке в XII–XIII экспедиции вглубь материка, вплоть до сплошной полосы лесостепей на северо-востоке Гондваны, ареала обитания орохо).

Другая часть экспедиции, в которую входили я, И. Имантс и двое геологов, углубилась в пещеры. За время 49-часового пребывания под землей мы успели обнаружить останки более чем полусотни автохтонов, причем большинство было приковано к обломкам какого-то горнопроходческого инвентаря (мы обнаружили окончательно обветшавшие остатки четырехколесной тележки). По-видимому, Пещеры служили «замковникам» для добычи каких-то минералов. Каких именно – остается загадкой. В качестве рабочей силы использовался рабский труд прирученных троллей.

…Стены подземного зала были покрыты странным фосфоресцирующим орнаментом, причем изображение явно объемное, близкое к голографическому. Мы уже перестали обращать внимание на постоянно попадавшиеся скелеты автохтонов и человеческие кости, разбросанные вперемешку с проржавевшими рыцарскими доспехами и оружием. В глубине зала мерцала ало-розовым сквозным светом некая кристаллическая конструкция. Больше всего это напоминало остекленевшего кальмара, приподнявшегося на щупальцах. Конструкция была полупрозрачной, пульсирующий свет явно исходил изнутри. Бронированный кабель, выведший нас к залу, уходил куда-то в недра этого сооружения.

О том, что система действует, свидетельствовало сухое ритмичное пощелкивание, синфазное световой пульсации.

…моя преступная халатность, граничащая с идиотизмом. Я вступил под своды конструкции первым. Дальнейшее: резкая голубая вспышка, сменившая розовое мерцание, почва, уходящая из-под ног, полет куда-то вниз, в тягучую ледяную воду, жуткий сухой треск за спиной, и – через несколько секунд – глухой грохот обвала – вспоминается с трудом, обрывками. Через два часа подземный поток выплюнул меня, совсем окоченевшего, на глинистый берег Двины.

…можно только догадываться. Очевидно, они погибли мгновенно от мощнейшего электрического разряда (нечто вроде разряда атмосферного электричества, обычной молнии), прошившего всю систему подземных коридоров и вызвавшего, в конечном счете, оседание породы. Группа Романовой, по счастью находившаяся в этот момент за пределами пещеры, наблюдала, как колоссальная базальтовая глыба бесшумно блокировала вход, и лишь через несколько секунд началось микроземлетрясение, приведшее к обвалу Пещер. Задним числом выскажу ряд предположений. На мой взгляд, Пещеры являлись либо стратегическим, либо «мозговым» центром Седьмой Гибридной Культуры. Косвенным доказательством этого служит тот факт, что, несмотря на обилие находок и сравнительную изученность наследия «замковников», ничего подобного по настоящий день не обнаружено. По-видимому, появление органики (то есть моего тела) под сводами центральной конструкции привело к срабатыванию сигнализации, следствием чего и было блокирование выхода и электрический разряд. Обвал же, скорее всего, стал незапланированным побочным эффектом общей ветхости всего сооружения. Как бы то ни было, мы можем только гадать о предназначении этого комплекса, созданного явно не без участия Хозяев, и его месте в культуре «замковников»…

…попытаюсь высказать ряд абстрактных умствований на предмет Гибридных Культур. Сразу оговариваюсь: в мои намерения не входит создание стройной теории и тем более очередных гипотез о природе и целях Хозяев. Отмечу только, что абсолютно согласен в данном вопросе с положением широко известной лекции лорда Казакова (см. документ 2) о явно негуманоидной природе Хозяев и, следовательно, бессмысленности приписывания им человеческих мотивировок.

Наличие памятников Гибридных Культур на настоящее время позволяет отнести начало Эксперимента ориентировочно на 2200 лет назад, причем каждая из «подопытных» культур обладала гибридизацией по тому или иному неповторяющемуся признаку. Закономерность в последовательной гибридизации не прослеживается. На настоящее время обнаружены следы семи Гибридных Культур, причем последняя (7-я Гибридная) прекратила свое существование в XVII–XVIII вв. На мой взгляд, наиболее убедительные соображения о причинах гибели «замковников» высказаны в трудах Богданова и Казакова. Тем не менее гарантий того, что отдельные представители этих культур не дожили до наших дней, естественно, не существует.

Отметая достаточно беспочвенные гипотезы Маляна, Сенъковского и Уайлдера о нелинейной гибридизации, высказываю предположение, что именно гибридностъ по одному (как правило – достаточно абсурдно выбранному) признаку послужила причиной гибели всех семи культур. Как ни парадоксально, это положение ничуть не противоречит казаковской теории о гибели «замковников» вследствие бунта прирученных троллей, ибо естественная эволюция на протяжении столь краткого отрезка времени никоим образом не могла привести к стремительному скачку в самосознании автохтонов. Возникает вопрос: а не являлись ли компьютерные комплексы «замковников» лишь инструментом, орудием гибридизации человека с местным этническим элементом? Как известно, назначение компьютерных сетей составляет загадку и по сей день, вследствие автоматического самоуничтожения оных при обнаружении. Бесспорно одно: аналогов с «земной» техникой эти механизмы не имеют.

…до сих пор остается загадкой судьба так называемой Пятой Гибридной Культуры. Сомнения вызывает даже правомерность выделения в отдельную культуру колоссальной воронки, обнаруженной 18 лет назад экспедицией Руби в районе Карфагенского горного массива. Происхождение воронки – очевидно, термоядерный взрыв…

В заключение беру на себя смелость сделать вывод, что наш Перенос, впервые предпринятый Хозяевами так массированно и интернационально, является Первой Негибридной Культурой Теллура. Собственно, деление на матрикантов и единственно сущих, единственный «нечеловеческий» компонент нашей культуры, является, вероятно, методологическим приемом Хозяев, но никоим образом не основой «постановки задачи». Хотя черт его знает…


МЕМУАРЫ ВАЛЕРЬЯНА

24 июля. Нелепо. Не знаю, что делать, – нужно ехать в столицу, объяснять, докладывать, высказывать соображения. Нужно мудро руководить поселком, нужно держаться как ни в чем ни бывало. Нужно, нужно, нужно…

Три человека погибли. Наверное, если бы точно знать, что по моей вине, было бы легче. А так, вроде бы все правильно – «первым шагнул навстречу опасности». Только они погибли, а я – нет. Остался наедине со своим бессмертием. Три жизни…

Когда я через сутки добрался до поселка, Вика уже уехала с докладом в Первоград. Ребята сказали, что у нее прорезались первые седые волосы. Ликованию подопечных не было предела – как быстро все-таки забывается смерть. Меня качали, хлопали по плечу, не могли надышаться. Помрачневший Майков, успевший было взять все в свои руки, бродил вокруг аки пес побитый. Саня орал в рацию что-то радостное и сумбурное…


26 июля. Только что закончился Совет. Рассказал я в деталях о случившемся, а заодно поведал об успехах и перспективах нашей угледобывающей отрасли. Успехи впечатляющие, теперь зимой точно не замерзнем. А если еще и исправный кран выделите, так и совсем точно не замерзнем, компрене ву?[14] «Земной» лес для опор обещали дать, а вот самосвал – черта лысого. Принято соломоново решение быть осторожнее со следами «предшественников». Ингу наградили орденом – посмертно, ясное дело. Такие дела…

26 июля, почти ночь. Навестил Баграт. Ленивец превозмог лень, дабы навестить старого друга – героический поступок. Бедняге, судя по всему, несладко, пашет наравне с прочими и не чирикает. Информация о бессмертии его здорово приплюснула. Хвастался, что начал большой труд. «Введение в теллурийскую политэкономию» называется. Я не поленился взглянуть и узрел толстенную общую тетрадь с изрядно засаленными корочками. На корочках – заглавие. Красивыми большими буквами. Стилизованное под готику. Полстранички введения, написанного характерным размашистым почерком, оповещает, что автор ставит своей целью «указать на альтернативные пути развития теллурийской экономики и, следовательно, всего социума в целом». Далее, наименование первой главы: «Краткое введение в теорию тонких социальных структур», и целая тетрадь девственно чистых листов. Только где-то посредине наискось, размашисто написано: «…ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ!!!», да ближе к концу – что-то про структуральный анализ экономики. Баграт поведал, что эпиграфов будет два: один из Мандельштама и один из Питирима Сорокина (он уже неделю занимается их отбором) – и что на 28-й странице он намерен вступить в дискуссию с Парето и Казаковым сразу. Грустно…


27 июля, раннее утро. Они все с ума посходили! Был Саня. Поведал, что начал большой труд. «Введение в теорию государства» называется. Накатал уже десять машинописных страниц. Читать я не стал – и без того понятно, что между строчек будет проступать стилизованными готическими буквами: «ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ТОТАЛИТАРИЗАЦИЯ!!!» Грустно…

Благо сегодня после обеда уезжаю к себе в Старые Басюки, хватит с меня заседаний, нашептываний на ухо, выяснений отношений, крысиной возни. Одно хорошо – повидался с Серегой. Правда, поговорить толком не удалось, замотан до крайности. Бедняге не повезло: все мои политические и просто противники «по наследству» переключились на него. Впрочем, он реагирует вполне сносно: пусть трындят, дескать, лишь бы работать не мешали.

Отклонил предложение борзого младого президента «стажеров» выступить с докладом о своих приключениях. Это, дескать, предоставило бы нам ценный материал для научных изысканий. Дудки! Посмотрел я на него, и еще грустнее сделалось – воистину, Маркс был мудр в своем афоризме[15]. Если Баграт, при всей своей хронической лености, фигура, безусловно, драматическая, то этот – уже яркий представитель комедийного жанра. Пижонская белая курточка, пижонский коктейль из дурно переваренного Сартра и Шпенглера, о коем знает явно понаслышке, и эдакая манера цедить слова по-менторски. Пришлось срезать. Мисюсь (тьфу ты, Баграт!), где ты?


27 июля. Полтора часа до отправки домой. В завершение, для коллекции, был Голубев. Толковал о необходимости пресловутого триумвирата. Правда, я смутно представляю себя в одной упряжке с ним и Крапивной, но идея здравая. Слишком не любит Саня неформальных лидеров рядом со своей персоной, слишком уверен в собственной непогрешимости, слишком хочет остаться у кормила на веки вечные, слишком много «слишком»… Так что во избежание. Правда, пока он действует в допустимых пределах – слишком не зарывается, ну да посмотрим…

И еще – слишком остро ощущает он шаткость своего положения: колосс на глиняных ногах, эдакий буфер, дабы Совет не перелаялся. Плюс случайность выдвижения (выбор Хозяев), помноженная на высококачественную демагогию.

Голубев тоже пишет. Большой труд. «Введение в проблемы поддержания правопорядка» называется. 57 листов мелким каллиграфическим почерком. Грустно…

Глава XX

…И потом объявили святой.

И отпели, и похоронили —

А она и не знала, за что.

И. Ратушинская

Кеслер деловито скрючился над алюминиевым брусочком, выскабливая в нем углубления неприятно визжащим надфилем. Десяток уже готовых, блестящих и отполированных букв лежали слева. Справа ожидал кусок необработанного, блеклого стратегического металла, со скрипом и словесным надрывом выцыганенный Казаковым у слесарно-механической группы.

– Как дела? – поинтересовался координатор, бесшумно возникая за спиной.

– Дошел до буквы «и» в слове «передовую», – отозвался Кеслер, не переставая нежно елозить надфилем по металлу. – Я надеюсь, Сан Саныч, всех грядущих покойников мне не придется обшивать так парадно? В противном случае расширяйте заведение…

– Товарищ Кеслер! – Координатор на всякий случай изобразил праведный гнев. – Вы забываетесь! Это наши герои!

– Ах, боже ж мой! Вова и Олег тоже погибли не зазря, но удостоились простых дубовых досок. Я, Сан Саныч, испытываю лично к вам большое уважение, но не стоит делать из меня круглого болвана.

Казаков несколько секунд раздумчиво глядел на тощую, согбенную спину ювелира. Кеслер, как было сказано, отличался редкой ядовитостью, полным отсутствием пиетета и недюжинной цинической проницательностью. Вместе с тем он, кажется, ясно понимал, кому обязан своей удивительной должностью, не столь уж необходимой колонии, и недавним орденом.

– Аркадий, – негромко произнес Казаков. – Мнэ-э…


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

22 июля. Из Новомосковска сообщают, что Валери обнаружился. Один, мокрый, грязный, исцарапанный, но живой. Сутки брел через сайву, но бог миловал. В свете всех событий не знаю даже, радоваться или огорчаться, слишком уж много дел наворотил дружок-избранничек за последние месяцы. Разумеется, по радио я был сам восторг, Вика здесь (она приехала 12 часами раньше воскресения Валерьяна, совершенно ошалелая) плакала от радости… Короче, версия героического консула. Забравшись в глубокие тоннели, они обнаружили там массу чудес, фосфоресцирующие орнаменты на стенах, останки автохтонов, тележки, а в самом центре – нечто кристаллически-переплетенное, розовое, пульсирующее и щелкающее. Валери первым вступил под своды, и тут – молния, обвал, треск, его выбрасывает в подземный водосток, по счастью, с воздушной прослойкой под потолком. Пещеры оседают, от геодезистки Имантс и двух геологят ничего не остается.

У меня на самом деле нет слов от возмущения. Ладно, скорее всего, эта версия истинна. Маловероятно, чтобы Валери, скажем, убил всех своих спутников, а затем обрушил пещеры, дабы замести следы. Но все равно, остается чудовищное фанфаронство, полнейшее пренебрежение жизнями, и своей, и чужими. Кристобалю Хунте было дозволено ставить эксперименты над собой и сотрудниками, но на то он и бывший Великий Инквизитор[16]… Скажи такое вслух – так Валери, пожалуй, в драку полезет. Или на него так информация о матрикантах подействовала, что гробит людей направо и налево? Самое паскудное, что мне придется молчать, делать вид, что ничего не случилось, и расточать улыбочки герою. Ну нет, все-таки я этого так не оставлю! Хоть косвенно.

Кстати, среди прочей чуши усердный Майков однажды донес, что, по слухам, циркулирующим среди Котят, Имантс ранее (в пору хиппистской экспедиции) была любовницей Валери. Синяя Борода… итить его…

Охотники приволокли из леса полдюжины связанных живых семикоз. Будем разводить. Бросили несколько человек на возведение козлятника рядом с крольчатником. Рабочая сила распыляется, рук нет… Не сегодня завтра Левченко снова затрындит о бесполезности Следопытов, а за компанию и половины курсантов… А, не хочу обо всем об этом сейчас писать. Надоело…

…26 июля. Сегодня в Первоград прибыл собственной персоной Валери. Встречать его высыпали в основном строители; любопытно было наблюдать затесавшегося в эту толпу потного и парадного Голубева. Что-то мой главком начинает юлить…

На Совете я держал долгую и взволнованную речь о заслугах трех погибших перед колонией и наукой. Надеюсь, Валерьяну было неуютно. Остальные, кажется, тоже что-то поняли – Вика, по крайней мере, второй день ходит мрачная, и ее с Валерьяном встреча была прохладной.

Вот интересно, дружок: чего больше в последней фразе – политического ехидства или ослепления отвергнутого любовника?

…короче, выдвинул я идею водрузить на нашем кладбище эдакий склеп-стелу, замуровав в нее капсулы с личными вещами погибших, увенчав монумент доской с металлической надписью «Погибшим при исполнении…» и т. д., Имантс посмертно наградить орденом Славы 1-й степени. После недолгого обсуждения деталей – постановили…

* * *

– Мнэ-э… тебе не кажется, что мы должны как-то отреагировать на их бессмысленную гибель? – Координатор явно нажимал на «мы». – То есть – мы все.

Кеслер оторвался от работы и покосился на Казакова.

– Как? Провести демонстрацию по поводу варварства замковников?

– Экий ты желчный, Аркадий, – поморщился Казаков, взял со стола какой-то эскиз. Повертел его в руках. – Впрочем, желчность – это вполне положительное свойство… Сам рисуешь?

– Конечно, – пожал плечами Кеслер. – А что?

– А ничего, – координатор вдруг развеселился. – Хорошо рисуешь, хоть в редакторы стенгазеты переводи. Ну, мне пора.

Дверь хлопнула. Аркадий еще несколько секунд раздумчиво почесывал лоб надфилем.

Медицинский коттедж стоял рядом с Дворцом. Координатор замедлил шаг, потом решительно распахнул дверь. Вика в белом халате сидела с ногами на кушетке, держала в руке что-то про акушерство и рассеянно поверх книги наблюдала за действиями методично-решительного курсанта, накладывавшего повязку на окровавленный участок чьей-то головы. Обладатель головы, сидевший спиной к двери, дергался и шипел. Курсант поглядывал на Вику. Вика не вмешивалась.

– Привет, – сказал Казаков бодрым голосом. Вика вздрогнула и нерешительно посмотрела на него. Курсант тоже посмотрел на него. Травмированный перестал шипеть и, в свою очередь, сделал попытку обернуться.

– Привет, – ответила Вика и опустила книгу на колени. Колени, голые и загорелые, нахально торчали из-под халата. Казаков отвел глаза, осведомился, что это там. Вика ответила, что вот на стройке козлятника бревно упало. Казаков пошутил, что хорошо, что на голову, иначе бы убило. Травмированный и Вика вежливо улыбнулись. Вика сказала, что техника безопасности на стройках вообще в безобразном состоянии. Казаков предложил сегодня же на Совете и обсудить.

– Ну, я пошел, – сказал он после секундной паузы. – Я вообще-то к Родиону.

– Ага, – ответила Вика.

Вышагивая по коридору, Александр материл себя за глупый визит и даже морщился от неудобства. Впрочем, в ее глазах было что-то интересное… растерянность какая-то. «Физиогномист фигов», – укорил себя еще раз Казаков, распахивая соседнюю дверь. Там две девицы-курсистки (или курсантки? А, впрочем, неважно…) наперебой зачитывали друг другу смачные отрывки из «Введения в акушерство» и сдавленно хихикали. Увидев мрачного координатора, они с перепугу захлопнули книгу. Одна покраснела, а другая невинно улыбнулась. У этой халатик вообще доходил только до середины бедер и, в довершение картины, был расстегнут сверху на две пуговицы.

«С ума посходили», – думал Казаков, распахивая двери и обнаруживая там экономно одетых девиц, ставящих опыты, что-то режущих, но с неизменными акушерскими справочниками. Наконец в одном из кабинетов он обнаружил Синельникова.

Родион сидел за массивным столом и делал выписки из очень знакомой книги. Рядом лежали еще две. Казаков подошел, посмотрел: «Патологические явления при родах», «Справочник сельского гинеколога».

– Нас, кажется, ждет демографический взрыв? – спросил он, улыбаясь. Родион оторвался от писанины.

– Ждет. Между прочим, пора принимать меры, иначе мы похороним треть младенцев.

– Ну! – Казаков поднял брови.

– Не «ну», а слушай. – Синельников выбрался из кресла, сел на ручку и начал загибать пальцы. – В конце октября рожает твоя крестница, Аллочка из панков. Она уже у меня на наблюдении. В ноябре-декабре еще две ранние пташки, а потом должно прорвать – в январе-марте я ожидаю больше трех десятков родов, да и то, наверное, еще не все ко мне обратились. Ты представляешь? Бог с ними, с родами: мы с Викой как-нибудь управимся, вот еще молодежь подсобит, но ты представь – ведь нужны пеленки, нужна меховая одежда для младенцев, нужна масса теплой воды, молоко еще откуда-то нужно…

«Господи, вот об этом еще думать! Проклятье, свалить бы все это на Валерьяна и посмотреть…» – пронеслось в голове замордованного главы государства, а вслух он привычно сказал:

– Ну конечно! Мы примем меры. Составь к завтрему докладик, что нужно конкретно: очевидно, отапливаемый родильный дом, да? Одежда там, пеленки… вот посчитай и доложишь на Совете, поставим в первоочередные задачи.

Выйдя из «гошпитали», координатор по влажному зною, проклиная и июль, и август, и заодно нововведенный тиберий, поплелся обратно, в прохладу интерната, чтобы повидаться с эсэмгэшниками, упорно отказывавшимися на более низком уровне согласовывать вопрос об изготовлении для химиков железной углевозгонной печки.

– …А в таком случае мы не гарантируем больше ничего! – Коренастый крепыш, глава слесарно-механической группы, оторванный от станка, орал, пытаясь перекрыть лязг и визг, стоявший в обширном зале. Здесь, и больше нигде, штамповали, вытачивали, варили кружки, запасные лопасти для лодочных моторов, опасные бритвы, детали арбалетов, а в углу, обливаясь потом, небольшая толпа, состоявшая из эсэмгэшников, химиков, геологов и еще каких-то специалистов, возбужденно бурчала около муфельной печи, нескольких уродливых кожухов и груды бурого минерала: в последнее время предпринимались попытки выплавить железо из образцов низкокачественной руды, привезенных недавно из Скальной лощины.

– Вы повесили на нас все! – продолжал наседать Постышев. – СМГ туда, СМГ сюда! Что важнее, гражданин начальник: двести буржуек, которые приказано склепать к декабрю, или ваш уникальный агрегат, который приказано делать немедленно, бросив все свои дела? Вы уж выбирайте!

«Сюда бы Маляна, – устало подумал Казаков. – Пусть бы структурально порассуждал. Тема глобального труда: Тойнби, Парето и двести буржуек к зиме. И людей-то неоткуда снять…»

– Если мы вам на два часа удлиним рабочий день, – прокричал в ответ координатор, – с увеличением пайка и прочего снабжения на четверть, что скажете?

– Надо посоветоваться. Но вряд ли: ребята и без того зашиваются!

«Надобно бы по новой перепись произвесть, – думал слегка оглохший Казаков, идучи по коридорам интерната. – Не может быть, чтобы не нашлось человеческих резервов. Что там? Можно снова курсантов-морячков снять, на месяц в СМГ бросить, тут элеватор скоро закончат, там шаланды…»

Координатор представил себе лицо Крайновского при обсуждении вопроса о временной переквалификации морячков и вздрогнул, потому что из класса навстречу ему вышел Стась собственной персоной. На двери класса углем было начертано: «Навигацъкая коллѣгiа».

– Саня! – радостно воскликнул первый навигатор. – А я думал, что тебя теперь час искать придется. У нас план: надо бы «Тариэль» опробовать на ходу, так вот возникла идея – вдоль побережья на запад, к устью Двины. А?

– Ничего я не знаю, делайте, что хотите, – утомленно пробормотал Казаков.

– Сань, ты что, перегрелся? – Крайновский старательно поднял бровь. – Ты что, против? Почему?

– Разве я что сказал? Ладно, сегодня на Совете поговорим…

Казаков вспомнил, сколько дел вынесено на сегодняшний Совет, и застонал – про себя, разумеется…


ДНЕВНИК В. РОМАНОВОЙ

2 августа. Странно – чувствую себя последней шлюхой, хоть ничего особенного и не случилось. Дома на такие пустяки и внимания-то не обратила бы, разве что порадовалась – ах, какая неотразимая! Ах, первая красавица города! Страны, планеты и т. д. Саня позавчера с неотразимо-академическим юмором: «первая красавица на сто парсеков в округе»! Вообще чувство юмора у него то еще…

Что случилось? Да, я уже почти месяц не писала – сначала незачем было, не о чем плакаться, потом все это случилось… Глупо пытаться описать, что я испытывала, когда узнала, что Валера жив. Облегчение, радость, конечно, и какую-то неправильность, что ли… Не знаю, глупости, конечно, не было такой категории в нашей земной жизни, быть не могло. Там надо мной бы посмеялись: чего ж ты хочешь, дура? Мужик твой спасся… Сильный, веселый, нежный, умный, уравновешенный, не чета этому бешеному голубоглазому ребенку, а уж остальные и в подметки не годятся, так радуйся! Не могла, какие-то новые эмоции, что ли? Можно так сказать, или это будет слишком велеречиво: здесь… (полторы строчки зачеркнуты) черт, все как-то по-казаковски красиво и прямолинейно. Вот, дура, пишу и пишу, и все какую-то ерунду. Короче, как будто он виноват, что жив, раз они погибли, даже если он и первый шагнул… а как там на самом-то деле было? И что там было? Потом, эти две возлюбленные, погибшие по его вине за два месяца – то есть, конечно, я не испугалась, все-таки до такого маразма трудно дойти, но… Мрачный юморной мистицизм наедине с самой собой, потом еще это его через край бьющее жизнелюбие при встрече… В общем, уехал он без меня. Тут пошли какие-то шепотки, карикатуры эти страшные, геологи и геодезисты на дискотеке страшно подрались с плотниками – одним словом, не одна я испытывала это дурацкое чувство. Саня проявил себя классическим джентльменом, ни словом никого не обвинив…

Позавчера 30-е число, мой день рождения. Валерьян прислал пылкую радиограмму, полчаса нежно журчал в наушниках, но приехать, мол, никак не могу – рыхлые породы, частичные оседания… Ох, угробит он там еще дюжину народу, ну что за человек! Впрочем, ладно, короче, не очень-то и хотелось.

Вечер, праздник. Я махнула на все рукой, позвала своих гимназисточек, чтобы «никто не ушел обиженным»[17] (приехали! Никогда не думала, что цитатомания коснется и меня. Видно, быть этим книгам местной Библией). Тосты, конечно, эта земляничная гадость, Родька подкинул спирта мужикам, Леонид увивается вокруг длинноногой Светочки, демонстративно делая вид, что я ему друг, товарищ и сестра, Саня увивается вокруг меня, танцует, как медведь, но искупает это потоком медового красноречия, так что никто больше не решается подступиться, памятуя вечеринку на Первомай. Да, это я сейчас задним числом анализирую, а тогда было: сигарный дым, пьяный дурман, этакие все славные, особенно славный и ласковый Саня – и злой, нехороший, негеройский Валерьян. Недостойный, вот как.

Кто кого совратил – это еще вопрос. Смешно, но общение с девочкой Анечкой пошло Сане на пользу: он приобрел уверенность, которой раньше явно не хватало. Воистину, «уча – учишься сам»…

Удивительно, повторю, что эти события выбили меня из колеи. Ну, переспала со старым любовником, ну и что? А что делать-то?

Виновата перед Валеркой. Или нет? Чувствую так, уж во всяком случае, не собираюсь его насовсем менять на Казакова. С Саней гораздо, гораздо тяжелее, нервный он какой-то… Но и с Валерьяном по-прежнему уже не смогу, все-таки пещеры легли между нами. Или это скоро пройдет, забудется? Черт, запуталась совсем, пишу как по кругу, одно и то же, не знаю, что делать. С третьей стороны, в Новомосковске сейчас делать нечего, а проситься у Сани без нужды – вообще его с ума свести. Он сейчас затаился, как мышь. Как ребенок, скушавший банку варенья. Ждет, что будет, – ему, видимо, и хочется, и колется, и лестно меня, так сказать, «отбить», и мечтает быть скорбным рыцарем пропавшей дамы. По крайней мере, особо не пристает…

А вот сейчас взять и пойти по рукам. А, консулы мои?

* * *

Казаков остановился, по-хозяйски уперев руки в бок и озирая поле. Хлеба колыхались. Под носом координатора вглубь ровной глади золотистых колосьев убегала тропинка. Наличествовало и голубое небо, но общую идиллическую картину, милую сердцу почвенника, портили сторожевые вышки на горизонте.

– Рожь, – сказал из-за спины Казакова Леонид. Казаков обернулся и еще раз оглядел министра сельского хозяйства. Министр носил мешки под глазами и короткую каштановую бороду. Мятая расстегнутая рубашка обнажала рельефную загорелую грудь. На левом кармашке рубашки косо висела сине-голубая орденская ленточка.

– Вон там, – Крапивко мотнул головой, – дозревают картофельные грядки. Как ты знаешь, огурцы мои орлы уже добирают. Помидоры что-то отстают, и это плохо…

Казаков поморщился. Он вспомнил, какими криками и скандалами сопровождалось выделение охотников на засолку огурцов, квашение неожиданно быстро подошедшей к лету капусты и копчение рыбы.

– Ближе к делу, Лень. Все это я знаю.

– Саш, я тебе точно скажу вот что. Половина всего этого, – Крапивко обвел посевы широким жестом, – сгниет на корню, если ты не объявишь всеобщего государственного аврала.

– У вас же трактора, – слабо возразил координатор.

– Картошку тракторами не копают, – грустно объяснил Леонид. – Мы обеспечим рожь, мы обеспечим помидоры, морковь даже, прочую мелочь, но десять гектаров картошки придется убирать студенческими методами.

– Хорошо, – устало согласился Александр. – На Совете подсчитаем…

– Думается, это может вызвать недовольство, а?

– Ну? – Координатор помедлил. – Ну, говори, спец по народному настроению. Я же вижу, ты снова хочешь сказать что-то типа «шевалье сан пер»…

– Может, я был неправ? – неопределенно улыбнулся Крапивко.

– Прав, прав. Раскалывайся!

– Так вот, я так думаю, что раз недовольство будет и так, не стоит его обострять. Понимаешь? Карикатуру эту хорошо бы, скажем, дезауви… дезавуировать. А то у строителей руки от злости трясутся, а ты их еще на картошку бросишь!

Казаков улыбнулся своим мыслям. Пресловутая карикатура появилась на Доске через день после его памятного разговора с Кеслером. Черной тушью, контурно, но очень уверенно были изображены три лавки, за окнами которых – гробы, венки и траурные ленты. Над лавками надписи: «Похоронное бюро "НИМФА"», «Погребальная контора "Добро пожаловать"», «Похоронных дел мастер Безенчук и Кº»[18]. Перед лавками на длинной скамье сидят три изможденных человечка и с надеждой смотрят на Валери в комиссарской куртке, изображенного слева. Валери вещает: «Господа, расширяйте заведения! Я назначен вашим градоначальником!» На общем черно-белом фоне рисунка ярко выделялась синяя борода Валерьяна.

В первый же вечер карикатуру сорвали. Наутро на доске появилась копия, Казаков мягко справился у Жукова, как насчет свободы мнений. Жуков дико глянул, промолчал, карикатура осталась, строители ходили обозленные, участились стычки…

– Эта история будоражит даже моих, – помедлив, произнес Леонид. – Сань, заканчивай.

Казаков хотел было изумленно поднять бровь и спросить: «О чем это ты», но сдержался. При всей внешней безбашенности, Крапивко был человеком проницательным, а главное – пока еще доброжелательным.

– Хорошо, – ответил Александр. – Э-э… то есть ачха.

Крапивко улыбнулся.

– А представляешь, эта Светочка, – продолжил он без паузы, но совершенно другим голосом, – меня приятно удивила…

Вечером карикатуры не было. Вместо нее висел машинописный листок, извещавший, что свобода мнений не должна означать свободу оскорблений, что злопыхателям стоит вспомнить, что оскорбление достоинства граждан и провокации к подрыву единства объявлены преступлениями и что Совет сожалеет, что вовремя не отреагировал. Длинные казенные периоды выдавали автора с головой. Строители недовольно бурчали, но, в общем, успокоились достаточно быстро…

Глава XXI

Ты выбирала,

ты искала,

ты выискивала,

металась и ждала, играла в прятки,

и страхом

побеждала страх

разрыва близкого.

Ты заслужила.

Отдохни.

Теперь уж все в порядке.

М. Луконин

Пусть будет… Валерьян меланхолично поднес спичку к обрывкам жуковской цидулки. Застарелый друг не преминул отписать о Викином срыве. Боли не было. Была какая-то ноющая пустота и слоистость наплывающих, как в замедленной съемке, эпизодов: Вика в лаборатории; Вика на памятном заседании Совета – напряженный взгляд в сторону; Вика в комнате, ночью – в распахнутом халатике на голое тело, и пепельный свет обволакивает контуры, и он скользит пересохшими губами по двум едва намечающимся морщинкам на запрокинутом горле… Хватит!

В конце концов, их союз изначально подразумевал любые степени свободы для каждого. Этакий «оборонительный и наступательный» союз двух «белых волков», позволяющий синхронно двигаться по параллельным орбитам, периодически хвастаясь собственными победами. Это в теории, а на практике… На практике при первом же срыве возликовало пещерное чувство собственника, глубоко гнездящийся мужицкий эгоизм.

Если быть честным, то все, как ни крути, упиралось в собственный эгоизм, причем эгоизм сексуальный. Валерьян слишком дорожил этой глубоко взлелеянной иллюзией близости единственного тела, слишком страшился того, первого взгляда после близости, отчуждения, могущего легко скользнуть в этом взгляде. Собственно, страшился того, что случившееся необратимо отравит его собственные ощущения.

Оставалась нежность. Он чувствовал себя старым, безмерно старым после сообщения Казакова, после всего обрушившегося за последние месяцы. Он понимал, каково ей сейчас – девчонка, запутавшаяся маленькая девчонка. Она, как, впрочем, и все женщины, при всей здравости и опытности, таила в себе это ребяческое, безоглядное, способность жить минутой, даже секундой. Впрочем, за это он ее тоже, наверное, любил… Любил? Валерьян даже испугался этого недвусмысленного, впервые произнесенного. Хватит с него этой лирики, к черту!..

Самое смешное (и самое страшное), что объединяла их не только постель. Вика за эти два месяца стала, сумела стать другом. Другом почти единственным – с Серегой контакт был все более деловым. Они (или это тоже было игрой?) становились все необходимее друг другу, и оба, не в силах отказаться от въевшихся штампов, то бешено взбрыкивали, то снова бездумно не противились растворению друг в друге, этакому полумифическому слиянию «инь» и «ян», взаимопроникновению, составляющему новое, качественно новое целое. И все острее ощущается этот стеклянный барьер, Фроммовский барьер отчуждения, заложенный в самой психологической природе человека. Другие женщины ушли, пропали совсем, стали чем-то ирреальным. «Бледнорозовые пятна в серой утренней комнате…» Он даже установил для себя (не без доли самолюбования) своего рода негласный «односторонний мораторий»… Тьфу ты, снова!


ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

…действия координатора в последнее время не перестают вызывать у меня удивление. В то время как судьба колонии практически висит на волоске, назрел, можно сказать, экономический кризис, он своими действиями ставит наше общество на грань раскола. «Кризис верхов» в настоящее время смерти подобен. Действия Александра вызвали законное возмущение как трудящихся масс Жукова и Крапивки, так и моих военных. С чисто человеческой точки зрения их можно объяснить исключительно злорадной ревностью и мстительностью неудачливого соперника. Плюс – закономерное желание нанести удар по растущей популярности командора шахтеров. Слухи, намеки, всевозможные инсинуации, распространяемые любимчиком координатора Кеслером. Грязная история с карикатурами и тем более то, что Александр, пойдя на попятный и принеся извинения, публично признал свою причастность ко всей этой истории – все это действия, безусловно, порочащие высокое звание Главы Государства.

…Между сторонниками консула Валери и отдельными группками люмпен-интеллигенции, спровоцированными этой историей, имел место ряд ожесточенных стычек, закончившихся, к счастью, легкими телесными повреждениями. В результате, практически впервые, мои Коты вынуждены были выступить в новой ипостаси – встать на охрану спокойствия и правопорядка. Надо отдать им должное, дежурные патрули довольно оперативно сумели выступить против хулиганствующих элементов и предотвратить кровопролитие. Я выступил с предложением подвергнуть ряд задержанных примерному наказанию, но координатор, при поддержке молодых консулов, предпочел замять дело…

* * *

Вышенаписанное является частью моих беспорядочных дневниковых записей, сделанных непосредственно по горячим следам. Для большей объективности я, работая над хрониками, счел возможным включить этот отрывок, не изменив в нем ни слова. Позднейшие события по-иному расставили акценты и во многом изменили мои взгляды на происходящее. Роль координатора в истории с карикатурами была явно преувеличена консулом Л. Крапивко в личной беседе с автором этих строк…


АСПЕКТЫ ПСИХОЛОГИИ БЕССМЕРТНЫХ

ЯСС В. Валери, т. 2. 2131/144 г. т. э.

…Нетривиальностъ проблемы исключает использование «староземных» методов психологического анализа. Но, поскольку создание единой непротиворечивой психологической школы представляется для нас делом отдаленного будущего, я считаю возможным предложить вниманию читателей эти записки, не претендующие на всесторонность охвата, но обладающие как минимум одним достоинством – искренностью автора.

О нас, Бессмертных, написано много. Еще больше ненаписанного, распространяемого в народе на уровне анекдотов, баек, дурных легенд. Из нас то делают этаких «монстров» для запугивания маленьких детей, то всеблагих и премудрых суперменов, полубогов, дарованных Теллуру во процветание и благоденствие.

Надо сказать, что ряд легенд, вошедших в изустный свод «Жития единственно сущих», имеет основой реальные события, но гипертрофированные и расцвеченные фантазией пересказчиков до неузнаваемости и полной противоположности…

…для удобства изложения я воспользуюсь приемом отстранения, записей от третьего лица. Подчеркиваю, что записки эти предельно субъективны – мы в последнее время не только достаточно редко общаемся друг с другом, но даже предпочитаем избегать общения, если оно не вызвано какой-то внешней необходимостью. Я начал работу над этими записками во время Затворничества и окончил совсем недавно, уже приступив к исполнению обязанностей ректора Первоградского университета. Засим приношу извинения за многословность введения и отсылаю читателя к тексту…

…основная теза: Бессмертные прежде всего являются обыкновенными людьми. Получившая распространение концепция Иванюшкова о якобы «надпсихологии» единственно сущих бездоказательна и, мягко говоря, вызывает сомнения. Сама теза о диалектическом триединстве подсознания, сознания и подсознания, имеющая своей основой дурно переваренного Фрейда, представляется слишком механистичной. Впрочем, аргументы в пользу неправомерности подобной линейной экстраполяции на настоящее время вытекают исключительно из суммарности личного опыта самих Бессмертных, следовательно – тоже достаточно необъективны…

Стихийное распространение неофрейдизма в его самых ортодоксальных вариантах, механистическое перемежение полярно противоположных школ и концепций характерно в настоящее время для большинства молодых психологов. Причина этого, безусловно, кроется в сравнительной труднодоступности большинства оригинальных текстов наследия «староземной» психологической и философской мысли. Так, труды Фрейда, Фромма, Адлера и Юнга, вывезенные мной в момент Переноса, до сих пор существуют в единственном экземпляре, в библиотеке Первоградского университета. Впрочем, нужно отдать должное ряду молодых ученых, сумевших в условиях явно недостаточной информации разработать собственные теории, эклектичные в своей основе, но приведшие в конечном счете к ряду парадоксальных выводов. Имею в виду «Когнитивный гештальт-фрейдизм» Марка Розена и концепцию «сверхкомпенсации фрустраций», разрабатываемую в настоящее время группой Горева…

…является одним из интереснейших парадоксов психологии единственно сущих. Своеобразная инерционность комплекса информативного восприятия, в течение десятилетий накапливавшаяся чисто количественно, привела, уже в настоящее время, к ряду чисто качественных изменений. Так, Затворничество, объединившее на некоторый срок практически всех Бессмертных Полигона Казакова, было глубоко закономерным. Комплекс отчуждения, естественный для каждого носителя информации о собственном бессмертии, привел в конечном счете к искажению, ущербности и в ряде случаев – прямому разрыву связей с окружающим миром. Как ни парадоксально, но осознание собственного бессмертия сослужило им дурную службу. В наиболее примитивном варианте это был страх за свое биологическое существование, на более высоком уровне – осознание конечной бесплодности любого начинания, вытекающее из «размазывания» любых конкретных сроков в бесконечность. Впрочем, ряд самоубийств, произошедших именно в этот период, породил в среде затворников модную и по сей день философию «свободного выхода», уродливым следствием которой явилась печально известная «рулетка Бессмертных»…

…Период Затворничества стал для большинства из нас периодом «второго дыхания». Правильней было бы сказать даже – «второго рождения», ибо в довольно-таки краткий срок состояние предельной «законсервированности» привело к формированию так называемого «синдрома младенца», распространившегося со скоростью эпидемии среди всех затворников. В сущности, произошло следующее: моментальное расслоение личностного активного «Я»; чисто шизофреническое вычленение двух преемственно противоборствующих «Я» всех ступеней «утробно-психологического» развития (от хтонического фетишизма и анимизма до фрагментарности, «квантованности» изначальной психики). Весь процесс занимал от полутора до трех недель…

Психика единственно сущих, переболевших «синдромом младенца», уже в значительной степени отличалась от нормальной человеческой. После отмирания «первичного Я» и двух-трехдневной неуправляемости, аналогичной привычному «синдрому психических эквивалентов», целостность личности восстанавливалась полностью, причем преемственность памяти – на уровне фактов – сохранялась, приобретая, однако, совсем иную эмоциональную окраску. Впрочем, это уже слишком интимная область…

Можно с уверенностью сказать, что на данном этапе психология Бессмертных, характеризуясь некоей эпилептичной вязкостью мышления, в то же время является гораздо более гармоничной и потенциально способной к плюралистическому анализу, нежели психика «простого смертного». Естественно, огромный жизненный опыт…

* * *

Рассеянно насвистывая, Валерьян брел из столовки в свою резиденцию. Вокруг шумно суетились «чертенята» – перемывая косточки дамским любимцам, вскользь прохаживаясь насчет координатора, травя свежебородатые анекдоты – короче, всячески стараясь растормошить. После спасительно-изнурительного дня (устраняли аварию на второй шахте) голова была девственно пуста. Не осталось ничего, кроме всеподавляющей сонливости и предвкушения мускульной радости: лечь в прохладную постель и моментально отрубиться. Машинально он отвечал на какие-то вопросы, машинально же улыбался борзым подколкам, машинально переставлял саднящие ноги. Отвязавшись от наиболее назойливых, пытавшихся прельстить его гитарно-костровой романтикой посиделок, вошел, наконец, в комнату и закрыл дверь – дабы оставили в покое. На кушетке, подобрав под себя ноги, сидела Вика.

– Знаешь уже? – Она неопределенно улыбнулась, стараясь смотреть прямо в глаза.

– Да в курсе… Добрые люди позаботились… – Валерьян как-то неуклюже обозрел комнату и, оттягивая предстоящее объяснение, не к месту вопросил: – Ты ужинала?

– Валерик, не надо!.. – как-то по-домашнему попросила Вика. Губы ее дрогнули. – Лучше уж сразу…

– Слушай, а что – сразу? – взъерепенился Валерьян. – Что, собственно, произошло? По-моему, мы изначально договаривались…

Вика заплакала.

– Уехала… никого не спросясь… узнала, что к вам машина… там такие гадости… я не виновата…

– Прекрати. – Валерьян присел на край кушетки и спрятал ее голову у себя на груди. – Ничего страшного, я не папа римский, чтобы верить безоговорочно. Ну прекрати, я же все понимаю. Ничего не изменилось. Правда, ничего не изменилось. Мы вместе, главное, что мы вместе. Ну успокойся же…

Он машинально поглаживал ее по голове, остро ощущая нелепость ситуации. Дико хотелось спать. Она, не переставая плакать, повернула к нему лицо, как-то просительно глядя снизу вверх. Полуприкрыв ресницы. Потом ткнулась подрагивающими губами куда-то в шею, поцеловала. Собственно, ничего иного не оставалось. Валерьян пересел поудобнее и нашел ее губы, солоноватые от пересыхающих слез. Вика закрыла глаза и запрокинула голову. На горле гравюрно обозначились две намечающиеся морщинки…

На сем инцидент был исчерпан, то бишь подвергнут негласному обоюдному молчанию. Утром Вика блистала неуловимой домашней грацией, была мягка и немногословна. Сидя у зеркала, она с остатками земной косметики (употреблявшейся только в чрезвычайных случаях) наводила ритуальный марафет.

– Отвернись, ты же знаешь, я не люблю, когда смотрят.

Валерьян послушно отвернулся. Помедлив, он начал осторожно:

– Когда ты уезжаешь?

Вика не обернулась, но спина ее, утратив плавность, окаменела, плечи заострились.

– Ты гонишь меня? – буднично осведомилась она, продолжая раскраску.

– Глупая, просто тебя сюда никто не отпускал… И потом, пусть это будет для нас обоих маленьким испытанием. Ничего страшного, правда, нужно только запастись терпением… Езжай. Ты что, еще не усвоила, что мы все время вместе?

– Я тебя люблю… – просто сказала Вика. – Не помню, говорила ли я тебе это – все забывалось как-то…

– Так – не говорила. – Валерьян улыбнулся. Еле-еле, одними уголками губ. – Разве что в постели…

– Ладно, мне, наверное, пора, чтобы успеть к первой машине. Ты проводишь?

Они коротко поцеловались и вышли на улицу.

Глава XXII

Эта боль не убывает.

Где же ты, трава живая,

Ах, зачем война бывает,

Ах, зачем, ах, зачем,

ах, зачем,

Зачем нас убивают…

В. Егоров

Майков в сапогах валялся на топчане и с отвращением разглядывал форменную куртку, висевшую на гвоздике в углу. Двух звездочек на матерчатых погонах, черно-оранжевой орденской ленточки и по-казаковски выпяченной челюсти становилось все недостаточнее для поддержания авторитета. Сегодня «товарищ гражданский комендант», снова при большом стечении народа, нахамил лейтенанту, назвав его представителем древнейшей профессии. Собственно, смысла высказывания Анатолий не уловил, но, судя по реакции присутствовавших химичек, это было оскорбление. Интеллектуалки чертовы…

«Козел, – уныло размышлял Майков. – Выпендривается».

Собственно, отделение Котят в Новомосковске без дела не сидело: на частокол постоянно покушались обезьяны, шальные тахорги три раза врывались на разработки, но все успехи охраны никоим образом не связывались с личностью ее начальника. Валери был весьма обходителен с рядовым составом, направив весь яд своего сарказма на лейтенанта, и исключительно на него. Следствием этого явилось явственное падение дисциплины: патрульные, будучи территориально оторваны от «Большой земли», распускались на глазах, огрызались в ответ на командирские замечания. Дошло до того, что они уже сами делили посты, извещая его постфактум. Гражданские же старались копировать своего шефа. Правда, им Котята острить над лейтенантом в своем присутствии пока не позволяли, сказывался корпоративный дух, но Майков все-таки очень переживал свое отчуждение, особенно в отношении женского пола. Все это было ужасно несправедливо: Майков частенько мечтал, чтобы однажды какая-нибудь из шахт погребла под обвалом и Валери, и нескольких наиболее дерзких его приспешников. Или, еще лучше, чтобы Валери устроил бы переворот с целью, скажем, отложиться от Первограда, и тогда его можно будет безнаказанно пристрелить, а заодно и подавить бунт.

За окном казармы раздался топот, чье-то возбужденное дыхание, сапоги прогрохотали по ступенькам, распахнулась дверь, и ввалился взбудораженный Гарик Игнатьев, растрепанный, с оторванным левым погончиком и синяком под правым глазом.

– Толь, – задыхаясь, просипел он, – там Мартын Фомина покалечил.

– То есть? – Майков сел. За окном еще кто-то протопотал.

– Ну, Фома же за Любочкой ухлестывал, ты знаешь… Ну, мля, сейчас и схлестнулись, там еще мартыновские копачи подбежали, а нас только двое!

Майков уже лихорадочно застегивал куртку. Это, конечно, был не бунт, но все-таки… На топчане у противоположной стены зашевелился и сел всклокоченный со сна Немировский. В дверь ввалились еще два мрачных и помятых Котенка, вся свободная смена была налицо.

– Фому в санчасть отвели. – пояснил один из прибывших. – Челюсть сломана. Они ж, суки, пьяные были!

Вот оно. Майков выпятил челюсть. Бунт не бунт, но явное преступление одного из любимчиков, причем виною – развал дисциплины, бардак, панибратство…

– Где Мартынов? – спросил он отрывисто. Он видел, что ребята, как встарь, признали его командиром.

– Любочку куда-то уволок, – пожал плечами один из Котят. – Пьяный, сцуко…

Майков вытащил из кармана ключи от оружейной пирамиды, отпер, молча раздал Котятам распылители, сам надел и начал застегивать пояс с пистолетом в кобуре.

– Мужики, вы что? – спросил недоумевающий Немировский. – Ну подрались спьяну…

– Это преступление, – отчеканил Майков. – Хулиганство. Впрочем, в Первограде разберутся. Наш долг – арестовать преступника!

– Много текста, Толь… – поморщился Игнатьев. – Пошли, мля, а то эти козлы опомнятся…

* * *

О том, что рассвирепевшие патрульные, вооружившись распылителями, ворвались в женское общежитие, усыпили, связали и поволокли к грузовику Мартынова, Валерьяну донесли слишком поздно. Когда он выбежал из своей комнатушки, возбужденный гомон за стенами разорвали два сухих пистолетных выстрела. У него оборвалось сердце. Завернув за угол барака, он в сумрачном багровом зареве заката увидел толпу человек в тридцать на «майдане», Котят, с озверелыми лицами направивших на людей воронки распылителей, Майкова с пистолетом в опущенной руке, ощутил приторный слабый запах чего-то химического. Когда он поглядел на сторожевую вышку, ближайшую к «майдану», у Валерьяна вторично оборвалось сердце: патрульный, чей черный силуэт четко рисовался на алом фоне неба, тоже направил пулемет на толпу.

Он подбежал, на ходу расстегивая кобуру возвращенного недавно в Первограде пистолета, но тут же понял, как это неуместно. Толпа, только что обратившая внимание на позу автоматчика, нехотя отступала, открывая проход грузовику. На земле лежало три неподвижных тела.

Он наклонился к ближайшему, ощущая ледяной холод, но почувствовал тот же запах, только гуще и головокружительнее; парень тихонько посапывал. Слава богу, он только спал.

– Лейтенант, – хрипло проговорил Валери, по слогам произнося это слово, – вы что, окончательно о…ели от безделья?

– Совершено преступление, – так же хрипло ответил Майков. Пистолет подрагивал в его руке. – Преступник ответит. Вы, надеюсь, тоже. – Он подумал и добавил: – Козел.

Валерьяну потребовалось бешеное усилие, чтобы взять себя в руки.

– Лейтенант, – сказал он уже насмешливо, – вы кретин. Вашей карьере пришел конец. Вы забыли, что поселком руковожу я, и мне дана власть, в том числе и судебная. Немедленно освободите Мартынова и расходитесь, я сам разберусь, иначе это будет бунт. Ясно?

Ему показалось, что Котята заколебались.

– Вам давали власть, чтоб был уголь, а вы тут бандитский притон устроили. Только и умеешь, что людей гробить! – Майков говорил задыхающимся от ярости полушепотом. – Короче, его сейчас отвезут в Первоград, там Совет разберется. Если я виноват – отвечу, но закона нарушать не дам!

Радировать в Совет? Ну и что там скажут? Тем более, за это время бешеный офицерик уже отошлет грузовик, он совершенно невменяем. Наверное, не надо было все-таки его так третировать, каждая собака может укусить…

– Тогда я тоже поеду, – решительно сказал Валерьян. – Надеюсь, это вы мне позволите, господин лейтенант?

– Поезжайте, – пожал плечами Майков. – И кстати, заодно объясните там, откуда в Новомосковске взялась выпивка!

«Совсем некстати», – сокрушенно подумал Валерьян, но ничего не сказал, забрался по металлической навесной лесенке в кузов. Мартынов лежал поперек, спящий и связанный, напоминая поверженного полубога. Следом за Валери в кузов влез один из Котят, сел с краю, настороженно пристроив распылитель на колени. Еще двое забрались в кабину: один умел водить машину, и Майков не стал разыскивать водителя. Заурчав и дернувшись, грузовик пополз к воротам. Мартынов, слабо постанывая, сполз к ногам Валерьяна.

Грузовик выехал из распахнутых Майковым ворот, запрыгал по неровностям тропы и скрылся в зарослях.

Темнело, но все-таки просматривалась расходящаяся толпа на пятачке. Человек, внимательно наблюдавший за всем происходившим с вершины близстоящей пологой скалы, опустил бинокль, подумал и начал быстро спускаться вниз, ловко цепляясь за выступающие камни и стебли лиан.

* * *

– Первоград! – Торопливый вопль из динамика разрезал мягко мигающий лампочками тихий сумрак радиорубки. Дежурный, задремавший в кресле у пульта, вздрогнул. – Нас атакуют!

– Обезьяны? – Голос со сна прозвучал хрипло.

– Люди! На лошадях, их много, с ружьями!

Радист вскочил, заметался.

– Скорее, вертолет! – умолял голос из динамика, искаженный, неизвестно чей. – Они ворвались…

Радист нашел наконец рацию, настроенную на приемник во Дворце Совета. Из динамика раздавались отдаленные выстрелы, матерщина, сдавленный вопль, резкий хруст – и все стихло.

Дежурный, испуганно косясь на динамик, полный теперь только треска и шума, торопливо вызывал Совет.

* * *

…Навалилась тишина. Вязкая, могильная, она обволокла всех, только что яростно оравших, оборвав разбирательство на полуслове. Казалось, пласты ночи за окном встали дыбом и вот-вот навалятся, раздавят…

Подползал липкий страх, всех парализовало, как в те самые первые минуты на Теллуре.

«Вот оно», – с тоской подумал Казаков, индифферентно наблюдая, как медленно встает со стула вдруг побледневший Валерьян, как расширяются сверх возможных пределов Викины зрачки.

– Вертолет, – хрипло сказал Валерьян. – Что же вы сидите? Вертолет!

– Совет, Совет, ответьте, приняли? – надрывался из рации сквозь хрипы дежурный. Маркелов машинально взял аппарат, ответил «да» и опустил обратно.

Казаков наконец собрался с мыслями и перехватил рацию.

– Объявить по громкоговорящей… – с запинкой произнес он, – общая тревога. Всем офицерам и Следопытам немедленно к Совету. Всем механикам и морякам – на рабочие места. На вышках смотреть в оба! – Голос его сорвался на крик.

– Саня, я полечу, может, успеем…

– Ночь, – тихо сказал Крайновский. – Асов у нас нет.

– Юра, полетели! – Валерьян подскочил к Танееву. Тот отвел глаза.

– Угробимся, – ответил после секундной паузы. – Нельзя. Мы почти ничего не умеем…

– Ну что же тогда? Ну что, будем сидеть?!

«Внимание! – загрохотали за окнами динамики, и странно было слышать это в глухой мгле, в три часа ночи. – Общий подъем! На Новомосковск совершено нападение неизвестными вооруженными людьми!»

…Ми…ми…ми – откликнулось слабое эхо. Казаков встряхнулся. Было по-прежнему страшно и неуверенно, но сидеть вот так было еще сложнее.

– Сейчас по местам, – сказал он громко, перекрывая тревожный голос в ночи. – Наладим оборону. Ничего не известно, Валерьян, может, они к городу подступают! Я прошу до утра полномочий… командующего.

– Брось формализм! – Колосов поморщился, вскочил. Было видно, как зажигается свет в бараках, в интернате. – Все ясно, Сань, я побежал. – Вслед за ним, словно спущенные с невидимого поводка, выскочили в дверь Танеев, Крайновский, Сидоров… Вика сидела неподвижно, прижав ладони к щекам.

– Вик, – мягко сказал Крапивко, – ты, наверное, в «гошпиталь», да? Боюсь, будет на самом деле госпиталь…

– А? Да, я… – Вика встала, заколебалась, посмотрела на Валерьяна, махнула рукой, расплакалась и выбежала.

– Пошли, мужики. – Крапивко поднялся, глядя на молодых: – Пошли, успокоим своих.

На минуту координатор и Валери остались вдвоем. За окнами метался оранжевый свет: из гаражей выводили зачем-то машины. «Ничего, – мельком подумал Александр. – Колосов уже там, главное, чтоб паники не было… Господи, неужели – афганцы? Тогда все бесполезно, хоть прямо сейчас сдавайся…» Успокаивало одно: тот, из поселка, сказал «ружья», не «автоматы»…

– Сань, я с тобой. – Валерьян сломал беломорину, табак посыпался на пол. – Мне некуда, и я… не могу. Лучше бы я…

– Брось! – Казаков рявкнул, но получилось фальшиво.

В дверь ввалился красноглазый Голубев в расстегнутой и надетой поверх майки куртке, но при кобуре; из-за его плеч выглядывали лейтенанты, Следопыты…

– Кауров раздает оружие, – задыхаясь, доложил капитан. – Я распорядился, чтобы на каждый пост вышло по второму человеку, до утра. Через полчасика все остальные будут здесь. Что случилось-то?

– Знаем не больше твоего, – пожал плечами Казаков. – Ждем утра.

– Следопыты, – Голубев обернулся к выходу, – кто без оружия, быстро в караулку, потом сюда!

– Они же, наверное, следили, – вдруг сказал Валерьян. – А тут эта наша заварушка…

– Перестань! Еще разборов не хватало. Не делай мне нервы…

Казаков замолчал, вздохнул, потом сказал Голубеву:

– Значит, так. Пошли, по ходу сообразим…


ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

…связались с охотничьими заимками и приказали всем занять глухую оборону. Как только рассвело, вертолет с консулом Валери и тройкой Следопытов поднялся в воздух. В окрестностях Первограда противника обнаружено не было, поэтому по заимкам немедленно был отправлен грузовик в сопровождении легкого бронеавтомобиля с целью эвакуировать Охотников. При подлете к Новомосковску, с воздуха были обнаружены двое всадников: они, видимо, следили за тропой, но не учли, что сайва хорошо просматривается сверху. Попытка скрыться была пресечена предупредительными пулеметными очередями, а затем высадившиеся Следопыты взяли их в плен. Новомосковск сильно пострадал: сторожевые вышки были сожжены, все оружие захвачено. К счастью, жертв оказалось сравнительно немного. Было убито 11 человек, среди них две женщины – видимо, те, кто пробовал оказать сопротивление. Лейтенант Майков и двое тяжелораненых были немедленно на вертолете вывезены в Первоград. Остальные жители Новомосковска были заперты в одном из бараков. Они сообщили, что нападавших было около дюжины, но они явно использовали ослабление обороны поселка, возникшее в результате конфликта шахтеров и патрульных, описанного выше. К этому времени мы с Казаковым закончили мобилизацию. Из 36 первоградских охотников отобрано восемь двоек – для посменного скрытного патрулирования сайвы в километре от города, чтобы враг не подобрался незаметно. Остальные были слиты в подразделение под командованием С. Кондрашова и все вооружены карабинами (от автоматов они отказались). Коты переведены на двусменный режим, что позволило высвободить отряд в 16 человек. Из 18 обучавшихся военному делу «стажеров» также было создано подразделение под командованием Есина; наконец, в экспедиции задействовали всех Следопытов. На охрану столицы дополнительно мобилизовали 15 человек из всех служб, имевших опыт обращения с оружием. Таким образом, вначале мы располагали экспедиционным корпусом в 80 человек, не считая экипажей бронемашин и вертолетчиков.

* * *

За окном разрезали голубое небо горелые стропила башни. Был полдень, солнце неимоверно пекло, по площади деловито сновали люди с автоматами. Горбатый, приземистый «Защитник» тяжело стоял в воротах, выпятив орудийное дуло в чернеющий лес. Казаков допрашивал пленных. Пленные были привязаны к стульям – руки за спинками, ноги – к ножкам. Сзади стоял, с кровожадным блеском в глазах, Немировский, единственный уцелевший из новомосковских Котят: его просто оглушили прикладом. Пленники были одеты в кожаные куртки с вышитыми на груди золотыми орлами и витыми серебряными шнурами на плечах. При захвате они оказались вооружены охотничьими ружьями.

– Значит, будем играть в героев… – звенящим голосом повторил Казаков. К нему вернулась часть уверенности: мобилизация прошла успешно, противник был все-таки не тот, и появилась холодная ярость. Мстить – не столько за убийства, поджоги, сколько за собственный страх, за афганский призрак…

Хлопнула дверь, вошел Валерьян. После бессонной ночи он выглядел ужасно. Впрочем, все остальные выглядели ничуть не лучше.

– Нет восьми девушек, – сказал он. – Все обыскали, нигде… очевидно, увезли с собой. Молчат?

– Сейчас заговорят, – пообещал Казаков. Он вытащил из нагрудного кармана пачку сигарет, наполовину вылетевшую за ночь. Закурил, подошел к одному из пленников. Валерьян со смутным беспокойством увидел звериный блеск в его остекленевших глазах. Рванул молнию на брюках пленника, начал их стаскивать, раскуривая сигарету, в упор глядя в расширяющиеся глаза.

– Александр! – Валери шагнул вперед, заколебался.

– Я Женевских конвенций не подписывал, – пробормотал Казаков. – Будешь говорить? – и понес сигарету вниз.

– Не надо! – Пленник задергался. – Не надо!

– Значит, будем разговаривать. – Казаков сунул сигарету в побледневшие губы пленника. – Кто вы? – Он обратился ко второму. Тот опустил глаза.

– Легионеры. Третья ала Черной когорты.

Сзади нервно хохотнул Валерьян. «Приехали, – подумал Казаков, – может быть, у них и император имеется?»

– Уже интересно. И кто вы? Откуда? Сколько вас?..


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

14 августа. Черт, больше всего хочется спать. Короче, мы столкнулись с развитой военно-рабовладельческой диктатурой. И когда только успели, сволочи? Несколько десятков рокеров, половина из Прибалтики, еще какие-то флотские дембеля, основали герцогство и захватили полдюжины других колоний, обратив их в рабство. Пока мы тут сеяли и строили, они методически надвигались с севера… Похоже, что нападение на Новомосковск было личной инициативой одного их ротмистра. Собственно, они, очевидно, постоянно шляются по сайве, ища, кого бы еще покорить. Ну этим куском они подавятся! Их 150 человек, если пленные не врут, но у них нет ни автоматов, ни тем более бронетехники. Уже вечерело, когда с вертолета обнаружили два подчиненных им поселка – в 100 км к северо-западу. Завтра на рассвете выступаем. Вооружили еще десяток новомосковских охотников, уцелевших при налете: теперь у нас 90 пехотинцев и два броневика.

А в Первограде один из раненых умер… И еще заложницы, да, ведь эти подонки захватили восемь наших девиц! Первоград остался на Каурова и Совет. Я, грешным делом, хотел сам возглавить поход, да Валерьян отговорил: он оклемался, снова начал соображать, не дразни, говорит, Голубева! Все равно поеду, но в качестве этакого комиссара от Совета.

Столица этих «легионеров», Рокпилс, стоит, похоже, на Двине. А ведь морячки Крайновского неделю назад нашли широкое устье. Если это Двина – можно будет с воды ударить орудием с «Тариэля». Утром свяжусь с Крайновским.

* * *

Собственно говоря, никакого боя не было. Рокеры, осознавшие, видимо, масштабы опасности, отступили из обеих деревень, едва над ними снова появился вертолет. В арьергардной перестрелке был ранен в плечо один из «стажеров» и убито два легионера.

Из грязных, щелястых, приземистых бараков толпой высыпали люди. Они были в одеждах из мешковины, изможденные, дочерна загоревшие, со сбитыми в кровь руками. На впалых лицах выделялись только лихорадочные глаза. Не хотелось верить, что всего полгода назад это были здоровые, веселые современные ребята, школьники, студенты, не знавшие, на каких деревьях растут булки. И на первоградских работничков они тоже совсем не похожи… Кто-то плакал.

Деревню надвое разделял частокол с деревянной будкой посредине. За частоколом стояло несколько добротных деревянных домов, конюшни, амбар. Конюшни были сработаны куда солиднее, чем рабские бараки.

«Штаб» отряда расположился в одной из изб. Бойцы, не занятые в охранении, смешались с толпой.

Казаков, Голубев, Кондрашов, другие командиры сидели за грубоватым, но крепким столом, жевали солонину, пили пиво из погреба удравшего хозяина и слушали рассказ парня, только что стихийно выбранного жителями деревушки для представительства перед освободителями. Парень тут же захмелел от еды и питья, говорил быстро, малосвязно, несколько раз принимался плакать. Казаков слушал, честно говоря, невнимательно: за двое суток он поспал урывками часов пять. Но все-таки было ясно, что эту вот группу при Переносе составляли в основном люди творческие, одаренные. Уж неясно, зачем потребовалось валить всех в одну кучу, но здесь были сплошь молодежь из полиграфического техникума, музучилища, с первых курсов филфаков, юридических, исторических. Вот, кстати, и ответ на одну из загадок Переноса: помнится, мы в первый день на том, самом первом Совете гадали, отчего это Хозяева обделили нас студентами творческих и гуманитарных специальностей?

– Юридический – это хорошо, – встрепенулся заснувший было Казаков. – Нам скоро понадобятся юристы.

– А музыканты? – робко спросил парень, и было видно, что полгода назад он бы взвился так: «А что же, музыканты вам не понадобятся?» – но побои, унижения, чужая власть над его жизнью сломали, научили склоняться перед силой. – Впрочем, какой я теперь…

– Ну-ну, – успокоил Казаков. – Все уже позади, правда.

И парень продолжал рассказывать, как они все спорили, спорили, и были уверены в том, что не зря именно их выбрали для построения чего-то нового и небывалого, но ничего не успелось, потому что через два месяца появились эти… А потом была страшная мешанина из отупляющего труда с рассвета до заката, убийства за косой взгляд или утаенную картофелину, сплошное насилие, мерзости… Как понял Казаков, в обоих поселках не было женщины, не изнасилованной по нескольку раз. Непокорных просто убивали.

– Дайте нам оружие! – выкрикнул музыкант и, пошатываясь, встал. – Не дадите, мы с дубинами… ребята уже косы в пики переделывают, топоры… да все равно!

– Дадим, – мягко сказал Казаков. – Садись. Дадим. Только огнестрельного нет. Арбалеты сгодятся?

– Я пойду, скажу, да? – Парень, пошатываясь, направился к выходу. Казаков проводил его сонными глазами. Всякие эти ужасы – дело нехорошее, ну зато они и будут драться как звери. А сейчас – спать!

– Предлагаю утром послать машину за арбалетами, – пролепетал он тихонько. Кое-кто меланхолически покивал. Все тоже валились с ног. – А непосредственно сейчас предлагаю прерваться часика на четыре…

Глава XXIII

В красном сне

в красном сне

в красном сне бегут солдаты,

те, с которыми когда-то

был убит я на войне.

В той далекой стороне

в этом красном-красном сне…

Г. Поженян

– Вижу замок. – Голос прорвался сквозь треск в наушниках. Вертолет, вылетевший полчаса назад на север, очевидно, обнаружил Рокпилс.

– Докладывайте, как… что он собой представляет? – Небритый Голубев возбужденно кричал в микрофон. Слышно было плохо.

– Стены бревенчатые, двойные, сверху навес и это, чтоб ходить…

– Галерея, – пробурчал Казаков, подключивший дублирующие наушники. – Разведчики…

– Шесть башен, нет, семь, одна в стороне, у поля, за полем какие-то еще строения, идем туда… А, черт!

– Что такое? – встревожился Голубев.

– С башен стреляют, пулеметы!

– Немедленно уходите!

– Ясно… Кажется, баки пробило. Ну да, теряем топливо!

– Возвращайтесь! – Голубев привстал со стула, уперся руками в столешницу. – До Новомосковска дотянете?

– Сейчас…

Некоторое время был слышен лишь треск, вой помех и грохот вертолетного движка. Затем снова появился голос:

– Вряд ли, в обрез до ваших деревень, минимум три дырки. Идем к вам, отбой, до связи…

– Слушай эфир! – Строгий капитан передал наушники патрульному, сидевшему на лавке сзади. – В случае чего вызывай по рации. Пошли?

Последнее уже относилось к Казакову. Тот скривился.

– Вертолет нам попортили… Слушай, надо бы… Впрочем, ладно. Пошли.

Они вышли из штабной избы. Казаков прищурился от слепящего солнца. Было не очень жарко – очевидно, с реки, текшей в нескольких километрах, дул свежий ветерок.

Прошли шагов сто по поселку. Названия пока у него не было, так же как и у соседнего: гуманитарии два месяца не могли договориться даже о названии, а потом пришли рокеры и назвали в честь кого-то из своих кумиров. Музыкант вчера говорил, но Казаков не стал запоминать… Осмотрели конюшню, где еще пахло конским потом, навозом и свежескошенной люцерной (люцерну рокеры заставляли сеять наряду с пшеницей, и стога сейчас по-деревенски радовали глаз на скошенной половине поля) и куда даже по желобку была подведена вода из родника. Затем Голубев отправился проверять посты и заодно инспектировать морально-нравственный климат в армии – не перепились ли вражьим пивом и не слишком ли злоупотребляют добрым отношением туземок? – а Казаков направился к баракам.

Бывшие рабы робко бродили, щурились на солнышко и наслаждались бездельем. То тут, то там среди них мелькали камуфляжные куртки Котов и живописные костюмы Охотников – эти сидели в окружении кружка восторженных слушателей и травили байки. К Казакову, отделившись от одной кучки, подбежал давешний музыкант.

– Товарищ координатор, – выговорил он непривычный титул, – уже есть больше тридцати добровольцев, и еще из того Поселка придут.

– Хорошо, – ответствовал Казаков. – Машина за оружием уже ушла. Теперь вот что. Вы какое-нибудь самоуправление выбрали?

– Нет пока, ну ведь мы, конечно, к вам присоединимся, да?

– Это нам с вами вместе решать предстоит…

Собственно говоря, Казаков хотел перевести разговор на то, что все вокруг теперь колхозное, ваше собственное, а следовательно, пшеничку надо бы дожать, для самих, конечно, себя, – но тут запищала рация. Вызывал дежурный Котенок от радиостанции, а там на связи был Валерьян. Извинившись, Казаков заторопился обратно. Когда он подходил к избе, раздалось знакомое жужжание – с севера тяжелой мухой полз вертолет, и координатор с облегчением подумал, что, слава богу, дотянули, можно пока не беспокоиться.

– Сань, – голос Валерьяна был встревожен, – тут на ваш грузовик нападали.

– Ну?

– На Бандерложьей тропе, как он из Первограда шел. Обстреляли из кустов, ребята не стали останавливаться, отстреливались наугад. Шина порвана картечью, одному охотничку ногу поцарапало.

– Шины-то у них есть запасные?

– Да есть, не в этом же дело. Значит, какой-то отряд здесь ошивается, а у меня всей обороны – пять человек…

– Ну не знаю. Говорил же я, мы вас эвакуируем временно… Возьми из грузовика еще пяток арбалетов, что ли… Думаю, что рокеров там немного, если они в открытую не напали. Ну бдительность там удвой…

– Хорошо, я понимаю. Значит, я возьму арбалеты. Отбой.

«Вот еще проблемка, – подумал Казаков, – еще какие-то партизаны объявились…» Вызвал Голубева.

– Капитан, как твои посты? Сквозь них просочиться нельзя?

– Все в порядке. А что?

– На Бандерложьей рокеры шалят. Человека три. Может, они решили перейти к партизанской войне? Вот я и спрашиваю: как посты? Ты не видишь, что население полно энтузиазма? Может, твои там пиво пьют; может, к ним бабы ходят…

– Нет, Сань, исключено. Война же! Все на посту, бледны от ответственности. Котята даже меняться не стали на сон, так по двое всю эту ночь везде и простояли.

– Ладно, коли так. Постов не мало?

Получил заверения, что не мало, в аккурат, обе деревни в надежном кольце, и вышел посмотреть на вертолет. МИ-1 дотянул на соплях, в баке оказались три небольшие, аккуратные дырочки, и еще несколько в хвостовой балке. Техники и летчики обступили повреждения и досадливо матерились. Было ясно, что ВВС выведены из строя надолго, возможно, до конца войны.

* * *

– …внутри города – каменный дом и с два десятка изб. Еще какие-то сараи, огороды… Стена над обрывом к реке низкая, в одно бревно. Больше толком ничего не разглядели, да, эти… рабы, очевидно, в бараках за полем. – Наблюдатель докладывал, нервно комкая в руках пижонскую пилотку. Ему было неудобно, что так все получилось.

– Очень хорошо, – сказал координатор. – Спасибо. Можете идти. Вечером доложите, что с вертолетом, так?

Отпустив пилота, он несколько секунд посидел просто так, потом встрепенулся – вспомнил, что давно не выходил на связь с Крайновским. «Тариэль» под управлением наркомвоенмора вчера уже поздно вечером вошел в то самое таинственное устье. Увы, «Альтаир» в кампании не участвует: проводить килевую яхту по незнакомой реке – значит огрести кучу проблем, хотя ее ДШК оказался бы при штурме отнюдь не лишним. Впрочем, пулемет можно на время снять, и если повезет с фарватером, то под стенами Рокпилса «Тариэль» будет вовремя, а сорокапятка и крупняк – неубиенный козырь против бревенчатых стен и пулеметных гнезд на башнях.

* * *

Тральщик, переквалифицированный распоряжением координатора в канонерскую лодку, мерно стуча машиной, шел по спокойной желтоватой реке вверх по течению, метрах в тридцати от левого берега. Навстречу несло гнилые листья, ветви, пучки водорослей. Что-то лениво плескалось в мутной воде. «Интересная, наверное, будет здесь рыбалка», – подумал мельком Стась, и тут с берега, из переплетения заросших голубыми цветами коряг, грузно плюхнулся в воду кто-то тяжелый. Стась успел заметить лоснящуюся коричневую спину размером с диван. Ольга, стоявшая рядом, ойкнула.

– А вы ловите, вы ловите крокодилов… – пробормотал Крайновский. – Не узнаешь пока?

Ольга помотала головой.

– Вот-вот должно быть. Ты говоришь, мы всю ночь шли на восток?

– Шкипер говорит, – пожал плечами Крайновский. – Шкипер, мы всю ночь шли на восток?

– Я не знаю, чем там вы занимались всю ночь, – невозмутимо ответил шкипер, стоявший у руля спиной к консулу и Андреевой, – а «Тариэль» шел на восток.

Безответственный и бесчинопочитательный треп был любимым занятием морячков. Наличие на судне женщины вот уже вторые сутки питало неистощимое остроумие питомцев Крайновского.

– Ольга, нас раскусили, – трагическим громогласным шепотом возвестил Стась. – И хотя я всего лишь читал вам всю ночь стихи, но как честный человек…

Шкипер оглянулся с подозрением.

– Начальник, – сказал он, – какие стихи? «У Лукоморья дуб зеленый»?

– Ой, смотрите! – перебила их Ольга.

Заросли цветущего тысячествольника, трехметровые пучки красных «камышей» внезапно и резко оборвались. Пошел пологий берег, поросший чем-то низким, багрово-коричневым. Этот странный луг простирался вдаль, где в легкой сизоватой дымке еще не расточившегося утреннего тумана поднимались бело-рыжие, непривычной формы скалы, холмы, иногда накрытые такими же багряными шапками.

– Известковые холмы, – прошептала Ольга. – Здесь те самые пещеры, где Инга с ребятами погибли.

Несколько секунд длилось молчание. Было неудобно за веселый треп. Кстати, все вспомнили, что «Тари-эль» направляется, собственно, на войну. Стась кашлянул.

– Значит, это та самая река?

– Да, точно, Двина…

Крайновский в бинокль оглядел холмы. Они были безжизненны: выветренные, ноздреватые склоны с глубокими промоинами, вкрапления каких-то темных пятен, кое-где растительность. Он перевел бинокль на берег: багровая трава оказалась родственницей саговников, только метровой, кажется, высоты. В ней роились всякие мелкие твари. Заросли у воды были неприятно густыми – при случае оттуда можно было запросто шарахнуть по канонерке, что из пулемета, что из простой двустволки. Матрос, дежуривший у ДШК, перехватил встревоженный взгляд наркомвоенмора, подобрался и повел стволом вдоль берега.


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

16 августа. Под вечер случились еще две маленькие стычки. Только что вот сообщили из Первограда: там разъезд рокеров нарвался на наш охотничий патруль. Охотнички не подкачали: одного застрелили, одного ранили и взяли в плен, обеих лошадей тоже изловили. Двое или трое верховых ушли, их не стали разыскивать ночью в лесу. А как только я сел ужинать, еще до этого – стрельба от другой деревни, переполох; короче, эти твари стреляли из сайвы, причем из автомата, видимо из числа захваченных в Новомосковске. Стреляли издалека, неприцельно, у нас потерь нет. Отправили прочесать лесок взвод ополченцев, те вернулись ни с чем. Кстати, мы организовали три взвода ополченцев из деревень, по 15 человек. Вооружение, мало сказать, пестрое: арбалеты, мачете, косы торчком на длинных древках, утыканные гвоздями молотильные цепы, топоры – вот ведь, пугачевцы-косинеры, матка боска[19], тудыть их… Дополнительно по две гранаты на нос. В каждом взводе трое с пистолетами или двустволками. Огнестрельного оружия, увы, в обрез.

Ну так вот, только солнце село, еще светло – с передних постов сквозь возбужденный гам ведут парламентера. Выехал на белой лошади с белым флагом из лесочка. Пижон: кожаный пиджак (не куртка, как у тех бандитов, что мы захватили), серебряные побрякушки, витые серебряные шнуры на плечах.

Представился рыцарем гвардии Его Высочества герцога и поинтересовался, кто здесь самый главный. Привели его к нам с Голубевым…


ПИСЬМО ГЕРЦОГА РОМАНА

Из Первоградских государственных архивов.

Его высокопревосходительству,

Координатору Теллурийского государства,

от герцога Рокпилса Романа I


Прежде всего, хочу принести самые искренние извинения за ничем не оправданный варварский налет на поселок вашего государства. Виновные в этом понесут самое суровое наказание. Должен отметить, что захваченные во время налета женщины находятся в полном здравии и им ничего не угрожает.

Я надеюсь, Вы вполне понимаете, что продолжение войны приведет к ужасающему кровопролитию и к совершенно напрасным жертвам с обеих сторон. Рокпилс хорошо укреплен, а легионерам нечего терять; но само главное – эта война не будет выгодна никому, а приведет лишь к подрыву позиций человеческой расы на Теллуре. У нас слишком мало людей, чтобы мы могли ими разбрасываться, даже из благородного чувства мести, не так ли? Если ради кровавой мести за десятерых должны погибнуть сто человек – в этом, как мне кажется, нет особой справедливости, тем паче в наших условиях. На основании всего вышеизложенного я предлагаю Вам, Ваше Высокопревосходительство, заключить мир на следующих вполне выгодных и почетных для Вашего государства условиях:

1. Мы немедленно возвращаем всех пленных, а также все оружие и имущество, захваченные в Новомосковске.

2. Мы уступаем под власть Вашего государства два занятых Вами поселка, а также согласны передать Вам известное количество продовольствия, руды и пороха в виде компенсации за нанесенный материальный и моральный ущерб.

3. Мы приступаем к немедленным переговорам, имеющим целью установить справедливую и устраивающую обе стороны границу между государствами.

Я надеюсь, что чувство ответственности за судьбы теллурийского человечества подскажет Вам верное решение.

С глубочайшим уважением —

РОМАН I, герцог Рокпилса

* * *

– Э-э, товарищ патрульный, – сказал Казаков Котенку, неподвижно стоявшему за спиной парламентария. – Уведите господина рыцаря в сени на полчасика. Что скажешь?

Последнее относилось уже к Голубеву. Капитан вдумчиво перечитывал послание.

– Хорошо излагает, собака, – сказал он с некоторым удивлением. – «Ответственность за судьбы теллурийского человечества…» Умный, пес. Даже странно, что среди этих павианов такой нашелся.

– Да уж, умный. – Казаков недовольно дернул щекой. – Ты обратил внимание, как он мягко нас заложницами шантажирует? Нет, ну что ты скажешь?

– Надо бы Совет запросить, – осторожно предположил Голубев. – Хотя, конечно, условия явно недостаточны…

– Вот-вот! – Казаков оживился. – Совет! Я сам знаю, что надо… Я, в конце концов, представитель, нет?

– Ну-у… – неопределенно промямлил Голубев.

– Да не бойся ты! – Казаков примерно понимал чувства Голубева. Ему хотелось, как говорится, и рыбку съесть, и на… сесть: и героическим победителем вернуться в Первоград, и не терять больше людей. С одной стороны, если уж не победоносная война, а почетный мир, то опять-таки его, Голубева, заслуга, а не Совета, а с другой стороны, союзнички-триумвиры будут недовольны.

– Следи, что я сейчас напишу. – Казаков достал из своего планшета тетрадь и ручку. Подумал, заменил ручку на перьевую, пояснил: – Так красивее…


ПИСЬМО КАЗАКОВА И ГОЛУБЕВА

ГЕРЦОГУ РОМАНУ

Его Высочеству герцогу Рокпилса Роману

от командующих Союзной армией,

Координатора Совета TCP А. Казакова

и капитана А. Голубева


Ваше Высочество! Как человек, несомненно, умный, Вы должны понимать, насколько недостаточны предложенные Вами мирные условия. Во-первых, мы не можем допустить, чтобы убийцы наших товарищей были преданы суду пристрастному, который, конечно же, найдет способ их выгородить. Во-вторых, взятие нами двух поселков позволило нам составить мнение о практикуемом в Вашем государстве способе управления. И то самое «чувство ответственности за судьбы теллурийского человечества», о котором Вы упомянули, не дает нам права бросить сотни бесправных, порабощенных людей на произвол судьбы. С другой стороны, мы, конечно, тоже не хотим кровопролития и не желаем бесполезных жертв. Поэтому мы имеем заявить Вам следующее:

I. Прежде всего, как бы ни повернулись события, будет или нет достигнута между нами договоренность, продолжится или нет война, и несмотря на то, как она повернется, – пленникам и женщинам должна быть обеспечена безопасность. Мы торжественно заявляем, что, в случае если их попытаются использовать как заложниц и хотя бы одна из них как-либо пострадает, все легионеры будут уничтожены без суда и следствия, хоть бы для этого пришлось десять лет осаждать Рокпилс или преследовать беглецов через весь материк.

II. Теперь излагаем наши условия мира:

Во-первых, разумеется, как Вы и написали, немедленный обмен пленными, возвращение Вашей стороной всего захваченного при налете.

Во-вторых, возмещение Вами убытков, как то также было изложено в Вашем послании.

В-третьих, Вы должны отказаться от власти над всеми захваченными поселками, кроме собственно Рокпилса и Конезаводска, и отозвать отовсюду гарнизоны.

В-четвертых, Ваша власть сохраняется в Рокпилсе и Конезаводске, но Вы предоставляете всем жителям этих поселков гражданские права и свободы.

В-пятых, Ваша сторона выдает нам для следствия и суда всех легионеров, участвовавших в нападении на Новомосковск.

В-шестых, для наблюдения за исполнением вышеизложенных пунктов вы принимаете у себя Посла ТГСГ; в свою очередь, мы будем тогда готовы принять у себя в Первограде Вашего посла.

Наконец, в-седьмых, численность вооруженных сил Вашего государства устанавливается не выше 40 человек; все излишнее оружие, в том числе все пулеметы, уничтожается либо передается ТОРГ в порядке вышеупомянутой компенсации.

Таковы условия, которые мы предлагаем Вам от имени Консульского Совета и от лица народа ТОРГ. Мы даем Вам 48 часов на их обдумывание; считая еще 6 часов на то, чтобы гонец достиг Рокпилса – получается 54 часа от настоящего времени. Если в 3 часа ночи 19 августа мы не получим ответа, то будем считать себя вправе возобновить военные действия.

От имени Консульского Совета —

Координатор А. КАЗАКОВ

Командующий, капитан А. ГОЛУБЕВ

16 августа 1987 года, 21:00

* * *

– Вот такие вот пирожки с котятами, – сказал Казаков, когда белый круп парламентерской лошади скрылся в сайве. – Будем ждать.

– Думаешь, согласится? – с сомнением спросил Голубев.

– Если такой уж умный… Да, насчет постов. Привлеки местное ополчение: в каждый наряд введи по арбалетчику и поставь два дополнительных поста во-о-он у того пригорка, – Казаков махнул рукой в сизый сумрак, где смутно виднелся выступающий из сайвы бугор, – и, я думаю… ну, вообще поплотнее поставь.

– Думаешь, это для отвода глаз? – оживился Голубев. – Полагаешь, они ударят?

– Вряд ли. Но!

* * *

Сайва кончилась. Только что вокруг непроницаемой глухой стеной проносились саговники, и вдруг – поле, и лишь редкие пучки черных мечелистьев. Степь была жутковатой: в хирургическом освещении двух почти полных лун она казалась застывшей кровью. Когда слабый ветерок колыхал траву, трава багрово поблескивала.

Грузовик раскачивался: Котята вперемешку со Следопытами и ополченцами прыгали вниз. Казаков тоже вылез из кабины, поежился от ночного холодка, закурил. Трава оказалась неожиданно высокой – по пояс, кое-где по грудь. «Хорошо», – мелькнула военная мысль, пропала. Впереди чернел отдельный островок сайвы. Рокпилс был где-то в пяти километрах за ним. Сзади заурчало: из леса выдвигалась отблескивающая в мертвенном лунном свете туша «Защитника». Не считая приглушенного гудения моторов, шелеста травы да далеких, странных криков каких-то существ, было тихо. Разгрузившись, грузовики (их было два) развернулись по траве и, слегка раскачиваясь, в сопровождении настороженного «Пса» – БА-64, легкого бронеавтомобиля, словно бы с любопытством поводящего туда-сюда пулеметным хоботом, – ушли обратно, за второй партией бойцов. Второй броневичок, носивший имя «Кот», дежурил на фланге, карауля тропу в Конезаводск.

Подразделения тихо, с шепотливыми командами, группировались в траве, закуривали, выставляли охранение. Предстояло ждать три часа, пока не вернутся машины. Ночью решено было не атаковать: все равно рокеры, скорее всего, следили за движением каравана и, может быть, даже были где-нибудь поблизости. Башня «Защитника» неторопливо и успокоительно поворачивалась…

* * *

Герцог не ответил на письмо. Мало того, вчера вечером конный разъезд внезапно атаковал патруль ополченцев у того самого пригорка, убил одного и отступил без потерь, прежде чем соседи открыли прицельный огонь, а около полуночи из кустов на берегу обстреляли «Тариэль», стоявший на фарватере в десятке километров ниже Рокпилса по течению. С канлодки (иначе бывший тральщик уже никто не называл) ответили осколочно-фугасным снарядом наугад. Короче, было ясно, что рокеры выбрали войну. Около часа Казаков и Голубев вырабатывали диспозицию последнего и решительного боя, а затем выступили, провожаемые буквально стенаниями освобожденного народца.

Казаков, плотно укутавшись в бушлат, заклевал носом и совсем уже задремал, как вдруг раздался возбужденный голос Голубева: «Ведите, ведите его сюда!»

«Опять парламентарий, – сообразил Казаков. – Заиграло-таки очко у герцога!»

Но это был не парламентарий. В лунной мгле можно было разглядеть росистую от пробирания сквозь кусты кожанку, оцарапанное листвой, но чисто выбритое лицо, черно-красную гвардейскую эмблему на рукаве и золотовышитого орла с короной сверху. Гвардеец тяжело дышал.

– Перебежчик, – вполголоса самодовольно пояснил Голубев. Рокер недовольно покосился на него.

– Вы координатор Александр Казаков? – хрипло поинтересовался он.

– Я – координатор, – подтвердил координатор. – С кем имею честь?

– Гвардии квестор, рыцарь Мохов, – представился рокер и даже слегка щелкнул каблуками. – Вы знаете, что в Рокпилсе переворот?

– Та-ак, – протянул Казаков, стряхивая дремоту и собираясь с мыслями. – Очевидно, Черная когорта? Те, кто нападал на нас?

Мохов кивнул.

– Вчера… то есть уже позавчера утром герцог получил ваш ультиматум. Он решил принять все ваши условия и днем созвал офицеров гвардии и Золотой когорты. Сказали, что будто бы обсуждают план обороны, на самом деле он отдал приказ ночью арестовать «черных». Но нашелся предатель, сволочь… – Мохов передохнул. – Короче, вечером «черные» подняли бунт, их поддержали лимитчики из Золотой. Герцог и трое офицеров брошены в тюрьму, герцогом эта шваль избрала «черного» магистра Васирова, а Лиепиньш – тот, что на вас нападал, – стал магистром.

– И вы решили перебежать? – мягко спросил Казаков. Мохов дернул плечом.

– Татарин – герцог, в городе заправляет панковская шваль. Гвардию сняли из дворца и посадили на башни… Они думают, мы им присягали! Короче, я не один пришел. Я вам башню принес…

«Та-ак», – одновременно подумали командующие и подались вперед. Мохов достал из-за пазухи торопливо, но уверенной рукой начерченный план Рокпилса.

– Вот эта башня, вторая от реки. Я ей командую, народ весь надежный. Как мы спустим флаг – значит, можно входить. В обмен мы требуем гарантий жизни и… сохранения чести себе, а также герцогу и тем трем офицерам – они за вас же, можно сказать, пострадали!

– А какие гарантии можете дать вы? Что это все не провокация.

Мохов снова дернул плечом.

– Хорошо, я к вам выползу. Буду заложником. Договорились?

* * *

– Бронетранспортер, значицца? – Голубев похлопал рукой по мешочкам с землей, уложенным в навешенные снаружи решетки. Эта импровизированная защита сплошь закрывала борта. Кабина зашита листами железа, наскоро прихваченными друг к другу сваркой. Сверху переднюю часть кузова прикрывал наклонный дощатый козырек, поверх которого приспособлен толстый железный лист и уложены мешки с песком. Все шесть колес тоже прикрыты почти до земли широкими стальными щитками. Щитки болтались на петлях, причем правый передний был погнут и заляпан зеленью: зацепили что-то по дороге…

Самодельная бронетехника, против ожиданий, прибыла вовремя, и теперь диспозицию, составленную с такими трудами, приходилось переигрывать. К тому же что-то приключилось с движком «Защитника» – с броневиком уже третий час возились механики с ремлетучки.

– Молодцы эсэмгэшники! – искренне похвалил координатор. – Надо же, всего за двое суток такое сваять! Только очень уж долго к нам ехали…

– Так ведь движок слабоват для такого веса! – принялся оправдываться Колосов. – Мы бы еще дольше добирались, спасибо, ребята догадались мешки пустыми везти. Мы песок в них уже здесь засыпали, так что вы тут тоже особо не разгонитесь. И вообще, мы сначала хотели из дэтэшки танк сваять – ну, знаешь, вроде тех, что в Одессе во время войны клепали из тракторов СТЗ. НИ еще назывались, «На испуг» то есть. Но Андрей запросил бронетранспортер…

Кустарная боевая машина смотрелась до крайности брутально: вообще-то это был мобилизованный с началом боевых действий трехосный ЗИС-151, доставшийся колонии в наследство от вымерших хиппи. На левом борту, полускрытая мешками, виднелась надпись белой краской: «За Родину, за Сталина!» Казаков поморщился: Маляна на них нет, шутнички хреновы…

У передка возились, лязгая железом и непринужденно матерясь, двое механиков, прилаживали на массивный бампер нечто вроде бороды из одинаковых по длине кусков крупнозвенной цепи. Борода свисала почти до земли, и, по замыслу Колосова, это должно было хоть в малой степени защитить передний мост и колеса от пуль. Координатор обошел грузовик. Задний борт откинут, открывая взору пустой кузов. У кабины, под козырьком, в наскоро приспособленном гнезде примостился, задрав хобот к небу, крупнокалиберный пулемет, который распоряжением Казакова сняли с «Альтаира». Яхта, как и ожидалось, осталась не у дел, а приписанные к ней морячки усилили команду кан-лодки.

– Тут, кроме расчета, будет десятка полтора десантников, – предупредительно пояснил Колосов. – Можно втиснуть и больше, но лучше не рисковать, мало ли? Все-таки кузов сверху, считай, не прикрыт, надо, чтобы люди могли все на дно улечься, – а то вдруг с башен достанут, сверху вниз?

Голубев забрался в кузов, споткнулся о набросанные в беспорядке доски, невнятно выматерился. Потом выглянул наружу поверх блиндированного борта и присел на корточки.

– А что бойницы по бортам не сделали? Не успели?

– Незачем, – ответил за Колосова Кондрашов. – Да и кузов портить неохота, заваривай его потом… Пулеметов все равно лишних нет, а палить из автоматов по стенам – только перевод патронов. Вот подползем шагов на тридцать, сбросим десант и подойдем вплотную. В машине будут тротиловые шашки с запалами, так что, ежели припрет, сможем и ворота подорвать, и стены проломить.

– Прямо шайтан-арба. – Голубев явно был доволен, варварский агрегат ему нравился. – Панцерваген… Тогда, значит, под броней, за «Защитником», «Псом» и «Котом» пойдут три взвода Котов и Следопыты с местными.

– Два, – поправил Казаков. – Третий – в резерве, и «Кота» с ними оставим, мало ли… Как пройдем за стены, можно будет бронетранспортер отослать назад, за второй партией десанта, если понадобится, конечно.

– Ладно, на том и порешим, – согласился Голубев. – Только связь держите! Если это ведро с гвоздями, – и он мотнул головой в сторону панцервагена, – заглохнет, или там застрянет, «Защитник» прикроет броней…

– Жаль, вертолета нет… – посетовал Кондрашов. – Причесали бы перед штурмом дворик из пулемета, дымовух накидали бы в периметр, гранат – все штурмовым группам подмога.

– Чего уж теперь жалеть… – вздохнул Казаков. Вертолет, как он и ожидал, прочно выбыл из строя. – Может, пойдем? Часа три хотя бы надо бы ухо придавить…

* * *

«Т-тадах!» – сухо и раскатисто громыхнула сорока-пятка «Защитника», подползавшего по багровой траве к главным воротам. С боков и сзади от бронеавтомобиля бежали, часто спотыкаясь, ополченцы, над травой виднелись только голова и торс, ныряющие, как в кровавом море. Отделение Немировского заняло позицию в траве, на пригорочке, оседлав тропу на Конезаводск, вместе со Следопытами. Их задачей было: вначале не допустить возможного прорыва рокеров из города, затем, когда «Защитник» вломится в ворота, атаковать Шестую башню. Отсюда, с пригорка, было хорошо видно, как вспыхнул огненный шар на надвратной башенке, как она сложилась и осела внутрь, отворилась и повисла на одной петле левая воротина, какая-то черная фигура упала с галереи на землю и замерла. Донеслось слабое «ура!» – это кричали ополченцы. С реки глухо раскатился орудийный выстрел, еще, еще – это «Тари-эль» вел огонь по Четвертой башне и, через стену, по герцогскому дворцу. Пулеметы с башен отвечали слабо и неубедительно, но то один, то другой ополченец вдруг словно бы нырял в траву и не появлялся. Отсюда, с безопасного пригорка, казалось, что они еле-еле ползут, и Немировский знал, что оружия-то у них – арбалеты и гранаты…

Затрещала, забулькала рация: «…Первому и всем, срок вышел, повторяю, срок вышел!» Голос Кондрашова был радостен даже по рации, под «сроком» в целях примитивной конспирации подразумевался квестор Мохов, и все это значило, что Охотники сейчас займут Третью. Казаков сквозь смотровую щель разглядел, как сворачивается и падает вниз черное знамя с багровым крестом на Третьей. Больше ничего увидеть было нельзя, и тут его пребольно стукнуло головой о броню: броневик подскочил на ухабе, ворота были совсем близко. «Огонь!» – прохрипел Казаков, держась за бровь и мысленно матерясь, и снова оглох от грохота. Мехвод тоже поморщился, но огненный шар разрыва вырос на фронтоне Первой башни, превращая ее в труху.

Пулемет замолчал, первый ополченец ворвался внутрь, кинул гранату и тут же упал, держась за живот, «Защитник», трясясь по обломкам досок, въехал в Рокпилс; Казаков увидел прямо перед носом уютный двухэтажный коттедж, крашеный в веселенький голубой цвет и с выбитыми окнами. Из-за коттеджа выскочил кто-то черный и чумазый с бутылкой в руке, замахнулся прямо на Казакова, но в груди у него возникли две стрелы, и он упал на спину и тут же весь яростно и весело запылал. Лужа растеклась, пламя принялось жадно лизать палисадник коттеджа. «Никого не подпускать», – прохрипел Казаков пулеметчику, а мимо уже бежали, тяжело топая, ополченцы, в слепой ярости устремившиеся вглубь города ко дворцу, хотя диспозиция предусматривала атаку изнутри на Шестую, и Казаков махнул рукой, «Тихо-тихо, к Шестой, – приказал он. – Бойтесь метальщиков с бутылками!»


«Первому и всем, мы в башне. В центре города пожар, взрывы гранат, бой ведут ополченцы. Поворачиваем пулемет в город». «Саня, я пошел!» – голос Голубева. Это означало, что орудие с «Тариэля» подавило пулемет на Четвертой, и теперь Коты и высадившиеся со «Сталина» (так уже успели прозвать самодельный панцерваген) Следопыты могли занять ее довольно безболезненно, тем более что Третья была уже в руках охотников. Они бежали по-над обрывом, почти не скрываясь.

С галереи ударил выстрел, один из «стажеров» упал. В ответ по галерее тут же ударило несколько очередей, потом на парапете лопнул осколочно-фугасный, и с галереи никто больше не стрелял. Сквозь проломы в стене, мимо мертвой, тлеющей башни, «Сталин», вместо того чтобы отходить на исходную, вполз в город и оказался на пустыре, на огородах, среди мирных огурцов и помидоров. Лишь впереди где-то, за ближайшим палисадом, дымился коттедж, виднелась железная крыша дворца, и бойцы с разбега, топча помидоры, дополнительной кровью брызгавшие на сапоги, устремились туда…

* * *

…«Защитник» ударил снизу, на предельном угле возвышения, в упор. Со «Сталина» рыкнул ДШК, от парапета полетели куски дерева. Наводчик в бронеавтомобиле поправил прицел, сорокапятка грохнула снова, башня словно подскочила и весело, будто в киношном боевике про индейцев, запылала. Уцелевшие рокеры ошалело скатывались вниз по лестнице, бросали оружие и дисциплинированно становились лицом к стене. Казаков подождал, пока над стенами не покажутся грязные физиономии «советских», и приказал поворачивать в сторону дворца. К тому времени, кажется, все башни были захвачены или брошены, кроме Пятой, примыкавшей непосредственно к герцогской резиденции, но оттуда, из этого массивного трехэтажного дома, из окон, заложенных мешками с песком и прикрытых дубовыми толстенными ставнями, все еще стреляли из пулеметов и ружей. Плац перед дворцом простреливался насквозь, пули то и дело взбивали в пыли веселые фонтанчики, и никому не хотелось идти на штурм теперь, когда почти все уже позади.

«Сталин» медленно полз вслед за «Защитником»: было дымно, два или три коттеджа горели, в остальных были выбиты окна, и везде были трупы: рокер, висящий на заборе и утыканный стрелами, как морской еж; несколько ополченцев, у одного вместо головы – кровавая каша. Казакова замутило, но он заставлял себя смотреть, а дергающаяся смотровая щель открывала все новые сценки: горелое пятно, стена, заляпанная кровью и белесыми ошметками, какие-то кроваво-черные клочья на земле – здесь удачно кинули гранату или разорвался снаряд… «Защитник» выполз на пыльный плац, обогнул черный труп со стрелой в затылке, остановился, неторопливо навел орудие на провалы окон. «Т-доу!» – вдалеке с «Тариэля» разносили караульные вышки вокруг рабских бараков. Пулеметная очередь бессильно чиркнула по броне, раздались еще выстрелы. Странные какие-то выстрелы – не очереди, а тарахтение, почему-то до боли знакомое… Белый флаг в окне; тесня и отпихивая кровожадных ополченцев, откуда-то сбоку в окружении Котов вылезает геройский Голубев – принимать капитуляцию, но ведь выстрелы… Черт, это же мотоциклы! «Назад! – заорал Казаков. – Они удирают, назад!» И тут же откликнулся Стась с реки: «Сань, там с тылов дворца дюжина мотоциклов выскочили! Они между рекой и стеной проскочили, сейчас вдоль поля чешут, я не успею!» Казаков знал, что «Защитник» и тем более «Сталин» не успеют: пока бронетехника выберется из города, мотоциклистов и след простынет. Но все же приказал сдавать назад, к воротам…

* * *

Немировский увидел с башни, как одиннадцать черных и красно-черных мотоциклов цепочкой выскочили от реки. В один из них попали из пулемета с захваченной башни, и он кубарем улетел куда-то вбок, но остальные летели вперед: издали они казались насекомыми, скачущими по полю. И еще он увидел, как наперерез этим насекомым устремилась от бараков серая, нерасчленяемая масса, затрещали далекие выстрелы, но это, казалось, никак не повлияло на массу. Три первых мотоцикла накрыло, смяло, они исчезли, остальные заметались и повернули обратно, сдаваться в плен.


ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

…Таким образом, ставленник экстремистов герцог Константин не процарствовал и двух суток. К сожалению, нам не удалось взять его в плен: во время попытки вырваться из Рокпилса на мотоциклах, Константин и его кровавый дружок магистр Лиепинын были настигнуты и буквально разорваны в клочья обезумевшей толпой освобожденных рабов. Как говорится, собаке – собачья смерть…

Мы освободили из подземных казематов дворца своих пленниц, не пострадавших, если не считать нервного потрясения, а также обнаружили там герцога Романа с беременной женой, трех его верных офицеров и еще одного легионера, посаженного туда якобы по причине психической болезни. Интересно, что этим психом заинтересовался Казаков, имел с ним пару бесед наедине, после чего тот удивительным образом выздоровел. Я это отношу, конечно, не на счет экстрасенсорных особенностей координатора, а на счет какой-то таинственной информации о сути Переноса, которой он, как я уже отмечал выше, пока не намерен ни с кем делиться.

Во время штурма Рокпилса 19 августа мы потеряли убитыми 17 ополченцев, троих Котят и по одному из подразделений Охотников, Следопытов и «стажеров». Кроме того, впоследствии умерло трое раненых – один Охотник и два ополченца. Таким образом, общие наши потери (не считая сюда потерь среди ополченцев) составили за все время войны, с нападения на Новомосковск по штурм Рокпилса, 20 человек. Во время штурма было убито не менее 20 легионеров. Кроме того, тем же вечером ополченцы линчевали двух пленных, и нам с трудом удалось утихомирить толпу. Помимо легионеров Черной и Золотой когорт, мы захватили 35 девиц легкого поведения, пользовавшихся, в отличие от рабынь, свободой, не работавших и служивших рокерам своего рода «коллективной женой».

Серебряная когорта, расквартированная в Рудном и Теплом Стане, помощи своим при штурме не оказала. Правда, одна ала подошла к Рокпилсу, но город уже был занят советскими войсками. Утром 20-го числа от «серебряного» магистра Валчетиса прибыл парламентер: при условии сохранении жизни когорта почти в полном составе сдавалась в плен, только несколько человек одвуконь ушли за Двину; больше о них никто ничего не слышал.

Вечером того же числа я на «Псе» прибыл в Рудный для принятия капитуляции. Таким образом, на сто шестьдесят седьмой день Переноса война завершилась, и перед нами встала труднейшая задача устройства и организации новых поселков…

Глава XXIV

Неси это гордое бремя —

Неблагодарный труд, —

Ах, слишком громкие речи

Усталость твою выдают!

Тем, что ты уже сделал

И сделать еще готов,

Молчащий народ измерит

Тебя и твоих богов.

Р. Киплинг

Саднило разбитое колено и болел бок. Сегодня Казаков дважды падал с лошади, но, кажется, под конец все-таки она начала слушаться. По крайней мере, лучше, чем вчера. Или позавчера. Казаков поморщился. Дело было на заднем дворе дворца, на узком вытоптанном манеже между каменной стеной и частоколом, так что от лишних глаз его самолюбие было избавлено, а бывшие герцогские конюхи стыдливо отводили глаза, но все равно было неловко. В сотый раз за все свое координаторство Александр недобро помянул ноблесс оближ[20]. (Он же, как вы, наверное, помните, паблисити.)

С другой стороны, осваивать конный транспорт необходимо. Интересно, пронюхает ли Валерьян о том, что конюхи, не зная, как и угодить освободителю, обучают его верховой езде на лучшем герцогском коне, а конь этот, стерво, белый? «Казаков на белом коне въехал в Рокпилс, сжег публичный дом и упразднил науки…»[21]

Думая все эти думы, Александр сидел в удобном высоком кресле у узкого, но тянущегося до пола окна. Стекла повылетали при штурме, в остальном же местные энтузиасты постарались придать комнате пристойный вид. Герцог жил неплохо: в его спальне на квадратной атласной кровати Казаков ночевать стеснялся. Там устроили лазарет для легко раненных при штурме и особо истощенных рабов. Сам координатор избрал резиденцией этот вот монарший кабинет, демократически спал на кожаном диване, жег ароматные монаршьи свечи и читал Моммзена и «Кама Сутру», стоявшие рядышком на полке любимых монарших книг. Правда, почитать удавалось редко: упразднение публичных домов оказалось не таким легким делом.

За окном два бывших рокера протащили по площади тяжелую волокушу, наполненную горелыми досками и прочим хламом. Кожаные куртки были порядочно извозюканы. «Надо бы их переодеть, – подумал жестокий Казаков. – Чего добру пропадать? В рабские дерюги и переодеть…»

Пленные третий день обитали в бывших рабских бараках. Во избежание эксцессов их сторожили Следопыты. Весь день пленники занимались ассенизационными работами. Особенно неприятно это выглядело позавчера, когда таскали трупы и отдирали от стен засохшие тошнотворные останки. Стояла жара, в воздухе медленно расползалось сладковатое зловоние. Вчера и сегодня было уже легче: разбирали завалы, сгребали угли на пожарищах. Давно было бы пора отправлять в метрополию, но все никак не доходили руки.

Женщины вот тоже… Вечером девятнадцатого в городе творились безобразия. Толпы освобожденных рабов дорвались до погребов в домах старших офицеров; во дворец их не пустили, Казаков выставил охрану, но полностью подавлять эту стихийную реакцию масс поостерегся. Слава богу, хоть не позволили поджечь город, объяснили, что самим здесь жить. Тогда они набросились на панковских баб, на этих красавиц шлюх… Солнце закатилось в тяжелые тучи, Казаков с патрулями ходил по лабиринтам улиц, на которые опускались синеватые сумерки, и следил только, чтобы не было смертоубийств. Панковатые девицы, простоволосые, растрепанные, полуголые, сбегались к дворцу, вцеплялись в охранявших его Охотников и Котят, слезно молили впустить – ну те и впускали. Да, ночка выдалась еще та…

Сам координатор тогда тоже не утерпел, поддался опьянению победной вседозволенности – и непременно чтобы там, на герцогской помпезной кровати… Казаков вспомнил душную темноту, опытное, на все согласное – лишь бы не на улицу, к тем! – податливое тело, бесстыдные руки, – и воровато покраснел. Сейчас он вряд ли узнал бы ее в лицо, она его тоже. Знали про это падение Главы немногие и падением явно не считали, но все же… Под утро они заперли «своих» в бывших покоях герцогини и ее гувернанток, остальных разыскали и привели во дворец уже днем.

Кое-где случались стычки с пьяными вдрызг горожанами, желавшими замучить легионерских баб до полусмерти, раз уж из их рук вырвали самих легионеров. Потом прибегали, извинялись… Одна девка, кажется, подруга какого-то ротмистра, покончила с собой…

Казаков поморщился. А ля гер ком а ля гер[22] – пусть-ка история для беспристрастности вспомнит, как эти девочки похохатывали, глядя на пытки, как они избивали рабынь палками по лицу за то, что те осмелились привлекать взоры рокеров. Кроме того, этой самоубийце сейчас, вероятно, лучше всех. На Земле.

Теперь всякие злоупотребления по женской части были настрого запрещены. Караульный Охотник, во время смены бросивший пост ради того, чтобы побаловаться с кокетливой девочкой из герцогской спальни (а там были и такие, которым все равно с кем, лишь бы было), вот уже сутки куковал без воды и еды в одиночном, сыром и темном каземате, и Казаков собирался промариновать его там еще с недельку. Разумеется, на хлебе и воде. Надо знать, когда кидать… э-э… камни и когда собирать. Библия оккупанта, так сказать.

Сзади деликатно кашлянули. Казаков обернулся. Молодцеватый Котенок с мешками под глазами ввел заросшего неопрятной бородкой парня в чем-то серо-неопределенном и застыл в дверях.

– Можете идти, спасибо, – сказал Александр. – А вы садитесь.

Это был легионер, даже рыцарь, из «первоначальных» рокеров, за три недели до войны посаженный в каземат по причине сумасшествия. Каковое заключалось в том, что он внезапно потерял всякое соображение, начал кричать, что только что был дома, и просить, чтобы ему прояснили, куда он попал. Это сменялось периодами просветления сознания. Казаков полагал, что парня убили на Земле. Первая беседа вчера не дала особых результатов, матрикант страшно взволновался и заявил, что ничего не скажет.

– Мне кажется, вас убили на Земле, – тонко и дипломатично начал Казаков новую беседу.

Глаза рокера расширились.

– Ты… вы… ты кто такой?., ты что, издеваешься?

– Я знаю, что вы не псих, – Казаков ласково покивал головой, – если вы до сих пор не догадались ни о чем, то можете радоваться: у вас нет никакой болезни. Я это знаю, – Казаков подчеркнул свои слова. – Когда пришельцы переносили нас на эту планету, они сделали с каждого из людей копию и оставили ее на Земле. Когда вашу копию убили, ее память как бы подселили к вам в мозг. Вам теперь должно казаться, что последние полгода вы были одновременно там и здесь, так?

– Постойте… – Рокер провел рукой по лбу. – Вы… кто вы тогда такой?

– Неважно. – Александр сделал небрежный жест рукой. – Я хочу знать, что произошло за это время там, на Земле. Я хочу, чтобы вы рассказали мне про свою вторую память.

К сожалению, рокер помнил немногое из того, что могло заинтересовать Казакова. Когда он увлекался, видимо в пику «здешней» памяти, то принимался рассказывать о барах и дискотеках, Казаков его осаживал. С интересом он выслушал повествование о том, как «любера» приезжали в Питер и были наголову разбиты прямо на вокзале. («Мы их везде били. Там били и здесь били» – не без самодовольства пояснил рокер.) А потом, у «Сайгона», объединенные силы ленинградцев всех мастей разбила наголову славная милиция. («Суки, сюда бы их, мусоров!») Под конец рокер увлекся до того, что, порывшись без спросу в гигантском встроенном шкафу, обнаружил там гитару и исполнил самую свежую («то есть записана она два года назад, но мы только-только достали») песню «Дип Пепл». Казаков не перебивал. С Земли пришла депеша. Странного содержания, но – депеша.

– Ладно, – сказал он наконец. – Вот еще что… Ты никому не расскажешь о нашем разговоре. Был псих, вылечился, все дела. Во-первых, все равно тебе никто не поверит; во-вторых, я твое молчание – или болтливость – учту на суде. Ясно, нет?

– Ясно. – Рокер отложил гитару, вскочил. Казаков, повысив голос, позвал Котенка. Котенок, слегка ошарашенный подслушанным концертом, появился и увел рокера.

Теперь этому парню, так же как и Казакову, оставалась одна жизнь. Правда, у него она была обычного масштаба.

Координатор выглянул в окно и присвистнул. На площади слонялось несколько человек, худых, производящих странное впечатление своей одеждой: штопаные кожаные, с содранными эмблемами, тщательно выстиранные мешковатые штаны… Это были народные представители от Рокпилса, Конезаводска и Люберец. Александр сбежал к ним, на ходу напяливая и застегивая куртку, хоть и было жарко. Предстояли официальные дела. Собственно, пока эти представители были никем. Народ еще никак не управлялся – он отъедался по рыцарским погребам и отдыхал; охрану города, надзор за мусорщиками-легионерами и прочие функции исполняла оккупационная армия.

Как было дело в Люберцах, Александр вообще не знал, туда нога освободителей пока не ступала. В Рудном и Теплом Стане второй день сидел Голубев и занимался теми же проблемами, представители оттуда ожидались завтра. Поселки гуманитариев (до сих пор безымянные) декларативно заявили, что присоединяются к ТСРГ, и сегодня, как радировали оттуда, даже вышли на уборку урожая и отработали аж четыре часа; их представители тоже ожидались завтра – и можно было открывать конференцию. Но этих вот хорошо бы обработать заранее. Так сказать, разделяй и властвуй…

Он додумывал, уже подходя к депутатам. Те при виде столь явного начальника подобрались. Депутата от Рокпилса Казаков знал в лицо: колоритная фигура, невысокий ладный крепыш-блондин, Толя Луканин, один из «дембелей», вдребезги разругался с коллегами еще в марте, был нещадно бит, переведен в рабы, по слухам, готовил бунт. Как бы то ни было, он вносил некое организующее начало, ходил с десятком друзей, в Дикую ночь помогал патрулям, уговаривая самых буйных.

Физиономия бывшего любера была измождена, но вообще-то он сильно напоминал молодого бычка.

Четырнадцатичасовая сельхозфизкультура пошла его бицепсам на пользу. Парень сразу взял быка за рога.

– Мы уже организовали правление, – сказал он. – И вчера, и сегодня уже шли работы. Мы хотим к вам присоединиться вообще-то, но мы ничего о вас не знаем…

– Да мы, собственно, тоже, – отозвался Казаков.

Луконин в ответ мило улыбнулся.

– Знаем, что вы в вашем Первограде хорошие ребята, но хотелось бы поконкретнее.

– Вот сейчас этим и займемся, – пообещал координатор. – Прошу ко мне. Я временно занял кабинет герцога, – слегка извиняючись добавил он, – но в принципе этот дворец стоило бы отдать под больницу или роддом. У вас как с этой проблемой?


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

23 августа.…Какие мы хорошие, какие мы советские, в то же время, – реверанс в сторону любера, – какие мы правильные и могучие, как заботимся о прогрессе и законности! Рассказал о своих идеях касательно того, что мы представители Земли, что на нас смотрят, что нужно сплоченно и вместе и изо всех сил… Разошелся, как на митинге. Сидят, в рот смотрят: я так понимаю, непривычно – какой-никакой, а глава государства, и вот так с ними балакает. Потом брагу достал. Потом Луконин гитару взял. Он же, стервец, бывший кээспэшник[23]! Он же мне «Майдан» пел! И «Предательство», и «Мы с тобой», и вообще я там размяк совершенно неприлично для главы государства, но, кажется, друзья мои размякли еще быстрее. Черт, так хорошо сидели, и тут вылез этот любер, начал требовать, чтобы им всех легионеров выдали для повешения за яйца. Объяснил я ему все про дешевую рабочую силу, Луконин слева захлопал его по плечу, этот… Иванов – справа. Любер признал ошибку и предложил еще выпить, что немедленно и осуществили в полном согласии. На меня эти песни такую тоску зеленую нагнали, что был бы матрикант – пошел бы и застрелился. Потом Иванов и любер засопели с непривычки, а мы с Анатолием, как лепшие кореша, мимо обалдевших постовых – в город, к друзьям и подругам, как он выразился. Флот, КСП, жил в Беляево… Я буду не я, если не станет он консулом! Впрочем, этот и так станет. Нет, какова картинка: теллурийская ночь, два полумесяца, кто-то в степи воет, а здесь – костры на площади, кружки людей, опять до боли знакомые и родные песни, и опять девчонки – бледные, одни глаза… но какие глаза! И брага эта к тому же…

Короче, координатор, ты сейчас начнешь писать стихи, лишь бы оправдаться в собственных глазах. А объективная реальность проста как блин: ты опять не устоял. Вообще-то это называется «использование служебного положения», и тебя мало извиняет, что первая прыгнула к тебе в постель, спасаясь от чего похуже, а у второй просто пьяно подкосились ноги – и какие ноги! – при виде геройского освободителя, правителя, который еще и повел себя далеко не по-монашески. Хорошо еще, хватило ума не тащить ее во дворец…

Похоже, начинаю вести себя как Калигула. Короче, надо уезжать! А то здесь я, того гляди, начну примерять романовскую корону. Честно говоря, уезжать не хочется, опасная штука – популярность. Затягивает, как наркотик. Так и хочется еще что-нибудь сотворить, кого-нибудь освободить и что-нибудь провозгласить.

Сегодня утром беседовал с Романом. Неглупый мужик, я его даже понимаю. Что он мог сделать? Не у каждого хватило бы решимости так вот, как Луконин, – из князи в грязи… Кстати, Анатолий тоже против него-то лично ничего особо не имеет.

Новомосковск, сообщают, отстраивается. Валерьян сейчас у гуманитариев, собирает свидетельские показания. Хочет сделать из процесса сенсацию века. Как бы ему потактичнее намекнуть, что нам нужна рабочая сила, а не 116 расстрелянных во имя экзистенциальной справедливости? Из Первограда уже интересовались, когда вернемся. Коты замотались в две смены стоять, охотничья добыча не поступает, работы в лабораториях свернуты, в Совете Левченко разливается соловьем: всех новых граждан перевезти в Первоград, укрепить колонию и аграрничать, нападение рокеров – яркий пример как тупости военных, так и глупости невоенных.

А сюда уже прибыли депутаты. Ходоки… колоритные такие фигуры! Сегодня вечером открываем конгресс. Совет дал мне карт-бланш на заключение договора, причем Валери, паршивец, воздержался. Голосование было то еще: я с Фоминым в Рокпилсе, Валери в Новомосковске, Крайновский на «Тариэле» в устье Двины, Танеев – у гуманитариев, вертолет лечит… Хор призраков в эфире.

Глава XXV

Приподнимем братины,

братья!

Пузырями в братинах

брага.

За отвагу прошедших

ратей!

За врагов,

размешанных с прахом!

В. Соснора

И у меня на письменном столе

Воскресла справедливая Европа,

Где ледяное тело Риббентропа

Висит в несодрогнувшейся петле.

А. Гитович

– До связи! – Щелкнув тумблером, Валерьян удовлетворенно хмыкнул и некоторое время в задумчивости раскачивался на стуле. Он только что прослушал по рации полный текст Договора о присоединении и, пожалуй, остался доволен. Вообще-то он сильно сомневался в политических способностях Казакова, но Саня на этот раз, кажется, оказался на высоте. Ну да ладно, поживем – увидим…

Война принесла массу проблем, решать которые нужно было оперативно и – черт бы их побрал! – осторожно. И без того лихорадочная экономика требовала кардинальной перестройки (вот проклятое словечко, прилипло как банный лист еще на Земле!), требовалось наладить прочные связи с новыми территориями, требовалось восстановить разрушенный Новомосковск, требовалось оптимально разобраться с пленными рокерами… Требовалось, требовалось, требовалось…

Валерьян застонал: тягучая ломота, как всегда внезапно, прихлынула к затылку, отрикошетила за ухо и в виски, мелким комариным зудением задергалась в саднящих от бессонницы глазах. С достопамятного момента Майковского бунта время, казалось, взбесилось: оно то неслось галопом, то застывало тяжкими ватными секундами покоя. Оно слоилось в ошалевшем мозгу странными пестрыми пятнами, мгновенными голубыми зигзагами. Оно влажной багровой пульсацией распирало глазные яблоки. Он что-то делал, и действия его были молниеносны в своей машинальности. Сейчас эпизоды этих перенасыщенных дней кристаллизовались в памяти какими-то черно-белыми преувеличенно контрастными слайдами: обугленные бревна и обугленные трупы Новомосковска, приземистые бараки гуманитариев, женщина в рубище, с гноящимся рубцом наискось шеи, все порывавшаяся целовать руки расквартированным в поселке Котятам…

Неприятный, нелепый разговор с Казаковым (а по какому поводу лаялись, сейчас и не вспомнишь); веселенькая, совсем земная зелень теплицы при усадьбе очередного квестора; и снова – Новомосковск. Одутловатые, потухшие лица девчонок – их он увидел, когда, сбив ударом приклада замок, ворвался в приспособленное под тюрьму помещение склада; исчерна стальные, непрощающие зрачки освобожденных ребят…

Все это сливалось в одно всеобъемлющее: «Сволочи!» Сутками он мотался по отвоеванным поселкам, собирая материал для грядущего «Нюрнбергского процесса». Цифры получались жутковатые, но, переворачивая вверх тормашками статистику, громоздилось в памяти реальное наполнение сухой цифири: люди, низведенные до положения полускотов. Парни со сломленной, мертвой волей. Девушки, вздрагивающие от самого тихого обращения, парализованными зрачками вопрошающие: «Неужели и этот?» Фашизм в действии. Интересно, как после этого Казаков будет глаголить о «некоем разумном авторитарном элементе общества»?

Изредка, выдирая из жесткого ритма этого полуавтоматического функционирования, копошилось под черепушкой что-то садняще-повинное, из серии «не уберег», «а если бы я был там» и прочее. Валерьян гнал эти мысли. Гнал, как элементарно мешавшие работать. Но где-то на самом донышке все въедливей разрасталась мертвенная, скользкая ненависть к Майкову, из-за ущербного самолюбия которого он уехал в метрополию. Это проклятое «а вдруг?»…

Новомосковск отстраивался быстро: ребята работали с неуправляемым тихим остервенением, как будто от того, как они вкалывают здесь, зависело хоть что-то там, на фронте. Говорить с ними было трудно, вечера протекали в сухом пороховом молчании. После того как Совет отверг идею создания истребительного батальона из уцелевших шахтеров, участились дикие стычки, остервенелое собаченье после работы. Ярость, вызревшая, перебродившая, искала выхода. Валерьян с трудом контролировал ситуацию. Хорошо хоть, удалось задавить в зародыше попытку отправиться на «фронт» самостоятельно, пешим порядком через сайву, вооружившись шанцевым инструментом… Правда, с чисто производственной точки зрения все было тип-топ: вчера первый грузовик с углем ушел в столицу.

Диким, никак не укладывающимся в головах было то, что происшедшее – дело рук «своих», землян, да еще и вчерашних соотечественников. Даже самые спокойные, стоически перенесшие сумасшедшие первые дни, раньше других умудрившиеся освоиться на Теллуре, медленно зверели. Весть о победе и невнятные слухи о грядущем суде над рокерами, где обвинителем должен выступать он, Валерьян, еще больше подливали масла в огонь.

Вдобавок, вечером в Новомосковск прибывала группа пленных рокпилсских шлюх под конвоем десятка героических Котят. Казаков предупредил по радио: попросил разместить на ночлег и предотвратить возможные инциденты. «Еще кормить их, б…ей», – зло подумал Валерьян. С кормежкой было туго: снабжение возрожденного Новомосковска еще не наладилось, послевоенная неразбериха давала о себе знать. Казаков все еще сидел в Рокпилсе и, по слухам, примерял шутки ради корону Романа I. М-да, шуточки у Сани!..

Великий Координатор Первограда, Государь-император всея Великия, Малыя и Белыя Теллура, герцог Рокпилский, Великий князь Новомосковский, маркграф Коннозаводский, генсек Люберецкий и прочая, и прочая – Александр Первый!!! Ура-а-а!

А если серьезно, то с этим пора заканчивать: к нормальной жизни надо возвращаться, вот что. Вернуть Котят на вышки, осудить этих фашистиков – и баста. В успокоительные выводы верилось как-то с трудом. Нехорошее предчувствие занозой застряло под ребрами и отпускало лишь изредка.

– Амба! Расфилософствовался, мыслитель роденовский! – зачем-то вслух брякнул Валерьян и поднялся с надсадно скрипящего стула. Пора было идти, отдавать распоряжения о приеме «дорогих гостей».

* * *

– …и вот потому теперь мы… мы кровь проливали… Короче, выпьем, братья! Ура!.. – ломким фальцетом провозгласил Немировский и плюхнулся обратно на койку, расплескивая из жестяной кружки недопитый спирт. Барак гудел. В липком тяжелом воздухе барахтался неумелый мальчишеский мат и низкие взвизгивания пьяных девок. Рокпилсские красотки довольно быстро освоились в обществе победителей; сейчас они, по-животному отяжелевшие от спирта и браги, вповалку валялись на кушетках, вскарабкиваясь на колени к слабо соображающим хмельным Котятам, звенящим шепотом переругивались друг с другом, деля мужиков. Конвоируемых шлюх было больше, чем победителей, и Котята, в расстегнутой форме, осоловело обнимали по девице правой и левой руками. Благо хватало на всех с избытком.

Собственно, гульбище уже догорало. Запасы медицинского спирта, изъятые из взломанного вагончика биолаборатории, и брага, добытая пронырливым Затворновым, какими-то неисповедимыми путями подходили к концу. Периодически то одна, то другая парочка, поддерживая друг друга, исчезала в соседней клетушке, служившей обычно чем-то вроде свалки запасных матрацев, одеял и прочего мягкого хлама.

Затворнов, получивший «за отвагу и героизм при штурме Рокпилса» сержантские лычки, стряхнул с коленей какую-то невыразительную б…ь и нетвердыми шагами направился к выходу – проверить караулы. Он был старшим группы и еще пытался сохранять остатки ориентации.

Выбравшись на улицу, Затворнов прислонился к корявой стене барака, пытаясь справиться с отвратительным кислым комом, залепившим глотку. Сглотнул – тошноту удалось побороть – и медленно поплелся за угол, пристраиваться по малой нужде. Ночь была теплой, безветренной. Если бы не платиновый полусерп Селены, вынырнувший из слоистых зеленоватых облаков, – совсем земная ночь. Сочно-синяя темнота неподвижного неба, крупные редкие звезды… Затворнов заплакал – мутно, с каким-то мелким прихлюпыванием, и тут из-за угла сухо рассыпалась автоматная очередь.

* * *

…благо этот недоумок высадил полрожка в воздух – был пьян. Валерьян, на ходу бросив своим: «Связать!» – выдрал автомат из рук ошарашенного часового и побежал к бараку. Собственно, нечто подобное он и ожидал увидеть, но все равно было противно и немного мутило, как от спертого воздуха в общественном сортире. «Защитнички» были достаточно пьяны, чтобы не оказывать сопротивления, и недостаточно, чтобы не узнать его, Валерьяна. Консульский ранг все-таки имеет некие преимущества. Даже короткая очередь в потолок, выпущенная Валерьяном не без некоторой картинности, была, пожалуй, уже излишней.

Ребята достаточно быстро разоружили смутно соображавших героев и остервенело загоняли в соседнюю комнату перепившихся шлюх. Шлюхи, не понимаючи, липли к новоприбывшим и только после нескольких неразборчивых ударов, поскуливая, плелись в импровизированный карцер.

«К черту – дальше сами разберутся», – Валерьян вышел на крыльцо, чтобы не видеть всех этих полуголых упившихся баб, трезвеющих растерянных «героев», потно-животного месива… Автомат он машинально продолжал держать в руке.

* * *

Затворнов, тщетно пытающийся протрезветь после второй очереди, отсиживался за грудой нестандартного горбыля, сваленного в восстановительной суматохе в пятнадцати метрах от входа в барак. Мысли метались смутные: «Рокеры недобитые… Ребята там… Перебьют…» И тут дверь распахнулась и в светящемся квадрате возник черный силуэт с автоматом в правой руке. «Ну, держитесь, гады!» – героически подумал Затворнов и, поймав фигуру в пляшущую прорезь прицела, надавил на спуск.


МЕМУАРЫ ВАЛЕРЬЯНА

Коротко о последствиях инцидента в ночь с 25 на 26 августа. Операция по усмирению подпивших героических защитников окончилась малой кровью: я был ранен в плечо навылет. Меткий выстрел нажравшегося сержанта Затворнова, с перепугу принявшего меня за недобитого рокера. Котята и шлюхи были изолированы друг от друга и заперты в бараке, охрану я возложил на своих ребят, вооружив их конфискованными автоматами. 26-го утром, в понедельник, злые и непроспавшиеся «чертенята» поперлись на работу, а я засел за рацию – предстояло неприятное объяснение с Казаковым. Представляю обалдение Великого Координатора, когда на него, только что нежившегося в теплой герцогской кроватке, обрушилась моя информация. Последовало минут двадцать непрерывного мата, после чего Казаков, выговорившись, принялся командовать. Даже металл в голосе прорезался. Беда, если политические боссы нанюхаются сладкой и безоговорочной военной власти…

Короче, к полудню из Первограда прибыл мрачный Маркелов, на которого Саня сообразил возложить руководство поселком, временно отстранив меня. С трудом удалось убедить ребят не поднимать бучи. Сам координатор в сопровождении генералиссимусса Голубева и пяти Следопытов на белом броневике въехал в Новомосковск часов в 16 и, за неимением гимназии (рокпилсский вариант – публичного дома), которую требовалось сжигать, и наук, которые требовалось упразднять, произнес при стечении народа прочувствованную речь. Суть ее сводилась к тому, что в такой ответственный для государства момент… и виновные, безусловно… мать-мать-мать…

Мои возражения были кратки: наши ребята уже разок стояли под дулами автоматов. Вину за падение Новомосковска они возлагают исключительно на оборзевших военных, и, какими бы те ни были победителями, нефиг напиваться и вести себя как свиньи, причем свиньи тяжеловооруженные. Кажется, я был трагически импозантен: рука на перевязи, мешки под глазами и проч. Народ, не остывший от ночных событий, ворчливо безмолвствовал. В толпе явственно выделялись свежими синяками и повышенной мрачностью Марков и Антонушкин, пытавшиеся, уже после инцидента, перехватить эстафету у Котят (в смысле рокпилсских баб) и подвергнутые за это рукоприкладству воспитательного значения.

Разоружив своих ребят и передав охрану шлюх и нашкодивших Котят Следопытам, я вместе с Казаковым, Голубевым, длинным караваном конвоируемых etc. отбыл в Первоград – для разбирательства.

Колонна с пленными легионерами пешим ходом выступила из Рокпилса одновременно с белым броневиком координатора. Изобретательный Кондрашов, назначенный старшим колонны, вспомнил опыт колонизаторов Африки и гнал арестантов по этапу, привязав гроздьями к длиннющим бревнам. Административный ляпсус Казакова: Кондрашов получил приказ, строжайше запрещающий заходить в какие-либо населенные пункты (читай – Новомосковск). Кажется, он так ничего и не понял… Комендантом Рокпилса (читай, военным диктатором) был временно назначен сержант Следопытов Фомин, один из любимых молодых консулов Казакова.

* * *

В Первоград прибыли часам к десяти вечера. Голубев, всю дорогу подчеркнуто не разговаривавший с Валерьяном, был решителен и мрачен. Котята, с которыми Голубев беседовал всю дорогу, были смурны и нерешительны, скорее даже растерянны, и вообще вид имели непрезентабельный. Про шлюх и говорить нечего. Казаков, успевший по пути обменяться несколькими фразами с Валери и выработать контуры паллиативной платформы к будущему Совету, был мрачен и задолбан. Валерьян мрачно кривился от стреляющей боли в раненом плече и при каждом толчке тихо матерился сквозь зубы.

«Защитник», любовно ухоженный для торжественного въезда в Первоград, весело зеленел свеженадра-енной броней, на которой выделялись царапины и сколы от рокерских пуль.

Встреча, уготованная победителям над рокерами, прошла со скомканной помпезностью – народ в недоумении взирал на разоруженных Котят, да и вид военнопленных шлюх был не грозен, а скорее диковат и жалок. Координатор быстренько отбарабанил заготовленную речь и перешел к заботам более насущным: временному размещению рокпилсских девиц, охране оных и подготовке грядущего Совета. Нашкодившие Котята укрылись с глаз долой в караулке, под негласным домашним арестом. Валерьян ковыляющим галопом направился в медпункт, для перевязки.

– Герой… защитник демократии, горе ты мое… – ворчливо выговаривала Вика, легкими касаниями намазывая вспухшее Валерьяново плечо антисептической дрянью. Дрянь была розовато-зеленого цвета и запах имела специфически-противный. Валерьян кивал с покаянной покорностью и периодически, улучив момент, умудрялся поцеловать левую Викину руку, не заляпанную мазью. Вика весело обижалась.

– Тихо, тихо, разбойник… Оказываю медицинскую помощь, никого не трогаю… – И она плотно, с неожиданной силой перебинтовала плечо. Валерьян улыбнулся с неестественной ласковостью.

– Больно? Сам виноват… – Вика умолкла и, посерьезнев, в несколько секунд закончила перевязку. – Уф, устала… Слушай, ты что, специально Казакову обедню подпортил? Мы тут ждали, ждали героических победителей – и нате! Приехали. Ну признавайся, ревнивец!

– Да нет, как-то само собой так получилось. Просто другого шанса выбраться к тебе пораньше не намечалось. Соскучился, ух как соскучился… – И Валерьян довольно похоже сымитировал мурлычущее тигрячье порыкиванье, уткнулся головой в теплую дышащую грудь, крепко притиснув Вику здоровой левой рукой.

Совет разразился в полночь.


МЕМУАРЫ ВАЛЕРЬЯНА

Совет в ночь с 26 на 27 августа прошел бурно, но на удивление благополучно. Предварительный расклад сил выглядел следующим образом: демократическая партия под моим чутким руководством – я, Крапивко, Левченко, Вика. Партия военных – Шамаев, Сидоров, Фомин (по радио) и, для шумового эффекта, не имеющий права голоса Голубев. Умеренное «болото», компромиссники и дефинисты, сгруппировавшиеся вокруг Казакова, – Крайновский, Колосов, Танев (по радио). Маркелов, еще в Новомосковске, заранее воздержался: «А пошли вы все… ребята. Мне тут еще валерьяновскими бандитами командовать! Так и передайте: воздерживается, мол, Николай, заранее воздерживается…»

После краткого изложения Казаковым сути происшедшего возопил Голубев. Суть воплей сводилась к тому, что героический Майков кровью искупил все свои огрехи. Да и огреха, в сущности, не было: действовал, дескать, по зову своей гражданской совести, расхлебывая гнусное и безответственное панибратство консула Валери. И вообще, у них там, в Новомосковске, жуткая мафия, и Котяток несчастненьких зря обидели: нельзя, что ли, ребятам немного расслабиться после победы? Требования военных сводились к:

– ненаказанию всех военных, то есть наказанию их властью Голубева;

– трехгодичной ссылке Игорька Мартынова;

– лишению меня консульского звания при сохранении руководства работами в Новомосковске, а также назначении в поселок нового военного коменданта, по совместительству выполняющего и обязанности гражданского.

После непродолжительного переругивания выполз козел Левченко, предложивший оправдать Мартынова, разжаловать Майкова и Затворнова, выгнать из вооруженных сил всех участников недавнего инцидента, а мне воздать народные почести как гражданскому трибуну, отцу мысли и гиганту демократии, вдобавок – невинно пострадавшему.

Последовала кратенькая (часа на полтора) перепалка, после которой, как и должно, большинством голосов прошла наша с Казаковым паллиативная платформа:

– Котята немедленно заступают в караулы, так как Первоградский гарнизон уже с ног валится от двухсменки. В дальнейшем их разбивают на группки по два-три человека и направляют служить в дальние гарнизоны Рокпилса и гуманитарных поселков;

– Затворнов и Майков понижаются в звании на одну ступень;

– Голубев «за развал дисциплины в вооруженных силах» переводится на штрафную норму пайка сроком на месяц;

– я (чтобы не обидно) перевожусь на штрафную норму пайка сроком на месяц, считая с того момента, когда врачи сочтут полученную рану излеченной;

– Мартынов приговаривается к одиночной ссылке на полтора года с минимумом припасов (ну хорошо, Саня, я тебе это вспомню, впредь за подобное «злостное хулиганство» твои подопечные будут получать не менее, благо прецедент есть);

– я сохраняю все звания и должности, но новый военный комендант Новомосковска (лейтенант Кауров), подчиняясь мне по всем оперативным вопросам, в то же время проводит проверку обвинений Майкова и через 45 дней предоставляет на рассмотрение Совета отчет. Я, в свою очередь, подаю служебную записку о его деятельности. Вящей объективности ради, из всего этого армейского скопища мне достался самый интеллигентный человек.

Рокпилсских шлюх было решено временно поместить на одном из близлежащих островов, дабы не создавать в самом Первограде гнездо разврата. Голубев было заикнулся, что не уверен в своих ребятах, которые будут их охранять, но, быстро сообразив, что к чему, осекся. Я как общественный обвинитель пока остаюсь в столице. Черт, нужно передать своим ребятам, чтобы не очень там обижали Маркелова, разве самую малость – для наглядности. Хороший же мужик!

* * *

…Вика, бросив неопределенный взгляд, ушла.

– Обиделась? – спросил Леонид, когда они остались одни, и, подумав, добавил: – Ты поосторожнее. Ей здесь одной, знаешь ли, несладко…

– Да нет. У нас вроде бы в норме… – отмахнулся Валерьян. – Ну давай, рассказывай…

После Совета они, демонстративно взяв друг друга под ручку, удалились подышать свежим воздухом, сопровождаемые нехорошими взорами военных и недоуменными – Казакова. Было уже около трех. Ночь опять-таки выдалась ясной, почти романтической. Они медленно брели вдоль полосы прилива, оставляя на плотном песке фосфорную цепочку следов. Нависающий обрыв скрывал постройки, только впереди смутной зубчатой полоской маячил частокол далекого Периметра да слева, высоко на крыше интерната, неторопливо вращался ветряк.

– Что рассказывать? Сам все видел, – неторопливо ответил Леонид. Говорил он с мягким южнорусским аканьем, растягивая слова.

– Это ты, конечно, вовремя учудил, а то бы вояки наши совсем оборзели. Только ты уж поосторожнее, а?

– Угу, – буркнул Валерьян, – впрочем, Кауров вроде бы у них человек случайный… Да и прятать мне от него, собственно, нечего. Думаю, сработаемся… На суде грызня будет. Саня уже намекнул, что некоторым, мн-э-э, смягчить желательно. Герцогу там, фюреру их ненаглядному, и прочим достойным. Ссылочку им уютненькую, с женщинами, чтоб не скучали…

– А как с прочими? – помедлив, заинтересовался Крапивко.

– Самых кровавых, исполнителей, естественно, к стенке. Остальных – на каторжные работы. Дешевый рабский труд «на благо нашей экономики».

– Занятно. И как мы из этого дальше будем выкручиваться?

– Слушай, спроси у Казакова. Он координатор, ему виднее.

– Драться придется, – задумчиво протянул Крапивко. – Тут еще Конституция грядет, уже не за горами. Всенародный референдум бы в случае чего, а?

– Прорвемся. Мои, жуковцы, твои – народу хватит.

Они повернули и некоторое время шли назад в молчании.

– Да, слушай, тут мои анекдотиков несколько родили. Свеженьких! – оживился вдруг Крапивко…

Когда Валерьян вернулся, Вика уже спала. Она пробурчала что-то невнятное и, поворочавшись, пристроила голову Валерьяну на грудь. Уснуть так и не удалось – плечо ныло…

Глава XXVI

Всем злодеям вышло наказанье

От законной власти…

Вот рабыни смоют кровь с мозаик —

И начнется счастье.

И. Ратушинская

У нас слишком мало времени, чтобы ввязываться в эти бесчисленные дела. Если вы откроете эту отдушину, вам уже не придется заниматься ничем другим: все по такому случаю потащат к вам свои дрязги.

Тиберий

На берегу творилась мрачная сумятица. Запуганно озирающихся, бледных, исцарапанных, одетых в неопределенного цвета полурвань девиц пачками грузили на шаланды. Рыбачки весело переругивались: им все было побоку, но они были единственными веселыми личностями у причала. Охраннички-Охотнички были мрачны, ибо не выспались и из рук в буквальном смысле уплывала надежда чем-то поживиться от своей караульной службы. Принимавшие эстафету Следопыты были мрачны, ибо теперь по двое должны были дежурить на песчаном пятачке, сотней метров морской глади отделенном от плоской коралловой скалы, на которую должны были высадить баб. Скала эта хорошо просматривалась – она лежала бежевым облачком в спокойном, мерцающе-лазурном море. В бинокль на ней можно было увидеть ожидающие гостий палатки.

Нещадно и методично палило солнце. Казаков почувствовал, как по спине сбегает первая неприятная струйка пота. Он сидел в «Казанке», стоявшей у причала с другой от суеты стороны. Совсем рядом были сваи, склизкие, поросшие темно-зелеными и лиловатыми лишаями, а под водой уже облепленные ракушками. От города, по слежавшимся илу и песку, изрытым уже многочисленными ногами, наполовину скрытым под строительным мусором, рыбьими костями и нанесенными приливом водорослями, мрачный Котенок с распылителем и в расстегнутых куртке и рубашке вел мрачного Мартынова. Штрафник был обнажен до пояса, бронзовая кожа на античных мускулах блестела под солнцем. Битком набитый тяжеленный рюкзак он нес в правой руке и помахивал им, как дипломатом. Шлюхи провожали Мартынова откровенно влажными глазами, даже забыв на секунду о своих горестях.

– Господь во всем, конечно, прав, – пробормотал себе под нос Казаков, – но кажется непостижимым…

– Что? – вежливо переспросил сидящий рядом Следопыт. Следопыт должен был сопроводить Мартынова на остров Песталоцци, где с самого марта обреталась кучка педагогов-диссидентов и техникумных бунтарей, и куда было решено отправить хулигана вместо одиночной ссылки, порождавшей массу проблем. Казаков увязался с ним, имея целью проинспектировать быт ссыльных. Надо было как-то решать вопрос с ними, поскольку в марте, в горячке, их сослали без всяких дальнейших планов.

– Ничего, – менее вежливо ответил координатор. Он тоже был мрачен: во-первых, не выспался; во-вторых, один из легионеров этой ночью попытался бежать с этапа и был пристрелен; в-третьих, Валери ходил по Первограду гоголем и открыто демонстрировал союз с боссом аграриев.

Мартынов протопал по настилу причала, сбросил в «Казанку» рюкзак, слез сам. Моторка закачалась. Мартынов независимо уселся и стал молча глядеть в небо. Чувствовалось, что он ждет, когда с ним заговорят, чтобы сразу ответить смело и независимо. Котенок постоял на причале, глядя на суету справа, и дернулся было идти обратно.

– Э-э, товарищ патрульный, – окликнул его Казаков, – вы бы хоть рубашку застегнули. А то – разгильдяйство.

– Жарко же, – неуверенно-нагло ответил Котенок, не спеша застегивая верхнюю пуговицу.

– Шахтеры и полеводы почти совсем голыми работают, – сообщил Казаков. – Вы, может быть, в шахтеры хотите, нет?

Котенок пробормотал «виноват», быстро застегнулся и быстро пошел, пару раз оглянувшись.

– Поехали, – сказал Казаков мотористу. Мартынова он не удостоил даже взглядом.

Причал провалился назад, вокруг забурлила пена, в лицо ударил воздух. Стало свежее и легче. Казаков обернулся: прямоугольная коробка интерната, корявые, уродливые ангары пристани, башни Кремля уходили, становились маленькими и незначительными. Настроение улучшилось: наконец-то удалось вырваться хотя бы на несколько часов. Черт, послать всех в дупу с их проблемами и уехать в Рокпилс военным комендантом… Или в сайву со Следопытами уйти – возле Рокпилса есть еще один замок, про него рассказывали легионеры…

Остров Песталоцци вынырнул из океана через полчаса. Это был плоский клок суши с несколькими холмами в середине, поросшими саговниками, в километре от него возвышалась из спокойно-зеркального моря причудливой формы известковая скала, вся изъеденная пещерами и трещинами; стоило «Казанке» приблизиться, и со скалы поднялись тучи птиц. Моторка пролетела мимо и лихо подвалила к пляжу Песталоцци, заваленному грудами сухих водорослей. На одной из них возникли две голые толстые фигуры. Моторка ткнулась носом в песок, Казаков соскочил, увяз сапогами в жидком иле, выругался, с трудом сделал несколько шагов и выбрался на твердую почву. За ним последовали Следопыт и Мартынов. Мартынов был по-прежнему независим, но заметно подавлен. Он растерянно озирался.

– Не тушуйся, – сказал ему Казаков. Это были первые слова, с которыми координатор обратился к ссыльному. – Каких-то год и пять с половиной месяцев, с учетом предварительного… Смотри, если они все такие, ты здесь быстро станешь паханом… то есть главным.

Мартыненко удивленно покосился на координатора: как воспринимать эту фразу – как руководство к действию? Или просто как попытку воодушевить ссыльнопоселенца?

Приближавшаяся фигура и правда смотрелась весьма непрезентабельно. Пожилой, одутловатый мужик, некогда очень толстый и даже сейчас полный, но кожа все равно висела складками. Неопрятные космы. Из всей одежды – старые, перештопанные черные трусы. В руке мужик держал мотыгу. Казаков попытался его вспомнить – не смог.

– За нами приехали? – с затаенной надеждой, скрипуче спросил мужик.

– Наоборот, – жизнерадостно ответил Казаков. – Пополнение привезли.

– Вы варвары, – сказал мужик, и лицо его скривилось. – Разве можно так поступать со взрослыми, пожилыми, уважаемыми людьми?

Из дальнейшего разговора Казаков выяснил, что сосланные вместе с недовольными учителями четырнадцать парней-анархистов устроили им здесь тяжелую жизнь. Работать, конечно, приходилось всем, причем слабосильных ветеранов наробраза использовали на подсобных службах: на сборе сушняка на зиму, на сушке водорослей, на поисках моллюсков и съедобных червей в зоне отлива, также на хозработах, приготовлении пищи и тому подобном – но при этом издевались над ними, как могли. Бывший обществовед (а это был он) ругательски ругал при этом предателя-физрука, быстренько сблизившегося с ребятами и даже поощрявшего издевательства. Физрук заставил математичку (единственную из сосланных женщин, кому было меньше сорока) сожительствовать с ним и использует ее как награду для своих клевретов…

Математичку Казаков помнил. Рыжая тридцатилетняя стерва, она не то чтобы особенно бунтовала, но еще на Земле всячески унижала старшеклассников, и ее сослали за компанию. Да уж, эксцессы…

Тут из-за водорослей вынырнул некий до черноты загорелый тип. Тип напоминал телосложением Мартынова, но был на голову ниже. Тип решительно подошел, отпихнул униженного обществоведа и смерил Казакова наглым взглядом.

– Ну как? – спросил он. – Управляетесь?

Видно было, что физруку в ссылке совсем неплохо. Казаков взбеленился, но виду не подал. «Через год всех вернем, – подумал он. – А этого – к панкам. Там он поуправляется».

– Кое-как, – ответил Казаков радушно. – Вот, подмогу вам привезли.

Физрук оглядел подмогу. Взгляд из наглого превратился в нагловатый, а затем и в неуверенный. Мартынов смотрел на песталоццкого лидера угрюмо, как солдат на вошь. «Поуправляйся-ка, голуба…» – снова подумал Казаков, а вслух сказал:

– Через год будем принимать решение о вашей дальнейшей судьбе. В зависимости от поведения. Если будут какие-нибудь эксцессы, или, не дай бог, кого покалечат – вплоть до высшей меры. Ясно?

– Ясно, – ответил заметно поникший физрук.

– Ну, управляйтесь, – разрешил Казаков и, расшвыривая водоросли сапогами, направился к моторке.

– Товарищ, э-э, товарищ! – закричал ему в спину опомнившийся физрук. – Может, вы по острову пройдете, проинспектируете?

– Некогда, – высокомерно ответил Казаков. Они со Следопытом залезли в «Казанку» и отчалили. На берегу, друг против друга, настороженно застыли две скульптурные фигуры, нелепая личность обществоведа маячила невдалеке.

– Гектор и Ахилл, – пробормотал координатор. – Бронза, натуральная величина…


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

27 августа.…Заехали еще на Соловец, навестили Красовских. Живут, хоть и трудятся от восхода до заката. Огородик, верши соорудил на приливной полосе, опять-таки съедобные черви… Угостили копченым – вполне. Нужно сказать нашим, что зря мы приливной фауной манкируем. Типа закуски к пиву, очень даже ничего. Татьяна в положении; нет, Олег все-таки совсем без головы… Через два месяца – не забыть! – ее нужно переправить к нам, а ему подбросить теплых вещей. Все-таки почти ни за что страдает…

Так хорошо поплавали, а вернулся в город и – началось! Наорал на Голубева, что его преторианцы расхлюстанные ходят. Если они, сказал, закон и порядок, то должны отличаться от штатских; а если они пьянки, драки, стрельба и расстегнутые рубашки, то мы их к чертям собачьим поразгоняем и наберем новых, вплоть до командующего. Голубев, красный как рак, понесся прописывать ижицу своему войску: ему совсем грустно, никто его больше не любит…

Ладно, впрочем, надо кончать с левыми настроениями. Сегодня подниму вопрос о награждении отличившихся в боях. Легионеры плетутся сквозь сайву. Сказал Кондрашову, чтобы тот увеличил дневной переход: нужно, чтобы самое позднее 3 тиберия были в столице – и так выдохлись бы на марше, чтобы ноги отваливались…

Одна радость: Фомин и Луконин собрали ударный полеводческий отряд в сорок пять человек для подмоги на уборке урожая, а то аграрии совсем уже зашиваются. У нас ведь возникла наглая мысль часть поля по новой засеять: может, успеем снять второй урожай?


ХРОНИКА ГОЛУБЕВА

…была учреждена медаль «За победу над рокерами» двух степеней, соответственно серебряная и бронзовая. Разумеется, в расплав опять пошла посуда из Димина, что дало повод группе «стажеров» поднять разговор об «уничтожении культурных ценностей». Они даже начали собирать подписи под декларацией с требованием не трогать «материальное наследие древних культур», но с треском опозорились, поскольку на 176-й день группа Охотников с Клюкалки (вернувшись в город, Охотники на другой же день приступили к своим обязанностям) обнаружила в сайве на северо-востоке третий замок (Алешин), и материального наследия стало даже слишком много.

Медаль имеет голубую ленту с одной или двумя белыми полосками в середине – цвета государственного флага. Награждены ею все принимавшие какое-либо участие в боевых действиях, вплоть до экипажа «Тариэля», всего 131 человек, включая сюда меня, координатора Казакова, консулов Крайновского, Танеева и Фомина. Медалью 1-й степени из этих 131 были награждены 34 человека – все оставшиеся в живых ополченцы-рабы и несколько особо отличившихся Котят, Охотников и Следопытов. Я считаю крупной несправедливостью, что из 9 Котят, конвоировавших легионерских пассий в столицу, были награждены лишь двое: какова бы ни была степень их вины, в войне они участвовали, этого не отнять. Впрочем, я надеюсь добиться пересмотра этого решения…

Ордена были розданы скупо: на этом же Совете мы добились разделения его на три степени, так что Славу 1-й степени получил один паренек из новых поселков, первый из ворвавшихся в город и оставшийся в живых; орден 2-й степени – Юра Хонин, вместе со мной атаковавший Четвертую башню, лично убивший двух врагов на моих глазах и первым ворвавшийся во дворец. Еще пять человек, из них один ополченец, награждены орденами Славы 3-й степени. Таким образом, Хонин стал кавалером двух орденов Славы и сержантом (вместо разжалованного Затворнова)… Казаков выдвинул проект сооружения в Рокпилсе грандиозного по нашим масштабам монумента павшим, и через два дня Кеслер представил проект. Нужно отдать должное казаковскому протеже, проект почти всем понравился…

На следующий день, вечером 26-го числа, я снова отбыл из столицы на север – нужно было организовать несение службы в новых поселках. Я находился там до середины тиберия, принимал и распределял на службу порознь прибывавшие из Первограда тройки Котят, среди которых были и «новомосковские» штрафники; отправлял в Первоград «обменные» тройки набранных в поселках Котят-новичков (с подругами жизни и без оных); следил за подготовкой Следопытов, согласовывал с Советом и местными властями военных комендантов. Поэтому я не мог детально следить за происходящим в столице, в том числе за тиберианским процессом легионеров…

* * *

С утра погода, видимо, сжалилась и над изнемогавшими от пекущей жары людьми, и над планами экспериментального посева. Небо заволокли, грузно навалившись с моря, серые смутные тучи, похолодало, пошел редкий дождичек, казавшийся верхом блаженства всем этим сотням продраенных до печенок работяг. Сразу все завертелось в ударном темпе: у дальней Точки ударные бригады гуманитариев «Епископ Беркли» и «Три поросенка» (а вот поселкам они все еще не придумали имен!) добирали рожь, а возле Кремля чумазые аграрии Крапивки гоняли туда-сюда сельхозтехнику. Среди тракторов и прочих веялок довольно бодро передвигались две пароконные бороны: пора было экономить горючее и частично переходить на гужевую экономику, благо первого тиберия из Рокпилса и Конезаводска прибыл небольшой табун с полудюжиной конюхов и конюховых жен. Дошли почти без потерь, только ночью, неподалеку от озер, двух лошадей задрали обезьяны.

Погода сжалилась и над легионерами, этим дождливым днем третьего тиберия вступившими на окраины Первограда. Колонна за колонной, таща между собой тонкий ствол, они, шаркая ногами, втягивались в город: грязные до отвращения, худые, заскорузлые, с потухшими глазами, совершенно не страшные, а жалкие, вонючие и противные. Их конвоиры, охотники Кондрашова, выглядели ненамного лучше и тоже валились с ног. Они восемь суток делали переходы по пятьдесят километров по еле намеченной колее машинной тропы в вонючих и опасных дебрях сайвы.

Конвой дважды отбивался от маленьких, к счастью, обезьяньих стай, но одного легионера все-таки загрызли: пленники не могли убегать и обороняться, они были по десятеро привязаны к палкам. Его обрубили, как плод с дерева, и потащились дальше…

Пленных окружила новая охрана – чистенькие, свежие, выспавшиеся Следопыты.

– Отдыхать, – сказал Казаков охотникам. – Неделю отдыха при сохранении пайка. И… молодцы, ребята!

– Вы даже не представляете, какие мы молодцы, – пробурчал Кондрашов. Ему было лестно; он вспомнил почему-то, как, когда они стояли лагерем в километре от гуманитарных поселков, тамошние жители в сумерках пробирались к ним, предлагали по литру браги на нос за каждого легионера, «совершившего попытку к бегству»…

– Этих, наверное, прямо так на остров и отвезем, – раздумчиво проговорил координатор, глядя на цепочку узников, как стоявших, так и упавших вокруг своих бревен и напоминающих гравюры Гойи. – Влезут они в барказ прямо так, с бревном? Моторкой и отбуксируем… а на месте уже и отвяжем.

– Встать! – Новые конвоиры забегали вокруг, запинали ногами.

Казаков со вздохом отвернулся и, вспомнив что-то, пошел к моторному причалу. Ему же нужно было допросить всех рокерских баб лично, как он мог забыть! Ничего, успеет сгонять, пока этих погрузят… Да, и еще ведь надо узнать, как бывшая фамилия «герцогини» – хотя это уж было бы слишком мелодраматично. Герцог, его жена, Мохов и еще полдюжины рыцарей-ренегатов были вчера вечером на грузовике привезены сюда из Рокпилса и помещены в карцер. Их, конечно, нужно было держать отдельно от легионеров – по крайней мере, Мохова с товарищами.

Плодом прокурорских мотаний Валерьяна стала тетрадка с пофамильным списком всех легионеров и кратким резюме преступлений. Казаков проглядел этот список: там не было интересовавшего его человека, а дамами Валери, увы, пренебрег.

Совет получился коротким, все хотели спать: завтра вообще предстояло судебное заседание, обещавшее стать «процессом века». Однако и это укороченное заседание затянулось до тех пор, когда безлунное небо, после заката частично очистившееся, совсем потемнело и засверкало звездными россыпями. Красноглазые консулы (консула, как по-морскому стал с недавних пор выражаться Стась), позевывая, разбредались из комнаты заседаний.

– Валерьян, задержись… – вполголоса попросил координатор.

Валерьян задержался. Он плюхнулся обратно в кресло и принялся крутить в пальцах беломорину. Он был изможден и страшноват.

– Как свидетели? – поинтересовался Казаков.

– Да в порядке, что им сделается… – ответил Валери. Он привез из своих странствий по Северу пятерых свидетелей, отмыл, откормил и поселил в здании интерната, в лазарете. Главной функцией свидетелей завтра должно было быть совмещение фамилий, записанных в прокурорском кондуите, с конкретными носителями. – Чего ты хотел?

– Э-э… одна из панковских девиц – наша с тобою коллега. – Казаков внимательно разглядывал Чюрлениса на стене.

– То есть как это – коллега?

– По сроку жизни, – пояснил координатор с армейским юмором. – Некая Евгения Малиновская.

– Ну я не знаю… – Валерьян закурил. – Подожди… так ты про всех это знаешь?

– Про всех, – подтвердил координатор. – Так вот, я и спрашиваю – что с бабами делать будем?

Валери оживился.

– А чего тут думать…


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

4 тиберия. То есть 5-е уже. Прошлой ночью весь Совет сладко посапывал, а я с этой Синей Бородой, как всегда, цапался по поводу предстоящего суда. Занимались любимым делом: в процессе площадной ругани вырабатывали соглашательскую платформу.

Наутро встал со всеми… о-хо-хо… Благословил следопытскую пятерку, с геодезистами выступавшую к Алешину; благословил ударный отряд, приступивший к картофелеуборочным работам; пронесся по службам – элеватор, рыбокоптильня, СМГ: слесаря получили из Рудного несколько железных болванок… Короче, в полдень начался сам Процесс. Да, на нашей Доске Народного Гласа подоспели перемены: картинка с лебедем, раком и щукой исчезла, вместо нее появилось изображение моего бюста с лавровым венком, пустыми зенками античной статуи и подписью: «Координатор Тиберий».

Итак, Процесс. Удобства ради решили: легионеров оставить на острове, судить заочно, потом вывозить их оттуда маленькими группами по местам отбытия наказания. За неимением желавших выступить в роли адвокатов, защита была разрешена бывшему рокпилсскому герцогу Роману.

Валери начал – и немедленно растекся мыслию по древу. В красках обрисовал большое количество леденящих душу преступлений, плавно перешел к преступности самого рабовладельческого общества, а от него к преступности тоталитаризма вообще. Бедолага Голубев извертелся на пупе… Впрочем, под конец его витиеватые обороты надоели всем, кроме свидетелей и депутатов. Потом выступил Роман: бывший герцог пытался доказать, что они, рыцари, были хорошие: что не видели других путей, что в эксцессах виноваты исключительно люмпенские, панковские элементы, и он, как ответственный и дальновидный правитель, уже собирался от рабства переходить к демократическому феодализму. Потом вылез Собирайский, депутат от гуманитариев, и предложил половину легионеров расстрелять, а половину использовать на пожизненных каторжных работах.

Тут выступил уже я: долго распинался об экономических преимуществах трудовых резервов и о том, как мы с Голубевым согласились на условия Мохова, а, следовательно, морально обязаны и т. д., тем более что эти типы на самом деле оказали нам серьезную услугу. Потом, как договорились, Анатолий почесал в затылке и раздумчиво заявил, что душа-то его жаждет крови, но слепая месть – плохое дело, и вообще… Короче, где-то к трем обсудили легионеров. Еще час потребовался на баб, потому что Вика неожиданно предложила вообще их освободить (без избирательных прав; вроде бы мы, злыдни, накинулись на женщин, которые больше жертвы условий, чем преступницы; ну-ну, Валерьянушка…), а Левченко предложил сослать их пожизненно на Дикий берег, чтобы не возиться. Как-то любят крайне левые крайне правые упрощенные решения. Чтобы не возиться.

Когда окончательно охрипли, перелаялись и пошли по третьему кругу абстрактно-теоретических дискуссий; когда экс-герцога начала бить мелкая дрожь, потому что он всерьез вообразил, что его жизнь зависит от того, будет ли тоталитаризм признан абсолютно неприемлемым или его признают неприемлемым лишь условно; когда консульские депутаты уже перестали соображать, где они находятся, а Маркелов отключился от связи, попросив вызвать его, когда дело дойдет до голосования, – вот тогда, по отрепетированному ночью сценарию, мудрый вождь демократии Синяя Борода попросил слово для компромиссной резолюции. Мудрый отец нации Тиберий Александр Цезарь (сволочи!) это слово ему дал, и Валерьян изложил наш заранее припасенный паллиатив, якобы только что пришедший ему в голову.

Я поступил немного нечестно: наблюдая Викино настроение, внес поправку в интересах баб. Валерьян дико поглядел, но согласился. Наконец, около пяти часов состоялось решающее голосование. Против нашего проекта было три голоса: Левченко, Шамаев и Сидоров. Как сказал бы Малян, закономерное слияние. Вика воздержалась в части, касающейся баб, но в общем и целом предложение прошло.

Итак: мы имели 114 легионеров и 34 их подружки. Десять самых кровавых личностей (из них шестеро, нападавших на Новомосковск) приговорены к расстрелу. Напротив, герцог с женой, Мохов и еще шесть рыцарей – к бессрочной ссылке на Дикий берег. Остальные 96 – к различным, от 7 до 15 лет, срокам каторжных работ. Мне поручено разработать положение о каторге, до оформления этого положения рокеры посидят на островке. Бабы разделены на три части: 16 замеченных в жестокостях с рабами безусловно приговорены к 3 годам каторги; остальным разрешено выбирать между тремя годами каторги и такой же ссылкой на Дикий.

Вечером вывезли с острова смертников. Кто-то выл, целовал сапоги, кто-то сопротивлялся, пришлось усыпить. В полночь расстреляли их в овраге ручейка Неглинный за чертой Кремля. Все свидетели и депутаты попросились присутствовать, так что я не стал напутствовать бедные души, отправляющиеся через космос домой. Ничего особо привлекательного в расстреле нет… Завтра их там и закопают.

Итак, в конечном счете вследствие Августовской войны полегло около 70 человек. В пересчете на общее количество населения – больше, чем во Второй мировой войне. Да, поиграли в солдатиков и судей… Все, спать! Завтра поплыву на Дикий – посмотреть, как панки живут…

* * *

Белые перья облаков неслись по светло-голубому небу, дул шквалистый ветер. Жара спала, но погода оставалась совершенно по-летнему теплой. Казаков стоял у перекинутых на борт «Альтаира» мостков, просунув руки под ремень портупеи. Теплая махина яхты мягко покачивалась, терлась о сваи, то поднимая, то опуская мостки. Мимо координатора протопала процессия: важный Следопытик, ростом Казакову по плечо, с непропорционально большим автоматом, и герцог со своими верными рыцарями, несшие тощие мешочки. Там был минимум продовольствия, орудия, семена, отрезы холста – обычный набор ссыльного. Стайка живописных девиц опасливо косилась на Казакова и запахивалась в свои дырявые хламиды. В мешках у девиц имелось то же самое, плюс – добавочно одеяла. Впрочем, на месте их, очевидно, все равно отберут славные рыцари… или не отберут? Три девицы даже попросились в ссылку бессрочно, чтобы разделить ее со своими хахалями. Декабристки, мля… Валерьян и Голубев имели по этому поводу смущенный вид: у первого это не лезло в психологические рамки, которые он давно определил шлюхам, у второго подрывало основу представлений о благородстве, чести и внутреннем законе. Замыкали шествие еще два Следопыта, оставшиеся двое уже возились в трюме. Беременная на шестом месяце герцогиня Елена была оставлена в Первограде для успешного разрождения – на этом настояла Вика.

Пропустив процессию, Казаков сам прошел на яхту. Вахтенный стащил мостки, машина затарахтела…

Глава XXVII

С наступлением ночи, когда темнота

Становилась торжественнее и священней,

Я вникал в разбивавшиеся о борта

Предсказанья зеленых и желтых свечений.

Область крайних болот, тростниковый

уют, —

В огуречном рассоле и вспышках метана

С незапамятных лет там лежат и гниют

Плавники баснословного Левиафана.

А. Рембо

Искуплены его стяжанья

И зло воинственных чудес

Тоскою душного изгнанья

Под сенью чуждою небес.

А. С. Пушкин

«Альтаир» уже двадцать минут шел малым ходом на дизеле вдоль берега. Паруса свернуть, грот примотан к гику, стаксель накручен на штаг, или как у них там называется этот стальной трос, идущий от верхушки мачты к носу? Метрах в ста от белых хлопьев обсыхающей на песке пены, из-за пологого серовато-бежевого мыска, увенчанного пятью угловатыми валунами и похожего на хребет дракона, выглянула избушка… нет, не избушка – навес из листьев саговника на шести столбах из какой-то солидной древесины, покосившийся легкий частокол, решетчатые мостки, уходящие в море…


Яхта подошла ближе. Матросик на носу (на баке, как поправил давеча Казакова шкипер) то и дело опускал в воду длиннющий полосатый мерный шест и выкрикивал глубину. К удивлению, ее вполне хватило: через несколько минут «Альтаир» ткнулся кранцами в доски, матрос зацепился багром, подтянулся… Под днищем, в прозрачной лиловой толще проплывали, преломляясь в игре волн, какие-то конусообразные сооружения из потемневших бревен, прутьев и досточек.

«Верши, – подумал Казаков. – Голь на выдумки хитра. Ловят разнообразную съедобную мелочь при отливе».

Берег был тих и безлюден. Каменисто-песчаный пляж тянулся на полкилометра вглубь, сайва чернела вдали своими неровными шапками. Казаков мельком отметил, что место выбрано удачно: лесные жительницы, панцирные обезьяны, вряд ли пустятся в такой путь по открытому пространству.

– Скоро отлив, – озабоченно сообщил шкипер Неретин. – Часа через два нужно будет отходить в море. Что они тут, повымирали?

Казаков посмотрел на шкипера и внутренне улыбнулся. Вот уже месяц Неретин отращивал бородку, подобающую званию, но из-за восемнадцатилетия капитана бородка упорно имела вид не шкиперский, а какой-то разбойничье-кайсацкий.

– Не думаю, – сказал он. – Видите, от изгороди тропинка в сайву по песку? Они, наверное, перебрались вглубь острова, а сюда приходят как раз в отлив, верши осматривают. Так что давайте-ка мы выгрузимся, а вы потом отойдете подальше. Связь – по рации.

Подавая пример, координатор спрыгнул с борта на решетчатый настил и пошел к берегу, балансируя над водой, лениво плескавшейся между ребер решетки. Кажется, это даже и не мостки были вовсе (кому бы сюда швартоваться?), а что-то вроде садка, на дне которого, под ногами Казакова, густо ветвились трубочки приливных червей.

«Хорошо устроились, черти», – подумал Казаков, ступил на берег, с некоторым удовольствием прошелся по плотному, слежавшемуся песку, подошел к навесу. Под его крышей на множестве деревянных полочек были разложены, развешаны дары моря – сушились впрок. Стволы, поддерживавшие навес, были не земными: бугорчатая древесина без коры, узлы-суставы – все это напоминало толстый и поросший ракушками бамбук, но было настоящим деревом.

Казаков оглянулся: новые ссыльные вереницей сходили по решетке на берег. Одна из девиц поскользнулась, нелепо замахала руками и с визгом плюхнулась в воду; соседи испуганно закричали и немедленно извлекли пострадавшую, будто море вокруг кишело чудищами. Выбравшись на берег, рокеры и их дамы принялись озираться с растерянным любопытством. Следопыты тоже глазели вокруг, особо не обращая внимания на пленных: бдительные морячки все равно держали их под прицелом пулемета. Да и это, пожалуй, было излишним, никакой опасности уже не представляли бывшие грозные легионеры, а тем более их отнюдь не глупый герцог. С ним, кстати, Казаков с удовольствием бы пообщался, если бы не свидетели…

– Будем ждать хозяев, – сказал Казаков. – Все могут загорать… кроме, конечно, одного из вас. – Он кивнул Следопытам и подал пример, стянув рубашку и плюхнувшись в обжигающий песок.

– Мы посменно, – сообщил старший из Следопытов.

Ссыльные тоже садились, ложились – временно отдохнуть от горестей. Дамы стягивали свои балахоны, нимало не смущаясь отсутствием белья. Казаков принялся смотреть на море, где покачивался белый, изящный «Альтаир». К солено-остро-гнилостному запаху побережья примешивался еле уловимый дух солярки. «Начинаем загрязнение окружающей среды, – подумал координатор. – Надо Левченке мыслю подкинуть: "Долой огонь, врага экологической системы"».

– …Сан Саныч, – позвал голос откуда-то издалека. Казаков вздрогнул и открыл глаза. Оказывается, он незаметно задремал. Он рывком сел, отчего в голове слегка замутило, а перед глазами поплыли круги. Было томно.

– Идут, – сообщил Следопыт.

От границы сайвы двигались две темные фигурки. Казаков оглянулся на море: море отступало, оставляя полоски взбитой пены и клочья водорослей. Деревянная осклизлая решетка садка-причала была уже почти полностью на обсохшей литорали. Крупная панцирная рыба билась в луже, какие-то мелкие твари, панически размахивая клешнями и хвостами, мчались вдогонку воде. Приливные черви со слабым всхлипом втягивали свои трубки в норы. «Альтаир» уже маячил где-то вдали, в километре, не больше, от берега: Неретин боялся зацепить килем дно в малознакомых местах. Следопыты поспешно одевались и озабоченно обтряхивали автоматы. Рокерские девицы, вдруг застеснявшись чего-то, тоже принялись натягивать балахоны.

Фигурки среди камней ускорили шаг. Последние метры они преодолели почти бегом и остановились, с любопытством (довольно-таки жадным, сразу подсчитав, что женщин среди выгруженных больше мужиков) озирая табор. Герцог встал с песка, с достоинством отряхнул и одернул свое одеяние. Казаков, неспешно натягивая рубашку, разглядывал панков.

Юнцы сильно изменились – похудели, загорели до черноты, отрастили ежики на головах и равновеликие редкие бороденки. Одеты они были легко и странно: плавки, широкие кожаные портупеи на голое тело, самое интересное – плащи из шкур обезьян, закрывавшие плечи, спадавшие по спине до пояса и с капюшонами.

Сейчас капюшоны были откинуты. На ногах было нечто вроде кожаных унт с деревянными, видимо, подошвами; на портупеях висели ножи, топоры и короткие деревянные лопатки. Грудь и левая рука одного из парней были исполосованы страшными, корявыми шрамами.

– Еще привезли? – хрипловато спросил этот израненный, обращаясь к Казакову.

– Еще, – подтвердил Казаков.

– Это хорошо, – раздумчиво сказал парень со шрамами и еще раз оглядел рокеров, подошел к герцогу, сразу выделив его как главного, протянул руку, представился: – Виктор.

– Роман, – не менее лаконично ответствовал герцог.

– За что это вас?

– Война была… – Герцог искоса глянул на координатора. Израненный Виктор сделал большие глаза.

– Вот даже как… Ладно, потом расскажете. Сейчас улов соберем и пойдем в гости.

– Мы поможем, – оживился герцог и сделал головою приглашающий жест. Офицеры повскакали с песка и обступили панков.

Через несколько минут старые и новые ссыльные обирали обсохшие верши, откапывая уходящих в песок тварей и сдержанно матерясь или визжа – в зависимости от пола, – когда какая-нибудь из них кусала за палец. Добыча складывалась в мешки, извлеченные панками из-под плащей. Через полчаса сбор даров моря был завершен.

– С нами пойдете? – обратился Виктор к Казакову. – У нас вообще-то проблемы…

– Пойдем. – Казаков открыл футляр рации, покопался в ней, сообщил на «Альтаир», что отправляется инспектировать быт ссыльных. – Далеко?

– Нет, часа полтора…

Через час они шли по едва заметной тропинке через сайву. Она была не совсем такая, как дома. Среди привычных саговников («ананасов», как их называли ссыльные) попадались росшие пучками, из одного мясистого пня, побеги тех самых коленчатых стволов. Из каждого узла рос пучок черных листьев, и все это растение очень напоминало безумную гигантскую икебану из бамбука, морских ракушек и листьев саговника. Виктор, накинув на голову капюшон, шагал рядом с координатором. Он выглядел довольно нелепо; впрочем, и сам Казаков, и Следопыты (один впереди колонны, двое чуть отстав), и новые ссыльные смотрелись не менее живописно: в своеобразных венках из побегов саговника, похожих на гигантские вороньи гнезда. Их соорудили по совету «аборигенов»; оказывается, в листве «бамбука» обитали «пиявки» – существа, обладающие привычкой падать сверху на все движущееся и кусать. Яд пиявок, видимо, мог парализовать любого теллурийского зверя. Для человека он был не смертелен, но очень болезнен и оставлял долго заживающую язву. Второй панк, молчаливый «Фенимор» (как звал его Виктор), продемонстрировал на плече круглую рану с красным дном с металлический рубль величиной.

– Двое погибли, – вполголоса и бесстрастно рассказывал Виктор. – Один еще в июне – обезьяны напали, тогда же и меня покоцали, еле выкарабкался… Второй, Швед, два месяца назад. Можно сказать, по собственной дурости. Они с Фенимором, – Виктор дернул плечом назад, на своего спутника, который замыкал колонну ссыльных, – затеяли поход вокруг озера, ну и нарвались на какую-то х…ю. Привидение, а?

– Что? – не понял координатор.

– А хрен его знает. Фенимор сказать ничего толком не может. Месяц из землянки не вылезал… Мы его нарочно пинками ходить на побережья заставляли, чтобы в себя пришел. Эй, Фенимор! – обернувшись, заорал он. – Начальство хочет знать про твое привидение!

Казаков даже за тридцать шагов увидел, как побледнел Фенимор.

– Зае… вы меня, – огрызнулся он, но без уверенности в голосе. – Что я, помню, что ли? Темнело уже…

– Ну-ка, иди сюда, – всерьез заинтересовался Казаков. – Рассказывай.


ДНЕВНИК КАЗАКОВА

7 тиберия.…толком ничего. Какое-то серое, бесформенное облако выползло из леса, когда они шли пляжем, и обволокло Шведа, тот сразу же упал. Фенимор клялся, что при движении облако выбрасывало «рога», и что сквозь него просвечивала лунная дорожка на озере. Сам он чуть не рехнулся от страха, хотя облако так и застыло над Шведом, никаких поползновений напасть на спутника своей жертвы не делало. Баныпи, короче, а-ля Саймак. А панки назвали его Бэби Элис. На тот мысок они больше не ходят, и вообще на ту сторону озера.

Эх, мало было мне обычной фауны – баныпи пошли… Устроились наши ссыльные солидно. Здесь к озеру с пологих холмов стекают два ручья, прорыв глубокие отвесные овраги; панки выкопали свои землянки на «острове» между оврагами и озером, в месте, недоступном никакому хищнику. Разве что Бэби Элис по воздуху прилетит.

Перешеек, соединяющий их Берлогу с «большой землей», перегородили забором и рвом; смастерили плоты, ловят рыбу, разводят каких-то икронесущих черепах – в общем, перебиваются. Двух своих женщин имели, видимо, по очереди, соблюдая осторожность: ни одна до сих пор не беременна. Явный лидер – некто Филин (в миру Георгий Пылин, о как!); они вроде бы заключили мировую с нашим герцогом, ну, я на всякий случай предупредил: то, се… Оный Филин имел со мною беседу: они, оказывается, боятся, что зимой приливная фауна оскудеет и поселение ссыльных вымрет с голоду. Договорились вот о чем: мы им будем подбрасывать регулярно картошку и теплые вещи, а они будут рубить и оттаскивать на побережье лес. А то земной пора кончать валить… Ссыльнопоселенцев теперь здесь – 16 мужиков и 12 баб; пусть трахаются, радуются жизни, не ходят на тот конец озера и работают в меру сил во славу Первограда.

Кстати, этот покусанный Виктор высказал здравую мысль: Бэби Элис – разновидность ночесветки, только покомпактнее. Тогда, выходит, с ней можно бороться огнем… В Первограде все спокойно, даже удивительно. Я начал писать положение о каторге, хватит легионерам загорать…

* * *

…«Альтаир» шел под парусами, узлах на пяти – по словам Неретина. Едва заметный ветер дул в бейдевинд левого галса, с северо-востока, неся из камышовых пространств запах нашатырной гнили. Впрочем, толку от парусов было чуть – мутное приливное течение, прорываясь сквозь узость пролива, само несло яхту в нужном направлении.

– Не меньше трех узлов течение! – прокричал Неретин координатору. Александр стоял на носу, одной рукой держась за леер, а другой застегивая куртку.

Было свежо. За спиной в фиолетово-лиловые слоистые облака садилось большое, пузатое алое солнце, неестественно подсвечивающее утесы и известковые изъеденные скалы, проплывавшие в двух километрах справа. Под скалами белело бурунами море, дробясь в пену о многочисленные валуны. Там холмы Дикого берега превращались в обрывистую гряду. А слева тускло алела спокойной солнечной дорожкой лениво текущая мелководная гладь, кое-где нарушаемая черными стрелками камышей, корягами…

Дальше к горизонту камышей становилось больше, но даже в бинокль нельзя было рассмотреть сайву: литоральное болото, пахшее солью, разложением и мокрой растительностью, тянулось не менее чем на десять километров вглубь материка. Видимо, оно совершенно обсыхало при большом отливе и становилось таким, как сейчас, лишь в большой прилив. Под килем «Альтаира» насчитали всего пять метров воды, и странно было думать, что это камышовое мелководье уходит за горизонт. Здоровенная черная лоснящаяся тварь с фырканьем погрузилась в мутную воду при приближении яхты…

– Ближе к берегу не пойдем! – объявил Неретин. – Не рискну! Мели. Килем зацепим…

– Подождем отлива! – откликнулся Казаков. – А пролив назовем твоим именем. А, первооткрыватель?

– …Как бы нам ночью на ночесветок не напороться, – после паузы перевел разговор польщенный шкипер. – Такое болото – по идее, самое для них место…

– Скомандуй, пусть факелы готовят, – сказал Казаков. – Надо уж до конца пройти, нет?

Солнце село, стремительно начало темнеть. Правда, впереди из-за очередного скалистого мыска с правого борта поднималась бледная Пандора, четко высвечивая зубцы и причудливые шапки скал, но это был ночной, блеклый свет, наводивший миражи и лишь набрасывавший на темноту скрадывающую серебристую паутину. Луна и Селена, вытянувшись в линию, в настоящее время были в надире, там, под днищем яхты и под тысячами километров скальных пород и раскаленных металлов. И так же, как они там, на неизвестном полушарии, оттягивали море от тверди и вызывали прилив, точно так же они оттягивали и саму эту твердь от моря, по которому сейчас плыл координатор, отчего получался такой же прилив.

В свете Пандоры и загоревшихся звезд правый берег рисовался зубьями тьмы, и Неретин правил уверенно, имея в виду не напороться на камни. Слева осталась лишь тусклая дорожка, изредка перечеркиваемая тростниками, и вот над этой черной гладью вдалеке, у горизонта, затрепетала, замерцала лиловатая полоска призрачного света. «Сплошные привидения», – подумал координатор, а Неретин уже командовал и суетился, и матросы вставляли в специальные гнезда на бортах смоляные факелы. Все натягивали самодельные угольные респираторы, нацепил корявую маску на нос и рот и Казаков. Лиловое свечение, мягко ползущая над водою лента приблизилась. Что-то забурлило, заметалось в воде, всплыло, покачиваясь, отравленное. Факелы вспыхнули, и лиловая фосфоресценция шатром накрыла яхту, не решаясь перевалить границу дыма, огня и копоти. Все испытали острое облегчение. На секунду показалось, что эта ночесветка другого вида – лиловая, не голубая – и может проигнорировать огонь…

Со стороны, наверное, это было красиво: ночь, темный силуэт яхты, обрамленный по бортам цепочкой факелов, будто стаей огненных птиц, лежит на воде, не шелохнувшись, и все это накрыто ореолом лилового сияния. Но вот только некому было посмотреть со стороны, разве что выбраться от нечего делать на берег, на торчащий в сторонке утес и подождать здесь еще одну ночь.

Неретин тронул координатора за плечо, указал рукой, но не на берег, а в сторону моря. Казаков пригляделся. Мористее, за лиловой стеной ночесветок, угадывалась темная масса. Там, где фосфоресцирующий полог истончался, можно было различить контур берега, переплетенные заросли, невысокие песчаные холмы. А правее, из пролива, отделявшего остров – это был остров, никаких сомнений! – от материка, вытягивались новые колышущиеся ленты лиловой мерзости.

Казаков до рези в глазах вглядывался в береговую черту, то и дело растворявшуюся за светящейся завесой, в изломанный контур зарослей над линией пляжа, и потому не сразу заметил темный предмет, маячивший немного правее, в самой густоте флюоресцирующего тумана. Это была шлюпка, ял, точно такой же, как и у них, в Первограде, – массивный, с привычными обводами, с покосившейся мачтой и косо висящим на ней рейком. В мерцании ночесветок можно было даже различить, как вяло трепыхаются под ним какие-то неопределенные клочья – надо думать, остатки паруса…

Шлюпка приткнулась к песчаной отмели чуть ли не посредине пролива и, вне всяких сомнений, была давным-давно брошена. Казаков подкрутил колесико бинокля. Ночесветки заливали отмель призрачным лиловым свечением, и в его отсветах координатору показалось, что он видит над самым бортом шлюпки что-то круглое, белое, костяное. Казакова передернуло, он поспешно опустил бинокль.

– Подойти сможем?

Неретин с сомнением покачал головой.

– Там, к гадалке не ходи, сплошные мели, сядем… Разве что шлюпку спустить и с промерами – но куда на шлюпке в эту мерзость соваться, никаких факелов не хватит. Может, лучше днем?

Казаков, подумав, кивнул.

– Тогда я отойду на полмили мористее, за остров, – шкипер ткнул биноклем в сторону дальней оконечности пляжа, – и там попробуем встать на якорь. Вряд ли там глубоко, да и дно, наверное, песчаное. А как рассветет, спустим надувнушку и попробуем подойти, с промерами.

– Ладно, шкип, командуй. Я – вниз, а то зябко что-то. Да, и пригляди там за факелами, а то мало ли…

– Так ведь ветер поднимается! – весело ответил Неретин. – Еще полчаса, и сдует всю эту мерзость. Хотя факелы – конечно, прослежу, а как же…

Казаков еще раз кивнул и полез по крутому трапу вниз, в каюту. Лодка, значит… и наверняка поблизости поселок. Хотя если в лодке нет скелетов – то, значит, ее могло просто унести ветром. Пролив не такой уж узкий, но длинный и, судя по всему, весь испещрен отмелями. Приливные течения гуляют по нему туда-сюда, и неуправляемую шлюпку могло унести в океан, но ее вместо этого выкинуло на мелководье, и песок крепко засосал добычу…

Да нет, вряд ли, наверняка в лодке были люди. Вон – даже парус спустить не удосужились, недаром клочья его до сих пор свисают с косо висящего рейка. И скелеты там, скорее всего, есть, вон как белело то, круглое, над фальшбортом… ночесветки за пару недель вполне могли очистить кости добела. Наверняка эти бедолаги попытались добраться до материка, они ведь не знали про литоральное болото, не понимали, что ловить там нечего и надо долго идти вдоль берега, чтобы отыскать место, годное для высадки, – и, разумеется, немедленно выскочили на отмель. Под материковым берегом сплошные мели – здесь, в середине пролива, дно песчаное, как уверяет Неретин, но дальше-то сплошь ил и чуть ли не мангры. В общем, вылетели сдуру на отмель, не сумели стащить своими силами тяжеленный ял с песчаного ложа, в котором ноги тонут по колено, и остается одно – куковать, ждать утреннего прилива, когда прибывающая вода сама поднимет увязшую шлюпку. А ночью пришла светящаяся бледно-лиловая смерть. Только все равно непонятно, почему они так и не спустили парус…

Но неважно, это все выяснится потом. Главное – ведь не одни же они были, кто-то ведь отправил их на лодке, чтобы пересечь пролив и добраться до маячащей у самого горизонта земли? А значит, придется искать этих пославших людей, искать и, конечно, найти. Но это все – завтра, завтра… А пока – спать. День и без того выдался длинным.

По палубе над головой координатора простучали босые пятки, донесся взревывающий голос Неретина – шкипер скомандовал убирать паруса. За спиной, в машинном отделении, стукнул пару раз дизелек, потом замолк, снова стукнул и наконец бодро затарахтел, набирая обороты. «Альтаир» слегка накренился в пологой циркуляции, и Казаков, чтобы не потерять равновесие, обеими руками вцепился в медный поручень, привинченный к стенке каюты, над узкой полкой-рундуком.

«Завтра. Все – завтра. А сейчас спать…»

И в заключение…

Я возьму этот большой мир,

Каждый день, каждый его час.

Если что-то я забуду,

Вряд ли звезды примут нас…

Р. РождественскийПесня из к/ф «Москва – Кассиопея»

Ну вот и закончена данная рукопись. Рукопись – но никак не история полигона Александра Казакова, не история поселения землян на планете Теллур, и уж точно – не история человечества Земли-2, Новой Земли – выбирайте название по вкусу. Эта история намечена автором, пусть случайными мазками, намеками – но намечена же! А ведь, как сказал кто-то очень-очень умный, «человеческое воображение не может создать ничего, что не существовало бы на самом деле». Так, может быть…

Кстати, я не зря употребил именно слово «рукопись». Конечно, далеки те времена, когда писатель переносил мысли на бумагу при помощи если не гусиного пера, то хотя бы автоматической ручки, но «Третий меморандум», во всяком случае, настолько близок к ним, насколько это пока еще возможно. Готовя тексты к изданию, я набирал их с оригинала в виде пожелтевшей пачки машинописных листов бумаги – ощущение, вряд ли знакомое нынешнему поколению корректоров, редакторов, да и литераторов…

Впрочем, это уж совсем фантазии. А пока – еще несколько слов о мире Теллура. Он, как вы, наверное, уже поняли, открыт – и ждет тех, кто готов его заселить. Заселить людьми, чьи судьбы рождены их воображением (а возможно, и «списаны» с них самих); заполнить событиями не написанные еще страницы исторических монографий Первоградского университета; нырнуть в невообразимые дебри психологии Бессмертных вслед за Валерьяном Валери…

И последнее: мы так и не выяснили, что такое собственно «Третий меморандум» и куда делся Второй, он даже не упомянут ни разу на страницах этой книги. Это вызов – вызов будущему, тайна, приглашение включить воображение и фантазию – как для читателя этой книги, так и для будущих со-творцов Мира Теллура.

И при всем при том – история остается историей. А значит, любые события, происходящие в мире Теллура, просто обязаны быть вписаны в общую историческую канву, намеченную рукой создателя этого мира; столь же неизбежно связаны они и с историей родной планеты, Старой Земли. Так что – внимательнее, будущие авторы! Историю надо ЗНАТЬ…

Итак: исполняя волю Александра Казакова, мы объявляем Мир Теллура ОТКРЫТЫМ для любого, кто захочет создать продолжение этой книги. Разумеется – в рамках, очерченных автором и его сотоварищами, – а для того, чтобы яснее представить себе эти рамки, читателю предлагаются нижеследующие Приложения.

Из Архива Первоградского университета

Документ 1

Список вооружения и транспортных средств

Рукописный документ, представляющий собой фрагментарные выписки из неоднократно упоминавшегося полного списка имущества, оборудования и материалов, предоставленных Колонии, каковой список имелся в распоряжении лорда Казакова с самого первого момента его нахождения на Теллуре. Некоторые исследователи считают данный документ позднейшей копией с оригинальных выписок, сделанных одним из членов Совета, предположительно Д. Маркеловым, в первый день после Переноса.


Оружие (на хранении в арсенале)

70 АК-47.

50 карабинов Мосина обр. 44 г. с откидными штыками.

50 охотничьих двустволок, патроны, а также свинец, порох (требует отдельного учета), гильзы и приспособления для снаряжения патронов.

50 арбалетов, запас стрел.

25 распылителей, запасные баллоны.

3 пулемета СГ, сменные стволы.

4 ручных пулемета РПД.

1 пулемет ДШК на универсальном станке, сменные стволы.

10 пистолетов ТТ, 20 револьверов «наган».

Тротил в 200-граммовых шашках, детонаторы, ручные гранаты разных систем, сигнальные ракеты, дымовые шашки.

Охотничьи ножи, мачете.

Гранаты ручные РГД-5 и Ф-1 в ящиках (требует отдельного учета).

Патроны ко всем наличным стволам в ящиках (требует отдельного учета).


Транспорт

Тральщик «Альбатрос» (паровая машина, 110 тонн водоизмещения, пушка 45 мм, пулемет ДШК).

Яхта (йол), дизель, 25 тонн, пулемет ДШК.

3 моторки «Казанка» с подвесными моторами.

4 гребных шлюпки, 2 12-весельных барказа и 4 яла-шестерки с полным комплектом шлюпочного имущества, включая паруса. 6 подвесных моторов «Вихрь».

Яхта «Альтаир» (30 тонн, дизель, пулеметы: ДШК и СГ).

Тяжелый бронеавтомобиль БА-11 (45-мм пушка в башне, 2 пулемета ДТ).

Легкий бронеавтомобиль БА-64 с пулеметом ДТ.

4 грузовика-трехтонки ГАЗ-53.

1 самосвал на базе грузовика ГАЗ-53.

1 ремонтно-слесарная мастерская на базе грузовика ГАЗ-53 с полным комплектом оборудования, включая сварочный аппарат.

1 автоцистерна на базе грузовика ГАЗ-53.

2 вездехода ГАЗ-69А, оборудованные универсальной съемной пулеметной турелью.

Вертолет МИ-1, пулемет СГ.


Промышленные средства

Малая угольная электростанция с оборудованием трансформаторной подстанции.

8 разборных ветряков.

2 шнековые буровые установки на базе трактора ДТ-75 для бурения.

2 автокрана на базе грузовика ГАЗ-53.

20 бензопил «Дружба».

Устройства и агрегаты, которые можно использовать при возгонке нефти и переработке каменного угля.

Два комплекта малогабаритных установок для плавки металлов.

Химическое оборудование, металлообрабатывающее оборудование, ткацкие станки в ассортименте. Антибиотики, лекарства, бинты (требует отдельного учета), стационар хирургический.

Станки, КИП, оборудование в здании УПК (см. отдельную опись).


Сельхозтехника

6 малогабаритных тракторов ХТЗ-7 с комплектом навесного оборудования.

4 универсальных трактора МТЗ-2 «Беларусь» с комплектом навесного оборудования.

2 Т-16, «Тракторное самоходное шасси», с кузовом и комплектом доп. оборудования.

3 гусеничных трактора ДТ-54 с комплектом навесного оборудования.

Подсобная техника (сеялки, молотилки, поливалки и т. п.), необходимая для культурного ведения хозяйства на 500 га.


Строительство, жилье

10 больших палаток на 60 человек.

20 малых палаток на 4 человека.

10 сборных домиков на 12–15 человек.

4 коттеджа.

Здание интерната. Здание УПК, хоздвор, подсобные помещения.

Запас разнообразных пиломатериалов (требует отдельного учета).

Здания котельной и электростанции, склады.

Цемент, стекло, железные печурки, стройинвентарь и пр.


Наука и образование

Справочники по практическому применению всей техники, в основном ремонта, и началам теории, по геологоразведке, санитарии и пр.

5 пишущих машинок с запасом бумаги; 2 множительных аппарата; небольшая типография.

Оборудование лаборатории органической химии.

Оборудование лаборатории электроники.

1000-мм рефлектор; 150-мм рефлектор; геодезические приборы.

Интернатская библиотека.

Библиотека УПК, литература в учебных классах (см. опись).

Содержимое лабораторий, учебных классов и канцелярии УПК (требует дополнительного учета).


Средства связи

12 комплектов армейских полевых телефонов, катушки с проводом.

3 мощных стационарных приемопередатчика, 16 УКВ-раций 30-километрового радиуса. 100-км рации на вездеходах, яхте, тральщике, вертолете.


ГСМ

Подземные емкости с бензином и соляркой с необходимым оборудованием для заправки; около 150 бочек с моторными и смазочными маслами разных сортов. Ж/д цистерна с авиационным бензином.

Уголь-антрацит, около 50 тонн.

Документ 2

Астрономия

Фрагмент из учебника; изд. Первоградского университета, 2206 г. (219–223 гг. т. э.)


…В первые годы после Переноса официальным и общепринятым названием нашей планеты было «Теллур». Постепенно, однако, в связи с ростом в среде технической интеллигенции ностальгических, а также полумистических «земнопричастных» настроений, оно было вытеснено терминами «Новая Земля», «Земля-2»; прилагательное «теллурийский» осталось применимо лишь к специфическим понятиям типа «теллурийская эра», «теллурийский год», да в названиях древних государств Первого Установления. В годы Смуты как-то выпали обозначения, отделявшие «Новую Землю» от Земли, так что теперь наша планета называется Земля, а полулегендарная планета предков – Старая Земля. По-прежнему, однако, существует прилагательное «теллурийский», обозначающее понятия, отличные от альтернативных староземельских…

…радиус Земли составляет 7120 плюс-минус 20 километров; наклон оси к плоскости орбиты – 10,6 градусов; длительность теллурийского дня – 23 часа 26 минут; расстояние от Солнца – 175 плюс-минус 5 млн км; продолжительность года – 418 суток. Сила тяжести (ускорение свободного падения) на поверхности Земли 9,15 м/с2, что примерно на 0,7 м/с2 меньше староземной (этим объясняется постепенное увеличение среднего роста населения на протяжении 1 столетия т. э.). Суша занимает около половины поверхности планеты (полярные области еще недостаточно обследованы).

…исследования траекторий искусственных спутников в последние годы показали, что Земля имеет грушеобразную форму трехосного эллипсоида – как, впрочем, и любая планета…

…вокруг Земли обращаются три естественных спутника – Селена, Луна и Пандора. Селена, отдаленная от поверхности планеты в среднем на 116 тыс. км, имеет диаметр 810 км и обращается вокруг Земли за 4,7 суток; Луна отдалена на 374 тыс. км, диаметр ее 1810 км, период обращения 27,1 суток. Этот спутник, судя по всему, очень напоминает Луну Старой Земли, отчего так и назван. Пандора обращается по довольно вытянутой орбите, расстояние до нее меняется от 690 до 860 тыс. км, диаметр ее по большой оси 310, по малой – 230 км, высота неровностей рельефа достигает 5 % размера; период обращения 80,3 суток…

…исследования с помощью космических аппаратов, предпринятые в последнее десятилетие (англо-французская программа «Ариэль»; советские программы «Селена» и «Луна»; албанский проект «Сканденберг») показали, что спутники Земли, в сущности, должны напоминать Старую Луну; большинство открытий можно было сделать, покопавшись в староземельских архивах, но ученые почему-то скептически отнеслись к достоверности старой науки. До недавнего времени бытовало мнение, что большая часть «старого наследия» – позднейшие мистификации, созданные «земнопричастниками».

…может показаться, что мы выступаем против космических исследований, полагая, что ответы на все вопросы можно найти в старых книгах. Разумеется, это не так. Мало того что развитие космонавтики стимулирует прогресс техники – другие тела Солнечной системы явно отличаются от одноименных планет Старого Солнца, что ясно уже из наземных наблюдений; третья планета системы, Солярис, вообще не имеет аналогий в старых книгах…

…в отличие от Старой Земли, наша планета является четвертой в системе. Солярис – планета, ближе всего подходящая к Земле. Среднее расстояние Соляриса от Солнца – 142 млн км; диаметр – 10,5 тыс. км. Во время нижнего соединения между Землей и Солярисом – всего 30 млн км. Собственно, если бы не настолько большая, по сравнению со Старым Солнцем, светимость нашего, именно на Солярисе должны были бы сложиться наиболее благоприятные для людей условия. Планета имеет спутник, Соль, напоминающий Пандору (оси 360-310-300 км), но расположенный в 88 тыс. км от поверхности. До 95 % поверхности планеты постоянно закрыто облаками, однако по результатам многолетних наблюдений удалось составить фрагментарную карту поверхности, определить период вращения, равный 110 часам. Ровные темные пространства, называемые «морями», возможно, являются таковыми на самом деле, так как, по спектроскопическим исследованиям, облака Соляриса состоят из паров воды. Температура на ночной стороне, судя по радиоизлучению, составляет 330–350 градусов по Кельвину, что также позволяет существование открытых водоемов. Иногда наблюдаемые световые вспышки на ночной стороне объясняются как грозовая или вулканическая деятельность. Разумеется, Солярис является наиболее интересным объектом для исследований…

…пятая планета системы, Марс, отдалена от Солнца на 249–262 млн км. Ее диаметр несколько превышает диаметр Старого Марса, достигая 7,33 тыс. км. Состав полярных шапок, зимой закрывающих до четверти поверхности планеты, неизвестен, но, по аналогии со Старым Марсом, можно предположить, что это замерзшая углекислота. Следы СO2 обнаружены и в марсианской атмосфере, давление в которой составляет около 50 миллибар. Наличие в ней водяного пара, равно как и возможность существования на планете открытых водоемов – спорный вопрос, для разрешения которого потребуются, возможно, непосредственные исследования…

…наибольший интерес представляют, очевидно, три «простевских» спутника Юпитера, обнаруженные еще в первом году теллурийской эры. Это очень яркие объекты, рассмотреть подробности на их поверхности невозможно (минимальное расстояние между Землей и Юпитером – не меньше 500 млн км), но удалось измерить их угловые диаметры и выяснить, что размером Ганимед и Европа, например, несколько превосходят Марс, а Силен лишь немного ему уступает. Крайне высокое альбедо позволяет предположить, что их поверхности покрыты льдом, а исследования Лоусона и Мохамада Зуга (2197 и 2201 гг.) показывают довольно интенсивные полосы поглощения аммиака, хотя другие данные (Сорокин, 2199 г.) не дают таких однозначных результатов. Если это подтвердится, то будет значить, что «простевские спутники» обладают солидными атмосферами…

Документ 3

Взгляд на проблемы воздействия

Фрагменты вступительной лекции

к курсу теллурийской истории,

читанной лордом Казаковым.

Первое издание – Первоградский ун-т,

2107/120 г.т.э.


…массу гипотез и сценариев. Их сочинение продолжается по сей день и, вероятно, долго еще будет служить предметом бесплодных спекуляций и золотым дном для псевдонаучных дискуссий. Первой из теорий теллурийского социогенезиса следует считать маляновскую, изложенную им перед Бокононовским отшельничеством в «Первом меморандуме»…

…при всей логичности подобных построений они не более и не менее убедительны, чем любое альтернативное суждение. Так, мною сразу же после ознакомления с работой Маляна была выдвинута гипотеза «крыс в лабиринте», согласно которой целью Хозяев ни в коей мере не является селекция, но исключительно наблюдение. Ссылка на множественность культур Теллура здесь неубедительна: совершенно одинаковые эксперименты с крысами мы тоже проводим по много раз, хотя бы с целью демонстрации студентам. Впоследствии возникло еще несколько версий…

…попробуем разобраться подробнее со всеми попытками как-то объяснить наше появление здесь, равно как и наличие следов предыдущих подобных появлений.

Прежде всего, бросается в глаза общая ошибка всех авторов: мы приписывали Хозяевам человеческие цели и намерения. Все гипотезы созданы по аналогии: параллель проводится с селекцией растений, с лабораторными животными, с монахами-послушниками, с бездетными родителями, усыновляющими подающего надежды младенца – но всегда с чем-то доступным человеческому разуму. Иначе и быть не может, но именно в этой ограниченности – главная порочность всех версий.

В самом деле, что нам известно о Хозяевах? Они совершенно свободно, по-видимому, обращаются с пространством и временем; они настолько хорошо изучили человеческий организм, что способны существенно изменять его по своей прихоти; они не менее двух тысячелетий следят за человечеством и периодически проводят Воздействия над группами людей. Сразу видно, что все это знание сводимо к двум фактам: Хозяева качественно могущественнее людей; Хозяева не лишены любознательности. Эти факты вовсе не дают нам повода очеловечивать их! Древний грек воображал себе бога таким же древним греком, только бессмертным и с молниями; в этом плане мы недалеко ушли от него. Стоит немного подумать, как станет ясной принципиальная невозможность представить цели, методы и желания разума, сильнейшим образом отличающегося от человеческого; в свете этого соображения, всякое теоретизирование недостойно ученого и является прерогативой литераторов, а само солидное понятие «теория теллурийского социогенезиса» становится радужным мыльным пузырем и ширмой как для псевдоученых, так и для всякого рода морально-этически-религиозной демагогии.

Мы не знаем и, возможно, никогда не узнаем, что представляет собой человеческое сообщество на Теллуре: чашку Петри с колонией бактерий, колыбель наследника одряхлевшего престола или что-то третье, совершенно непредставимое. Но, как ни парадоксально, это агностическое утверждение должно служить базисом для оптимизма: полное незнание освобождает нас от унизительной программности, от ощущения предопределенности и наделяет полной свободой; наше незнание поднимает нас до ранга самостоятельной цивилизации и позволяет существовать так, как если бы никаких Хозяев не было.

…всякие опасения, что Хозяева постоянно готовы к вмешательству в нашу жизнь, я считаю совершенно беспочвенными. Такого вмешательства не наблюдалось в течение всего столетия, что мы находимся здесь; такое вмешательство не обнаружено и при археологических обследованиях памятников шести известных на настоящий момент предшествующих культур. Я знаю, можно возразить, что симбиоз «замковников» и гигантских троллей навязан Хозяевами – такова теория Маляна-Сеньковского, по сию пору пользующаяся популярностью. Но на самом деле она представляет собой чисто логическое построение, не базирующееся на результатах археологических изысканий.

Забегая вперед, надо сказать, что более вероятным представляется следующий ход событий: представители раннефеодальной гибридно-компьютерной культуры «замковников» приручили гигантских троллей, представителей рода панцирных обезьян, находившихся в это время на уровне развития земных австралопитеков (вспомните первую лекцию по курсу Земной истории).

«Замковники» использовали троллей в своих военных конфликтах, научив их пользоваться оружием, а также как слуг; такое положение привело к росту примитивного сознания троллей и, как следствие, к их восстанию, драматической войне, ход которой мы примерно представляем по раскопкам и о которой мы будем говорить в соответствующей лекции. В XVI–XVII веках разрозненные замки были взяты штурмом или вымерли в осаде, однако троллей осталось так мало, что они ненадолго пережили своих хозяев: вымерли ли они естественным путем или перебили друг друга, обладая непропорционально мощным для своего рассудка оружием, – сейчас трудно судить.

Уайлдер считает, что тролли были уничтожены Хозяевами с целью расчистить полигон для новых экспериментов; обнаруженный недавно скелет тролля, убитого ударом в затылок уже в конце XIX века, очевидно, подрывает эту гипотезу, но полную ясность в состоянии внести лишь новые исследования.

Как бы то ни было, еще раз повторю, что никаких следов вмешательства Хозяев в однажды созданный ими полигон никогда не наблюдалось, и с этой точки зрения мы тоже можем считать себя совершенно суверенной, независимой и изолированной цивилизацией…

Документ 4

Временный акт о Совете

27.03.1987/1 г.т.э.;

неоднократно переиздавался


I. Консульский Совет, состоящий из двенадцати человек, является верховным органом власти колонии Первограда, а равно и всех осваиваемых территорий, на которые колония, именуемая в дальнейшем Теллурийским Советским Российским Государством (ТСРГ), распространит свою юрисдикцию.

II. 29 марта в Консульский Совет производятся довыборы пяти членов из числа всех граждан ТСРГ, достигших шестнадцати лет; после этого Совет функционирует в данном составе до принятия постоянного законодательства о государственном устройстве ТСРГ.

III. Главой Консульского Совета является Координатор. Он председательствует на заседаниях, и его голос является решающим, если голоса разделятся поровну. Другие члены Совета именуются консулами.

IV. Консульский Совет руководит через подчиненных ему лиц всеми работами на территории ТСРГ, наблюдает за порядком и обеспечивает безопасность граждан ТСРГ, используя патрульные силы (Бойцовых Котов) и прочие вооруженные отряды, подчиненные Совету.

V. Консульский Совет осуществляет распределение продовольствия, одежды, в дальнейшем – топлива и жилплощади согласно Акту о пайках и другим имеющим место быть положениям.

VI. Консульский Совет координирует деятельность всех граждан ТСРГ, с тем чтобы обеспечить благосостояние, безопасность и рост зарождающегося государства.

VII. Консульский Совет осуществляет судебную власть на основании Акта о наказаниях, имея в виду, чтобы нарушения пресекались и лояльные граждане были спокойны за свою жизнь и достоинство; в то же время суровость наказания должна соответствовать тяжести проступка.

VIII. Консульский Совет производит награждения и поощряет отличившихся граждан, создавая условия для роста инициативы и сознательности.

XI. Консульский Совет обязуется в течение года выработать пути перехода к регулярной, зафиксированной в постоянном законодательстве форме правления в Теллурийском Советском Российском Государстве.

Документ 5

Акты двадцать третьего дня

Из сборника «Законодательство первых государств Теллура».

ПГИ 2137/150 г. т.э.


О пищевом довольствии

Ввести пять градаций суточного пайка:

1-я – самая большая – для лиц, занятых на физических работах, сопряженных с опасностью для жизни, например для расчищающих посевные площади за Периметром.

2-я – для лиц, занятых физическим трудом без существенной опасности для жизни или для лиц, постоянно подвергающихся опасности, наподобие Следопытов и экспедиции или патрульных, охраняющих рабочие площадки за Периметром.

3-я – для патрулей, не подвергающихся постоянной опасности, и для курсантов непосредственно производственных и сельскохозяйственных специальностей.

4-я – для прочих курсантов, для неработающих по возрасту – до 11 лет – и для членов Совета и его аппарата.

5-я, штрафная, для наказанных переводом на штрафной паек.


Акт о наказаниях и профилактике нарушений

Принят Малым советом 27 марта 1987/1 г. т. э неоднократно переиздавался.

Статья 1. Консульский Совет обладает властью наказания за преступления и правонарушения, равно как и за все проступки, наносящие вред делу благосостояния и укрепления Первоградской колонии, равно и всех ныне пустующих территорий, на которые она распространит свою юрисдикцию. Также Консульский Совет обладает властью как расследовать уже свершившиеся правонарушения, так и пресекать возможность оных.

Статья 2. Преступлением считается действие либо бездействие, направленное на подрыв экономического положения руководимого Консульским Советом государства, нанесение ущерба его безопасности, единству, подрыв руководящей роли Консульского Совета. Равно преступлением считается действие или бездействие, причинившее ущерб имуществу государства или граждан, а также направленное против жизни, свободы, здоровья и достоинства граждан.

Статья 3. Также преступлением в настоящее время считается отказ от работы или учебы, точно так же, как и явно небрежное исполнение своих обязанностей; саботаж решений Консульского Совета.

Статья 4. По каждому случаю преступления или правонарушения Совет обязан провести максимально беспристрастное следствие и вынести приговор на основании нижележащих статей. Приговор должен быть максимально справедливым и учитывать общественную опасность совершенного, личность нарушителя, степень предумышленности и осознания последствий своих действий, равно как и прочие возможные факторы.

Статья 5. По отношению к менее опасным преступникам и нарушителям могут быть применимы следующие наказания:

– перевод на 5-ю норму пайка с лишением добавочных пайков сроком от 10 до 100 дней;

– перевод на тяжелую физическую работу без повышения нормы пайка или с понижением ее до 5-й сроком от 2-х недель до года;

– перевод на физическую работу сроком до трех лет, то есть с запрещением в течение трех лет занимать более ответственные посты.

Статья 6. По отношению к более опасным преступникам могут применяться следующие наказания:

– лишение права занимать ответственные посты сроком до 10 лет;

– одиночная или групповая ссылка на необитаемые территории с минимумом припасов сроком от трех месяцев до 10 лет.

Статья 7. По отношению к наиболее опасным преступникам, пребывание которых в государстве представляет угрозу для общества, либо совершенное ими преступление особенно тяжко, применяются наказания:

– пожизненная одиночная или групповая ссылка на необитаемые территории с минимумом припасов или вообще без оных;

– публичное наказание плетьми; применяется лишь как наказание, предшествующее предыдущему, в случаях, если преступление было сопряжено с унижением достоинства граждан;

– как исключительная мера и лишь для преступников, виновных в человеческой смерти, – смертная казнь через расстрел.

Статья 8. Приговор должен быть вынесен на заседании Консульского Совета и начать приводиться в исполнение не позднее чем через 24 часа после вынесения.

Статья 9. Для вынесения приговора по ст. 7 настоящего Акта необходимо мнение всех членов Совета, с которыми возможно связаться. Если связи не существует более чем с двумя членами Совета, вынесение приговора откладывается до возможности собрать кворум.

Статья 10. Уклонение члена Консульского Совета от участия в вынесении приговора является правонарушением согласно ст. 3.

Статья 11. Приговор должен быть доведен до сведения граждан государства.


Временное положение о Вооруженных силах

Проект составлен А. Казаковым 22–23 апреля,

принят Консульским Советом 25 апреля

1987/1 г. т. э.


Статья 1. Вооруженные силы ТСРГ предназначены для обеспечения безопасности государства, граждан и их имущества от любой внешней угрозы, которую можно отразить с помощью оружия, для сопровождения внешних экспедиций, несения патрульно-наблюдательной службы.

Статья 2. В настоящее время Вооруженные силы состоят из караульно-патрульного отряда (Бойцовых Котов) и внешних патрульных отрядов (Следопытов). В случае военной необходимости Консульский совет может также мобилизовать, вооружить и подчинить командованию Вооруженных сил отряды охотников и боеспособных курсантов (стажеров).

Статья 3. В настоящее время признано целесообразным установить численность Котов в 55 человек и Следопытов – в 25 человек; эти количества могут незначительно меняться при изменении условий патрулирования. Набор новых патрульных желательно производить из охотников.

Статья 4. Выдача оружия и боеприпасов заступающим на боевое дежурство патрульным осуществляется под контролем и под личную ответственность Командующего Вооруженными силами. Командующий Вооруженными силами распоряжается оружием по уполномочению и под личную ответственность консулов и Координатора.

Статья 5. В настоящее время в Вооруженных силах установлены следующие воинские звания: «сержант», «лейтенант», «капитан». Звания присваиваются патрульным при назначении на соответствующую должность; в виде исключения за особые заслуги Консульский Совет может присвоить звание «сержант» без перевода на вышестоящую должность.

Статья 6. Назначения на должности и присвоения званий производятся Консульским Советом по представлению Командующего. Назначение Командующего производится Консульским Советом при условии, что за данную кандидатуру подано не менее двух третей голосов.

Статья 7. В настоящее время, в связи с условиями несения караульной службы, Бойцовые Коты организационно разделены на три смены и на четыре отдельные вахты.

Статья 8. Отдельная вахта насчитывает троих патрульных, из которых старший – сержант. Вахта в течение суток дежурит на одной из двух дальних точек, в течение следующих суток отдыхает. Вахты отчитываются перед командиром караульной смены, но подчинены непосредственно Командующему.

Статья 9. Караульная смена насчитывает 14 патрульных, из них три – сержанты и командир смены – лейтенант. Смена обеспечивает порядок и безопасность в течение 6 часов, в течение следующих 12 часов отдыхает и снова заступает на несение службы. Семеро патрульных несут караульно-наблюдательную службу на сторожевых вышках, двое – у складов; четверо составляют подменный караул, в З-м-4-м часу дежурства подменяют дежурных на вышках 1–4, в 5-м-6-м часу – на вышках 5–7 и у складов; таким образом, составляются три перемещающихся по охраняемой территории караула (в каждый данный момент один из них охраняет башни 1–4, другой башни 5–7 и склады), численностью по 4–5 человек, с сержантом в каждом из них. Руководство сменой осуществляет лейтенант, обязанный проверять снаряжение патрульных, качество несения ими службы и лично ответственный за все нарушения, допускаемые патрульными его смены. Отлучаясь из караульного помещения, лейтенант обязан оставлять за себя сержанта подменного караула.

Статья 10. В настоящее время Следопыты организационно распределены на пять отделений (пятерок) с сержантом во главе каждого. Пятерка, приданная для обеспечения безопасности какой-либо экспедиции, во время похода организационно подчиняется начальнику экспедиции. Пятерки, находящиеся в Первограде, подчинены Командующему Вооруженными силами; они обязаны не менее четырех часов в сутки заниматься военным обучением (борьбой, изучением оружия, спортивными тренировками, отработкой навыков походной жизни и т. п.).

Статья И. Бойцовые Коты, несущие трехсменную караульную службу, обязаны уделять военному обучению не менее восьми часов в неделю; патрульные отдельных вахт – не менее десяти часов в неделю. Уклонение от этих занятий равносильно невыходу на работу гражданского лица и является наказуемым проступком.

Статья 12. Командующий Вооруженными силами обязан лично проверять несение караульной службы каждой из шестичасовых смен; также он обязан немедленно извещать Совет о любом случае применения оружия, о нарушении порядка его подчиненными, а равно о всякого рода любопытных явлениях, замеченных патрульными.

Статья 13. Командующий имеет право лично налагать на рядовых патрульных и сержантов такие наказания, как перевод на штрафную норму пайка сроком до трех недель. Командующий имеет право ходатайствовать перед Советом о наказании его подчиненных за воинские проступки, о понижении в звании, о снижении в должности, вплоть до исключения провинившихся из Вооруженных сил.

Статья 14. Командующий имеет право ходатайствовать перед Советом о поощрении его подчиненных за образцовое несение службы либо за решительные действия на благо колонии, вплоть до награждения орденами.

Статья 15. Вводятся следующие нормы пищевого довольствия для патрульных вооруженных сил: 1-я военная – соответствующая 2-й общей, для Следопытов в период экспедиции и пять дней после нее, и для отдельных вахт; 2-я военная – ниже 2-й общей, но выше 3-й общей, для Бойцовых Котов караульных смен; 3-я военная, соответствующая 3-й общей, для Следопытов, находящихся в Первограде; наконец, 4-я военная, штрафная, ниже 4-й общей, но выше 5-й общей (штрафной), для патрульных, переведенных на штрафную норму пайка, но продолжающих исполнять свои обязанности.

Статья 16. Для Вооруженных сил установлена единообразная полевая форма, знаки различия (металлические звездочки на погонах соответственно воинскому званию) и эмблемы родов войск, нашиваемые на левый рукав куртки (черная кошачья голова у Бойцовых Котов и семигранная стилизованная гайка у Следопытов).

Статья 17. Настоящее Положение действительно до выработки Постоянных законов о Вооруженных силах.

Документ 6

Временный демографический акт

Опубликован

25 апреля 1987/1 г. т. э.


Принимая во внимание насущность урегулирования вопросов, касающихся взаимоотношения полов, брака, деторождения, Консульский Совет вводит в действие несколько мер, направленных на первичное упорядочение этих сложных проблем. Как только позволят экономические условия, Совет приступит к разработке постоянного Демографического законодательства, пока же он постановляет:

1. Любые юноша и девушка, достигшие возраста 16 земных лет, могут зарегистрировать в Совете гражданский брак, для чего необходимо отметиться в книгах гражданского учета. Первым ста молодым семьям немедленно будут предоставлены отдельные комнаты в достраиваемом корпусе; в дальнейшем семьи будут обеспечиваться комнатами раньше, чем какие-либо другие категории граждан.

2. Для расторжения брака также необходимо лишь заявление супругов в Совет; однако при отсутствии детей они выселяются из комнат в прежние места проживания.

3. Беременные женщины с 6-го месяца освобождаются от любых тяжелых работ, с 8-го от любых работ вообще; отпуск длится, пока ребенку не исполнится четыре месяца, все это время мать получает спецпаек, равносильный по калорийности 2-й общей норме, плюс при необходимости после рождения младенца – дополнительный молочный паек; пока ребенку не исполнится года, мать работает по 5 часов в сутки, получая полный паек; до достижения ребенком трехлетнего возраста – 7 часов в день.

4. Отец ребенка с момента его рождения до того, как ему исполнится год, переводится на 7-часовой рабочий день с сохранением пайка, причем во время, удобное для обслуживания ребенка.

Всякие противозачаточные средства и попытки прервать беременность безусловно запрещаются и объявляются тяжелым проступком либо даже преступлением против общества.

Документ 7

Краткие сведения о животном мире Теллура

Отрывки из учебников биологии для студентов Медицинского ф-та Первоградского Университета,

2110/123 г.т. э.


Классы теллурийских животных не имеют прямых аналогов с земными. На нашей планете, строго говоря, отсутствуют и млекопитающие (за исключением вывезенных с Земли), и пресмыкающиеся, и прочие разряды, что, разумеется, вполне естественно. Тип «позвоночные» существует в теллурийской классификации, но обозначает группу, весьма отличающуюся от земных позвоночных: об этом всегда необходимо помнить.

В настоящее время известно четыре класса теллурийских позвоночных. Все они характеризуются наличием внутреннего скелета, живородящим способом размножения, трахейным способом дыхания и узловой нервной системой. Последнее означает, что их нервная система в значительной степени децентрализована, снабжена периферическими нервными узлами; представители класса Дицефалов имеют даже два практически независимых головных мозга. Трахейное дыхание и нервный децентрализм сближают теллурийских позвоночных с земными насекомыми; впрочем, любые аналогии тут будут поверхностны.

Из теллопозвоночных представители только двух классов достигли большого развития на суше и дали разнообразные крупные формы, а именно панцирные и внутрикостные; дицефалы сильно развились в водной среде, а повсеместно представлены мелкими формами. Для всех теллопозвоночных характерно наличие трех пар конечностей и трех глаз, помещенных в особом выступе черепа (маске).

Наиболее известными представителями класса панцирных являются известные всем панцирные обезьяны, орохо, албанские драконы, из более мелких – одомашненные ныне семикозы, а также представители подкласса псевдоптиц.

Из внутрикостных надо, несомненно, упомянуть всех тахорговых, грифонов, гиппотериев, ныне повсеместно используемых как верховой и тягловый скот, из более мелких – докучных кусак, быстро освоившихся с человеком и ставших своеобразными его спутниками (на Старой Земле такую роль выполняли крысы).

Самыми известными дицефалами являются из-за своих крупных размеров, конечно, сумуновые и лучевики; однако надо отметить, что многие промысловые «рыбы» на самом деле принадлежат к силлуридам, подклассу Дицефалов. Вообще термин «рыбы», сомнительный и в земной классификации, явно бессмыслен на Новой Земле, объединяя силурид, водных дицефалов, а также часть обитающих в приливной зоне мелких панцирных.

Класс панцирных характеризуется наличием у его представителей только хрящевого внутреннего скелета, зато мощного внешнего хитинового покрова на теле. Своеобразное строение имеет череп панцирных – это хрящевое образование, покрытое снаружи хитином, кожа как таковая на их голове наличествует лишь в районе глаз и слуховых лакун. Поэтому наиболее хорошо сохранившимися останками панцирных доисторических являются черепа. В местах, не покрытых хитином (в основном, в районах сочленения конечностей и хитиновых щитков), кожа покрыта густой жесткой шерстью. Маска черепа отчетливо выделена, выступая вперед так, что все три глаза лежат в одной плоскости; расположены они, как правило, треугольником. Каждой паре конечностей соответствует нервный узел – ганглий, но все они явно подчинены центральному мозгу, расположенному в черепной коробке.

Панцирные обезьяны сейчас представлены несколькими сходными видами: наиболее известна из них «обезьяна сайвы». Она повсеместно распространена в сайвовых лесах Земли-2, от тропического пояса до широт около 60 градусов. Хищное животное, размер тела до метра, размах средних лап до 2 метров, масса тела до 60 кг. Живет стаями до 100 особей, обычно – 20–50. Стаи передвигаются по лесам, охотятся на животных вплоть до самых крупных; могут питаться и падалью, и плодами. Продолжительность жизни – очевидно, до 15 лет. Самка рождает одного крупного детеныша, около месяца выкармливает его молозивом, выделяемым особыми железами.

Гигантские тролли, вымершие не более трехсот лет назад, представляли собой наземный крупный вид (рост до 1,8 метра, вес до 100 кг), в диком состоянии охотящийся в сайве группами по 10–15 особей и передвигавшийся только на четырех лапах. Их одомашнивание, а затем неумное военное использование «замковниками» (предположит. XIV–XVI вв.) имело фатальные последствия как для «замковников», так и для самих троллей.

Орохо – хищники степей и лесостепей умеренной зоны. Существа с длинной бурой шерстью, ростом в холке до 1,2 м, длиной тела до 2,5 м, массой до 250 кг. Охотятся стаями по 12–25 особей. Самка также рожает и выкармливает одного детеныша в год; это вообще почти правило для всех панцирных. В настоящее время истреблены на освоенных территориях.

Валлорги – самые крупные представители отряда шипотелых. Обитают в тропическом поясе сайвы Гондваны и Пангеи; одиночные травоядные животные, достигают роста 3,5 метра и веса 2–2,5 тонны. Отличительной их особенностью является то, что складки «вторичной кожи» закрывают хитиновый скелет, так что внешне они напоминают внутрикостных. Вооружены двумя парами бивней, имеют короткий хобот. Их родственники, стадные мастодонты, населяют лесостепи и ствольные леса Гондваны; достигают в холке 2,2 метра, имеют до трех пар метровых бивней и шипы на задней паре конечностей.

Почти повсеместно одомашненные сейчас семикозы также принадлежат к шипотелым; правомерность существования самого этого отряда, объединяющего почти всех травоядных панцирных по признаку наличия защитных хитиновых выростов (рогов, бивней и т. п.), многими исследователями оспаривается, но мы будем придерживаться исторической классификации. Итак, семикозы, ценимые, в частности, за длинную шерсть, в диком состоянии обитают также повсеместно, как и панцирные обезьяны. К одному с ними семейству парнорогих принадлежат смитсоновские антилопы Пангеи, панцирные туры гор Зартак и многие другие местные травоядные.

Албанские драконы выделяются в особый подкласс, содержащий лишь три редких вида. Это единственные летучие позвоночные, не относящиеся к псевдорептилиям. Если у псевдорептилий средняя пара конечностей превратилась в крылья, передняя стала рудиментарной, а хитиновый покров выродился в легкие перья-чешую, то у албанских драконов хитиновый покров отнюдь не деградировал, а крыльями стали две передние пары конечностей. Первая из них выполняет в основном рулевые функции, ее свободные от перепонок пальцы могут также хватать добычу. Зато вторая, видоизменившаяся наподобие крыльев староземной летучей мыши, может достигать в размахе (например, у королевского дракона) 30 метров. Само тело дракона змеевидно, имеет 12 метров в длину. Наличие рулевых крыльев и рулевого расширения хвоста позволяет драконам очень хорошо маневрировать в воздухе и атаковать любую цель на земле. В настоящее время королевские драконы сохранились только в Дурранских горах, объявленных заповедником; серебристые драконы обитают в холмах безлюдного побережья Северной Альбы. Шире всего распространен пестрый дракон; его ареал охватывает низкие горы Эпира и лесистые возвышенности Центральной Альбы.

Класс внутрикостных характеризуется отсутствием хитинового покрова, который заменяет толстая кожа с хитиновыми включениями. Наличествует мощный внутренний костно-хрящевой скелет. Отдельные кости черепа соединяются хрящевыми прослойками, так что палеонтологические реконструкции представителей этого класса затруднены. Маска черепа менее явно выражена; как правило, глаза находятся в одной горизонтальной плоскости, но направлены в разные стороны. Автономность локальных нервных ганглий не столь отчетлива, как у панцирных, зато наличествует несколько (до восьми) местных сердечных мышц, тогда как у панцирных сердце одно. Все это доказывает, что ни внутрикостных, ни панцирных нельзя считать более примитивным, или ранним, классом; эти классы формировались параллельно.

Наиболее популярными тахорговыми являются собственно тахорги – гигантские хищники, известные более из литературы, нежели из жизни. Внешний вид тахорга устрашающ: он достигает полутора метров роста, до 4,5 метра в длину, из которых более метра приходится на голову. Весит тахорг более тонны. Это одиночное существо: тахорг может прожить, видимо, не менее 60 лет. Самка тахорга приносит не менее 15 маленьких личинок, похожих на ящериц, которые немедленно начинают искать пропитание (млечных желез у внутрикостных нет, и о детенышах они почти не заботятся). В настоящее время тахорги обитают лишь в неосвоенных районах сайвы и ствольных лесов центра Гондваны. Надо отметить, что столь популярные во II веке «тахоржьи охоты», проводившиеся под лозунгом очистки планеты от опаснейшего хищника, были недопустимым безобразием, лишь по счастью не закончившимся полным истреблением этого уникального животного. Надо сказать, что отряд тахорговых включает в себя большое количество значительно более мелких видов, зачастую всеядных или даже травоядных, размером от кошки до быка. Тахорговые встречаются на всех трех материках.

Грифоны, выделенные в особый отряд, считаются, очевидно, древнейшими реликтовыми обитателями Новой Земли. Костные останки, весьма сходные с фрагментами черепов нынешних грифонов, обнаружены в раннемеловых отложениях каньона Хилеас. Ныне их 2 вида: черный грифон обитает в Гарнатском лесу, вот уже столетие объявленном заповедником, малый грифон – на необитаемых островах Палладова архипелага. Черный грифон – хищное, но способное ко всеядности животное с длинным черным телом, шипастым хвостом, гибкой шеей и тяжелым хитиновым клювом. В длину он достигает 7 метров, высотой в холке – двух. При этом он легче тахорга, так как менее массивен. Продолжительность жизни грифона велика – предполагается, что не менее 100 лет. Самка рождает раз в 10–15 лет, всего 2–3 раза в жизни, по 4–6 крошечных личинок.

Теллогрызуны – самый многочисленный по числу видов и форм отряд скрытокостных; его представители характеризуются особым пластинчатым строением зубов и наличием шерсти, что нехарактерно для внутрикостных. Отряд объединяет существ от самых крошечных до размера семикозы, обитающих от тундры до экваториального пояса Гондваны и Пангеи; только на Альбе их ареал ограничен южными районами. Это не относится, впрочем, к кусакам. Эти всеядные животные, покрытые серебристым мехом, достигающим длины 15 см, до появления человека, видимо, жили стаями или колониями в норах, но очень быстро стали спутниками жилья. Судя по археологическим данным, они с редкой последовательностью обживали все человеческие культуры на Земле-2. Не принося особого вреда, они, однако, портят небрежно спрятанные съестные припасы и служат переносчиками некоторых болезней домашних животных. Наиболее «человеколюбивый» вид так и называется «крысой», по имени своего староземного аналога на всех языках.

Представители класса дицефалов населяют водоемы. Дицефалы имеют наружный хитиновый панцирь, но его строение отличается от системы подвижных щитков у панцирных. Также как внутрикостные, дицефалы имеют единый панцирь, закрывающий все тело или большую его часть. В отличие от внутрикостных и панцирных, дицефалы холоднокровны; также как и внутрикостные, они имеют несколько сердец, но и нервная дифференциация достигает у них особого размера: хрящевая черепная коробка (обычно расположенная под хитиновым панцирем) имеет две полости, каждую из которых занимает отдельный мозг. Биологический смысл двумозговости пока неясен; известно, однако, что даже с удаленным одним мозгом дицефал вполне сохраняет жизнеспособность.

Сумун – самое крупное позвоночное Земли-2. Он достигает в длину 15, а в ширину – 6 метров, напоминая исполинского жука, снабженного тремя парами гребных конечностей. Сумун обитает в поверхностных слоях воды по всему жаркому и умеренному поясу. Достаточно редок, его биология плохо изучена.

Лучевики – животные глубоководные; мелкие их виды известны со времен первых глубинных тралений, а лучевик гигантский впервые описан в 22 г. Снайдерсом по трупу, выброшенному на берег. Лучевики обитают на глубинах от 300 до 1000 метров; они имеют сферический панцирь, из которого по радиусам расходятся шесть ловчих основных конечностей и до 12 бесхрящевых щупалец. Диаметр панциря гигантского лучевика достигает 4 метров, а размах конечностей – 14 метров, обычно составляет 8-12 метров.

Силуриды больше всего напоминают доисторических староземных панцирных рыб, живших в силурийский период, за что и получили свое название. Передняя часть их тела заключена в панцирь; конечности частично редуцированы, частично превращены в короткие рулевые плавники. Основное движение совершается за счет хвоста. Имеют большое промысловое значение; обитают, в основном, на мелководье.

Класс хордовиков объединяет животных, не имеющих скелетированных конечностей. Их скелет состоит лишь из хрящевой хорды и черепной коробки; снаружи хордовики покрыты хитиновой чешуей. В основном представители этого класса обитают в воде, составляя большую часть так называемых «рыб», причем, в отличие от силурид, они населяют всю толщу океанских вод. Представители нескольких семейств приспособились к жизни во влажных почвах тропических лесов, в болотах и песке приливной зоны.

Документ 8

Введение в теорию государства

(вступительная глава к «Опыту политической истории Земли» А. Казакова)


Написана в июле 1987 г., в ноябре 1987 г. размножена на ротапринте как самостоятельный документ. В составе книги впервые издана в 1998 г.

В наших условиях браться за всеобъемлющую историю Старой Земли представляется неописуемым нахальством, попыткой кавалерийским нахрапом одолеть проблему, требующую многих лет кропотливого труда. Как тут не вспомнить англичанина Бокля, жившего в начале XIX века. Он в ранней молодости задумал написать историю цивилизации и стал готовиться к этому титаническому труду: изучил множество языков, собрал множество документов. Постепенно ему становилась все яснее невыполнимость этого замысла: «История цивилизации» превратилась в «Историю европейской цивилизации», а затем в «Историю цивилизации Англии», но даже этой задачи Бокль не решил. Загнав себя непосильным трудом, он умер в расцвете лет, перед смертью восклицая: «Моя книга! Я никогда не закончу моей книги!» Однако и то, что Бокль успел сделать, прославило его имя.

К чему столь длинное отступление? Я не считаю себя титаном науки и человеком, способным на тщательное, системное, солидное изучение всей беспорядочной информации, имеющейся у нас о Земле. Я прекрасно сознаю, что подлинная «История Земли» будет написана, скорее всего, даже не Маляном, а каким-нибудь серьезным умом следующих поколений. И написана на основе всего, что привезли с Земли мы. Но у этого будущего ученого окажутся только книги; у него не будет живой памяти о планете предков. Он будет лишен нашего, «земного» восприятия того, что происходило и происходит на Земле; для него останутся незамеченными все нюансы, отношения, выводы, которые мы привыкли делать, читая учебники истории и газеты. Он прочтет слова, но не сумеет реконструировать дух, нарастить мясо на кости. Так вот, я пишу, чтобы помочь ему в этом. Моя книга не имеет самостоятельного значения, она – справочник для будущих поколений, записки очевидца, восприятие дилетанта, но дилетанта, близкого к событиям.

Название этой главы – такая же гипербола, как и заглавие всей книги. Я хочу, во-первых, условиться с читателем о терминологии, которую буду использовать; а во-вторых, поделиться своими мыслями о различных формах государственного устройства. Я не претендую ни на серьезное изложение расхожих социологических теорий, ни, тем более, на создание своей. Возможно, мои взгляды кому-то покажутся эклектичными, дилетантскими и противоречивыми; но это само по себе будет представлять интерес для нашего гипотетического историка. А в моих сегодняшних читателях пробудит, надеюсь, вкус хотя бы к гражданской риторике. Нападая на эти, прямо скажем, небесспорные положения, мои оппоненты, может быть, сумеют уяснить для себя, чего им хочется, – и выдвинуть встречные позитивные программы.

I

Классический марксизм определяет государство как орудие классового господства, как систему, позволяющую одному классу господствовать над другими. Мы не будем выяснять, как укладывается в эту схему понятие «общенародного социалистического государства», в котором мы родились; посмотрим только, что такое «классы». А «…классы – это большие группы людей, разнящиеся по их месту в системе общественного воспроизводства…» и т. д. и т. п. Сие не так важно.

Итак – группы людей. Государство, таким образом, – орудие господства некоей группы над другими группами. В то же время, эмпирически совершенно ясно, что государство – это некая система, состоящая из людей как элементов. Получается, что система является орудием своих элементов; что целое существует ради своей части и через нее определяется. Подобная логическая ущербность кажется мне довольно серьезным возражением против попытки объявить государство орудием воли людей, пусть даже классов; хвост не вертит собакой, а машина ездит не для того, чтобы у нее вращались колеса.

Альтернативного определения государству я дать, увы, не смогу. Единственное – то, что было уже изложено: «Государство есть система, состоящая из элементов-людей и существующих между ними связей». Таким образом, классовые отношения тоже являются частью системы. Напрашивается очень соблазнительная аналогия с живым организмом, который не зависит от воли клеток, составляющих его, являясь по отношению к ним системой высшего порядка, живет, эволюционирует и умирает по своим собственным законам. Однако от примитивного «биологизма» следует предостеречь: такие вульгарные сопоставления давно изжиты наукой; не стану возвращаться к ним и я. Видимо, все своеобразие системы-государства, все ее отличие от других сложных систем в том, что ее элементы, люди, сами по себе наделены индивидуальностью, свободой воли, инстинктом самосохранения и т. п. Что не позволяет нам механически переносить на систему-государство законы системы-животного, системы-биоценоза и так далее.

Но одно мы должны отметить сразу. Понимая государство как систему высшего порядка, мы должны сознавать, что эта система, очевидно, обладает неким «стремлением» к гомеостазу, то есть к «равновесию» и к «самосохранению». Я специально ставлю эти слова в кавычки, чтобы ослабить биологические ассоциации. А кроме того, ясно, что «устремления» государства не равны сумме устремлений составляющих его людей; мало того, они вовсе не равны устремлениям руководства.

Существует еще один вывод. Он может показаться еретическим, но я все же предлагаю в него вдуматься: вообще говоря, «благо» государства вовсе не предусматривает «блага» всех его жителей. Зато крах государства, нарушение его оптимума всегда отрицательно сказывается на людях-элементах. Не могу удержаться от произвольно-медицинской ассоциации: вырезая аппендицит, причиняют немало неприятностей отдельным клеткам оперируемого, но если его не вырезать, организм погибнет вместе со всеми своими клетками.

II

От мрачных вопросов критики марксизма и неравенства оптимумов, вообще от всех этих заумных рассуждений, перейдем к материям попроще: к формам государственного правления. Что касается общественного строя, или способа производства, то здесь проводить какие-либо ревизии марксизма представляется мне совершенно неуместным, верхом дилетантского эпатажа – по крайней мере в отношении рабства, феодализма и капитализма. Ничего нового я здесь придумать не смогу при всем желании.

Относительно социализма и коммунизма можно было бы продемонстрировать некие сомнения профана. Но мне известно, что Кауров, в активе которого 4 курса финансового вуза, в настоящее время пишет статью по этим вопросам, и я отсылаю к нему всех интересующихся. Как мне сказано, он хочет доказать, что социализм есть крайняя форма государственного капитализма; коммунизм же, лежащий, в отличие от остальных формаций, скорее в сфере моральных понятий, обсуждаем с точки зрения экономики быть не может. Я, в общем, симпатизирую этим взглядам, но, увы, недостаточно подкован, чтобы высказываться самостоятельно.

Переходя к форме правления, которая, как общеизвестно, является надстройкой над экономическим базисом, приходится с сожалением констатировать недооценку классическим марксизмом роли и функций формы. Недооценка эта тем удивительнее, что она противоречит собственной, марксистской же, диалектике, а именно – единству и взаимосвязи таких категорий, как форма и сущность. В самом деле, форма государства (то, что я ниже, собственно, и называю политической организацией) играет в его функционировании, развитии и гибели вполне самостоятельную роль, не сводимую к «базису». Борьба против монархии или, напротив, восстание против республики; развитие демократии или диктатура – все это зачастую происходило, смешивалось, губило и возвеличивало государства без всякой связи с системой социально-экономических формаций. Разумеется, присяжные экономисты для всего находили «базисный» предлог типа борьбы «средне-бедного класса деревенской буржуазии против средне-верхнего бюрократического дворянства». На мысль о самостоятельности формы наводит и тот факт, что данной экономической формации могут соответствовать самые разные формы политической организации: республика известна нам и из рабовладельческого, и из феодального, и из капиталистического периодов. Она успешно сосуществует и с социализмом; монархия также знакома по всем «эксплуататорским» формациям. Социализм, правда, с точки зрения прецедентов подкачал, но известно, что английские коммунисты вовсе не считают невозможной социалистическую монархию. Скорее всего, подобный строй неприемлем из пропагандистских соображений.

С другой стороны, терминология для обозначения различных политических форм до того запутана, что необходимо приложить немало усилий, чтобы разгрести эти авгиевы конюшни.

III

Для примера возьмем тот же термин «монархия». На интуитивном уровне каждый из нас скажет, что это означает: власть наследственного правителя. Однако если это строгое определение строгого термина, то как быть с Польшей XVII века, где короля избирали на сейме? Как быть с Римской империей, где после смерти очередного императора трон неизменно занимал сильнейший полководец, так что это в какой-то момент стало правилом?

С другой стороны, вспомним республику в Нидерландах XVII–XVIII веков, которой правил пожизненный и наследственный штатгальтер, или же латиноамериканские республики XX века с их потомственными президентами. Как же быть с нашим определением «монархии»? Приходится признать, что оно как минимум неудовлетворительно. Например, в Средние века, да и позже, «монархом» был правитель «по милости Божьей и по собственному праву», а не по воле народа. Поэтому, когда на избранного сеймом претендента якобы нисходила благодать, он становился королем, а раз первый штатгальтер был избран народом, то и все его потомки, лишенные «собственного права», считались лишь представителями народа. Но нельзя же в научном определении оперировать понятием «милость Божья»!

Те же неопределенности при ближайшем рассмотрении дискредитируют и термин «республика». Исламский Иран после революции 1978 года стал республикой: однако фактически там заправляет пожизненный «руководитель революции» аятолла Хомейни, на самом деле Иран – такая же теократия, как и Ватикан. Советский Союз, где генеральные секретари являются фактическими правителями, не только пожизненными, но и никем не избираемыми, и где сместить такого правителя можно только путем дворцового переворота, – наиболее близкий нам пример республики. С другой стороны, в Королевстве Швеция или в Японской империи монархи не имели абсолютно никаких прав государственного управления; правили премьер-министры, избираемые парламентским большинством.

Итак, приходится констатировать, что традиционная терминология никак не отражает сути явлений. Во-первых, это происходит оттого, что декларированные конституциями формы правления нередко остаются только декларациями (СССР). Во-вторых, те же конституции подразумевают такой простор вариантов, что привычные классификации не срабатывают. О пожизненных латиноамериканских президентах и «протокольном» шведском короле речь уже была, вот еще пример: в тибетском королевстве Бутан парламент каждые три года выносит королю вотум доверия, а если вотум не вынесен, король обязан отречься от престола.

IV

Попробуем поискать терминологические резервы в иной сфере. Вот слово «демократия», затасканное еще во времена Аристотеля. Буквально оно обозначает «власть народа», фактически же в него вкладывают такое количество значений, что оно теперь представляется лишь ловким пропагандистским трюком. Между тем, можно определить ее так: «участие граждан в управлении государством», и при этом рассматривать не дискретные застывшие блоки «демократия-недемократия», а различные уровни демократичности. Случай отсутствия демократии, когда управление страной находится в руках мало- или совсем независимых от граждан правителей, назовем «автократией».

Исследуя уровни демократии, мы сразу увидим два как бы ограничителя. Во-первых, это именно степень участия граждан в управлении: в древних Афинах, скажем, где народное собрание объединяло ВСЕХ граждан, она максимальна; где-нибудь в Англии нашего времени она велика, но все же наличествует легкий автократический элемент в виде королевы – и так далее, вплоть до абсолютной автократии типа Людовика XV или СССР при Сталине. Во-вторых, это соотношение общего числа полноправных граждан и числа людей, полностью или частично отстраненных от управления, являющихся «вторым сортом». В тех же древних Афинах в число граждан, разумеется, не входили рабы, составлявшие большинство населения, – они вообще были абсолютно бесправны. А вот в Англии полноправными гражданами являются все жители, если они достигли совершеннолетия, в своем уме и прожили в стране сколько-то лет.

Итак, мы имеем второй признак, во всяком случае, не полностью зависимый от первого. Назовем его, к примеру, «цензовостью», а степень участия в управлении – хотя бы «широтой». Опишем те же Афины как «сильноцензовую максимально широкую демократию». Может показаться, что я занимаюсь словесной эквилибристикой, не имеющей никакой практической ценности, однако нельзя забывать, что терминология – основа всякой науки. Возможно, математика потому и преуспела в сравнении с историей, что не возникало споров о том, что подразумевать, к примеру, под косинусом. Я льщу себя надеждой, что хоть немного помогаю будущей «социоматематике».

Разумеется, в определенных условиях «цензовость» и «широта» все-таки зависят друг от друга. Когда «цензовость» близка к максимуму, уже не ясно, что это – широкая демократия для узкого круга или просто коллективная автократия, и «граждане» превращаются в «правителей». Кроме того, кажется, что невозможна ситуация «узкой» демократии или автократии при отсутствии ценза. Ограниченное участие народа в делах правления всегда рождает группу приближенных к власти лиц, эдакое «дворянство». Хорошим примером того, как при автократии из первоначально декларированного «равенства» вычленяются «привилегированные», могут послужить наполеоновская Франция (новое дворянство) и постсталинский СССР (наследственная партийно-чиновничья верхушка, «номенклатура»). Так «узость» порождает «ценз»; но ценз, как мы видели на афинском примере, вовсе не обязан рождать узость. Другое дело, что само его наличие может привести к страшным потрясениям государства вообще, но это уже тема одной из основных глав этой книги.

V

С понятиями «демократия» и «автократия» тесно связано представление о «тоталитаризме» и «свободах». Однако в моем понимании эти два термина не исчерпываются положением на шкале демократизма.

Свободы, которыми пользуются граждане любого государства, можно условно подразделить на три уровня:

Свободы политические, то есть право участия в управлении государством («право делать»).

Свободы риторические: это свобода слова, свобода совести, свобода печати и т. п., то есть право получать информацию, высказывать свое мнение и критиковать («право говорить»).

Свободы частной жизни, как то: неприкосновенность жилища, возможность частных бесед и пр. Этот уровень, очевидно, распадается на два подуровня, а именно:

– во-первых, свободы, связанные с общественной жизнью (право на судебную защиту, та же неприкосновенность жилища);

– во-вторых, сугубо личные, интимные свободы (право выбора супруга, воспитания детей, самостоятельность в организации личного времени и т. п. – то есть нечто самое элементарное). В дальнейшем эти два подуровня мы будем разделять.

Очевидно, что полная реализация всех четырех уровней означает демократию (следует отличать фактическое положение дел от конституционных деклараций; последние нас будут интересовать лишь изредка, в частности, в главе, посвященной роли «доброй воли правителей»).

Отсутствие первого уровня уже означает автократию, однако же вполне умеренную; будем говорить, что ей свойственен тоталитаризм первой стадии. При отсутствии других уровней будем говорить о тоталитаризме второй стадии и т. д. В истории человечества можно найти примеры тоталитаризма 4-й стадии, когда регламентации подвергались и семейная жизнь человека, и распорядок его дня. Наиболее известен и ужасен эксперимент красных кхмеров в Кампучии, когда за 3 года режима от 7 миллионов населения осталось 4. Но кровавые кошмары не всегда сопутствуют тоталитаризму 4-й стадии; можно вспомнить иезуитское «государство» в Парагвае XVII века, когда отцы-иезуиты мелочнейшим образом регламентировали день подвластных им индейцев. Они предписывали им даже способ сношения с женой, тем не менее в смысле «уровня жизни» эти индейцы жили куда приличнее своих свободных соседей.

Впрочем, конечно же, обычно тоталитаризм высших стадий, превращая в преступление любое проявление индивидуальности, более террористичен, чем умеренные политические системы. Помимо того, он негибок экономически, поскольку превращает работника в раба. Кстати, может быть, в будущем продуктивнее рассматривать «двучленную» схему государства: к примеру, афинская демократия является тоталитаризмом как минимум третьей стадии, если оценивать ее с позиции раба.

Совершив, таким образом, лихой наскок на государственные формы, попробуем напоследок высказать свои мысли по поводу того, какая политическая организация представляется оптимальной с точки зрения «равновесия» интересов государства и интересов личности.

VI

Традиционно принято считать, что идеальная форма правления – это демократия, полная и безоговорочная. С тяжелым сердцем я поднимаю свое перо против столь догматического восхваления. Я отдаю себе отчет, что мне-то, в моем положении, вообще не стоило этого делать: в древнем Риме некий богатый плебей, в голодный год раздававший задаром хлеб, был обвинен в попытке добиться через популярность царской власти – и казнен; в чем же можно обвинить координатора, выступающего против демократии?

И все же я скажу. История показывает, что демократия хорошо срабатывает, когда государство находится в полосе стабильности, благосостояния, покоя. Для государств, переживающих внутренние или внешние потрясения, для государств в кризисе, просто для государств в период становления, быстрого роста и развития, демократия малопригодна, если не гибельна. Вспомним ту же Польшу, где короля выбирал сейм, а на сейме существовало «либерум вето»[24]: решения должны были быть ЕДИНОГЛАСНЫМИ, один голос «против» проваливал любое предложение. И вот, когда Польшу уже делили, она толком и не сопротивлялась, потому что несколько подкупленных заинтересованными державами депутатов парализовали всю государственную жизнь.

Это, конечно, крайний случай. Но вспомним 1968 год, когда из-за жесткого разгона демонстрации слетел с поста президент де Голль, самый способный правитель Франции за весь XX век. Малян уверен, что это была крупная победа демократии; но при де Голле Франция представляла собой третью по мощи державу, а при его преемниках быстро растеряла свое значение.

Вспомним, наконец, что каждая революция рождает диктатуру, а всякая экономическая реформа требует волевых, диктаторских решений «верхов». Даже в Соединенных Штатах, этой цитадели демократии, для преодоления кризиса в свое время потребовался волюнтаризм Рузвельта. Демократия по природе своей мало способна к решительным действиям; правитель, избранный «волей народа» на сравнительно небольшой срок, всегда должен заботиться о благоприятном впечатлении. Он вынужден отказываться от великих проектов, потому что их осуществление приводит к временному падению жизненного уровня, и тогда его партия потерпит поражение, а к власти сможет прийти ловкий демагог, ставящий перед страной в лучшем случае сиюминутные задачи. Школа и больница – великие вещи, но если государство не хочет загнить, оно не должно забывать и о синхрофазотронах (а в наших условиях – скажем, о паровых машинах собственного производства). При демократии государство заигрывает с толпой, интересы личности ставятся перед интересами государства, но вот что любопытно: как я уже отмечал в пункте I, подобное слепое предпочтение в перспективе ударит по интересам той же личности. Ударит «изнутри», ибо она ничто без государства так же, как государство ничто без нее. Возьмите такие крайне демократические в понятиях Восточного блока страны, как Польша конца 70-х и современная Югославия – страны, где интересы государства систематически приносились в жертву благосостоянию личности. И припомните экономическую анархию и кризис, выход из которых поляки нашли лишь в военном положении; а заодно вспомните, что на 12 миллионов трудоспособных югославов сейчас приходится свыше миллиона безработных.

Вы спросите – разве может нечто подобное угрожать нашей маленькой колонии, не играю ли я в страшные истории, не пугаю ли народ букой? Может, может угрожать. Наше экономическое положение уникально и крайне шатко; нам приходится создавать новые теории на ходу, а то и просто выкручиваться без всяких теорий. О девяти десятых тех сложностей, что нас ждут, я пока просто ничего не знаю, но одно я знаю твердо: когда-нибудь сломаются и встанут машины, привезенные с Земли; кончится бензин, патроны и металл, износятся все ткани. Если мы в течение 19, 20, 30 лет не будем напрягать все силы, то угодим в своеобразный Технологический Минус, когда у нас уже не останется ничего земного, но не будет и ничего своего; и тогда мы неуклонно покатимся вниз. На протяжении этих лет необходимо как-то обеспечить преемственность руководства, чтобы оно понимало задачу и не отвлекалось, даже когда будет очень трудно, и среди многих в народе возобладает настроение «к чему надрываться, на наш век хватит!». На наш – хватит; но как быть с детьми и внуками?

Так обеспечит ли абсолютная демократия эту преемственность? Не поднимет ли она однажды на гребне волны выразителя сиюминутных интересов, эдакого спасителя современников и губителя правнуков? Заметьте, я сказал – «абсолютная». Можно подумать, что я – махровый монархист, но это не так, потому что…

VII

…автократия также не решает проблемы. Как уже было сказано раньше, автократия предпочитает действовать принудительными методами, что лишает людей всякой заинтересованности в их труде. Автократия предпочитает решать сложные проблемы простыми способами, ее идеалом всегда был Александр Македонский и его отношение к Гордиеву узлу; но при этом опасность заключается в том, что среди автократов очень мало Александров Македонских. Сельскохозяйственные метания СССР в 60-80-х гг. наглядно показывают, как опасна порой для экономики, то есть для самого государства, неограниченная власть. Наконец, если при «широкой» демократии, как сказано выше, ущемление государственных интересов в конце концов бьет по личности, то при автократии ущемление личностной и