Book: Корабли с Востока



Корабли с Востока

Наталья Резанова, Анна Н. Оуэн

Корабли с Востока

Корабли с Востока

Наталья Резанова (Нижний Новгород, Россия) – прозаик, эссеист. Опубликовала 16 книг в жанрах исторической фэнтези и альтернативной истории. Лауреат литературных премий в области НФ.


Корабли с Востока

Анна Н. Оуэн (Сидней, Австралия) – историк литературы, поэт, доктор философии.

Автор поэтических сборников и литературоведческих работ. Известна также как сетевой автор.


Корабли с Востока

Часть первая

Открытая страна

Литературный талант надобно подкреплять военным искусством.

Цао Цао, Вэйский У-ди

В мир приходи только гостем,

И все в нем будет по нраву.

Датэ Масамунэ

Все персонажи являются реальными историческими лицами, однако описанные здесь события в известной нам истории происходили не совсем так. Или совсем не так. Или не происходили вовсе

Персонажи

Клан Тоётоми:

Тоётоми Хидэёси (Обезьяна) – великий регент Японии, тайко

Хидэёри — его сын и наследник

Хидэцугу, его племянник — регент Японии, кампаку

О-Нэ (Кита-но-Мандокоро, Кодай-ин) – жена Хидэёси

О-Тятя (Ёдогими, Дайко-ин) – наложница Хидэёси, мать наследника

Исида Мицунари (Лис с горы Сува) – старший советник

Дама Кодзосю — секретарь О-Нэ и советница Хидэёси

Ямаока Сима — вассал Хидэёси


Клан Токугава:

Токугава Иэясу (Старый Тануки) – князь, глава регентского совета, командующий войсками Восточной коалиции

Хидэтада — его старший сын, впоследствии сёгун

Тадатэру — младший сын Иэясу

Го-химэ (О-Эйо) – жена Хидэтады, сестра Ёдо

Токо-химэ, княгиня Икеда — дочь Иэясу

Хонда Масанобу — советник

Масадзуми — его сын

Хонда Тадакацу — полководец

Миура Андзин (Вильям Адамс) – адмирал


Клан Датэ:

Датэ Масамунэ (Одноглазый Дракон) – князь

Мэго-химэ — его жена

Датэ Масамити — младший брат Масамунэ

Датэ Сигезанэ — дядя и кузен Масамунэ

Хидэмунэ, Тадамунэ — сыновья Масамунэ

Ироха-химэ — дочь Масамунэ, помолвлена с Тадатэру

Катакура Кагецуна (Кодзюро) – старший советник

Судзуки Мотонобу — советник

Хасекура Рокуэмон (Фелипе Франсиско) – посол Датэ в Европе

Дама Ямаока — фрейлина Мэго-химэ


Клан Уэсуги:

Уэсуги Кагэкацу — князь

О-Кику — его жена

Наоэ Канэцугу — старший советник

О-Сэн — его жена

Маэда Кейдзи — вассал Уэсуги


Клан Санада:

Canada Масаюки — князь

Нобуюки — его старший сын, вассал Токугава

Нобусигэ (Юкимура) – его младший сын, вассал Тоётоми

Комацу — жена Нобуюки, дочь Хонды Тадакацу

Аки-химэ — жена Нобусигэ


Клан Могами:

Могами Ёсиаки (Лис из Дэва) – князь

Ёси-химэ (Демоница из Оу) – его сестра, мать Дата Масамунэ


Клан Мори:

Мори Тэрумото – князь, командующий войсками Западной коалиции

Мори Хидэмото, его кузен


Полководцы Восточной коалиции:

Асано Дандзё Нагамаса (Дан – Стрелок) – брат О-Нэ

Като Киёмаса

Икеда Тэрумаса

Ии Наомаса (Красный Дьявол)


Прочие:

Луис де Веласко — вице-король Новой Испании

Родриго де Виверо-и-Веласко — кузен Луиса де Веласко, временный губернатор Манилы

Родриго де Виверо — его сын, дипломат

Луис Сотело — францисканец, миссионер

Сципионе Амати — переводчик при посольстве

Роберто Беллармин — кардинал, Великий инквизитор

Лавиния Фонтана — придворный художник папы римского

Антонио Карним — иезуит, миссионер

1. Тень победителя

1595 год, лето


Замок – одна из тех мощных крепостей, что принялись строить, когда на благословенных берегах Присолнечной в обиход вошли пушки. В то же время это дворец, достойный верховного правителя. Так говорят одни, а другие порой говорят, но чаще молчат о том, что подобная грубая роскошь достойна лишь выскочки, выбравшегося из самых низов. Только крестьянин и сын крестьянина может отделывать стены своего жилища золотом по золоту.

Господин тайко, великий регент, принимает дорогих гостей, приезжие выражают свое почтение господину тайко – любое дело можно назвать по-разному. Совсем недавно здесь, в Фусими, собирались князья, чтобы принести присягу наследнику. Сегодня – частная аудиенция. Только очень большая. В зале полно вассалов (а в Присолнечной нет больше владетелей, которые не были бы вассалами господина тайко), но общее внимание привлекают четверо.

Гости – двое мужчин в расцвете лет, один постарше, другой помоложе. Оба высоки, сильны, даже в парадных одеждах выглядят опытными воинами. Тот, что младше, – красив, с ясным взглядом и обезоруживающей улыбкой. Старший – не то чтобы нехорош, но лицо как лицо, ничего особенного, глаза полуприкрыты тяжелыми веками.

Принимающая сторона – оба невысоки ростом и худощавы. Но между ними различий больше. Один уже стар, нескладен, лицом и повадками напоминает обезьяну, и роскошь одежд это лишь подчеркивает. Его так всю жизнь и звали Обезьяной, в юности открыто, теперь за глаза. Он это знает и лишь усмехается. Другой почти вдвое моложе, изящен, с тонкими и мелкими чертами лица.

Это верховный правитель Японии Тоётоми Хидэёси со своим стратегом Исидой Мицунари. Гости – правитель северной провинции Этиго, князь Уэсуги Кагэкацу и его советник-стратег Наоэ Канэцугу. Только здесь советника обычно замечают первым.

Это отнюдь не первая встреча: разумеется, люди Этиго были и среди приносивших присягу. С Исидой Наоэ и вовсе в давней дружбе. Поэтому Хидэёси не скрыл от своего советника причину, по которой вновь пригласил этих двоих. Одну из причин.

Мицунари ответил, что он, конечно, с радостью повидает Наоэ, но господин тайко только зря тратит время: Мицунари временами ужасающе прямолинеен. И как только такой человек умудрился заполучить прозвище Лис? Возможно, потому, что предпочитает воевать с помощью хитрости и расчета. За это его в военном сословии крепко не любят: ему бы, мол, бумажки перекладывать, планы чертить и финансами заниматься, а не лезть в дела войны. Советник, в свою очередь, открыто презирает тех, кто думает, что дела войны и треклятые бумажки не связаны между собой, и обладает исключительным даром наживать себе врагов. Но Наоэ Канэцугу к их числу не принадлежит. Он и сам предпочитает на войне пользоваться головой не только для ношения шлема, а в мирное время, как Исида, – крайне одаренный администратор.

Много лет назад, когда смута Отате[1] расколола клан Уэсуги, никто не верил, что медлительный, не блистающий явными талантами Кагэкацу эту смуту переживет. И господин Ода Нобунага, которому тогда служил Хидэёси, не верил – хотя обещанную помощь противнику Кагэкацу так и не послал. Ему было выгодно, чтобы наследники великого Кэнсина уничтожили друг друга. Но Кагэкацу победил – во многом благодаря тому, что следовал советам Канэцугу, который тогда носил фамилию Хигути, и было ему лишь девятнадцать лет.

С тех пор слава Наоэ как стратега лишь упрочилась.

А господин тайко предпочитает забирать все самое лучшее себе.

Исида никогда не предаст. Ему невыгодно предавать, тайко – его главная опора. Но один человек – это мало. Если заполучить на свою сторону еще и Наоэ… эти двое не вцепятся друг другу в глотки, как сделали бы многие другие, а прекрасно сработаются. Но посмотрим, посмотрим.

Господин тайко предоставляет советникам начать беседу и лишь потом присоединяется к ней.

– Я рад, – говорит Исида, – повидать вас без этого зверинца.

Он бестактен, любой другой бы понял, что великому регенту «зверинец» напомнит об «обезьяне», но Исиду это не беспокоит. А как еще назвать сборище тех, кто ненавидит, интригует, устраивает заговоры, но не решается поднять голову в присутствии великого господина и клянется – который раз! – в нерушимой верности и ему, и его совсем еще юному наследнику? После того, как тайко заставил князей принести присягу ребенку, по Осаке, по Киото, по всей стране волнами поползли слухи о старческой подозрительности Обезьяны. Подозрительность! Рот Мицунари едва заметно дергается. Пример Оды Нобунаги, прежнего господина Хидэёси, внушавшего страх врагам, но убитого собственным полководцем, доказывает – если бы кому-то были нужны доказательства, – что предать может любой, даже самый близкий и доверенный. И великий регент имеет все основания рассуждать так. Кто прибыл на церемонию присяги?

Маэда Тошиэ, ближайший друг тайко с юных лет, сват, опора правления Тоётоми. Но как он вел себя во время смуты, охватившей страну после гибели Нобунаги? Воевал против Хидэёси и перешел на его сторону лишь тогда, когда стало окончательно ясно, за кем перевес.

Асано Нагамаса, чаще именуемый Дан, шурин тайко, его клятвенный брат – он-то всегда был с Хидэёси в одном лагере. Но разве он не давал понять, что предпочел бы, чтоб наследование осталось за родней его сестры – следовательно, и его родней? Настолько явно давал, что его предательские помыслы не вызывали сомнений.

Като Киёмаса, еще один блестящий полководец, поднявшийся из низов и потому пользовавшийся милостью регента, но способный в приступах ярости творить такое, что потом сам удивлялся. И это самые близкие. Чего тогда ждать от других? И что сказать о побежденных противниках и о тех, кто вынужден был примкнуть к Хидэёси перед лицом превосходящих сил? О тех, кто, до времени приглушив амбиции, только и ждет мгновения, когда тайко проявит слабость. Ведь они сильны, все еще очень сильны, эти владыки запада: Мори и Симадзу. По отдельности никто из них не совладает с великим господином, но дай им волю, примутся рвать страну на себя, как уже делали раньше. Или те, у кого никогда не хватит сил на то, чтоб попытаться поднять свое знамя над столицей, но кто может попортить кровь просто из природного коварства, чтобы не потерять сноровки. Такие, как Курода Камбэй. Или старый Санада. Последнему, впрочем, многое прощается из-за сына. Санада Нобусигэ – один из немногих людей, которым тайко доверяет если не полностью, то настолько, чтоб позволить носить свою фамилию. Что не менее важно, ему доверяет и сам Исида, а это мало о ком можно сказать. Пожалуй что о Наоэ. Но ни Наоэ, ни его господина не нужно было принуждать к присяге, они пришли сами.

Однако тех, кого можно счесть врагами или предателями, гораздо больше.

Этот клубок северных змей – Могами. Они давно вцепились бы своими ядовитыми зубами в ту ногу, что их попирает, если б не были заняты постоянной грызней с родней и соседями.

И уж коли зашла речь об их родне и соседях, здесь были также те, кого тайко… нет, Исида не употребил бы слова «боится». Трудно представить, чтобы человек, поднявшийся от носильщика сандалий до правителя страны исключительно благодаря своим талантам, кого-либо боялся. Опасается – вот верное слово. И даже в частном разговоре избегает называть по именам. Только прозвищами.

Тануки и Дракон.

Старый барсук, чье мнимое благодушие многих ввело в заблуждение. Старый толстый ленивый зверь барсук. Мало кто помнит, что в тот единственный раз, когда они с великим господином встретились на поле боя, великий господин проиграл.

И молодой ящер, родня и вечный противник северного гадючника. Шесть лет он воевал у себя на севере против союза, многократно превосходящего числом. Когда в игру вмешался тайко, ящер дохрустывал остатками этого союза. С тех пор он сильно вырос.

С Наоэ Исиду сближает еще то, что он также не доверяет этим двоим. Мягко говоря.

Об этом они, правда, сегодня не упоминают – незачем портить настроение.

Даймё Уэсуги Кагэкацу молча наблюдает, как его советника осыпают похвалами, Наоэ отвечает, весело и непринужденно. Он к этому привык. Сам Кагэкацу вести светскую беседу не умеет, его считают чуть ли не косноязычным. И он предпочитает молчать. За него говорит советник.

Не бывает князя без стратега. «Господин – солнце, советник – луна, что видна лишь в его тени» – так говорят. И верно, у славного Такеды Сингэна был Косака Дандзё Масанобу, а в клане Датэ, не к ночи будь помянут, есть Катакура Кодзюро. Главным вассалом и советником великого Уэсуги Кэнсина тоже был человек, носящий фамилию Наоэ: теперь уже мало кто помнит, что нынешнему Наоэ он приходился бы не отцом, а тестем, если бы был жив. Но кто, кто когда видел, чтобы солнцем считали не господина, а советника?

Странно, но как раз за то, за что ненавидят Исиду, – Наоэ любят: за разумность, за практичность, даже за откровенность. Наверное, дело в характере – счастливом, солнечном. Князь Кагэкацу[2] всегда был в тени: прежде – приемного отца, полководца, не знавшего поражений, потом – блестящего сводного брата, теперь – Наоэ. Наверное, такова судьба наследника великого человека.

Приемный отец по праву считался лучшим полководцем страны и образцом самурайской чести. Это признавали все – и в первую очередь вечный его соперник Такеда Сингэн. Но сын Такеды, Кацуёри, не был даже тенью своего великого отца. А Уэсуги Кэнсин удивил всех, выбрав наследником из двух приемных сыновей ничем не примечательного Кагэкацу, а не блистательного Кагэтору. И теперь клан Уэсуги могуществен как никогда, а что стало с кланом Такеда? Осталась лишь дочь, на которой и женат Кагэкацу. Ее-то никто не попрекнет тем, что она лишь тень, ибо такова и должна быть женщина. Прямые же наследники пали.

Кагэкацу понимает, зачем Тоётоми пригласил их, и у него тягостно на сердце. Он наблюдает за беседой, а Тоётоми наблюдает за ним. Тайко любопытен этот бесцветный князь могущественной северной провинции. Интересно, как он себя поведет, – вот вторая причина приглашения.

Тоётоми и впрямь выскочка, простолюдин, достигший вершин власти, и, как все выскочки, мечтает основать несокрушимую династию. У него не было детей, несмотря на все его женолюбие, и наследником числился племянник Хидэцугу. То есть несколько лет назад знатнейшая из наложниц, хозяйка замка Ёдо, родила сына, но тот умер в раннем возрасте. Тогда Хидэцугу и был назван преемником. Но два года назад госпожа Ёдогими сумела подарить своему господину нового сына, и Хидэцугу стал не нужен. Злоумышлял ли он на самом деле против дяди – кто теперь разберет? Но Хидэёси обошелся с ним, как надлежит поступать с заговорщиками. Извел под корень весь его дом, вместе с чадами и домочадцами. А даймё обязаны были присягнуть на верность единственному законному наследнику, для чего их и созвали в столицу. Но шпионы тайко сообщали: во многих знатных домах ужасались сделанному, а то и открыто порицали правителя за излишнюю жестокость: мол, малые дети и юные девы чем виноваты? Особенно та, что лишь накануне прибыла из клана Могами и даже встретиться с нареченным не успела, а потому и казни как наложница не подлежала?

Проклятые лицемеры! Да есть ли в этой стране кто-нибудь среди знати, кто не губил, не убивал, не изгонял родичей? Все высокие роды связаны между собой сетью политических браков и усыновлений, на любой войне противник будет с тобой в той или иной степени родства, что уж говорить о семейных междоусобицах!

А Кагэкацу сказал: «Не мне его судить». И больше ничего. Он вообще многословием не отличался.

Но тайко понял и так: Кагэкацу, конечно же, думал о сводном брате Кагэторе и его семье, которые Отате-но ран не пережили. Это притом, что Кагэтора был сам во всем виноват – он поднял мятеж против того, кого покойный князь в своем письме назвал законным наследником. Так что рядом с прочими изгонявшими и убивавшими Кагэкацу просто святой архат. И все же он винит себя.

– Ты принес Этиго процветание и могущество, – говорит тайко, но обращается он не к князю – к Наоэ. – Там тебе двигаться выше некуда. Я хочу, чтоб ты служил мне.

Разрушать связи между господином и вассалом – против основ мирового порядка. Сманивать чужого вассала предосудительно. Это признают все – на словах. Но на деле поступают наоборот, и тут даже Наоэ не исключение. Под его влиянием в дом Уэсуги перешел племянник самого Маэды. Но Маэда Кейдзи не был ключевой фигурой в своем клане, с Наоэ они дружили давно, и тот случай не вызвал скандала. Тут дело другое.

Наоэ вежливо склоняет голову.

– Вынужден сказать «нет», великий господин. Я вассал князя Уэсуги.

– А если я дам тебе содержание в триста тысяч коку риса?

Такой доход впору предлагать князю, но никак не советнику.

– Нет, Хидэёси-сама, – повторяет Наоэ со всей учтивостью.

Хидэёси кивает Исиде, то делает знак слугам: все подготовлено заранее, за ларцами с золотом далеко ходить не надо. И золотой дождь льется перед Наоэ.

Кагэкацу смотрит из-под полуприкрытых век. Он догадывается, каким будет ответ. И все же…

Тайко внезапно обращается к нему:

– А что вы скажете на это, Уэсуги-сама?

– Я ни к чему не стану принуждать своего советника. Выбор за ним.

Он говорит медленно, но на людях он всегда говорит медленно.

Матушка, госпожа Сенто-ин, мудрая той мудростью, что отличает женщин и монахов, также знала, что не бывает князя без советника. И знала, как можно воспитать абсолютную преданность.

Взять пятилетнего мальчика из доброй, любящей семьи, отвезти его в чужой дом – «служить господину», обрубить родственные связи. Какое там служение! Это Кагэкацу, которому шел уже одиннадцатый год, нянчился с мальцом, пока тот плакал и просился к маме. Сенто-ин знала своего сына, и знала, что со временем тот и станет для мальчика семьей, вытеснит все прежние привязанности. Что бы ни случилось позже, какими бы связями с возрастом ни обрастал Канэцугу, господин всегда будет для него на первом месте.



Какими бы выдающимися талантами ни обладал Хигути Канэцугу, впоследствии принявший фамилию Наоэ, он находился в полной зависимости от своего господина.

Госпожа Сенто-ин не учла одного: у монеты две стороны.

Когда Кагэкацу сказал, что не может осуждать тай-ко, он думал не о Кагэторе, но о его маленьком сыне, своем племяннике. Сам Кагэкацу тоже был племянником бездетного Кэнсина, и это давало ему право на первенство перед приемным братом, заложником из враждебного клана Ходзё. Только это. Кагэтора был красив, отважен, все восхищались им, и даже Кэнсин, казалось, любил его больше. Многие думали, что наследником станет он, Кэнсин же никак не выражал своей воли, и лишь после его смерти нашлось письмо, где право на власть было отписано Кагэкацу. Не все вассалы с этим смирились, и так началась кровавая смута, где Кагэтора нашел свою смерть. Сестра Кагэкацу, бывшая замужем за Кагэторой, любила его до самозабвения и последовала за ним. Что ж, она сама выбрала судьбу. Но их сын, маленький Доманмару – он такого не заслужил.

У самого Кагэкацу детей нет. А ведь ему уже сорок. Если б он озаботился тем, чтобы Доманмару остался в живых, то мог бы усыновить племянника, как его самого усыновил Кэнсин. Но в двадцать лет кто думает о таком?

Говорят, перед смертью Кагэтора проклял сводного брата, пожелав ему потерять то, что ему по-настоящему дорого. С тех пор провинция лишь прирастала мощью и благополучием. Но кто знает, когда сбудется проклятие – и как?

– У меня всегда будет только один господин – Уэсуги, – говорит Наоэ.

– Тогда просто прими от меня это золото в подарок.

По залу проносится восхищенный вздох, быть может, несколько демонстративный – такая щедрость!

Наоэ снова кланяется.

– Простите, великий господин, но вассал может принимать подарки лишь от своего даймё. Иначе это измена.

Против ожидания, Хидэёси ничуть не разгневан. Напротив, он смеется и хлопает в ладоши.

– Я доволен вами обоими. Истинный пример благородства! Где найти более преданного вассала и более великодушного господина? А потому… – Он внезапно становится серьезен, обезьянья ухмылка исчезает. – Я буду полагаться на вас в защите дома Тоётоми и моего наследника. На вас обоих.


Они едут обратно в Этиго. Торопиться некуда, лошади идут шагом. Свита почтительно держится поодаль. Даже те, кто не были на приеме, уже знают о произошедшем. На князя и советника смотрят с восторгом. В первую очередь на советника. Наоэ приветливо улыбается в ответ. Он знает, что они говорят: образец благородства, зерцало доблести, жемчужина среди самураев.

Жемчужина в своей раковине зреет и вырастает вокруг комка грязи, верно?

Только он знает, что таится в сердцевине жемчужины. Он и О-Сэн. Но жена ведь неотделима от мужа?

Нет, образец благородства и зерцало доблести – это не он, а покойный Кэнсин. Он искренне верил, что его приемные сыновья сумеют править вместе. Канэцугу еще мальчишкой понимал, что такое невозможно в принципе. А если к власти придет Кагэтора, это будет катастрофой для Этиго. Какими бы талантами ни блистал бывший заложник, в князья он не годится. Чтобы править, нужна ответственность. Этим свойством характера Кагэтора не обладал, зато им был в изобилии наделен Кагэкацу.

Когда Уэсуги Кэнсина хватил удар и все в замке впали в растерянность и молились за его выздоровление, восемнадцатилетний Хигути Канэцугу принял решение. За больным ухаживали дамы семьи Наоэ – семьи, наиболее близкой к княжеской и состоявшей в родстве с Хигути. Канэцугу до того много времени проводил с князем, помогая ему в составлении писем, хорошо знал его почерк и манеру изложения. И он написал письмо от имени Кэнсина, где упоминал о намерении оставить власть Кагэкацу. А О-Сэн выкрала у бесчувственного князя личную печать, которую Канэцугу приложил к документу.

В ту ночь они с О-Сэн поклялись, что никогда не проговорятся о своем подлоге, совершенном на благо Этиго и господина. И сдержали свою клятву. Впоследствии они поженились. Их считают образцовой супружеской парой. Еще бы! Совместная ложь связала их прочнее любых других уз.

Наоэ ни на миг не пожалел о содеянном. Последующие события подтвердили его правоту. Кагэтора оттолкнул от себя всех, призвав в Этиго исконных врагов клана – лишь бы власть не досталась Кагэкацу. А тому помогла выстоять уверенность, что он законный наследник. Он провел клан Уэсуги через войны и испытания, тогда как другие кланы, казалось бы более могущественные, были побеждены и исчезли. И в убийстве маленького Доманмару Кагэкацу не виноват, это трагическая случайность, неизбежная во время войны. Нет, не подлог считал Наоэ своим преступлением. А ложь. Много лет он ежедневно лгал господину, который ему беспредельно доверял. И будет лгать до конца своей жизни.

Как всегда, ему нетрудно догадаться, о чем думает Кагэкацу. Тот неизменно откровенен с советником и не скрывает от него своих страхов.

– Господин, – говорит он, – вы не Кэнсин, но вам и не надо им быть. Не стоит верить в проклятия. И даже если оно осуществится, моей преданности вы не потеряете никогда.


Тайко и его советник пьют чай в покоях замка Фусими. Господин тайко недавно казнил своего лучшего мастера чайных церемоний, но по-прежнему любит само занятие.

– Вот видишь, – говорит он со своей обезьяньей ухмылкой, – я в выигрыше. И всегда выигрываю. Я не уговорил Наоэ, зато заполучил их обоих.

– Но зачем это вам? – Да, Мицунари прямолинеен, как копье асигару.

– Они мне нужны. Я стар и болен… – Тайко незачем прикидываться, Мицунари известно это лучше, чем кому-либо другому. – …а мой сын еще мал. Покуда я жив, я могу справиться с любым противником. Но когда меня не станет…

– Я буду защищать Хидэёри-сама ценой своей жизни.

– Знаю. Но один ты не справишься. Хидэёри и тебе понадобится сильная поддержка. И сегодня я ее тебе обеспечил. Потому что, – тайко все больше мрачнеет, – ты сладишь с ними со всеми поодиночке, но если те двое сговорятся? Так, по крайней мере, Уэсуги прикроют север. Кстати, надо бы дать им там владения побольше. А то был я в этом Этиго – что там есть, кроме гор и снега? Вот в Айдзу у нас Гамо Удзисато помер. И очень своевременно, надо сказать, помер. Нечего заниматься интригами, если не умеешь, особенно при таком соседе. А сын его с соседом не справится… особенно если те сговорятся…

Он не называет имен, но Исида прекрасно понимает, о ком речь.

– Не думаю, Хидэёси-сама, что они когда-нибудь сумеют сговориться. Они оба хитры и коварны, оба жаждут власти – а это повод для соперничества, не для союза. Но даже не это главное. Тануки и дракон – звери слишком разной породы. Тануки осторожен, слишком осторожен, он просчитывает все возможности, и при этом теряет драгоценное время, и все его полководческие таланты, бесспорно замечательные, пропадают втуне. А дракон… он и есть дракон. При всей своей хитрости – существо непредсказуемое. Они никогда не поймут друг друга. Даже если между ними возможен временный союз, – ходят слухи, что они сговорили своих детей? – они все равно будут в первую очередь желать сожрать друг друга.

«Вот тут и сказывается разница в возрасте, – думает тайко. – Сейчас тануки заматерел, обрюзг, стал медлителен, его излюбленная тактика – выжидание и расчет, и только таким ты его и знаешь. Но я-то помню его с… Сколько ему было лет, когда он сражался вместе с Имагавой против Оды и вместе с Одой против Такеды? Не старше, чем Канэцугу во время смуты Отате. И я помню, на что он готов, что он умеет в крайности. Что, если наш тануки тоже вспомнит, что и он способен расправить крылья – широкие такие, тяжелые, кожистые? И тогда звери разной породы смогут, смогут сговориться…»

Он отвлекся и не слушает того, что говорит советник. Это нехорошо. Тайко не должен позволять возрасту брать над собой верх. Надо сосредоточиться. О ком это Мицунари? Ах да, о драконе.

– …и его отчаянная храбрость проистекает, в сущности, из плохого зрения. Один глаз слепой, другой – близорукий. Издалека он противника просто не различает, потому и рвется поближе, сметая все на своем пути…

Тайко смеется. Шутка и в самом деле удачная, она отогнала мрачные мысли. Стало легче дышать, иглу вынули из сердца. Верховный правитель решительно доволен сегодняшним днем.

Смеясь, он отпускает Исиду. И они расходятся. Господин тайко идет к самой юной из своих наложниц, Мицунари – выразить почтение госпоже Ёдогими и наследнику.

2. На том берегу

1600 год, лето


За обедом и на военном совете сват не произнес четырех слов подряд, а если общим счетом – то дюжины две. Окружающие старались не встречаться с ним глазами – очень все же неприятно, когда глядят сквозь, будто тебя здесь настолько нет, что ты даже деревянный узор на стене рассматривать не мешаешь. А возмутишься грубостью… тут, может быть, заметят – но к добру ли? И стоит ли затевать ссору сейчас, накануне прямой войны? С родичем хозяина и самым сильным его союзником?

А война уже не стоит на пороге, она перешагнула порог и пока оглядывается по сторонам, любопытно и чуть растерянно, как человек, вошедший с летней улицы в полутемную прохладную комнату, или как птенец, только отряхнувший с себя скорлупу.

Великий господин тайко умер, оставив по себе малолетнего сына, единую страну и два совета, призванных вести дела страны до совершеннолетия господина Хидэёри. Совет старейшин-регентов и совет чиновников-управителей. Одни решают, что делать, другие – как и кому. Оба набраны из сильнейших людей Присолнечной, да таких, что им отроду друг с другом не сговориться, – а значит, никому не удастся поколебать положение наследника.

Тайко ошибся. Друг с другом – никогда. Друг против друга – лист упасть не успеет. Страна распалась на запад и восток. Маэда Тошиэ, старый Пес князя Оды, потом Пес тайко, держал центр Присолнечной – и баланс сил, но очень скоро годы увели его догонять тайко на темной дороге, а его сыновья не стоили отца… Равновесие рухнуло. Теперь оставалось только узнать, у кого острее копья и вернее союзники – у стратега тайко Исиды Мицунари или у главы регентского совета – Токугавы Иэясу.

Сват даже не морщился, слыша про копья и союзников. Даже не глядел пристально, как умел. Но говорившим почему-то становилось не по себе – и они тоже потом старались не смотреть в ту сторону.

Сам хозяин в другой раз посмеялся бы – шепоткам, маневрам уклонения и всему прочему, – да он и в этот раз посмеялся, но поговорить тем не менее было нужно.

Так что он улучил момент и тихо попросил зайти вечером, после восхода луны. Одному. Сват – одетый со всей сдержанностью и вкусом пьяной птицы-шалашника – поклонился, блеснув женской шпилькой в волосах, почти вежливо поблагодарил за честь и пообещал быть. В три слова.

К ночи ничего не изменилось, потому что пришел он и правда один. Даже тень свою оставил снаружи. Хозяин примерно того и ждал – поэтому тоже сидел на верхней веранде башни в практически полном одиночестве.

Телохранитель за деревянной перегородкой не в счет. Да и не успеет, в случае чего, телохранитель.

В небе – светло-серая, металлическая, перекошенная луна. Яркая – деревья внизу отбрасывают длинные тени. Каменные стены дышат дневным теплом, а деревянный пол уже остыл и перестал кусаться. На жаровне два чайника – глиняный и металлический, на подставках – плошки светлого лака, чтобы удобнее полуночничать. Фонарь. Два человека. Если посмотреть со стороны и сквозь веки, станет видно чуть иначе: гость – одноглазая ящерица тридцати трех лет, все еще удивленная тем, что удалось прожить так долго, да – ящерица, длинная, сизо-стальная, угловатая и не особенно страшная – пока не взлетит. И хозяин – пожилой барсук, на четверть века старше гостя, когда-то был молодым барсуком и тоже удивлялся каждому прожитому дню. Теперь не удивляется, а просто делает новый день из предыдущего, почти привычно, почти не замечая, мелкое обыденное чудо: прошел огонь, а я здесь, прошла волна, а я здесь, прошла война… а это решится не здесь, но, может быть, сегодня.

Потому что хозяин – не только владелец этих покоев, не только старый барсук, уже четыре десятка лет не позволяющий истории проехать по своей норе, но и восемь провинций Канто, сотни тысяч подданных, десятки тысяч бойцов, главенство в регентском совете Присолнечной, род Токугава. И сейчас этого – недостаточно. Даже чтобы выжить, обо всем прочем не говоря.

А гость – это северное княжество Ивадэяма, которое, как знают все, внутри много больше, чем снаружи, растит два урожая в год на землях, где по законам природы не всегда и один соберешь, добывает из-под тамошних гор то, чего там и не лежало, кормит армию неизвестного числа и хорошо известного качества и отбрасывает очень длинную тень на весь север Присолнечной… а хочет отбрасывать – много дальше.

Семейство Дата, потомки Фудзивара, нежная придворная глициния, проросшая в зиму, приросшая к зиме, дороги и дамбы, каналы и ветрозащитные насыпи, гроздья крепостей, пуленепробиваемые лепестки. Не первую сотню лет головная боль любого правителя страны, лакомый союзник для любого мятежника. То, что глава дома Дата сейчас сидит здесь, смотрит на южную луну черным пустым глазом, – само по себе состав преступления. Но война почти пришла, а преступление она знает только одно – потерпеть поражение.

Старый барсук, Токугава Иэясу, тянет руку к металлическому чайнику – предлагает. Гость, Дата Масамунэ, чуть поворачивает гребенчатую голову, минимумом средств выражает вежливое удивление. Что он станет делать в подпитии, предсказать не может даже он сам, а пьянеет – легко и быстро.

Хозяин бы воздержался, но… надо поговорить. Необходимо.

– Это красное сладкое вино, какое делают южные варвары, – поясняет он. – Когда меня им впервые угостили, я решил было, что это кровь. Вкус мне и сейчас не нравится, кисловат, но вам может быть интересно.

Гость кивает, с поклоном протягивает плошку, некоторое время смотрит на жидкость, вдыхает пар, делает маленький глоток, потом еще один. Потом опускает плошку на подставку, наливает хозяину сакэ… Кажется, его устраивает вкус.

Луна наполовину переплыла к соседнему дереву – и когда только успела?

– Вы читали то примечательное письмо, которое отправил мне молодой Наоэ? – спрашивает барсук.

Нет, конечно, не читал, да и не мог. Это ясно хозяину. Дело даже не в том, что копии получили только члены регентского и исполнительного советов. Дело в том, что сват был в дороге и его люди попросту никак не успевали передать ему текст, который прибыл в Осаку всего лишь на сутки раньше него самого.

– Тогда устраивайтесь и послушайте, это стоит того. Нет, – усмехается хозяин, – он не испортит нам луну, даже наоборот.

Глотнуть из плошки жидкость цвета луны, порадоваться, что сват не подозревает его в глупости, не боится отравы, а значит, можно не делить с ним чайник и пить сакэ… у иноземного вина нет плотности, нет запаха, нет тяжелого, горького масляного привкуса, тянущего за собой в опьянение, на дно. Это красное даже теплым пьется как вода, никакого веса. Чужое.

– Вы же знаете, – продолжил хозяин, – я тут на днях сам направил дорогому коллеге по регентскому совету, господину Уэсуги Кагэкацу, послание: недоумение выражал. Как это так, у нас в стране, можно сказать, почти мир, наконец, даже младший Маэда на меня покушаться перестал, даже обиженные генералы за Исидой больше не гоняются. Да что там, даже вас не слышно! А в него вдруг вселилось что-то. Крепость на своей южной границе строить у меня под дверью, дороги для войск расчищать – что за сон? Приехал бы, объяснился. Но господин князь, надежда и опора западной коалиции, даром что живет на востоке ровно между мной и вами, меня ответом не удостоил. Зато удостоил его старший советник – и не только меня, а всех подряд.

Барсук закатил глаза, на манер театрального актера, чуть приподнял лаковую плошку и взвыл голосом благородного героя:

– «Поистине жаль, что вы считаете, что мой господин, Кагэкацу, не проводит достаточно времени в Киото. Уэсуги сменили территорию всего два года назад. Если мы будем все время ездить в Киото, мы не сможем управлять провинцией. Обвинять Кагэкацу в измене на этом основании – верх ошибки. Хотел бы я посмотреть в лицо тому… поверхностному человеку, который распространяет эти слухи».

Когда он дошел до слов: «Как вышло, что такой тип, как Хори Хидэхару, смог оставить в дураках такого замечательного человека, как вы?» – то услышал, как носик металлического чайника тычется в стенку плошки, как льется, слегка булькая, невесомая заморская жидкость. Сработало.

– «Вы обвиняете нас в том, что мы закупаем оружие, – но это естественное поведение для самураев с окраин. Это лучше, чем сходить с ума по идиотским чайным приборам, как обитатели столичных округов, и уж точно это не должно вызывать беспокойства…

Уэсуги граничат с Хори в Этиго, с Датэ, Могами и многими иными кланами, однако только господин Хори Хидэхару из Касугаяма орет про измену, и всего лишь из-за того, что мы строим дорогу в соседнюю провинцию… Вероятно, он дурак».



Тут луна ушла за облако – видимо, сохранять серьезную мину у нее уже не получалось.

– «Сегодня у людей, лелеющих измену, вошло в моду склонять голову, если они не видят шансов победить. Однако ставить господина Кагэкацу на одну доску с такой низкой сволочью – воистину оскорбление для него».

А вот здесь не выдержал и сват. Потому что звук справа, – это не ночная птица: это тихий хриплый кашель, заменяющий ему смех.

– А дальше уже скучно, – разочарованно пояснил барсук. – «Если вы поверите лжецу и не проведете подобающее расследование, Уэсуги в Киото не поедут. И будет ли в том виноват Кагэкацу? Или вина ляжет на вас, Иэясу, и на ваше двурушничество? Пусть решает Небо».

– Это не скучно… – смеется ящер. Теперь он похож нельзя сказать на себя – он и раньше был, скорее на другого себя, на того, в ком много легче опознать летучую огнедышащую тварь с дурным характером и не менее скверными намерениями. – Это обязательная часть, как упоминание сезона в стихотворении. Приди и возьми, если не трус. Вызов, простой как лужа, как раз в духе Уэсуги. И вы, конечно же, встанете и пойдете объяснять, что с вами так не разговаривают, а вам придется – трусу здесь власти не видать… Пойдете и застрянете на какое-то время, зря они, что ли, крепости строили? А за вашей спиной Исида соберет и двинет армию; другой бы не смог так быстро, этот сможет и успеет. Хрусть… и прощай самая страшная угроза дому Тоётоми.

Сват шарит над жаровней, находит на ощупь правильный чайник, подливает старшему сакэ. Он плохо видит в темноте. Он вообще плохо видит, даже здоровым глазом. Близорук. И шутит, что так даже удобнее: чего тебе не видно, того ты не боишься. Вот если бы читать мешало, было бы плохо. Но не мешает.

– Молодец Наоэ, – качает головой сват, – хорошая ловушка, и на поверхности все, и не объехать. Но про себя слишком много рассказал, можно бы поменьше.

– Вы тоже гадали, кто у них там из двоих главный? – спрашивает хозяин. Ему смешно. Они со сватом совсем разные люди. А вот выводы все время делают одинаковые.

– Куда я денусь? Гадал, конечно. Соседи же. Теперь и гадать не надо.

Гадать не надо, дело светлее дня. Советник Наоэ Канэцугу написал вызов от своего имени, заверил своей печатью. Для людей неумных и, как это он выразился, «поверхностных» – просто сделал тайное явным. Признал, что землями Уэсуги управляет не князь – бездарь и тряпка, а советник. А на самом деле – показал совсем, совсем другое. Шагнул на первую линию, под удар. В случае поражения это с советника снимут голову, свои же снимут в виде извинения, а с князя – какой спрос. Но будь этот князь и правда бездарью и тряпкой, будь он хотя бы менее ценен, чем советник, – тогда Наоэ не стал бы рисковать собой. Ответственность не дала бы. Поберег бы умную голову, ради клана поберег бы. А он рискнул. Значит, последняя линия обороны проходит не по нему. Значит, старший в паре – не по званию, а по существу – бесцветный бессловесный Уэсуги Кагэкацу.

– Давно же они начали, – вздыхает барсук.

– Давно, – соглашается ящер. – Лет с пятнадцати, наверное. Когда поняли, что из них двоих не собрать одного Кэнсина… Не можешь играть вверх, играй вниз. – Поворачивается и спрашивает, серьезно и кристально трезво: – Ты зачем меня поил? Не об Уэсуги же сплетничать.

– Ты почему на совете молчал? Тебя за этим туда звали? – сверху вниз, старший к младшему и много грубей исходной подачи.

Луна ушла вверх, ей здесь не место.

– Ты звал, откуда мне знать, зачем? План мне нравится, я промолчал. Уэсуги он бы тоже понравился, но и мне.

– Говори, – приказ.

Ящер тянется, вытаскивает из очага жаровню, прямо на деревянный пол – загорится так загорится, право же, пожаром больше… да и погасят, никуда не денутся. Разравнивает песок в очаге, придвигает фонарь. Оглядывается, берет палочки с подноса для закусок.

– Чудесный план, – поет он, рисуя палочкой на песке. Он плохо видит в темноте, очень плохо; у него есть свой стратег, и отличный, но он нужен для того, чтобы решить, где и когда воевать; как воевать, князь знает сам. – Ты громко собираешь все окрестности покарать бунтовщика и нахала, который тебе нежные письма шлет, к тебе на самых законных основаниях стекаются все, кто поддерживает тебя, и все, кто терпеть не может Исиду с Уэсуги… вы толпою выступаете на север, Исида делает ход – и тут вы разворачиваетесь и падаете на них как сокол на цаплю, а Уэсуги в своей новообретенной провинции Айдзу вдруг обнаруживает, что напрочь окружен твоими союзниками: Хори Хидэхару из Этиго, Маэда из Kara, Сатаке из Хитати… – На импровизированной песчаной карте одно за другим возникают владения. – Челюсти сомкнутся, и наступит полная победа.

– Продолжай.

– Твой Хори Хидэхару, который в Этиго, он дурак без всяких «вероятно». И не потому, что доносы бредовые пишет. Он не умеет обращаться с людьми. Он пришел в бывшую провинцию Уэсуги и за два года допек крестьян и мелких самураев до пожара – а это суметь надо! Кагэкацу стоит только свистнуть – и там поднимется все. Хуже тебе скажу, даже если он их пожалеет и не свистнет, они поднимутся все равно, ради старой верности и шанса избавиться от этого кретина. Забудь про него. Ему повезет, если он переживет осень.

Этиго исчезает с карты.

– Дальше.

– Сатаке Ёсисиге сменит сторону.

– Ты предвзят и плохо о нем думаешь. – Сатаке Ёсисиге… Последний из старых врагов ящера, кто еще ходит по земле. Последний, кто как-то причастен к смерти яще-рова отца. Краем, но причастен. Но краем. Но причастен.

– Я его знаю и думаю о нем хорошо, – щерится сват. – Если бы я думал о нем плохо, сказал бы, что останется с тобой. Ты обещал ему безопасность. А Исида ему друг – и он предложил много больше. Сатаке не дурак и отроду не был трусом, он пойдет за старой дружбой и крупным кушем.

– Что ему пообещали?

– Половину твоего Канто. Четыре из восьми провинций, – смеется младший, стирая земли Хитати. – Вторую половину они еще делят.

– А что они пообещали тебе? – Насколько известно хозяину – все восемь провинций целиком.

– Слишком мало. – Гость тянется за вином, наливает не глядя, так же пьет. – Ты же знаешь, я хочу все.

«Знаю, – вздыхает про себя барсук, вдыхает аромат сакэ, – ты мне уже который раз говоришь. Тебе нравится говорить это – мне. Если мы когда-нибудь поссоримся, это произойдет не из-за власти, а из-за вещей куда более серьезных… Из-за несовпадения во вкусах, например».

– А Маэда придет, – продолжает сват. – Но не раньше чем справится с младшим братом, который бросил копать под тебя и начал под семью. С ним – и с коалицией мелких сторонников Исиды у себя в подбрюшье. Он придет – но опоздает.

Третья провинция рассыпается песком. Дорога из Айдзу на юг – открыта.

– Я думаю, – поясняет сват, – что они прекрасно все это понимали, когда сочиняли свое письмо.

Летние ночи коротки, а лето уже началось. Можно выпить еще, но день все равно наступит быстро, а с ним начнется война.

– И чем же тебе нравится план?

– Тем же, чем и тебе, – пожимает плечами ящер. – Он сработает. Так даже лучше. Смотри, – ведет он палочкой по песку. – Ты пойдешь на север с шумом и гамом, и еще до того, как ты развернешься, я ударю со своей стороны. Вот тут. Для тебя это север, для меня юг, неважно, каппа[3] побери направления. Вот тут вот… – Палочка встает под углом. – …Сироиси. Это не только замок, это доступ к трем дорогам. К подбрюшью Айдзу и к сердцу Айдзу. А мой дядюшка Могами тем временем пойдет прямо с севера. Тут. И Уэсуги не рискнут ударить тебе в спину сразу, как ты повернешь. Не захотят попасть между двух огней. Они будут считать, что у них есть время – свернуть шею дяде, высадить меня за реку… Только им придется неприятно удивиться. Они увязнут. Тебе должно хватить.

– Могами? – В голосе барсука легкое сомнение.

– Будет драться, пока его глаза черны. Он очень любил дочь, тайко зря приказал ее убить. Дядюшка хочет мести, ты можешь ему ее дать. А я, так и быть, отложу свои с ним разногласия до победы.

Теперь луна стоит высоко над башней, смотрит в ящик с песком: ей сверху, наверное, очень хорошо все видно и внятно, лучше, чем людям на веранде. Если барсук сумеет уйти от одного врага – на север от себя – и перехватить другого – на юге, война может закончиться в том же году, в одно сражение.

– А что будет, – улыбается хозяин, – если мы с тобой их недооценили и они все же рискнут и ударят на юг, мне в спину?

Ящер поворачивает голову, смотрит удивленно: что тут нужно объяснять-то?

– Я же сказал, – морщится он, – из Сироиси идут три дороги. Эта, – он выговаривает раздельно, как ребенку, – ведет прямо к Курокава.

К столице Айдзу, главной крепости Уэсуги.

– Я ее уже разок брал, – напоминает сват, – не у них, но брал. И они помнят, что я ее брал. Как пойдут, так вернутся.

– Ты не успеешь отойти.

– Мне не надо отходить. – Сват подбирает палочку, стучит ею себя по лбу, смеется костяному звуку. – И громить их мне не обязательно. Если они опоздают на день – они опоздают навсегда.

– У них довольно большая армия… раз в шесть больше твоей.

– И очень хорошие генералы. Так что если я возьму Айдзу, второй раз я его не отдам, – говорит ящер. – Уж извини, даже тебе.

Что на это можно сказать? Только кивнуть. Сват намерен поставить на кон все – свою драгоценную армию, свой драгоценный север… никогда он не рисковал ими так, до конца. Головой – да, и не однажды, землей и людьми – никогда. Теперь рискует. Спрашивать почему – бессмысленно, честного ответа все равно не дождаться – да его и не получилось бы понять. Слишком они разные люди. И звери.

– Ничем я не рискую, – недовольно морщится гость, глядя на пустой чайник. – Ничем. Ваша бесконечная светлость не хуже меня понимает: у тех, кто сейчас вступит в бой, есть вшивый, но шанс, – объясняет он, мешая уличную речь с придворной грамматикой. – Даже в случае поражения есть. Те, кто сейчас отвернет, – мертвы. Их сожрут изнутри, их предадут и продадут… В мирное время можно править, не уважая себя, но нам такой роскоши еще долго не видать.

Хозяин гладит прохладное дерево веранды. Он знает все завитки на ощупь. Часто тут сидит. И почти всегда – один.

– Да, – соглашается он. – Вы это и тогда говорили…

И замолкает, вспомнив, что говорил это – не сват. Потому что свату тогда было шесть лет в совсем другой стране. Это говорил он сам, двадцать восемь лет назад, под Микатагахара, глядя на превосходящие во всех смыслах силы Такеды Сингэна, улыбаясь в глаза почти неизбежному разгрому. Тот, кто сейчас отвернет, – мертв, и земля его мертва. Он тогда не отдал дорогу без боя, проиграл, выжил и сохранил провинцию. И теперь, вспоминая, слышит кашляющий смех ящера за левым плечом. Там, тогда, в прошлом.

Впрочем, эту ошибку делали все. Все, кто когда-то ходил под знаменами с цветком айвы или рядом с этими знаменами. Все бывшие вассалы и союзники князя Оды, те, с кем он взялся объединить страну. Все они помнили Датэ там, где его быть не могло, – и раз на раз проговаривались. Даже великий господин тайко изволил как-то ругаться, что он эту тварь еще с первой киотской кампании невзлюбил… тоже потом смеялся. А сват никого никогда не поправлял. Сначала барсук думал – потому что ему лестно. Потом понял: он тоже не помнит, вернее, помнит что-то свое. Для себя он – тоже их ровесник, а вот Наоэ, который старше его на семь лет – «молодой Наоэ». И, наверное, так оно и есть.

– Вот только приехал, – жалуется на судьбу ящер, – и теперь придется обратно.

– Отдохните здесь пару дней… – За пару дней война не убежит.

– Нет. – Сват изображает поклон, встает, машет палочкой луне, застывает, задумавшись, втыкает инструмент в прическу. – Сейчас я пойду и устрою здесь много шума, раз уж вы меня напоили. Не пропадать же вину. С утра поеду в Киото и устрою немного шума там, покажусь. А из столицы двинусь не сюда, а прямо домой. Мне нужно успеть раньше вас. Если они все же не рискнут… я потом пошлю вам всех стрелков, которых смогу оторвать от севера.

– Встретимся, – соглашается хозяин, – на том берегу.

Ему тоже предстоит веселая война – его силы и силы противника примерно равны. Даже без Уэсуги.

– Непременно.

«Мы не можем доверять друг другу ни на медную монету, – объясняет Иэясу луне. – Но что за беда? Зато мы можем друг другу верить».

И слышит, как в коридоре Масамунэ громогласно обращается к своей тени:

– Прав Наоэ, эти южане – неженки непроходимые. Они здесь портвейн подают подогретым, представь. Портвейн! И это летом. Что ж они делают зимой?

3. Огнем на небесах

1600 год, октябрь


В замке Сироиси пахнет старым дымом и свежим деревом, пахнет осенью, железом, каменной крошкой, лошадьми, множеством людей, но дымом – больше всего. Этим летом замок горел. Его брали штурмом – и взяли с боя. А три месяца спустя он целехонек и светит аппетитными каменными изломами, блестит свежепропитанным деревом. Настроение в замке такое же – с иголочки, и все на месте. Ночью баржи с припасом, а главное – с порохом, прошли по реке. Тихо-тихо, без весел, на одном течении. Так что противник засек их только на траверзе замка, уже под разгрузкой. И, конечно, ничего не успел, потому что даже дозорные посты стояли слишком далеко. А стояли они далеко, потому что стоять близко их еще с лета отучили. Так что порох прибыл благополучно, и его теперь хватит с запасом, и люди готовы, и оружие, и очень скоро пойдет из замка отвлекающий маневр, а потом… Вот так, чешуйка за чешуйку, рычажок за рычажок, мелочь за мелочью растет война. Если это правильная война.

А недалеко впереди, в будущем, зубчатое колесико здесь, на северо-западе, сомкнется с другим таким же на прямом севере и провернется, приводя в движение большой механизм, подобный варварским часам – только судьба ему не отсчитывать время, а менять его.

Три армии вывел в эту кампанию на север Наоэ Канэцугу, старший советник клана Уэсуги, три настоящих самостоятельных армии вывел в Дэва, на земли противника, и, жонглируя ими, прижал-таки тамошнего хозяина, Могами Ёсиаки, лиса из Дэва, почти к самой стенке. На вражеской территории, с обрезанными линиями снабжения, прижал. Умеет. И без особых потерь, кстати. Один замок ему осталось взять – и открыта дорога на Ямагату, столицу провинции, самую серьезную ее крепость, а у Могами – последнюю. Стены там неплохи, но против тяжелой артиллерии и хороших инженеров – не устоят. У Наоэ Канэцугу есть хорошие инженеры. Он и сам хороший инженер. Так?

Почти так. Только нет в Ямагате уже ни самого лиса, ни его главных сил. Утекли, просочились – по своей все же земле – и теперь, как вода, собираются и накапливаются у Наоэ за спиной. Этого не хватит для победы. Этого и для настоящего боя не хватит, вот только они там не одни. Потому что новый хозяин замка Сироиси послал дорогому дяде почтительный подарочек, и этот подарочек – очень неплохая кавалерия с очень неплохим командиром – уже на месте. Две половины трясогузкина клюва. И крепость в качестве стены. Если вы переживете это, господин старший советник, значит, вы и правда что-то умеете. Нет – туда и дорога.

Все хорошо, все было хорошо, до середины этой стражи, до гонца, который хрипит и кашляет на деревянном полу, будто у него в боку лишняя дыра, до письма с юга.

Катакура Кагецуна, бесцветный человек лет сорока, начальник штаба армии по должности и тень своего князя по очень старому выбору, читает письмо через плечо господина – и никто не удивляется такому возмутительному нарушению писаных и неписаных обычаев.

– Кажется, – с некоторым затруднением произносит начальник штаба, – настаивая на союзе с Токугавой, я дал вашей светлости исключительно дурной совет.

– Слишком много на себя берешь, – отбивает подачу князь. – Просто там, наверху, любят на нас смотреть и поднимают ставки каждый раз, когда мы пытаемся сыграть по маленькой. Пора бы нам начать на это закладываться, вот что.

Свежесобравшийся совет – треть военного, четверть гражданского, все, кто войной и делом случился сегодня в замке, слушает привычный шелест пикировки, ждет, пока с ним поделятся сведениями. Что бы ни случилось на юге, у союзников, это не конец света. А если даже и конец, то на этот случай тоже кое-что припасено.

Десять лет у них было на то, чтобы придумать эту войну. Десять лет – это долго.

Письмо – одно из двух – уходит на одну свежелакированную ступеньку вниз, к совету, рушится как поток весенней воды, который тут же разбирают на струйки сведений каналы и канальчики оросительной системы. В ночь на пятнадцатый день девятого месяца… то есть пять с половиной суток назад, хорошо шла почта, с учетом того, что ночью все только началось… осенью, по мокрым дорогам, полстраны, считай, молодец гонец, кстати, давайте его сюда, пусть пробелы восполняет… в ночь на пятнадцатый день девятого месяца противник, которому удалось расположиться выше по склонам… это где?

Это в обход замка Огаки, объясняет гонец, замок наши поставили в вилку еще днем, противник без якоря остался, пришлось искать новую позицию, но быстро нашли, для себя удобную, для нас не очень, там деревушка такая, Сэкигахара… Сильный ливень, видимость? Да почти никакая видимость, на длину вытянутой руки, и все, – наши нападения не ждали, потому что у Западной коалиции не армия, а игра «угадай благовоние», всего перемешано, да вдобавок непонятно, кто командует, официально главный у них – Мори Тэрумото, как старший среди даймё, а на деле – Исида Мицунари, потому что Исида, в общем, наши бы на их месте дожидались дня и хоть какой-то возможности ориентироваться и управлять, а они не стали. Кто-то у них умный оказался, по реляциям пленные говорят – Укита Хидэиэ.

Понятно, кивают себе господа совет, глядя на наскоро сооруженную из чего попало диспозицию. Они выше по склону, а господин найфу[4] за ними пошел и ниже встал, нехорошо для себя встал, неудобно, опасно. Вот они и встревожились. Иэясу хороший генерал, из живущих едва не лучший, если так стоит – значит, у него в рукаве что-то есть. И узнать, что у него там есть, в тот момент, когда он достанет, – это немножко поздно получится. Выжить не успеешь. Значит, Укита по доброй памяти корейской войны и предложил напасть ночью. Тем более ливень, шум, внезапность. И Исида его послушал – видно, ему тоже падалью пахло. Правильно пахло, а послушал зря, может, днем бы они выкрутились лучше. А так они атаковали, и хорошо получилось, несмотря на путаницу, все равно центр нам промяли в прах… И тут их тыл ударил им в тыл. Шестнадцать тысяч, считай, переметнулось, они в рукаве и лежали. Войска Исиды – вдребезги, войска Укиты – вдребезги, и сам он погиб, Симадзу – тот прорвался, Мори, даром что главнокомандующий, вообще до сражения не дошел, не успел, так и отступил. Нарубили… уже утром сочли, тысяч на тридцать. А в той суматохе никто и не понял, что господин найфу ранен… Он сам не понял, не заметил, когда и как – увлекся. И крови почти не было. Вся внутрь пошла. Жив, но… Пять дней, десять дней – не больше. Исида? Неизвестно где, тела не нашли, живым не поймали.

Господа совет переглядываются через карту. Вот вам и генеральное сражение. Потери противника велики, конечно, зато мы остались без человека, на котором держалась вся сторона. И у противника они еще все заново соберутся, тем более что Мори ушел целым, а у нас начнется. Десяток амбициозных генералов в отсутствие очевидного лидера.

Гонец опускает на подставку чашку с водой – и тут только замечает, что есть чашка, подставка и вода. Очень трудно помнить о мире вокруг, когда нужно одновременно говорить и слушать, когда где-то за стеной не прекращается легкий зудящий гул и почему-то очень холодно, не из-за осени, не из-за севера, не из-за потери крови даже – глупости, капли, – а так… Очень трудно, особенно если ты сейчас не ты, а совсем никто, посторонний, гонец из эстафеты с характерным провинциальным выговором. Всех умений – ездить верхом, драться и запоминать.

Второе письмо, раскрытое от угла, мгновенно прочитанное, мгновенно скомканное, летит наискосок в жаровню. Князь чуть дергает головой: все в порядке, не обращайте внимания. Тянет руку за трубкой. Курит он, если верить рапортам, три-четыре раза в день, почти по часам, без всякого видимого удовольствия. Как лекарство. И другим советует, говорит: так думается быстрее.

Совет – чешуйчатые фигуры над бумагой, чешуйчатые тени, еще более странные тени от стоящих пока на полу шлемов – не обращает внимания, не отвлекается, ходит мыслью по карте, разговаривает семью ртами хором, подхватывая слова друг друга. Механизм – несколько сложнее ручной картечницы, несколько проще часов. Составлен из живых людей, но это не так уж важно. Кажется, это все же думает гонец, но эта мысль может сложиться в воздухе и сама.

Отсутствие очевидного лидера, да. Потому что Токугава Хидэтада, второй из живущих сыновей Иэясу и до недавнего времени явный наследник, умудрился не успеть к решающему сражению, собственно, никуда не успеть: полез по дороге за каким-то каппой штурмовать Уэду и завяз там со всем хозяйством на тридцать с лишним тысяч бойцов… А оно бы могло решить исход боя, и ему это припомнят. И смерть отца непременно поставят в счет – и, возможно, собственные братья. Искренне – или увидев свой шанс. А в армии Иэясу в этот раз не только его вассалы, но и множество союзников, в том числе и союзников полуслучайных, тех, кого туда привела ненависть к Исиде Мицунари или причуды региональных отношений. Они и при жизни господина найфу умудрялись ссориться – вплоть до драк между своими вокруг того, кому штурмовать очередной замок первым… Возможны какие угодно срывы, какие угодно новые альянсы. Предсказать ничего нельзя – кроме того, что молодой Хидэтада с этим точно не справится. Там вообще сейчас нет человека, который мог бы с этим справиться. Ни на одной стороне.

– А он жив вообще? Господин Хидэтада? И будет ли жив?

Гонец не знает этого генерала, сухого и темнолицего, старше многих здесь, уже прожил свои полвека под небом. Гонец не знает, а другой человек, спящий в нем, помнит по имени – Монива Цунамото: встречал, однажды даже воевал рядом, не будем вспоминать где, тем более что вопрос и так поднял спящего опасно близко к поверхности.

– Жив, – с готовностью кивает гонец. – Господин найфу изволил сильно гневаться и собирался приказать ему умереть, как только тот прибудет в лагерь… но передумал.

Это правда, и это то, что гонец эстафеты мог слышать. Стены из ткани – не стены.

– Кто его переубедил?

– Сын советника, Хонда Масадзуми.

– Как?

– Не знаю.

Правда. Не знаю. Мы оба не знаем. Скорее всего – никак. Скорее всего, господин Иэясу просто взял себя в руки и вспомнил, что из всех его сыновей выжить, победить и править способен только этот – несмотря на нынешнее дурацкое опоздание. Только у него есть какой-то шанс. У остальных его нет вовсе.

Судзуки Мотонобу, круглолицый южанин, бывший купец, а ныне… а ныне много что, в частности – тот, кто отвечает за дела управления, когда его светлость покидает княжество, бьет черно-белым веером по письму, пришпиливает его к карте.

– Это ловушка, – говорит он без всяких прелюдий и «если осмелюсь сказать». – Как хотите, это может быть только ловушка.

Слишком вольно держится, отмечает спящий. Господин найфу тоже любит, любил и ценил купцов, тоже был внимателен к ним, но он не стал бы вводить купца в совет клана, доверять ему войско, позволять высказываться первым.

– То письмо, – князь указывает черенком трубки на жаровню, – диктовал Иэясу. В здравом уме и хорошей памяти.

И по четкому выговору и совершенно бесцветной интонации все, кроме гонца и включая спящего, понимают, что его светлость стеклянно зол, как с ним бывает. Что-то ему там написали. Обычно в таком состоянии князь старается не отдавать распоряжений и не подходить к людям, а то вместо вымышленных страшных историй случаются настоящие, но война не позволяет выбирать.

– Но, – продолжает князь, – ты прав, ловушка. Этого к нам пропустили. Уже знали, с чем он едет. Уэсуги Кагэкацу… – Он выбивает трубку, медленно, в три приема. – …про-пус-тил.

Гонец пытается что-то хрипнуть, возразить, от него отмахиваются: сиди, и он замолкает, будто воздух из него вышел. А Судзуки Мотонобу продолжает – раз уж начал, и прав.

– Они рассчитывают, – веер плывет над границей, – что мы не станем вмешиваться. Иэясу умирает, больше у нас на юге союзников нет, обязательств нет – если бы это вообще было важно. Что будем делать мы? Мы постараемся отхватить все что успеем здесь, на севере, и потом договоримся с победителем. Или, если победителя не будет, потихоньку начнем распространяться на юг. А если, – веер схлопывается, – победителем окажется кто-то неподходящий, мы уйдем в глухую оборону и начнем торговаться. У нас есть, чем торговать: они порядочно обескровят друг друга, а война с нами насмерть обойдется слишком дорого даже в случае победы. И следует помнить, что тому, кто занят нами, могут с легкостью ударить в спину. Об этом можно даже договориться заранее. Они рассчитывают именно на это, потому что…

– Потому что, – подхватывает доселе молчавший начальник штаба, – мы именно так и поступили в прошлый раз. И в позапрошлый тоже. Правда, – морщится он, – позапрошлый не все заметили. Списали на удачу. Но наш нынешний противник неглуп и сведения о нас собирает давно.

– Даже лишнее. Описанное – это очевидное решение в нашем положении, – пожимает плечами Мотонобу. – И оно отвечает всему, что они о нас знают. Я думаю, Уэсуги собирается на юг, выручать своих. С его войсками у Запада остается хороший шанс. Вот потому и пропустил гонца, чтобы мы пленились возможными приобретениями вдоль границы и не помешали. В конце концов, Айдзу – не его родная земля, провинцию подарил ему тайко, и совсем недавно, он может себе позволить потерять немного территории, если на кону власть в стране. – Мотонобу подумал и добавил: – И его представления о долге и справедливости.

– О справедливости, – каркнул князь и встал. Подошел к окну, забранному узкими продольными прутьями, посмотрел, как стоит солнце. – Кстати, о справедливости. Эстафету.

Свист, шорох, люди возникают из коридора, по очереди опускаются на колено.

– Первое. В Дэва. К армии. К моему дяде и вассалу Рюсю Масакагэ и моему дяде, правителю Дэва, Мотами Ёсиаки. В ближайшие дни ваш противник начнет отступление. Возможно, оно уже началось. Приказываю: если еще не сделали – дать сражение. Не позволить им отойти к своей границе. Если можно – уничтожить, если нельзя – связать. Старшего советника Наоэ Канэцугу не выпускать в любом случае. – Помолчал, хрустнул пальцами. – А если мой дядя Мотами Ёсиаки вдруг спросит, с чего это я вздумал ему приказывать, то… впрочем, он умный человек. Он не спросит. Удачи.

Короткое движение человека, чуть более длинное движение воздуха.

Гонец с юга щурится в темный коридор. Если он правильно понял, князю Уэсуги Кагэкацу предстоит потерять не просто кусок территории… а все. Может быть, это даже немного поможет тем, кто на юге.

Второй.

– Резервам у границы с Дэва выдвигаться, конечно, на соединение. С тем же приказом.

Начальник штаба разворачивается к князю.

– Резервы? Как союзники, мы уже сделали больше, чем должны. В остальном не разумнее ли предоставить господина Могами Ёсиаки и особенно госпожу Ёси-химэ их собственным умениям и собственной… судьбе?

Здесь нет нужды в спящем, здесь и сам гонец знает достаточно, вся страна знает. Дата враждуют с Могами столько лет, сколько живут рядом. Попытка связать семьи браком не удалась настолько, насколько это возможно: сестра нынешнего князя Могами, мать нынешнего князя Датэ десять лет назад пыталась отравить сына и только чудом не преуспела. Если Наоэ Канэцугу чего-то стоит как полководец, а он многого стоит, то с наличными силами Могами, скорее всего, потеряет либо большую часть армии, либо столицу. И сестру. Которую тень и воспитатель князя, выходивший его после того случая, кажется, очень хочет видеть мертвой.

– Не разумнее, – резко отвечает князь.

Почему же? Обескровить или погубить одного смертного врага руками другого, не нарушив притом ни единого обязательства – чем не стратегия? Тень Сун Цзы качается над жаровней, поощрительно кивает.

– Мой дядя как генерал если уступает нам, то ненамного. Он занимает место на поле. Пока он стоит, противник будет вынужден принимать его в расчет. Зачем нам сейчас, – Датэ ловит пальцами вялый осенний солнечный луч, – пустота на правом фланге? Если Могами предаст, это будет после войны.

– В этом мире, похожем на горящий дом, всегда выбирай выгоду, потому что от опасности все равно уйти нельзя, – непочтительно… или почтительно добавляет бывший купец, и совет смеется, весь, включая начальника штаба. Видно, странное это поучение всем здесь известно и привычно. Гонец не смеется, он слушает и запоминает.

Его светлость Дракон все еще стоит лицом к окну.

– Не могу понять, – говорит он в пространство, – зачем они заключают союзы? Кровью подписываются, пепел едят, детьми обмениваются. Все равно любая клятва действует, только пока есть сила. И все это знают. И все равно. Трата времени.

– Людям нужно за что-то держаться, – пожимает плечами начальник штаба, будто к присутствующим это не относится.

– Но они не держатся, они падают. И не только последние сто лет, а вообще от начала, – бросает через плечо князь и не меняя тона произносит: – Сигезанэ.

Человек с сороконожкой на шлеме оборачивается – и тут становится видно, насколько они с князем похожи. А что им не быть похожими: дядя и племянник по одной линии, двоюродные братья по другой. Близко роднятся люди на севере. Похожи, а не перепутаешь, и не в пустой глазнице князя дело. Ни с какого похмелья не принять золотую сороконожку, любимицу бога войны, бесстрашное многочленное насекомое, не умеющее ходить назад, за сизую смерть с небес. Даже если они одной крови. Даже если сороконожка способна не только возглавлять прорыв, но и руководить сетью – из-под камня на вражеской земле. Годами. Даже в этом случае.

– Господин?

– Оборона остается на тебе. Завтра переберешься назад, за реку. Здесь оставишь кого-то с приказом хорошо притворяться тобой, пока можно. Когда станет нельзя, все сжечь и отойти. Все остальное – как противник. Если я не вернусь…

– Я стану опорой молодому господи…

– Молодому господину полтора года, – спокойно констатирует ящер, и в зал снисходит полная тишина. – Я тебе что, Обезьяна, заводиться с регентским советом посреди войны? Оно и посреди мира, как видишь, не особенно удачно выходит. Возьмешь всю власть. Сумеешь выцарапаться и вытащить остальных – значит, твоя по праву. Отдашь, когда сочтешь нужным, как у нас принято, – при жизни, тому, кто подойдет. Можешь считать это приказом. Свидетелей достаточно. Но это, – князь улыбается половиной рта, – если я не вернусь. На что я бы не рассчитывал. С этим все.

Князь отвечает кивком на поклон пока-еще-не-наследника. А тот уже не здесь, ему уже все ясно: старший братец не сошел с ума, а нынешние слова не завещание и не обещание. Они рычаг. Обоим советам и всем большим родам княжества придется помнить теперь, что они имеют дело не с таким же генералом, как они сами, не с временным заместителем, а, возможно, с их будущим правителем. Совсем другой разговор, правда?

Гонец с юга недоуменно смотрит на великого генерала. Оборона… Какая оборона?

Спящий в нем морщится во сне. Его учили – сначала отец, потом господин. Его учили искать чувство, идти за чувством. Разум, интерес, польза – это инструменты, средства. Задачи ставит только сердце. Пойми, что человек чувствует, и ты будешь знать, что он сделает. Иногда даже, как именно сделает. Иди за чувством, не ошибешься. Здесь и сейчас, в верхнем зале новой главной башни чувства хватало на полстраны. Только понять не получалось. «Всегда выбирай выгоду, потому что от опасности уйти нельзя…»

– Мы очень рискуем, – наклоняет голову начальник штаба. – Мы очень рискуем – и для чего?

Чем рискуют? О чем речь? Разговаривают как в пятый раз, как в сотый раз, о чем-то давно задуманном – а у нас, конечно же, опять ничего не знали…

Желтый свет ложится наискосок – на коричневое блестящее дерево, черный лак доспехов, масляно-золотые украшения на шлемах… Если не держать фокус, не пить мелкими глотками горячую воду, тебя унесет одними бликами, как вьюгой, как лепестками, уволочет, похоронит на дне сна. Не сейчас. Гонцу вполне уместно заснуть – но это добрые люди, добрые и вежливые, они не оставят спящего здесь, прикажут перенести куда-нибудь, где ему будет удобней. Нельзя.

А над картой бывший купец снова смотрит в упор на потомственного воина и тоже – как и его светлость – дальнюю северную ветвь Фудзивара.

– Сколько продлится смута, прежде чем мы сможем по-настоящему вмешаться? – спрашивает он.

– В самом лучшем случае лет пять, шесть. В худшем – не меньше десяти.

– Девять лет назад, – опять щелкает веером Судзуки Мотонобу, – великий господин регент сумел отобрать оружие у крестьян. Еще за десять лет до того никому – даже ему самому – не пришло бы в голову пробовать такое. Не получилось бы, ни с какой военной силой… Ни у кого бы не получилось. Сейчас люди хотят мира почти любой ценой… скоро захотят просто любой. Но может быть и хуже, может быть, через десять лет мира уже негде будет взять, как после войны Севера и Юга.

– Это может быть нам и на руку, – перекашивается навстречу Монива, – если мы не будем торопиться…

– Кроме того, – подхватывает начштаба, – я, Ката-кура, говорю: все, чего мы хотим, сделать надежно можно только с самого верха. А это значит, сейчас нам лучше именно что не торопиться.

Собравшиеся округ карты кивают.

– Не торопиться, – скрипит с помоста. – Люди устали… пустяки. Хуже вам скажу, мы сами устали.

Его светлость встает – с удивительно негромким множественным лязгом. Хорошо пригнанный доспех и привычка носить его. Такая привычка, что вес замечаешь, когда его нет, а не когда он есть, это нам знакомо…

Подходит, приседает на колено, кладет ладонь на север карты. Вот так видно, что роста в нем всего ничего, пока двигается – не замечаешь.

– Десять лет назад, говорите? – смеется. – Десять лет назад господин регент сказал нам: «Признайте мою власть или умрите», и мы решали, драться ли нам против всей Присолнечной. И большинство из вас было за то, чтобы драться. А сейчас? А сейчас мы все готовы ждать. Через десять лет здесь не будет нас. Через десять лет, – он поворачивается к начальнику штаба, и теперь гонцу видна только правая часть лица, пустая и мертвая, – я даже за себя не поручусь. Слишком привык выживать. Но и это не все.

Черно-золотой веер ложится поверх черно-белого.

– За эти годы привыкнут все. Привыкнут ко всему, что сделал покойный регент. Ко всему. Будут вспоминать как блаженное время мира… Все, кому под страхом позорной смерти запрещали менять сословие. Все, кому назначали налог до предела голода. Все, у кого забирали родных в заложники, как бы лояльны ни были они сами. Все, чьи жизни пустили в песок, когда затеяли войну на той стороне моря, не удосужившись завести океанский флот. Будут – вы знаете людей, и я их знаю. Господин Хонда… Эй, господин Хонда, вы там уснули, что ли?

Хонда Масадзуми, сын ближайшего советника – и друга – Токугавы Иэясу, вероятно, уже мертвого Токугавы Иэясу. Хонда Масадзуми, генерал и финансист, ровесник Дракона, пять дней назад шантажировавший своего господина собственной смертью… кажется, успешно шантажировавший, убедивший пощадить сына, открывает глаза внутри гонца – а потом глаза самого гонца.

Значит, его допустили на совет и потом оставили в зале не потому, что сочли личность посланца достаточно незначительной, а потому что опознали сразу. Так тоже могло быть.

– Прошу прощения, ваша светлость, – говорит он, и его голос хрипит почти так же, как голос гонца, но не спотыкается на сложных словах – и по певческой шкале расположен на полтона ниже. – Я, ничтожный…

– Глупости. Допустим, старик переменил мнение насчет сына. А до нашего прибытия молодой человек доживет?

До нашего прибытия. С армией. Мори отступал на Осаку. Остатки разбитой западной армии потянутся туда же. Войска восточной коалиции рано или поздно пойдут за ними и там, конечно, застрянут – очень уж хорошая крепость. До Осаки отсюда с войском не меньше семи дней, никак не меньше. Пол твердый, воздух холодный, дым от жаровни – горький. Мир стоит на месте.

– Если исключить чудеса и слишком дурные поступки, совершенные в прошлой жизни – доживет. С ним мой отец… – А это сила, способная справиться со всем, кроме воли богов. Но в пояснениях это не нуждается. А теперь набрать еще немного осеннего воздуха: – Мой… мой господин и мой отец будут бесконечно рады помощи лучшего из ныне живущих полководцев.

И дело опять же не в способностях, а в том, что с поддержкой Ивадэямы молодой господин станет сильнее любого из своих союзников и родичей, взятых по отдельности, – и даже почти всех их, взятых вместе. Это простенькое уравнение записано огнем на небесах… Его прочтут все, и, если успеть за неделю, за восемь дней, междоусобицы в рядах восточной армии может не случиться совсем… Здешний хозяин прав. Те, кто привык уступать силе, будут уступать ей и дальше.

– Вот видите, – кивает его светлость совету. – Это судьба. И если ломать игру – то всю и от начала. Начиная с дурных привычек.

Начальник штаба быстро улыбается и почтительно склоняет голову. При чем тут судьба? Что ломать? Но дело, как ни странно, сделано. Даже уговаривать не пришлось. Главное – дело сделано. Все. Можно падать.


Сборы он проспал, выезд он почти проспал, половину ночного боя он умудрился практически проспать, во всяком случае заслон они снесли как во сне – не легко, не беззвучно, но как-то не по-дневному, не по яви быстро и окончательно: вот есть противник, вот летит в сторону чей-то факел вместе с рукой, вот тянется и не дотягивается лезвие, а вот врагов уже совсем нет.

Своих не так уж много: четыре тысячи, кавалерия и стрелки, стрелки тоже верхами. Лошадей много больше, а люди – ударная сила и демонстрация присутствия. Пополам – того и другого. Уэсуги всю весну и все лето чинили дороги через свое новое княжество, очень мило с их стороны, без них ночной бросок был бы невозможен, а так далеко можно уйти, а потом еще дальше. А на потом придумано. И еще придумано. Он слышал, почти слышал, когда не спал.

Утром его светлость задержал коня рядом с ним, посмотрел, дернул ртом:

– Знаете, что сказал мне ваш… – поискал слово, – будущий бог-покровитель в личном письме? Выразил сожаление, что по его милости я опять вынужден смотреть не с той стороны реки.

Хонда Масадзуми не читал письма. А если бы читал – не повез бы. Про берег все-таки знали все. Про то, как отца его светлости захватили в заложники – и уже успели переправиться, так что не догнать. И тогда он, с того берега, приказал своим стрелять. А сын – ему тогда было восемнадцать – повторил приказ. О тех из причастных, кто имел глупость не умереть, ходили потом страшные истории. Вряд ли они были страшнее правды. Господин Иэясу, написав эти строки… совершил ошибку. Простительную для умирающего, но очень большую…

– Глупости, – усмехнулся его светлость Дракон, – он меня просто разозлил ненадолго. Но столько страсти, и главное – совершенно зря.

Тень за правым плечом, за незрячим глазом его светлости молчит, как и полагается тени. Но, кажется, вот ее, тень, письмо господина Иэясу разозлило надолго.

Опасный враг – господин начальник штаба. Но это – потом. Как говорят здесь, то, что будет после войны, – будет после войны.

– Зря?

– Зря, зря. Ему вовсе не нужно было меня подталкивать. Допустим, он мертв, и силы за ним нет, но что с того? Наши интересы все еще совпадают. А значит, победитель или мятежник, живой или мертвый – он по-прежнему мой союзник.

В небе над ними тек облачный клин – сизая северная глициния тянула лепестки на юг.


Из семейного архива клана Датэ

1595 год

У старшего ссадина как раз под мертвым глазом. Аккуратная такая, свежепромытая. У младшего заплывает левая сторона лица, волосы в пыли, правая рука висит как кукольная, а всего остального, если оно есть, не видно, потому что он сидит на полу.

– Ну и? – спрашивает старший тоном человека, который закинул невод и после долгих трудов вытащил некрупного морского черта и двух контрабандистов.

– Я… не мог не попробовать, – хрипит младший. Во рту у него пересохло еще несколько часов назад, воды ему никто не предлагал, а сам он не просил. – Мне нужно было знать, кто из нас… я не мог. Я должен был попытаться – я бы иначе с ума сошел, и было бы только хуже.

– Тут ты, конечно, прав, – кивает старший. Видимо, представлял себе много разных «хуже».

– Тебе пришлось бы меня убить. Это-то ты понимаешь?

– Нет, – мотает головой младший. – Нет… Я надеялся, что ты уступишь, если я докажу, что сильнее. Подчинишься мне. Обычай. И у тебя нет наследника…

– Размечтался, – кривится старший. – Никогда бы я тебе не уступил – потому что ты дурак и не годишься. Ты собственные ножки сосчитать не можешь, любимец бога войны. Молчи. Засада была хорошая, хвалю. В этом ты разбираешься. Но о регенте ты забыл. Оставь ты меня в живых, он бы непременно воспользовался этим, чтобы вогнать клин в наш дом. И ни ты, ни я не смогли бы этому помешать – ты сам дал бы ему право, наличием внутренней смуты и переворота. Более того, он даже обязан был бы вмешаться – я ему какой-никакой, а вассал, и, пока я жив, смещать меня может только он. Да хоть я три раза сдайся и шесть раз поклянись впредь служить тебе, ответственный человек на твоем месте должен был бы устроить мне несчастный случай на охоте в тот же день. Молчи. Я знаю, что ты не врешь и правда надеялся, что обойдется. К сожалению.

– Разнес ты… мою засаду.

– Разнес. И замок сожгу. Жалко, но лучше по дереву, чем по людям. Кстати, советника твоего я все же укорочу.

– Он пытался меня остановить. – Младший вскидывает голову. Сейчас, когда левый глаз у него не открывается, видно, как они со старшим похожи. Почти совсем одна кровь. И разница – в год. Двадцать восемь и двадцать семь.

– Плохо пытался. Но главное – он пропустил две трети моих наблюдателей. Это ты должен был застать меня врасплох, а не я тебя. Мятеж – ладно.

Мятеж на тяп-ляп? Пусть спасибо скажет, ему не это положено. А ты не говори. Тебя вообще больше нет. Ты изгнан и уходишь от мира. На гору Коя.

– Что я должен буду там делать… господин?

– О! Правильный вопрос. Сначала – ничего. Слишком много глаз. Потом регент предложит тебе помощь. Ты откажешься. Потом еще подождешь. Потом тебя найдут. Я тут сижу полуслепой, потому что границы наши обложены, сам знаешь, и сообщения доходят одно из десяти. Займись. Чтобы в столице моргнуть никто не мог так, чтобы мы не знали. Сделаешь, настроишь, можешь возвращаться.

Младший кланяется в пол.

– Ничтожный благодарен за возможность сделать эту малость. – Распрямляется. – Самому пригодится, если что.

Старший кивает.

– Правильный ответ, опять хвалю. Что?

– Почему вы… почему ты меня не остановил? Если знал. И ты убил родного брата за меньшее. А я тебе – двоюродный.

Старший разводит руками.

– Не остановил, потому что ты дурак и учишься только на собственных ошибках. И только если их вогнать тебе в глотку и не дать выплюнуть. Как и я, кстати. И ты не сидел и смотрел, как меня травят чужими руками. И выбрал для своей затеи время, когда вокруг нет войны, а регент занят… Вон, в общем, отсюда, пока я не передумал.

Младший очень хорошо знает, что это не шутка и не угроза, – и отползает к выходу так быстро, как позволяет левый бок.

– И если ты и в следующий раз не примешь в расчет политику, – летит вслед ему, – или прозеваешь моих шпионов, я тебя на воротах повешу, господин младший братец. И снимать запрещу.

Видимо, думает младший, которого впервые в жизни назвали братом, а не кузеном, видимо, боги и будды спасибо вам, это была действительно хорошая засада.

4. Рыцарь и дракон

Наоэ Канэцугу был очень добрым человеком. Кроме того, он был человеком доброжелательным, что не всегда совпадает, а на должности стратега в природе почти не встречается. Окружающие обычно поначалу видели в его поведении хитрый тактический ход, ибо счесть его глупостью было невозможно – будь Наоэ глуп, он бы до своих лет не дожил. И когда до людей доходило, что к ним действительно обращаются с открытой душой и чистым сердцем, это, как правило, обезоруживало похлеще любой хитрости. Даже Исида Мицунари не устоял, а уж он-то был известен скверным характером не меньше, чем острым умом.

Но было исключение, о которое доброжелательность Наоэ разбивалась, как капли дождя о каменную стену. Исключение смотрело на мир единственным близоруким глазом – при этом умудряясь все замечать, одевалось с вызовом традициям и просто хорошему вкусу, носило непристойно короткую стрижку и нагло усмехалось в лицо мирозданию – и самому Наоэ. Тогда Наоэ забывал о своих обычных манерах и правилах хорошего тона и начинал говорить такое, что впору доброму другу Мицунари отвести его в сторону и напомнить все многолетние нотации, что надо-де следить за языком, сдерживать себя и не наживать лишних врагов. Наоэ и сам это прекрасно понимал. И тем не менее.

Самого себя старший советник отнюдь не считал безупречным, но умел отличать хорошее от плохого, а добро от зла. Уэсуги – добро, Датэ – зло, это совершенно ясно и сомнению не подлежит. Мы несем справедливость по заветам великого Кэнсина, мы защищаем крестьян и горожан, кои не в силах защитить себя сами, мы даем возможность бедным избавиться от голода – с помощью мягких и разумных законов. Мы заботимся о процветании наук и искусств, ибо Уэсуги так же чтут книгу, как и меч. И это непреложная истина.

Такая же истина, что Датэ Масамунэ есть воплощение зла. Наоэ понял это еще тринадцать лет назад, когда молодой хозяин тогда еще Ёнедзавы вышел на оперативный простор и его стали называть уже не Этот Щенок Датэ, а Дракон. Очень быстро стали называть. Советник собирал сведения о нем и раньше, это входило в его обязанности – в конце концов, владения Датэ располагались на север от Этиго и с отцом Дракона людям Уэсуги доводилось встречаться в бою, но одно дело привычка знать о соседях все, а другое – грозовая туча, потихоньку складывающаяся из облаков над твоей границей.

Сведения были не из приятных. Война – жестокое дело, Наоэ не любил ее. На войне даже самые лучшие люди не всегда могут себе позволить брать пленных и щадить сдавшихся. Как бы ни хотелось, не всегда. Но даже князь Ода, которого не зря называли Демоном Шестого Неба, не приказывал снести с лица земли вражеский замок со всеми обитателями, всего лишь чтобы послать сообщение. Ему – а Ода тоже был врагом Уэсуги, а также врагом богов и будд – для таких распоряжений все же требовались более существенные причины. Личные привычки Масамунэ отличались от его способов вести войну в худшую сторону. Рассказывали, что он пишет стихи свежей кровью пытаемых пленников, а разрубленное тело владетеля замка Нихонмацу приказал сшить стеблями своей родовой глицинии и в таком виде распять. Дракон, как есть дракон. Которому всегда и всего мало, который стремится захватить как можно больше земель, угнетает беззащитных и все тащит в свое логово. Как это произошло с провинцией Айдзу, которую он захватил под предлогом мести за отца. Он не заслуживает права на доброе отношение.

Но Наоэ был добр и не желал Масамунэ смерти. Это недостойно человека, начертавшего девиз «любовь» на своем шлеме. Только справедливого наказания хотел он, как требуют традиции Уэсуги. Каковое и было осуществлено господином регентом. Дракон смирился перед законом, Айдзу у него отобрали. Справедливость восторжествовала.

Только освобожденные крестьяне не должны поднимать восстаний, требуя, чтоб им вернули угнетателя. Но это происходило – и это было неправильно.

Госпожа Мэго-химэ, жена Датэ, была вытребована в Киото в качестве заложницы, равно как жены и дети других даймё, ради обеспечения лояльности. Исключений не должно быть ни для кого, сказал господин регент, даже для самых верных соратников, таких как Уэсуги. Это уничтожит подозрения в фаворитизме, все окажутся в равном положении, и так будет достигнуто спокойствие в стране. Скрепя сердце, Наоэ должен признать правоту Хидэёси. Его приказы порой устрашали – или повергали в уныние, но именно Хидэёси удалось сделать то, чего никому не удавалось уже столетиями: объединить и умиротворить страну. И с меньшими, надобно признать, жертвами, чем это сделал бы тот самый Ода Нобунага, былой господин Хидэёси.

Но княгиню Датэ вызвали в столицу совершенно правильно. И не только потому, что ее мужа никак нельзя было назвать верным соратником регента. То есть приходилось признавать, но с очень большой осторожностью. Нет, дело не только в этом. Мэго-химэ – это не то, что госпожа О-Кику, княгиня Уэсуги, которая заливалась слезами, расставаясь с возлюбленным супругом, и пребывала в полном отчаянии из-за предстоящей разлуки.

Советник только раз видел княгиню во время переговоров. Тогда она не произнесла ни слова. От страха, решил он. Юная прекрасная женщина, с отрочества отданная во власть чудовища. Несомненно, разлучить ее с таким мужем было благим делом. В столице она вздохнет свободно.

Что там произошло по приезде Мэго-химэ в столицу, сам Наоэ не видел. А дословно пересказать то, что госпожа наговорила регенту, окружающие не решались. Отводя глаза, сообщали, что дама была крайне невежлива, и не вдавались в подробности. Сам же регент, когда вышел из ступора, пришел то ли в ужас, то ли в совершеннейший восторг от подобных манер, а госпожа Кита-но-Мандокоро, супруга регента, немедля сдружилась с княгиней Датэ.

И это было только начало. Дальше дела пошли вообще поперек всех понятий. Спасенные принцессы не должны заседать в государственном совете от имени дракона и в его интересах. А именно это и произошло, при полном попрании традиций.

А при ближайшем рассмотрении оказывалось, что Датэ устанавливает на своих землях – и тех землях, которые считает своими, – законы, которые обеспечивают благоденствие этих земель. И науки и искусства насаждает. Внедряет новые способы хозяйствования. Собирает библиотеки. То есть делает то же, что и Уэсуги. А это неправильно. Ведь Уэсуги – добро, а зло не может быть таким же.

Умом Наоэ давно понял, что значительную часть жутких слухов о Масамунэ сам же Масамунэ и распускает. Это ему выгодно. Как выгодно внушить людям, будто бы его интересует только война, а во всем прочем он ничего не смыслит и действует, руководствуясь чем угодно, кроме разума. Даже сам тайко способен был на это повестись – и на этом споткнуться. И Гамо Удзисато, получивший от регента во владение многострадальное княжество Айдзу и попытавшийся подвести неудобного соседа под обвинение в государственной измене. Тем более что у него были для это все основания. Казалось бы, ящеру в лучшем случае позволят вспороть себе живот, а скорее, казнят позорной смертью. Но ящер вывернулся – чешуя, она скользкая, а Гамо остался с репутацией интригана, да еще и неумелого. И Наоэ так и не сумел для себя решить – позволил ли тайко себя обмануть, или получал удовольствие от представления.

И не будем вспоминать фигуры помельче – тех, кто пытался играть на этом поле и потерял войска, земли, саму жизнь, тела, отданные на прокорм глициниям. Все, все понимал Наоэ, но ничего не мог с собой поделать. Потому что человека, который полностью рушит твою картину мира, можно только ненавидеть.

Да полно, человек ли он? Здесь любят навешивать сколько-нибудь заметным фигурам хлесткие прозвища. Не продохнуть от лисов, псов и прочего зверья. Но касательно Дата… иногда казалось, что Дракон – и не прозвище вовсе. Он и есть. А человеческий облик носит для отвода глаз. И всякому известно: с драконом нельзя сосуществовать как с равным. Его нужно убить или изгнать – или поклониться ему. Последнее неприемлемо.

Все решится здесь, на этих землях, где когда-то был вбит крест, обвитый родовой глицинией Фудзивара.

И, в конце концов, что бы там ни было начертано на шлеме, разве это не достойное предназначение для воина – сразить дракона?

При всем том, на заведомо безнадежную битву Наоэ бы не вышел. Даже ради справедливости Уэсуги. Многим в Присолнечной пресловутое письмо-вызов могло показаться проявлением отчаянной храбрости, граничащей с безумием. Однако Наоэ не действовал необдуманно и в восемнадцать лет, сейчас же ему было сорок. Да, он не любил войну и по возможности старался решить дело миром. Но в стране, столетиями живущей войной, избежать столкновений невозможно. За плечами у него было четыре крупных кампании, множество стычек и сражений – и ни одного из них, по большому счету, Наоэ не проиграл.

На самом деле пощечина в лицо Иэясу полетела лишь после того, как они с Кагэкацу многократно просчитали все ходы. Воевать за справедливость – это правильно, но воевать за нее надобно, когда есть шанс победить. И рассмотревши все варианты, они пришли к выводу: возможность не просто есть. Она есть только у них. Они не могут проиграть.

Лучше всего было бы выманить Токугаву на север. Но ловушка оказалось слишком проста для старого барсука, он в нее не попался. Что ж, они это предусмотрели. С узурпатором должен был схватиться Исида Мицунари. И как бы ни желал Наоэ как можно скорее отправиться на юг, сражаться ему предстояло на севере. Только так он окажет наилучшую помощь и правому делу, и своим друзьям Исиде и Санаде. (Вопрос: «дело правое, потому что на его стороне сражаются мои друзья» или «мои друзья сражаются на его стороне, потому что дело правое» – даже не стоял.) Предстояло разобраться со здешними союзниками Токугавы, а из них стоило принимать во внимание Могами и Датэ. В том, что Датэ выступит, сомневаться не приходилось. Не потому что он такой уж друг Иэясу и обручил с его сыном свою малолетнюю дочь. Ему нужен предлог. Вряд ли он забыл, что в юности без труда завоевал Айдзу, и если он не тешит себя мечтами вернуть завоеванное, то расширить земли своего княжества возможности не упустит.

Получалось так, что необходимо было разделить силы. Князь должен прежде всего заботиться о своей земле – значит, ему следует остаться и оборонять ее в случае опасности. Датэ взял замок Курокава, когда ему было немногим более двадцати. С тех пор Гамо Удзиса-то, получивший Айдзу во владение от господина регента, основательно перестроил и укрепил замок. Но и Датэ уже не мальчишка. Нет, оставлять замок и земли Айдзу без армии решительно не годилось. Ничего, у Уэсуги достаточно людей – отлично вооруженных и обученных. Они не зря закупали оружие эти годы, из-за чего Хори и написал свой донос, и не только закупали, но и производили, в том числе и пушки, о чем дураку Хори было неведомо.

Необходимо было нанести упреждающий удар – и это была задача Наоэ. Сложности могли возникнуть, разве что если бы Могами и Датэ объединились. Но объединиться они могли только в случае, если б не были Могами и Датэ. Вражда между кланами длилась без малого столетие. Что важнее, в замке Ямагата, принадлежавшем ее старшему брату Могами Ёсиаки, проживала госпожа Ёси-химэ. Демоница, мать Дракона.

Любой сын, узнав, что его матери угрожает смертельная опасность, поспешил бы матери на помощь. Но опять же – только не этот сын. И не этой матери.

Вышла ли принцесса Ёси, впоследствии прозванная Демоницей из Оу, за Датэ Тэрумунэ исключительно с целью шпионить в пользу своего клана – кто сейчас узнает. Не подлежало сомнению одно: своего старшего сына она ненавидела. Причем с раннего детства, передав попечение о нем семейству Катакура. Каким монстром надо быть, чтоб вызывать подобные чувства у родной матери, Наоэ не мог даже и представить. Хотя, вероятно, все в этом гнезде рептилий стоили друг друга, как уже доказала история с Мэго-химэ.

Насколько Ёси ненавидела старшего сына, настолько обожала младшего и только его видела во главе клана. Впрочем, пока был жив Тэрумунэ, Демоница еще как-то сдерживала свои порывы. Зато после…

Это случилось, когда Масамунэ должен был отбыть под Одавару к Хидэёси. Как именно произошло, говорили разное: это уже был обычай, передавать и всячески переиначивать страшные рассказы о доме Датэ.

Говорили, будто Ёси своими руками подала сыну отравленное блюдо, но он, почувствовав неладное, успел принять противоядие. Говорили еще, будто случилось это на пиру и отравленное кушанье прежде хозяина успел попробовать кто-то из гостей и тут же пал замертво.

Наоэ не задумывался над тем, какая из версий подлинная. Какой смысл потчевать Дракона ядом? На такую тварь отрава не подействует, и даже противоядия не нужно. Человек бы умер, а этот жив, здоров и вершит суд и расправу. Младшему брату приказано было совершить сэппуку. На родную мать не поднялась рука даже у Датэ, но, когда тот по приказу регента отбыл воевать в Корею, Ёси бежала, опасаясь уже не столько сына, сколько его вассалов, и нашла приют – и полное понимание – у брата Ёсиаки в его княжестве Дэва.

Так что не приходилось ждать, что Одноглазый кинется выручать матушку и дядю. Как и предвидел Наоэ, сидеть на месте он не стал, но действовал, как и ожидалось, исключительно в своих интересах, отхватывая от соседских владений разные куски вроде замка Сироиси. Последнее так воодушевило Могами Ёсиаки, что тот, вообразив, будто Уэсуги сдались не вступая в сражение, послал Кагэкацу письмо, предлагая тому стать вассалом Токугавы, и тем дал князю формальный повод к началу действий. Пятидесятитысячная армия под командованием Наоэ вторглась в Дэва. Люди Могами сражались отважно, но и числом, и умением они уступали войскам Уэсуги, а главное – дело, которое они защищали, было несправедливым. А потому клан Мотами терпел одно поражение за другим.

Наоэ, во главе основных сил, приказал окружить замки Хосоя и Ямагата. В последнем и находилась Демоница. До падения замков оставались считанные дни, и Наоэ надеялся, что госпожа Ёси сумеет умереть как подобает. Ему бы не хотелось убивать женщину.

Новости, доходившие с юга, также воодушевляли. Да уж, не Хидэтаде было искать победы там, где когда-то потерпел поражение его отец. Победа Санады под Уэдой в очередной раз доказывала: Уэсуги не ошиблись в расчетах. Они не проиграют. Они не могут проиграть.

Правда, численный перевес Мицунари оказался не таким большим, как предполагалось. Не потому, что Исида собрал недостаточно значительную армию. Но было бы разумно ожидать, что Токугава оставит крупный гарнизон для защиты Эдо, города, который он сделал своей столицей. Но нет. Старый и отяжелевший Иэясу не проявил обычной осторожности. «Как опасался когда-то тайко, – сообщал Мицунари, – барсук расправил крылья и пытается лететь. Но я укорочу эти крылья».

Пока на юге тануки изображал собою летучую тварь, на севере своя тварь сделала неожиданный ход. Смирил ли Могами гордость, запросив помощи у племянника, или тот действовал из каких-то своих соображений – последнее вероятней, но помощь подошла.

Однако и к Наоэ дошли подкрепления – вспомогательная армия под командованием Онодэры Ясимити. Так что полтысячи конников Датэ, как бы отчаянно они ни сражались, ничего изменить не могли.

Подкреплению можно было оставить замок Хосоя. А Наоэ предстояла задача потруднее. И он бы ее уже решил. Если бы не туман. Если бы не проклятый туман, упавший в последние сутки. Осень, что поделать. Конечно, от того тумана есть и польза – можно подойти к Ямагате незаметно. От любых условий погоды может быть выгода, если пользоваться ими с умом. Так учил господин Кэнсин. И они сами научились тому в Этиго, – с его суровыми и долгими зимами, обильными снегопадами и пронзительными ветрами. Теперь, по прошествии лет, ему казалось, что пусть в Этиго были снегопады, преграждавшие перевалы, отрезавшие врагам путь, однако никогда не было подобного тумана. Хотя туман был, конечно. Он бывает везде. Но худший, чем здесь, Наоэ видел только в Корее. Страна утренней свежести и вечной сырости, будь она неладна. Здесь хворобы из-за дурного климата воинам не грозят, но неудобства в виде отсыревшего пороха он доставить может. Впрочем, это и к врагу также относится, так что нечего сетовать. Плотный, мутный, глушащий все звуки туман позволит приблизиться к Ямагате на расстояние пушечного выстрела, чего прежде не удавалось. А дальше все решится в считанные часы. У Ямагаты крепкие стены, но даже самые лучшие не устоят перед пушечными ударами. Этому он тоже научился в Корее – так что и от того похода была польза.

Выдвинулись быстро, шли, ориентируясь по реке. Без проводников. Каким бы ни был Могами владетелем, люди Уэсуги здесь были чужаками и захватчиками и местным не доверяли. Так даже и лучше. Не стоит опасаться, что тебя заманят в ловушку. Медлить было нельзя и потому, что Дата тоже мог воспользоваться моментом. Кто знает, как туман ударит ему в голову.

Наоэ был готов к тому, что Могами, доведенный до отчаяния, решится на вылазку. Он был готов к тому, что Онодэра застрянет под Хосоя и Дата удастся его смести. Не был он готов, как выяснилось, к самому простому.

По его расчетам, они должны были уже достигнуть Ямагаты, но высланные разведчики сообщили, что замка впереди нет. Чудотворцев, а также святых отшельников, способных сделать замок невидимым, во владениях Могами сроду не водилось. Подходило единственное объяснение. Двигая ускоренным маршем, армия прошла мимо Ямагаты, не заметив замка за этой мутной пеленой.

Это было плохо. Это было глупо. Но не безнадежно. Он знал, что на войне далеко не всегда все идет по плану и подобные нелепости в ней случаются чаще, чем геройские подвиги. Наоэ приказал стать лагерем – все равно уже темнело, и видимость стала еще хуже, хотя до того казалось, что хуже быть не может. Разослал разведчиков по всем направлениям. И, учитывая обстановку, приказал занять круговую оборону.

Что, по всей вероятности, и спасло людей Уэсуги. По крайней мере, определенную их часть. Потому что среди ночи враги обрушились на них отовсюду. И если б не принятые заранее меры, лагерь бы просто смели.

Это не мог быть только Могами – у него не хватило бы сил, даже при поддержке кавалеристов Датэ. Остальные союзники Токугавы не успели бы подойти, да и не рвались сюда, согласно данным разведки. И это означало одно: с Могами объединились основные силы клана Датэ. Что было невозможно по всем статьям, но явило себя в полной мере. Так мог действовать только Одноглазый – Наоэ достаточно изучил его методы, хотя до этой кампании никогда с ним не сражался. Ставка на мощный огневой удар, потом в дело вступит кавалерия. Уэсуги также имели в достатке аркебузиров и артиллеристов, но сейчас преимущество было за нападавшими. На руку им была не столько неожиданность – возможность нападения Наоэ как раз принимал в расчет, – сколько проклятые тьма и туман и знание местности. Главная задача сейчас была не допустить паники, не дать бою превратиться в бойню. После этого можно будет контратаковать.

Только контратака без сведений о количестве противостоящих войск превратится в ту же бойню. До сих пор за Уэсуги было численное преимущество. Сейчас противник был везде, исчислить его не представлялось возможным. Тьма, озаряемая сполохами огня и вспышками выстрелов, искажала видимость до невероятия. Ясно было лишь, что передовая армия Уэсуги полностью окружена.

Ничего, ночь не бесконечна. С приходом рассвета все может измениться. Одноглазый всегда рвется вперед, забываясь в горячке битвы. До сих пор ему везло, стратег всегда его прикрывал. Хорошо, что собственный князь Наоэ гораздо разумнее, не рвется сражаться в первых рядах. И сейчас Наоэ может быть за него спокоен, а Катакура не сможет поспеть везде. Дракон еще может быть повержен.

Но утром не изменилось ничего. Стало ясно: произошедшее ночью – не просто налет с целью запугать противника, сбить его с толку. Враги и не подумали отойти, намеренно и плотно берут в клещи. Откуда они выкопали резерв, непонятно, но давать передышку Уэсуги не намерены.

Видимость улучшилась ненамного, но, по крайней мере, стало ясно, что Наоэ не ошибся в своих предположениях. В тумане можно было различить на латниках черные с золотом доспехи, какие носила гвардия Датэ, а над полем – бело-синие знамена клана. Самого Масамунэ по-прежнему не было видно. А Наоэ не мальчишка, чтобы требовать одиночного поединка. Собственно, он и мальчишкой не совершил бы такой глупости. Но намерения Датэ ясны. Змей залег вокруг армии Уэсуги и постепенно сжимает кольца. И будь здесь кто-то другой, раздавил бы.

Только люди у Наоэ опытные, толковые и понимающие дисциплину. Их перемолоть не так-то легко. И командир их не станет идти на бесполезные жертвы. Если чем-то и кем-то жертвовать, то ради того, чтоб выиграть. Насколько это возможно.

Положение тяжелое, но не безнадежное. Насмешка судьбы – то, что вчера в тумане он миновал Ямагату, в результате улучшило позицию Уэсуги. Будь они под стенами замка, их бы к этим стенам замка и приперли, захлопнув ловушку. Теперь они тоже в ловушке. Но в такой, из которой можно вырваться. Это ночью могло показаться, что силы противника неисчислимы. Глупость. Наоэ изучил численность войск Датэ. Начал приглядываться к ним еще при покойном тайко, а в этом году особенно. Он, разумеется, понимал, что Датэ скрывает определенное количество людей от переписи – мало кто решился бы играть с тайко в настолько опасную игру, но Одноглазый как раз из таких. Но сколько бы ему ни удалось утаить, его армия все равно уступает численностью армии Уэсуги. Даже если он бросил сюда все свои силы.

А все ли они здесь? Что заставило Дракона внезапно изменить стратегию, которой он был верен с начала лета?

Что-то случилось. Нечто важное, о чем Наоэ, занятый марш-броском на Ямагату, узнать еще не успел. Поэтому его и стремятся здесь отрезать.

Нужно прорываться – не для того, чтоб убить Дракона, а чтобы вернуться в Айдзу. Там он сможет перегруппировать силы. Часть войск Датэ, возможно, уже вторглась туда, и надо защищать свою землю и подданных княжества.

Нужно форсировать реку, это единственный выход. Пушки придется бросить. Это плохо, но зато он сохранит людей, а пушки – дело наживное.

И снова туман, туман кровавый, застилающий ум… и голос Маэды Кейдзиро, перекрывающий грохот выстрелов: «Отходите, я прикрою!» Маэда – огромного роста, как его дядя, но в плечах еще шире, верхом на коне, с двумя копьями в руках, это ему подобает быть героем сказаний о воинах и чудовищах, но у нас тут не сказание, и, каким бы искусным бойцом ни был Кейдзиро, нельзя терять самообладание, и нужно, нужно помнить: то что могло нас погубить, может нас спасти. Туман. Туман.


С самого начала князю не нравился этот замок. Конечно, заложен он был давно и тем достоин уважения, но то, как он выглядел теперь, было заслугой Гамо Удзисато. Твердо веривший, что за пределами Камигаты жизни нет, прежний правитель Айдзу счел, что раз уж ему выпало коротать остаток жизни в богами забытой провинции, то он обустроит Цуругу так, что ему позавидуют и в столице. Такое чувство, что он состязался с покойным тайко в стремлении строить огромные и мощные замки. А заразил их этой манией Ода Нобунага. Нет слов, Касугаяма, резиденция даймё Этиго – тоже большой и хорошо укрепленный замок. Кагэкацу ли не знать – он начинал свое правление с того, что держал там оборону от сводного брата. Но замок в Этиго – совсем другое дело. Может, Кагэкацу лишь кажется, что он воплощает в себе воинский дух и тонкий вкус, главное – за много лет он успел стать родным домом. Этот – не успел. А в Этиго горы… и от моря Цуруга тоже далеко. Лучше не вспоминать.

Впрочем, нужно отдать Гамо должное: его стараниями замок можно было оборонять долго и против превосходящих сил. Но и Кагэкацу, и Наоэ надеялись, что делать этого не придется. Военные действия должны разыгрываться на чужой земле, не на своей.

Десять лет, с тех пор как Кагэкацу ради блага клана склонился перед господином регентом, так оно и было. И теперь должно быть так же. Земля, правда, уже другая, но это неважно. Так решили князь и его стратег.

Когда Кагэкацу получил известия от произошедшем при Сэкигахаре, стратега рядом не было. И никто бы не прочел по лицу князя, ликует ли он из-за гибели врага или огорчается поражению союзника. Такой уж он человек: никогда не поймешь, о чем он думает. А думать было надо – и быстро.

В первую очередь, надо было сообщить о случившемся Наоэ – и в Дэва поскакал гонец со срочным известием. А дальше… у противника тоже есть свои союзники, которые пошлют ему вести.

И, по здравом размышлении, чем раньше он узнает эти вести, тем лучше.

Потому что Кагэкацу никогда не обманывался насчет Одноглазого. Собственно, и Наоэ не обманывался, но тому мешала личная неприязнь, которая туманит и самые ясные умы. Даймё Уэсуги чувства глаза не застили; и он прекрасно видел, что все это буйство, игра горячей крови и прочие драконьи выходки – лишь часть сложной многоходовой игры. Горячая кровь, говорите? Она холоднее, чем ледяная вода в горных реках Этиго. Трудно найти более рассудочного человека, чем Масамунэ. Кагэкацу и Наоэ просчитывают все ходы заранее, но горе тому человеку, который решит, будто Датэ действует в безрассудной горячке. Дракон отлично знает, как выбрать момент, когда лучше прянуть с небес, а когда выждать. Разница в том, что Уэсуги действуют во имя справедливости, а Датэ – во имя выгоды. Даже странно, что они не начертали это слово на знамени, как Уэсуги – «справедливость» на своем. А сейчас Датэ со своими советниками просчитают, и не по одному разу, что им выгоднее прежде всего. А выгодно им продолжение смуты. При таком раскладе они сумеют поглотить на севере как можно больше земель, людей, ресурсов и лишь потом обратят взгляды на юг. И в зависимости от того, кто в той смуте возьмет верх, продолжат свою операцию по поглощению или будут торговаться с победителем. Исходя из этого, для Уэсуги лучше всего, не дожидаясь подобного развития событий, положить конец войне. Более того, теперь они могут сделать то, чего не позволили себе в начале войны – двинуть свои силы на юг. Если они временно оставят Дата доедать север, конечная победа весьма вероятна. Исида, возможно, жив, и армия Мори цела. Правда, воевать Мори не рвался, но теперь, когда у противника в лагере разброд, – а там наверняка разброд – он, скорее всего, изменит свои намерения. Если же нет – придется его подтолкнуть. И объяснить наглядно, что это действительно вопрос жизни и смерти – не только для их кланов, но и для Присолнечной в целом.

Итак, пусть Датэ и его родня увязнут на севере. Пусть думают, что получили перевес. Войска надобно выводить из Дэва, независимо от того, разгромлен уже Могами или нет. Наоэ, возможно, это не понравится, но в конечном счете он одобрит такое решение – в этом Кагэкацу не сомневался. Он был уверен, что посчитал правильно.

Пока не почувствовал, что все идет не так. Не сразу почувствовал. Наоэ не отозвался: ну что ж, война есть война, гонцов могли перехватить или просто убить. Придется послать еще.

А потом силы Датэ ушли в бросок на юг. Нет, не все, только самые отборные части, но Уэсуги не смогли преградить им путь. И не только потому, что люди Датэ были столь уж хороши, а потому что никто не ждал, что они выберут это направление. Это беспокоило. Но тогда он не знал, кто возглавляет эти силы. Тогда не знал.

Понял лишь тогда, когда вернулся второй гонец и, пав на колени, сказал, что готов принять любое наказание, ибо не исполнил приказ его светлости. Он не смог пробиться к господину советнику. Того прижали к Курокаве, к Черной реке. Он пытается отойти к границе, но объединенные войска Датэ и Могами взяли его в клещи…

Вот тогда Кагэкацу сложил все – и понял, что все просчитанные ходы не имеют смысла. Доску для игры сбросили со стола. Это Уэсуги придется застрять на севере – в лучшем случае. Если они хотят сохранить свои земли и своих подданных. И есть только один человек, который мог это придумать.

Да, уже десять лет князь оставался в тылу, а Наоэ шел вперед. Но решения всегда принимал Кагэкацу. И теперь оно было таким – поднять все оставшиеся в Айдзу войска, но не двигаться на юг, потому что этого наверняка ждут. Бросить к границе, чтобы проложить коридор тем, кто попал в окружение. И он возглавит этот бросок.


Этот чудовищный туман развеялся к тому времени, когда они встретились, а войска воссоединились. То есть туман держался, но это была обычная осенняя дымка, а не плотное покрывало, способное скрыть и мощный замок, и тысячи людей. Знаменитого шлема с девизом на Наоэ не было, голова обвязана, доспех разрублен. Но он был жив – и на ногах. Впрочем, он сделал попытку опуститься на колени. Предупреждая ритуальное «я подвел вашу светлость» и прочее, Кагэкацу сказал:

– Ты сохранил людей. Это главное. Кроме того, – добавил он, – клан Уэсуги не может позволить себе остаться без старшего советника.

– Все равно. Это моя вина. – Наоэ криво усмехнулся, что было совсем не похоже на обычную его солнечную улыбку. – Не стоило мне разыгрывать из себя Сусаноо[5], убивающего восьмиглавого змея. Не мое это дело.

– Я всегда считал, что Сусаноо – та еще сволочь. – И это тоже совсем не похоже на князя Уэсуги: он всегда слыл исключительно благочестивым человеком.

Позже, на привале, он расскажет Наоэ то, о чем и сам догадался за время, пока того держали в тисках.

Старший советник морщится от боли – и душевной, и физической. На повязке, стягивающей рану, проступает свежее пятно крови.

– Я всегда считал, что они не могут поступать так, как мы. Не имеют права. – И Кагэкацу ясно, кого тот имеет в виду.

– Я тоже не допускал этой мысли. Если б допустил, может, сумел бы предвидеть действия Датэ.

Дальше они молчат. Они не должны были проиграть. Они не могли проиграть. Но они проиграли. Как бы ни повернулись события на юге.

Собственно, Наоэ потерпел поражение тринадцать лет назад, когда поверил в историю про воина и дракона.

5. Слово в строке

1600 год, осень


Монахиня в скромной накидке и сером шелковом головном платке идет-семенит за фрейлиной по темному коридору столичной усадьбы. Она смотрит то на черные – черней масляных чернил – волосы придворной дамы впереди, то на нежный, переливчатый, как озерная вода, рисунок ее верхнего платья, то на лучи света из редких окон, то на неподвижных часовых в нишах. Идет, вспоминает.


1590 год, лето

Пол, конечно, тогда был совсем другим. Тоже деревянным, но протертым, промятым – откуда взяться блеску в старом деревенском жилье, обители какого-то местного «земляного» самурая, да и не все любят блеск… Коричнево-сероватым был пол веранды, а охраны вокруг – много. Неприлично много – на одного человека с очень маленькой свитой. Потом посмотрела, поняла, что великий господин регент так вежливость проявлял – и был, кстати, понят правильно. Если бы гость – или пленник – или подследственный – вдруг захотел покинуть этот дом против воли хозяина, первый круг охраны лег бы. И, возможно, второй. Четвертый и пятый были уже чистой воды комплиментом. Но три слоя – необходимостью.

Монахиня убеждается, что все поняла правильно, когда видит того, к кому пришла, – почти не заставил ждать, очень вежливо приветствовал… Чуть выше ростом, чем она думала, чуть тоньше в кости, похож на сверчка или на цикаду: те же движения, гармоничные для насекомого, не очень подходящие для человека. Сразу как-то делались понятны те пересказы со смешком: «И тут авангард опять его потерял и только на той стороне вражеского строя нашел».

Многое другое тоже проясняется. Этот молодой богомол в омерзительно пестрых тряпках – проще не видеть, не запоминать, слишком сталкиваются цвета, отвлекают, наверняка это нарочно. Долго подбирал… Он старомодно вежлив с ней, не потому что знает, кто она, – а он знает, – а потому что она старше и служит Будде… Это на поверхности. Под поверхностью – маслянистая черная вода. Кажется, она пришла куда нужно.

За двумя рядами холмов к югу отсюда – лагерь армии регента и замок Одавара, взятый этой армией в осаду. Замок, которому в ближайший месяц предстоит пасть, – и тогда страна станет единой, впервые за поколения. А здесь тихо. Деревушка будто выпала из войны, из времени. Пузырь – и они в пузыре.

Они обмениваются пустяками. Монахиня просит написать ей стихотворение – ей рассказали, что гость пишет чудесные стихи в китайском стиле, а эта осада так тягостна… Гость-пленник-подследственный серьезно кивает, закрывает единственный глаз. Монахиня ждет, смотрит, как он дышит, вернее, как почти не дышит. Думает – в семнадцать это, наверное, выглядело еще страшнее, сейчас ему двадцать три, а к тридцати, если он доживет, все начнут привыкать.

Потом он в два движения открывает глаз и плоским бесцветным голосом читает сложный четырехстрочник про корни гор и корни морей, про покой, на котором стоит любое строение – и любая буря. Да, конечно, он знает, кто она. Скромная служанка Будды, дама Кодзосю, советница регента, женщина, которая выносит за ним меч на праздновании Нового года… Аллюзии и цитаты в три слоя придется еще разбирать, но стихотворение запоминается с одного раза.

– Ничтожная хотела бы отплатить за щедрый дар историей, – кланяется монахиня. Дожидается кивка. Все-таки, кем бы она ни была в непридворной иерархии Присолнечной (а место ее не ниже пятнадцатого и не выше, вероятно, девятого), но перед ней – князь, потомок бесконечно старого рода, человек, правящий собственной властью. Последний из великих владетелей и великих генералов, кто еще не склонил головы перед регентом. И самый молодой. Позволят ли ему склонить голову – или позднее явление в ставку регента обойдется ему в жизнь, а его северу – в войну на уничтожение, решается сейчас. – Я прочла ее в одном китайском трактате, там ее приводили в качестве примера. Это рассказ о том, как монголы приручают больших орлов, с которыми охотятся. Вам это может быть интересно, ведь север славится ловчей птицей…

Кивок, благодарность.

– Монголы не начинают с детства. Они ловят взрослых орлов – молодых или подростков. Надевают на глаза колпачок, спутывают лапы и сажают птицу на веревку… на провисающую веревку, понимаете? Орлы – тяжелые птицы и привыкли чувствовать под лапами твердую опору. А ее нет. И каждый, кто входит в помещение или проходит мимо, обязательно дергает веревку, чтобы орел все время терял равновесие. Когда кажется, что птица обессилела и сейчас упадет и повиснет, ей подставляют перчатку. Твердую, коробчатую кожаную перчатку. И снимают колпачок. Кормят мясом. Говорят ласковые слова. Гладят, чистят. А потом сажают обратно. И так, пока орел не привыкнет, что единственным по-настоящему надежным местом на свете является перчатка, а единственным подателем еды – хозяин. Есть птицы, которые от такого умирают. Но с большей частью это вопрос времени.

– Не знал, – улыбается князь. – Мы их растим совсем иначе. Конечно, нет смысла такое делать с человеком. – Он чуть наклоняется вперед. – Люди подвластны страху и благодарности. Но с человеком, который живет как тигр и волк и благодарности не знает… что ж, можно использовать и этот способ. Тем более что ему затруднительно противостоять, даже понимая, что происходит.

Да, Иэясу-доно прав, думает монахиня. Тысячу раз прав. Выбрасывать такого человека – преступная глупость. Он еще молод – тот же Иэясу-доно на его месте не показал бы мне, сколько понял, но он умен: разгадал, к чему притча, осознал, что опасность настоящая, не отмел – по глупости или гордыне и не стал искать быстрый и острый ответ сейчас. Отложил на потом, на обдумывание. И не оскорбился – даже, кажется, забыл, что должен был. Впрочем, может быть, мне он показывает другую маску, не ту, что официальной комиссии. Но все-таки полагает, что разговаривает отчасти с господином регентом.

– В таких притчах каждый находит свое, – соглашается монахиня, – тем они и хороши. Интересно также смотреть, как они устроены. Эту вы наверняка знаете – про правителя, который пообещал за волшебную вещь «все, что пожелаешь», и, конечно, не сдержал слова. Тут начинают случаться страшные чудеса, царство может погибнуть, а может спастись… Мне всегда хотелось знать, почему во всех этих историях, где бы они ни записаны, правитель непременно отказывается дать обещанное. А недавно я поняла: если он поступит иначе, не будет истории. Четыре года назад, а потом еще раз, год назад, один молодой правитель пообещал неким людям, которые могли помочь ему в важных делах, отомстить, справиться с превосходящим врагом, взять под руку огромные земли – пообещал им все, что они пожелают. Оба запросили много, не оскорбительно много, но достаточно, чтобы начать сказку. Но они получили все, что просили, до капли. Один потом погиб в сражении, второй жив, их дома и семьи благополучны. И никто не рассказывает об этом историй – нечего рассказывать.

Мальчик на возвышении пожимает плечами. Конечно, ему не нравится эта притча. Пусть пьет – сам налил. Смешной мальчик думает, что непроницаем, что отгородился от внимательных глаз пестрой одежкой, страшными слухами, выходками, достойными покойного князя Оды. Смешной. Приехал в лагерь господина регента один и решил, что никто не заметит, что в этом было кое-что еще – кроме отваги, смертной решимости и точного расчета. Владыки любят брать с собой в смерть свиту. Ты не хотел брать никого, и у тебя почти получилось это спрятать.

– Почему же? – так же без выражения говорит мальчик. – Это тоже история, достопочтенная госпожа Кодзосю. Сказки о том, как не погибают царства, интересней прочих. Увы, чаще всего их пишут ханьцы, не касаясь таких низменных вещей, как действительность. Но я отступил от заданной темы. Какое «все» может быть нужно вам от меня?

Совершенно несмешной мальчик. Совершенно несмешной никакой не мальчик. Слова легко перевести: какое «все» может быть нужно даме Кодзосю, советнице, от Датэ Масамунэ, полумертвеца сейчас и с вероятностью мертвеца в ближайшем будущем? Это не я вам делаю предложение, а вы мне – так что говорите. Я выслушаю. Больше – не обещаю.

Большинство в его положении склонно хвататься за соломинку. Или за провисающую веревку. Человек, только что посвятивший ей хорошее китайское стихотворение, улыбается половиной рта и не торопится протягивать когтистую лапу.

Монахиня касается лбом пола. Распрямляется с шорохом.

– Я помогла бы вашей светлости в любом случае, но если вы пообещаете мне мое «все» и ваша судьба не исчерпается здесь и сейчас – вы станете получать от меня письма.

Не «вы будете знать все, что знаю я» – это слишком высокая цена даже за «все», но «вы будете знать то, что касается вас, и то, что я сочту нужным». Может быть, скромное предложение, но исходит оно от советницы регента и секретаря его жены…

– Если моя судьба не исчерпается здесь и сейчас… – Ему явно понравилось выражение, он катает его на языке.

– Вы будете защищать мою госпожу.

– Госпожу северного финансового ведомства? – тут удивления еще больше. Дама Кодзосю занимает высокое место в советах Присолнечной, решает многое, держит ниточки к большему, но госпожа О-Нэ… Госпожа О-Нэ, супруга великого господина регента, Кита-но-Мандокоро, северное финансовое ведомство в иерархии императорского двора, представительница мужа в государственных делах и сама по себе «большое имя». Какая защита может потребоваться ей, если муж доверяет ей полностью и в политике ставит выше самых важных вассалов и союзников, несмотря на то что драгоценного наследника ему родила другая?

Богомол качает головой, гладит рукоять короткого меча как животное, как кошку. Потом поднимает ладонь, не давая монахине начать говорить, объяснять…

– Простите, что не понял вас сразу, госпожа Кодзосю. Хорошо. Я согласен.

Встает, в четыре шага подходит к ней, приседает рядом.

– Вы ведете переписку обоих, не так ли?

Монахиня кивает. Умному человеку легко догадаться. Госпожа О-Нэ не предавала мужа и не предаст… обратного сказать с уверенностью нельзя. Ей понадобятся союзники, а еще ей очень понадобятся люди, про которых можно будет говорить, что она имеет на них влияние. И это должно быть правдой. Госпоже О-Нэ нужна прямая власть, не идущая от господина регента, – иначе в самом лучшем случае она не переживет мужа больше чем на день-другой. В худшем все произойдет гораздо раньше. И ей нужны якоря в будущем, среди людей, которые станут вассалами, союзниками… или даже врагами не-ее-сына.

– Великая госпожа помогла мне… – «уйти от мира» и неточность, и неправда, – …выйти в мир.

А иначе быть бы девочке из рода Кавагоэ чьей-то женой, чьей-то матерью. Хорошо, если женой достойного человека, хозяйкой замка, хорошо, если матерью выживших сыновей. Но, так или иначе, не летать в облаках цифр, не смотреть на страну сверху, не читать китайских книг и военных отчетов – и не писать их, не управлять землями, не участвовать в составлении законов, не служить посредницей, не предотвращать войны и не помогать строить успешные кампании. Не смотреть на двухсоттысячное войско, которому уже нет нужды грабить округу – потому что пять лет назад тебе в голову пришла хорошая мысль. Не благодарить богов и будд ежедневно за вмятину на указательном пальце, за привычку вбирать взглядом строку целиком, за умение держаться в седле, хруст в пояснице, за госпожу О-Нэ, некогда сказавшую – отпустите… Люди воинского рода служат не в надежде на будущую награду, а в благодарность за то, что было дано. Ей было.

– Вот как. – Князь кивает чему-то своему. – Да, это причина. Хотите, я тоже дам вам причину? Вам ведь нравятся стихи? Это как строить мост, как брать крепость, как собирать страну – как решать, какую страну… да? Ну вот. Я буду писать вам стихи – все то время, что нам по дороге.

Монахиня снова кланяется в пол, а потом смеется, соглашаясь.

Два стихотворения она унесет с собой из пузыря. Первое – китайское – будет читать всем. Второе просто запомнит – короткое, простенькое японское трехстрочие:

Слово в строке,

Поставить его —

Дело на долгую жизнь.

Монахиня никуда его не запишет, но подумает, что, если бы не встретила госпожу О-Нэ – давно и накрепко, – непременно взяла бы то, что ей предложили в тот день. Дело на долгую жизнь.


1600 год, осень

Фрейлина впереди полуоборачивается, блеснув широким шрамом на виске, белым на белом – содрало кожу шлемом где-то там за морем, под крепостью Ульсан, там, где ее взяли в плен. Удачное падение, удачный шрам – если бы не он, красота девочки была бы совершенной, многие увидели бы в ней соперницу и уж точно никто не позволил бы ей выйти замуж по любви. Впрочем, нет. Мэго-химэ, принцесса Любовь, позволила бы все равно. Она такая – жена Дракона, мать его детей. А фрейлина Ямаока, кореянка, военнопленная, очень хорошо помнит, кто бросил ее отряд на гибель, кто не пришел на помощь, кто не стал выкупать «девчонку», а кто сохранил ей все, кроме свободы, да и свободу потом вернул тоже. И оружие. И право выбирать. Она и выбрала – место за левым плечом принцессы, в жизни и в смерти.

– Сегодня хорошая погода, не правда ли? – говорит монахиня. – Удивительно приятный шум дождя.

– О да, – наклоняет голову фрейлина Ямаока, – совершенно чудесная погода, все просто пропахло водой. В такие дни, сколько нас ни поджигай, не загорится.

Вы ошибаетесь, думает монахиня. Загорится. От того, что я несу вашей госпоже, загорится что угодно. В какой угодно ливень. Я обещала, что вы будете знать. Вы будете знать.

Из-за дождя сквозняк проникает даже во внутренние покои, и огонек светильника колеблется. Тени пляшут на ширмах. Женщина, сидящая у светильника, не смотрит ни на огонь, ни на тени.

– Идиоты, – цедит она сквозь зубы, – полные придурки.

Если кто-то из слуг или домочадцев слышит эти неподобающие благородной даме слова, то не обращает внимания. Привыкли. Она и покрепче может выразиться. Знают домочадцы также, что слова эти адресованы не им.

Женщина очень красива. Даже сейчас, когда выглядит не лучшим образом – она бледна, вокруг глаз синева, на висках испарина. Вот только сравнивать ее с цветком, как принято, не хочется. Разве что цветы бывают стальные.

Она не набелена и не накрашена. К чему эти ухищрения – она у себя дома.

Дом велик, и людей в нем много – родня, свойственники, воины, прислуга. Еще больше людей, если считать тех, кто поселился поблизости, кто отгородился от столицы собственной каменной стеной.

Господин тайко желал иметь в столице как можно больше заложников, в особенности заложников с севера. Вот и получил. Целый квартал, город в городе.

Если тронуть их, попытаться выковырять из-под панциря – никому мало не покажется. Покойный тайко это учитывал – и не только потому, что слышал, чем заканчиваются сказки о войнах обезьяны с крабом. Те, кто наследовал ему, могут не учесть. Об этом и думает женщина, сидящая у светильника. Кому как не ей об этом думать.

Мэго-химэ, принцесса клана Тамура, была отдана в клан Датэ двадцать лет назад, когда ей исполнилось двенадцать. Не самый ранний возраст. Ее собственная дочь, первенец, сговоренная за младшего из сыновей Иэясу, отправилась в клан Токугава, когда ей исполнилось пять. Впрочем, оно и к лучшему, что Ирохи сейчас здесь нет.

Ироха, как известно, имя мужское. Когда госпожа впервые готовилась рожать, все, разумеется, ждали появления наследника, вот и приготовили имя заранее. Но родилась девочка. А господин князь высказался в том смысле, что мальчик, девочка, какая, к каппе, разница – как решили, так и назовем. Эту историю передают в столице как очередную байку об «этих сумасшедших Датэ». Сама госпожа воспринимает ее как нечто естественное. Она многому научилась за эти двадцать лет – и обыкновения клана усвоила вполне. Это здешние могут ронять челюсти, когда женщина занимает место в государственном совете, решает политические и финансовые вопросы открыто, а не из-за ширмы, как это делается в приличном обществе. Научилась и заставила принимать окружающих. А что выражается порой с солдатской прямотой – так могут быть у благородной дамы маленькие слабости?

Во всем прочем она сейчас допускать слабостей не может. Потому что заложники Датэ и их союзники в столице – в самой сложной ситуации за эти десять лет.

Все уже знают, что произошло после битвы при Сэкигахаре. Все понимают, что в действительности еще ничего не решено. Мори Тэрумото, официальный командующий Западной коалиции, не вступая в сражение, отвел свои войска к столице. Можно спорить, что это было – предательство по отношению к Исиде Мицунари или мудрый тактический ход. Итог один: Мори здесь, в столице, и войска его в целости, а что творится в лагере Восточной коалиции, Мэго-химэ может только предполагать. С большой долей достоверности, но лишь предполагать.

Действия тех, кто засел сейчас в Осакском замке, также в области предположений. И хотя цитадель гораздо ближе к полю боя – башни из окна видны, предугадать труднее, ибо с логикой тамошние насельники не дружат. Если б в замок вернулся Исида Мицунари, положение сделалось бы куда более опасным, но по крайней мере осмысленным, открытым предвидению и игре. Но об Исиде ничего не слышно, неизвестно даже, жив ли он.

В замке люди разные, очень разные. По сведениям, даже кое-кто из заложников подтянулся, чтоб доказать свою верность дому Тоётоми. Но в отсутствие Исиды претендовать на единоличные решения будет мать наследника, госпожа Ёдогими. Ее-то в первую очередь Мэго-химэ и поминает. Тоже в мужском роде. Потому что так грубее.

Когда ей сообщают, что общества госпожи ищет дама Кодзосю, Мэго-химэ немедленно велит провести гостью к себе. Они давно не виделись, кажется, с тех пор, как дама Кодзосю переехала вместе с госпожой Кита-но-Мандокоро в храм Санбондзи. После смерти тайко его вдова жила там под защитой брата, Киноситы Иэсады. И если сейчас пришла ее доверенная дама, на то есть важная причина. Очень важная.

Монахиня привычно кланяется, принцесса столь же привычно произносит слова приветствия. Дама Ямаока занимает место у входа. Просто так, на всякий случай.

Они знакомы уже полных десять лет. После приезда принцессы в столицу дама Кодзосю взяла ее под опеку и выручала в нескольких случаях, когда природная вспыльчивость ставила Мэго-химэ на край пропасти. Тогда принцесса думала: просто старшая женщина берет под крыло молодую, так водится, и, вероятно, госпожа ее велела так сделать. Просто для того, чтоб Мэго-химэ своим лексиконом не доводила регента до удара. Только позже Мэго-химэ стало известно, какие у дамы Кодзосю дела с ее мужем. Впрочем, всех агентов князя Датэ в столице она не знает до сих пор, всех знает только сам князь. И еще, может быть, Катакура. И что за печаль? За эти годы она обзавелась своей агентурой. И способна сама пройти по краю пропасти, без того, чтоб ее хватали за край шлейфа.

– Вы получали известия от своего супруга, химэ-сама? – спрашивает монахиня после краткого обмена любезностями.

– Да, после того, когда он отбыл на юг. Сейчас он, должно быть, уже соединился с войсками Восточной коалиции.

Они обмениваются взглядами, в которых читается: но с тех пор могло произойти все, что угодно, слишком быстро все меняется сейчас. Если бы был жив Иэясу-доно, госпожа Кита знала бы все досконально… собственно, если бы был жив Иэясу-доно, и беспокоиться было бы не о чем. А господин Хидэтада не удосужился поставить вдову регента в известность о происходящем. Или ему просто не до того.

– Она может предпринять… необдуманные шаги, – говорит дама Кодзосю, не называя Ёдо по имени. Не добавляет она и того, что заложники в опасности – это принцесса понимает и сама. Монахине важнее то, что идет дальше. – Но что бы она ни думала о своей значимости, все зависит от Мори Тэрумото.

– И от его готовности сражаться, – откликается Мэго-химэ.

– За дом Тоётоми. – Темные глаза монахини непроницаемы. Собственно, вся эта война была затеяна в защиту дома Тоётоми, причем обе стороны настаивали, что выступают за права малолетнего Хидэёри и против узурпаторов. Неважно, сколько генералов действительно радело за Хидэёри, возможно, только Исида, но официальная причина была именно такова, и кто бы решился напрямую возразить? Так что принцессе не очень ясно, зачем понадобилось это уточнение, но она не задает вопроса – ждет.

– Есть некое письмо, – продолжает дама Кодзосю. – Оно было адресовано моей госпоже, и никто, кроме нее и меня, не знает о нем. Семь лет я молчала, и, если бы события развивались по-иному, молчала бы до самой смерти. Но сейчас, когда может вернуться эпоха войн, я решилась пойти на преступление. Я похитила письмо у госпожи. Взгляните на него и скажите: способно ли оно остановить войну?

Она вынимает письмо, спрятанное на груди, и протягивает принцессе. Первое, что видит Мэго-химэ, – хорошо знакомые ей подпись и почерк Тоётоми Хидэёси.

Она читает долго, хотя письмо невелико. Но Мэго-химэ вдумывается в каждую строчку, в каждое слово. Когда она вновь поднимает глаза, на лице у нее кривая, совсем не женская усмешка.

– Значит, похитили письмо, говорите?

Монахиня не отводит взгляда.

– Да, и если будет разбирательство, госпожа клятвенно подтвердит, что письмо было украдено. Равно как и его подлинность.

– О, если дойдет до разбирательства, у Мори пропадет желание отстаивать честь дома Тоётоми. И у многих других.

Даже если бы письмо было поддельным, думает Мэго. Нужен лишь повод. Но подлинное – лучше.

– Однако для этого нужно, чтоб разбирательство это состоялось.

– Поэтому я и пришла к вам. Не в моей нынче власти и не в моих силах дать ему ход.

– И не в моих. Но что, если переслать этот документ моему супругу?

– Вы полагаете, Масамунэ-сама распорядится им… правильно?

– Да. Если ему небо не упадет на голову. Последнее возможно, но крайне редко случается.

Дама Ямаока почти не прислушивается к разговору. Тем более что он касается каких-то дел семилетней давности, когда она еще жила в Корее. Фрейлина прислушивается к тому, что снаружи, и, заслышав в коридоре шаги, привычно тянется к рукояти короткого меча, спрятанного под накидкой. Потом убирает руку. Мужской голос окликает кого-то, и она узнает его – ей ли не узнать?

Тот человек, который некогда выбил ее из седла – и сохранил жизнь, считая еще, что имеет дело с мальчиком. И сохранил еще раз, когда понял, что ошибся. И выходил, когда его господин сказал: «Взято с бою с оружием, значит, пленный. Взято тобой – значит, твой».

Господин Ямаока Сима. Один из наследственных вассалов князей Дата. Связи между господином и вассалом установлены небом, они прочнее семейных уз. Это всякому известно, но регенту было на это наплевать. Он никогда не стеснялся разрушать такие связи, если мог извлечь выгоду. И полагал, что потом эти же люди будут верно служить ему самому. Надо отдать ему должное: в половине случаев тайко оказывался прав. Но была и другая половина.

С Ямаокой он проделал тот же трюк, что с Наоэ Канэцугу, Катакурой Кагецуна и некоторыми другими. Предложил владения, доход, даровал имя. В отличие от Наоэ и Катакуры, Ямаока дары принял. А толку-то? При Хидэёси стало больше на одного человека Датэ.

Господин Ямаока заметно старше своей юной жены, высок, широкоплеч, с резким лицом истинного воина, открытым, несколько даже простодушным. Можно лишь посочувствовать тому, кто в это простодушие поверит.

Вместе с ним – девятилетний мальчик. Ибо госпоже принцессе пристало принимать такого гостя в присутствии родственника-мужчины. Мальчик – да, родственник. Пасынок, Хидэмунэ. Тоже заложник, с малолетства отправлен в Киото вместе с матерью. На самом деле соблюдение этикета его вряд ли волнует. Он хочет узнать свежие вести. Вести о войне. Пусть слушает, в клане Датэ взрослеют рано.

Предписанные этикетом приветствия сведены до поклона. Ямаока и впрямь спешит.

– Химэ-сама, я получил вести от нашего человека в цитадели. Мори Тэрумото разделил свои войска. Лишь половина его людей заняла позиции в замке, остальные встали лагерем. И сам Мори еще не счел нужным засвидетельствовать свое почтение госпоже Ёдо – хотя известно, что она настоятельно ищет встречи с ним.

Что это значит? Разное может значить. Например, Мори затеял свою игру. Особенно теперь, когда на него не давит Исида. Или – что он вовсе не намерен держать осаду в замке.

Но будь дело только в этом, Ямаока Сима не стал бы спешить.

– Ёдогими в ярости. Она и прежде говорила, что Исида поступил глупо, не загнав всех заложников в замок перед тем, как выступить. А теперь она хочет вынудить к этому Мори. Благо теперь в ее распоряжении достаточно воинов, чтоб заставить всех подчиниться приказу. Так мне сообщили.

– Вы полагаете, Ямаока-доно, что они постараются принудить нас силой?

– Это вполне вероятно.

От той Мэго-химэ, что знают окружающие, вполне ожидаемо, что при таком известии она начнет ругаться, как носильщик. Но она молчит. Потому что она уже думала об этом и высказалась заранее. Зато в разговор вступает юный Хидэмунэ.

– Мы не допустим бесчестия! Будем сражаться! Погибнем, но не допустим бесчестия!

Наслушался историй, что его отец водил в бой войска клана с 14 лет. Наверняка мечтает превзойти.

– Не допустим, – соглашается Мэго-химэ. – Но не так, как ты думаешь, Хидэмунэ. Мы должны не погибнуть, а победить. А победа для нас – продержаться до подхода наших сил. – Она вновь оборачивается к Ямаоке. – Есть важный документ, который необходимо как можно быстрее доставить моему супругу. В другое время я выехала бы сама, но сейчас… – При движении верхнее кимоно из плотного шелка распахивается, и видно, что оно скрывало. Принцесса беременна на последнем сроке.

– Прикажите мне…

– Нет, Ямаока-доно, вы нужны здесь. Если люди Мори или других генералов, что пока верны Хидэёри, решатся напасть, необходимо организовать оборону. Организовать так, чтобы купить нам как можно больше времени. В северном квартале немало отважных людей, но, если они погибнут без смысла, пользы клану не будет. – Мэго-химэ неплохо владеет оружием и никогда с ним не расстается, но свои способности как командующего она оценивает трезво. – Нужно также найти верного человека, который сумел бы выбраться из города, несмотря на оцепление. Возможно, следует посоветоваться с господином Хасеку рой.

Хасекура Рокуэмон – также наследственный вассал Датэ, назначенный ведать безопасностью северного квартала.

Ямаока ничего не сказал про оцепление – но даже мальчику Хидэмунэ понятно, что оно вокруг квартала есть.

– Никого не надо искать. – Фрейлина, до сих пор молчавшая, наконец подает голос. Эту часть разговора она слушала внимательно. Ибо она касается прямых обязанностей дамы Ямаока. Того, что она считает своими обязанностями. – Я доставлю.

Дама Ямаока не добавляет «если смогу», дама Ямаока полагает, что сможет.

Принцесса отвечает не сразу. Не потому, что она сомневается в воинских умениях своей приближенной. Но, хоть узы между господами и вассалами прочнее семейных, она не даст приказа без согласия господина Ямаоки.

– Вспомним молодость, – говорит он, улыбаясь, и жена, которой от роду едва ли больше двадцати, кивает. – Я дам двоих в сопровождение. Дал бы больше – но лучше рисковать потом, в поле, чем вступать в бой слишком рано.

За стеной ждет развернутый веер опасностей, и они не сводятся к войне и политике. Осколки армий, разбойники, окончательно сошедшая с ума погода. Три человека – это мало. Но для того, чтобы выбраться из города, три человека – это почти много.

– Так тому и быть, – произносит Мэго-химэ.

То, что ждет за стеной – в сравнение не идет с тошнотворной каруселью войны на материке, каруселью, в которой дама Ямаока некогда прожила полтора года. В качестве кавалерийского командира. На передней линии. Боги и будды должны быть очень милостивы к тем, кто посмеет заступить ей дорогу – это тоже всем здесь ясно, включая ребенка.


Дама Кодзосю ощущает старость как панцирь, как внешний костяной панцирь, охватывающий спину. Втяни голову, и ты в укрытии. Старость и еще монашеская одежда – хорошая защита для той, на кого никогда не смотрят пристально.

Принцесса-Любовь смотрит. И говорит:

– Для вашей госпожи обнародование этого письма станет большим ударом. Но она всего лишь жертва кражи.

Дама Кодзосю кивает.

– Когда я приехала сюда, – девичьим голосом продолжает Мэго-химэ, – я считала, что правление Тоётоми – это власть бандитов над горной деревушкой, слишком слабой, чтобы дать отпор и сохранить достаточно рабочих рук… Я быстро поняла, что это не вся правда. Великий господин регент был не только захватчиком, а, кроме того, многое для него делали те, кто вовсе не рассуждал как захватчик. Печально будет, если дело их рук исчезнет бесследно. Зачем нашему миру становиться еще более бренным, чем он есть? Мой муж обещал вашей госпоже защиту и помощь, и это не изменится, покуда он жив… но ваша госпожа вряд ли будет – и захочет – снова править. И теперь вы не сможете оставаться рядом с ней, не отбрасывая тень на ее слова и дела.

– Я старая ничтожная женщина, – улыбается дама Кодзосю, – и ношу монашеский платок не только для удобства.

Это правда. Было инструментом, потом вросло в кожу. Не девочке Мэго пытаться дергать веревку.

Хотя не следует забывать, что такое девочка Мэго. «Не обманывайся, – сказала монахине ее госпожа девять лет назад. – Не обманывайся ничем. Ни безумными манерами, ни грубыми словами, ни семейными ссорами, ни молодостью. Не обманывайся. Сосна на вершине горы, на самом откосе, может быть кривой и растрепанной, но она умеет все, что нужно, – иначе бы не поднялась. Сосна на самом откосе спорит с горой, чтобы расти, но ее корни держат склон, а камни склона дают опору ее корням… И мало какая сила спасет глупца, если он заберется на вершину и срубит дерево. Глупца, его семью, его деревню и все живое на три долины вокруг… Не обманывайся».

Принцесса-Любовь улыбается вся, а не наполовину, как ее муж. Ртом, глазами и душой. Несмотря на усталость и, да, тошноту. Несмотря на войну, что стоит за дверью.

– Я знаю молодого человека, которому сейчас нужен секретарь, – говорит она. – Этот молодой человек учился управлять государством у мастера, но слишком рано вылетел из гнезда. Ему требуются опытные люди, которые будут смотреть на него и видеть господина, а не недостойную тень. Его зовут…

Токугава Хидэтада, думает дама Кодзосю. И понимает, что ей предлагают жизнь. Жизнь, сколько хватит дыхания. И долю в победе.

– Какая чудесная погода, – поет монахиня.

– О да, – отвечает Принцесса-Любовь, – самое время выпить чаю, вы не находите? Сегодня у меня будут все соседки – вы, конечно же, останетесь и расскажете нам новости?

– Это предложение – честь для меня, – отвечает будущая секретарь будущего господина сёгуна, которая теперь просто обязана провести в быстротечном мире не менее двух дюжин лет. – Честь и счастье.

И низко кланяется зеленому дереву над самым обрывом.


Из семейного архива клана Датэ

1591 год

Верхнее одеяние, – красное с золотом, светится тем сытым, маслянистым цветом, что бывает только у дорогой, хорошо прокрашенной ткани. Нижние – строги, но даже самый беспощадный белый не сравнится шелковым сиянием с матовой кожей, пьяная полночь волос перехвачена в двух местах жесткими лаковыми красными лентами, черные глаза поглощают свет, походка – привязывает взгляд, не обещанием, нет, только изяществом, ритмом. Женщина склоняется перед властелином островов, застывает в поклоне, – так смыкает лепестки вечерница с наступлением утра. Голос, произносящий все положенные слова приветствия, уважения, восхищения, благодарности, – едва ли не прекрасней всего остального.

Что же не так?

Повинуясь приказу, женщина поднимает голову, распрямляется – так не раскрывается вечерница.

– Ну что, – воркует нежный голос, – старый, трухлявый, распухший от самомнения перепуганный гриб, с особо медленными червяками вместо мыслей, изволишь ли быть доволен? У меня дамба не достроена, китобойный флот возвращается, опытные делянки этой ворвани ждут не дождутся, инструкции для крестьян не составлены, а я, по милости твоей трусости, вынуждена торчать в этом позолоченном по самую задницу и по самые водостоки пожароопасном варварском городишке, причем тебе от этого – никакого толку и проку, битое молью чучело обезьяны.

Зал замирает. Даже пылинки в солнечных лучах – и те оскорблены. Битое молью чучело обезьяны, впрочем, не подчиняется общему оцепенению, а переставляет локоть на подлокотнике, корчит странную рожицу и издает вопросительный звук.

– Ну как же, – разводит руками красавица. – Для чего люди берут заложников? Для чего нормальные, а не страдающие водянкой головы, люди берут заложников? Целей две: отвратить от враждебных действий, угрожая смертью ценного человека, и привлечь на свою сторону, завоевав преданность этого ценного человека. С моей преданностью, надеюсь, все ясно – вам ее не видать, даже пожертвуй вы мне свою ворвань вместо китовой, а что до моего супруга – то когда он решит, что дело требует мятежа, разве остановит его мысль о моей жизни? Конечно же, если со мной что-нибудь здесь случится, он выпьет из виновных всю кровь до капли, самолично, даже если ему будет очень противно… но остановиться?

Смех женщины тоже соответствует всем канонам – призрачная россыпь серебряных колокольчиков. Смех Великого Господина Регента не соответствует ничему – он хохочет как строевая лошадь, плачет от смеха, бьет ладонями по подлокотнику, по возвышению… долго потом дышит.

– Госпожа Мэго-химэ, я рад, нет, я счастлив видеть вас! Я не назначаю вам содержания, ибо ваше общество не имеет цены. Берите и требуйте все, что вам нужно – вы не узнаете отказа.

Женщина снова склоняется до земли в точно предписанной традицией последовательности.


Заседание совета на следующий день обещало быть более скучным, верней обещало, пока в залу не вплыло ярко-алое облако ткани и, сопровождаемое ярко-черным же облаком волос, не проследовало, плавно и текуче к подобающему месту и не опустилось на него – почти беззвучно, как и положено облаку. Проще было бы, если бы совет и впрямь посетило беззаконное атмосферное явление. Во всяком случае, можно было бы рассчитывать, что где-то в недрах канцелярии отыщутся соответственный прецедент и процедура. Так что великий господин регент, войдя, застал в помещении очередную немую сцену. Впрочем, присоединяться к недоуменной тишине сморщенный человечек в рыже-золотом не пожелал. Вместо того чтобы с достоинством опуститься на собственное подобающее место на возвышении, он подкатился к облаку; присел рядом, поднял скромно сложенные руки женщины и перевернул ладонями вверх.

– Это не нагината, – констатирует он мгновение спустя, глядя на желтоватые ряды мозолей.

– Если господину изволит быть приятно, – поет женщина, – это яри. У меня подходящее сложение.

Госпожа Мэго-химэ, чье имя означает «любовь», и правда считалась бы рослой, даже если родилась бы мужчиной. Сложением, однако, может быть уподоблена иве – длинные руки, длинные ноги, сухая, гибкая сила. И правда, веская причина предпочесть укороченной алебарде, типичному женскому оружию, большое копье, которое ей и по росту, и по руке…

– Ну, – ворчит регент, – этому вас учили дома. Но кто вздумал преподавать вам ножевой бой?

– Мой господин и супруг, – склоняет голову женщина, – по молодости полагает, что, хотя кавалерийское копье и хорошо для поля, в коридорах и комнатах в руках женщины уместнее короткие клинки. Меч требует слишком большого простора и излишне заметен. Неразумная, в целом, разделяет это мнение.

– Допустим, согласен. И что вы здесь делаете? – интересуется регент.

– Заседаю в вашем совете, великий господин. Не простому же советнику представлять здесь наши земли, раз уж вы изволили притащить сюда меня.

– Действительно… – морщит лоб правитель островов, – и мы запоздали с началом.

Вечером регент изволит пить чай у другой женщины, которую очень мало кто на свете смеет звать прежним именем О-Нэ, ибо кто рискнет обратиться так к госпоже Присолнечной?

– Я хорошо выбрал, – улыбается регент. – Именно тот заложник что нужно.

– Вы считаете, ее муж не станет ею жертвовать?

– Я считаю, что он пять раз задумается, прежде чем ею пожертвовать, – отзывается регент и поясняет: – Ему двадцать три. Ей двадцать два. И они уже похожи, как мы с тобой. – Регент смотрит на жену; с которой прожил, страшно сказать, тридцать лет. – У них даже маски почти одинаковые. А что они ночуют в разных комнатах, так разве важно, кто с кем и как делит и не делит изголовье? Это брак по любви. Ее муж будет осторожен с ее жизнью, а большего мне и не требуется: я сильнее, и время работает на меня.

Далеко, в другом крыле, очень красивая женщина поднимает голову от бумаг.

«Мы и вправду похожи, Обезьяна. Еще и в том, что нас недооценивают даже те, кто оценивает нас высоко. Одень компетентность в красное и белое, вооружи ее копьем, надели откровенной ядовитой речью – и ее силой приволокут в дом, выделят денег на содержание и позволят узнавать, как управлять не просто северной частью островов, а всеми островами. Мы ведь этого пока не умеем, мой супруг и я, нам негде и некогда было учиться. Радуйся, регент, тебе действительно не стоит ждать мятежа, если только не выпадет слишком удобный случай. Не стоит – в следующие несколько лет. Мы можем ждать, время работает на нас».

Молодой месяц в окне улыбается ей в ответ.

6. Сказка о храбром зайце

1600 год, осень


– В старину это было, в далекую старину.

Жили-были старик со старухой. Каждый день старик трудился не покладая рук, но что бы он ни сеял, приходил злобный старый тануки и все портил. Но старик не отчаивался. Однажды пошел он сеять. Бросает зерна и поет песенку:

Посажу одно зерно,

Уродится тысяча.

Посажу два зерна,

Уродится десять тысяч.

А чей-то голос ему отвечает:

Уродит одно зерно

Много-много лишь одно.

Дотемна трудись впустую.

Присмотрелся старик, а на корневище дерева сидит барсук и насмехается. Понял он, кто портит его поле, и решил наказать дрянного барсучишку. На другое утро пришел он на поле и густо намазал корневище сосновой смолой. А потом принялся работать и песенку напевать. Барсук снова залез на прежнее место и давай насмехаться. А старик как бросится на него:

– Ага, попался, негодник!

Хотел было барсук убежать, да прилип накрепко. Связал старик барсука крепко-крепко лозами, принес домой, подвесил под застрехой и говорит жене:

– Вот, поймал я злого барсука, что разорял наше поле. Сварим вечером из него похлебку.

И ушел снова в поле. А старуха принялась толочь рис в ступке. Барсук ей и говорит:

– Тяжело, бабушка, в твои годы рис толочь! Развяжи меня, я тебе помогу.

– Да меня старик заругает!

– Не узнает он! Как натолку рис, ты меня снова свяжешь.

Обманул хитрый барсук глупую старуху. Развязала она его, а он взял у нее пестик, да и пришиб до смерти. А сам запел:

– Ты не сваришь, дедушка,

Суп из барсука.

Свари лучше бабушку

И покушай всласть!

И удрал в горы.

Приходит старик – глядь, барсука нет, а старуха мертвая лежит… Не плачь, не плачь, мой мальчик! Все будет хорошо – придет с гор храбрый заяц, уж он-то отомстит злому тануки, уж он заставит барсучишку помучаться, а там негоднику и вовсе конец придет. Но про это завтра… поздно уже. Глазки слипаются? Вот и спи, сынок.

Женщина с нежностью смотрит на уснувшего мальчика, потом поднимается. Ночь у постели молодого господина проведут няньки, а ей пора заняться делами. Но перед этим немного отдохнуть. Дамы и девицы, услужающие ей, сопровождают госпожу до спальни. Ясно, что князь Мори сегодня уже не появится, – иначе бы ей доложили. Час поздний, и за стенами замка льет дождь. Ничего, завтра ему не отвертеться от встречи под предлогом непогоды. Что ж, пусть эти бездельницы помогут переменить одежду на ночное кимоно и принесут сладкого сакэ. От него лучше спится, а бессонница вредна для здоровья и красоты. И некому рассказывать ей сказки, чтобы лучше спалось. Некому с тех пор, как матушка и отчим лишили себя жизни.

В нашей сказке все по-другому, мой мальчик. Барсук уже сдох, а старуха до сих пор жива. Старик ни за что не хотел избавиться от нее, хотя какая польза от подурневшей, старой и бесплодной жены? Это, верно, был старческий каприз. И не говорите, что старуха была помощницей и сподвижницей мужа с тех пор, как он начинал свой путь к власти. Предназначение женщины не в этом! Если б женщин ценили за успехи в финансовых и торговых делах, то ее муж не проводил бы все ночи с теми, кто моложе и красивей! Что ж, сама виновата. Мнила себя умнее всех, но разумом ущербна. Теперь бесплодная жена – никчемная монахиня в храме Сан-бонги, а мать юного господина – владычица в Осакском замке. И уничтожит все препятствия, которые помешают ее сыну править страной. Кто способен это совершить как не она, наследница великого Оды?

Никто из детей славного Нобунаги не смог сравниться талантами с отцом. Только она, дочь его сестры. Стоит лишь вспомнить, какой путь она прошла, заставив забыть, что О-Тятя – дочь князя Азаи, который всего-то и сумел, что по-глупому проиграть свою жизнь Оде. И что она – падчерица Сибаты, столь же глупо проигравшего Тоётоми Хидэёси. Люди должны помнить, что она, Ёдо-доно – племянница Оды Нобунаги, Демона-повелителя Шестого Неба. Только это имеет значение. Тоётоми Хидэёси, какой бы властью он ни обладал, из-за низкого происхождения не мог зваться сёгуном. А вот Хидэёри, кровный наследник Оды – может. И будет.

Правда, сестрица Го замужем за проклятым Хидэтадой, и ее дети… ладно, с этим мы разберемся позже.

Многие сломались бы на ее месте. Но только не Ёдо. Потеряв все, она решила заполучить все. Этим миром правят мужчины? Значит, надо научиться править мужчинами. Тем более что это просто. Очень просто, если тебе даны красота и ум. Заполучить сластолюбивого старика, начинавшего службу у Оды с того, что носил за господином сандалии, было нетрудно. Гораздо сложнее было стать главной среди сотен окружавших его женщин. Единственной. А для этого надо было уметь не складывать циферки и торговать шелком. Надо родить сына. Ибо правитель без наследника – ничто.

И если какие-то барсучишки думали, что смогут разрушить то, что она с таким трудом создавала, то они ошибались. Небеса уже явно показали свое благоволение, убрав с пути Иэясу. Правда, армия Восточной коалиции, по последним сведениям, выступила к столице, но главные силы Западной коалиции в сохранности и уже здесь. А главное – есть возможность заставить врага подчиниться. Может, тайко и был глуп в том, что касалось женщин, но во всем прочем он толк понимал. Не зря же он потребовал заложников от всех княжеских семей.

Заложники. Исида сделал большую ошибку, оставив их в городе, следовало всех отправить в замок прежде, чем выступать. Но Мицунари стал слишком осторожен после случая с женой князя Хосокавы. Еще одна его ошибка. Он счел, будто ее без труда можно будет захватить, поскольку она исповедует глупую заморскую веру, запрещающую убивать себя.

Грасия Хосокава, однако, нашла способ обойти запрет, приказав старшему самураю мужа лишить себя жизни. И никто так не ликовал при этом известии, как Ёдо. И как иначе?! Как не радоваться смерти той, что была отродьем проклятого Акети, убийцы великого Оды?! Но Исида после этого почему-то не посмел применить к прочим заложникам решительные меры. Хотя обычно подобная слабость была не в его натуре.

Ошибкой, ошибкой было во всем довериться Исиде! Ёдо слишком привыкла на него полагаться. Она знала, что многие считают их любовниками, и, пожалуй, не возражала бы, стань это правдой, ибо изрядно бы упростило некоторые вещи. Увы, фанатическая преданность Исиды дому Тоётоми мешала ему принять очевидное. С другой стороны, благодаря этой преданности Ёдо могла быть уверена: Исида не совершит ничего, что пошло бы во вред ее мальчику.

И напрасно. Сначала эта нелепая, непростительная мягкость по отношению к заложникам… а потом проигранное сражение.

Но еще не все потеряно. Ничего еще не потеряно, хотя кругом предатели и неблагодарные твари. Только нельзя проявлять слабость. Тогда она заставит быть сильными других. Но, всемилостивые небеса, как же тяжко! Почему она, рожденная нежной и хрупкой, обязана быть отважнее и умнее мужчин?

Потому что у нее есть сын. И сыну ее предназначено править страной. Ради этого она все выдержит.

За стеной продолжает лить мерзкий, тяжелый дождь. Кувшинчик из-под сакэ пуст, и угли в жаровне едва тлеют. Глубокая ночь… А завтра все решится. Да. Все решится завтра.


Когда говорят «Мори Тэрумото» – представляют себе кого-то большого, вальяжного, в полном осознании своей значимости. Как же, внук великого Мотонари, повелитель Запада, член регентского совета! И, если не знают, как и куда смотреть, путают главу клана с его дядьями. А Тэрумото в плечах поуже, лицом потоньше, да и не так уж стар – пятидесяти нет. А что медлителен и осторожен, так не возраст, которого пока нет, и не лишний вес, которого никогда не было, тому причина, а привычка. Трудно неосторожному править кланом, где самый талантливый – не он. Трудно сохранить свое в поле, которое рождает военных гениев, как нанялось… А ты-то посредственность, а все твои вассалы помнят деда, который был чем и кем угодно, только не посредственностью. Осторожному тоже трудно, но осторожный может посмотреть, попробовать, просчитать варианты, отступить, если слишком опасно, договориться. Выжить может осторожный, даже если он не гений. Выиграть – не сможет, но ему и не надо. Подрастут дети, племянники, младшие кузены. Может быть, кто-нибудь из них. Потом.

И теперь господин Тэрумото вовсе не тянул, не собирался с духом. Он ждал. Он думал и ждал. Время великого господина регента было хорошим временем для Мори, много прибыли недорогой ценой. Даже война в Чосоне была недорогой ценой: армия, которая не воюет, забывает, как воевать. Если бы не заморские затеи господина регента, не было бы у Мори войска, знающего, как вести себя под артиллерийским обстрелом, и много чего прочего знающего, не было бы кузена Хидэмо-то, настоящего полководца… И это Хидэмото после совещания перед сражением сказал двоюродному брату и господину: «Нам следует быть готовыми ко всему. Ночная атака – оружие слабейшего, его последний шанс на выигрыш. По численности наши армии равны, позиция лучше у нас, а Укита предлагает ночную атаку, Симадзу, который видел больше войны, чем мы все, вместе взятые, его поддерживает, и помешанный на точных маневрах Исида Мицунари с ними не спорит. Кто-то предал. Кто-то пошел на соглашение с Иэясу. Кто-то… и они не знают кто. Напасть ночью – сбросить доску со стола, перемешать камешки, но от простого перемешивания камень не обязательно сменит цвет. Здесь все подозревают всех, могут ударить – по соглашению с Иэясу, по ошибке, из страха… Нам следует держать дистанцию до последнего и быть готовыми».

Хидэмото был прав. Они удержали дистанцию, вовремя поняли, что бой проигран, – и ушли. Успели.

Теперь нужно было ждать, потому что Уэсуги держат территорию в миллион коку, как и сам Мори, – а значит, в крайности способны в одиночку выставить под сто тысяч войска. Если захотят, смогут и успеют. Если им не связали каким-то образом руки. Если с ними не договорились… потому что Исида исчез – ранен, мертв, захвачен, скрывается? – а связующим звеном был он. Ждать, потому что Восточная коалиция в ближайшее время может рассыпаться на куски и на какое-то время забыть о противнике. Ждать, потому что приемный сын дяди, Кобаякава Хидэаки, предатель, подаривший мертвому Иэясу победу, не особенно тверд характером, не имеет связей в лагере противника, не умеет действовать без внешней опоры… и в ближайшее время пойдет опору искать. Ждать сведений, послов, договоров, предложений, военных рапортов, донесений шпионов. Мори Тэрумото – посредственность, не его дело творить мир в тумане. Но ему хватит войск, людей, командиров и, да, ума, чтобы уцелеть, когда туман рассеется.

А госпожа мать наследника, хозяйка замка Ёдо, хочет не выжить, не сохранить свое, не уберечь сына. Она хочет власти, а власть понимает просто. Власть – это когда нога стоит на горле и может в любой момент оборвать дыхание. Мори Тэрумото, сын своего отца, внук своего деда, мог только сожалеть, что за превратностями войны девочке хорошего рода не удалось получить воспитания, достойного ее крови. Потому что власть – это когда твои распоряжения выполняют сегодня и будут выполнять завтра. И послезавтра. И через десять лет. Потому отдавать придется не меньше, чем берешь. Те, кто не понимает, однажды отдают приказ и… Но это – беды госпожи Ёдогими. Беда Мори Тэрумото в том, что ему нужен маленький господин Хидэёри. При самом приятном обороте событий – нужен как штандарт, как символ, как средство сохранить в стране мир, к вящей пользе клана. При худшем – как разменная монета. Нет, ничего дурного, просто в рядах Восточной коалиции достаточно лоялистов дома Тоётоми, и кого-то из них – или нескольких – можно поманить высоким званием опекуна, старшины регентского совета. Мори Тэрумото не обязательно быть первым. Выжить – обязательно. Дед знал, что Тэрумото – посредственность, дед простит ему все, кроме смерти.

Вот только юного господина Тэрумото, явившись в замок, и не увидит. Он откладывал эту встречу, сколько мог, откладывал, сколько дозволяли приличия.

Но госпожа Ёдо нарушила приличия демонстративно. Она приняла князя Мори одна. Место, предназначенное для юного господина, пустовало.

– А для чего вам встречаться с господином? – заявила Ёдо. – Что вы можете ему представить? Реляцию о разгроме противника? Голову барсука?

– Барсук мертв, – отвечал князь, скрывая возмущение, которое вызвал у него этот приступ женской ярости. Но если Ёдо не знает приличий, он намерен их соблюдать. – А я привел к стенам Осаки армию, способную защитить столицу и господина.

– Если вы так хотели защищать господина, вам вообще не следовало покидать Осаку!

Вот тут она права, подумал Тэрумото. Если б он не выступил вместе с основными силами, а остался здесь, то сейчас, по крайней мере, полностью бы контролировал ситуацию.

– Юный господин не примет вас, пока вы не выполните его приказа! Вы должны немедленно – слышите, немедленно! – доставить в замок родственников всех сторонников Восточной коалиции! Заложники есть заложники! Они не должны быть на свободе!

– Это приказ господина Хидэёри или ваш?

– Какая разница? Этот приказ позволит нам диктовать мятежникам условия. Не проявляйте слабости! У вас тысячи воинов, а там только женщины и дети!

– Это женщины и дети знатнейших семейств Присолнечной. У них есть свои воины. И отличные воины. А некоторые из них хорошо укрепили свои жилища.

– Вы о Северном квартале? Именно его обитатели нам нужнее всего. Те заложницы с севера, что верны Тоётоми, сами явились в замок, как госпожа О-Кику…

«Возможно, дело не в верности, – отметил про себя Мори. – Возможно, княгиня Уэсуги понимает, что для нее здесь безопаснее».

– …а остальные должны быть доставлены сюда, желают они того или нет! И жалкие стены не дадут им защиты!

– Если они захотят сопротивляться, они будут сопротивляться. И кровь зальет всю столицу.

– Что за полководец, который боится крови? – Ёдо возвысила голос. – Теперь я понимаю, почему вы оставили поле боя мятежникам. Что за времена настали, если женщина должна показывать мужчинам пример, как быть сильной? Но у меня были хорошие учителя. Господин тайко никогда не боялся проявлять силу – даже к собственным родичам, если они были повинны в измене. Никто не смел и помыслить о неповиновении, ибо смерть настигала всех чад и домочадцев преступника – вплоть до последней собаки! Злоумышлявших постигала мучительная кара, как того негодяя, что тайко сварил в кипящем масле вместе с малолетним сыном!

О да, достигнув высшей власти, тайко стал именно таков. Но Мори впервые столкнулся с ним, когда Хасиба Хидэёси был одним из полководцев Оды. Может быть, самым удачливым, но лишь одним в ряду. И похоже было, что в войне против клана Мори удача ему изменила. Во всяком случае, противостояние затянулось на много месяцев. И Мори Тэрумото счел, что удача перешла к нему, когда Хидэёси предложил мир на выгодных, казалось, условиях. Тэрумото не знал тогда, что Ода Нобунага мертв и что Хидэёси жизненно необходимо перемирие, чтоб развернуть войска и сокрушить Акети Мицухидэ.

Письмо от Акети к Мори с предложением союза запоздало лишь на несколько дней. Такое же письмо Акети отправил Уэсуги, также воевавшим с Нобунагой. Если бы Хидэёси не успел… если бы Тэрумото не стал торопиться с заключением мира и удержал Хидэёси на месте… кто знает, кто бы сейчас правил Японией? И каких бы высот достиг клан Мори?

Никто не корил Тэрумото – генерал-Обезьяна способен был провести кого угодно и врага сделать союзником, не прибегая к излишнему кровопролитию. Но этот случай научил Мори никогда, никогда не принимать поспешных решений. И сейчас он предоставил Ёдо перечислять кары, а сам тянул время. Взвешивал все за и против.

Ёдогими в упоении вспоминала деяния уже не тайко, а Оды, расписывая, какими казнями он вселял страх в сердцах врагов, вроде истории со злокозненным монахом. Она в ужасе, осознал Мори, а вовсе не в ярости, и просто подстегивает себя подобными примерами. Он же обязан рассуждать трезво. Если заложников доставить в замок без жертв, это может принести выгоду. По крайней мере, от штурма и осады замка противник воздержится. Зато потом… Сейчас лагерь противника напоминает домики, которые строят дети из костяшек для игры в сёги[6]. Щелкни по одному – вся постройка рассыплется. Но захват заложников способен объединить вражеский лагерь в единое целое, хотя бы на время. И никто на другой стороне не простит унижения своих родных. В лучшем случае. Потому что без жертв вряд ли удастся обойтись. В городских усадьбах достаточно умных людей, способных предугадать решение Ёдогими, организовать оборону и постараться продержаться до подхода своих. Да, у него не в пример больше воинов, да, они в конце концов одолеют, но день-другой тот же Северный квартал сопротивляться способен. Он знает этих северян. Даже если бы там не было воинов, даже если бы там были только женщины и дети, они дрались бы яростно и умело. А воины там есть, и опытные, один Хасекура чего стоит… А дальше… Мори припомнил когда-то ходившую по столице фразу Мэго-химэ о том, что сделает ее муж, если с ней здесь случится дурное. Что он выпьет всю кровь из тех, кто к этому хоть краем причастен.

Может, выпить и не выпьет. Но выпустит точно. Опыт есть.

Внезапно он осознал, что Едогими молчит. И смотрит ему в лицо.

– Вы уснули, Морисама? Если вы будете спать и дальше, я передам приказ нашего господина Хидэёри войскам.

И ведь бесполезно говорить ей: «Вы этого не сделаете». Сделает.

– Я сегодня же приму все надлежащие меры, Ёдо-доно.

Он кланяется и встает, прежде чем она успевает его остановить.

Меры действительно надо принимать, только какие? Внутри растет раздражение – направленное не на Ёдо, что с нее взять, на Токугаву Иэясу. Почему он так глупо позволил себя убить? Будь он жив, Мори сдал бы ему столицу, не теряя лица. В конце концов, Иэясу, хотя бы по видимости, также отстаивал права Хидэёри, а Исида, который более всех был против растущей власти Токугавы – сгинул.

А сейчас… неизвестно даже, кому сдаваться.

Не знаешь, как действовать, – действуй по правилам. Знаешь, как действовать, – действуй по правилам. С трудом сдерживаешь ярость, гнев, беспокойство, раздражение, не можешь даже лечь и заснуть – так устал? Действуй по правилам. Там, где подводят люди и вещи, где подводишь ты сам, церемония, правильный порядок не подведут. Этому его дед не учил, этому не нужно было учить, как не нужно учить рыбу дышать водой. Мори Тэрумото возвращается в свое крыло и зовет секретарей. Бумага, кисточка, тушь, привычные формулировки. Князь Мори, регент и председатель регентского совета, просит всех представителей семейств, находящихся ныне в столице, прибыть в замок, ибо в нынешнем неустойчивом положении он не способен иным образом обеспечить их безопасность – а это его прямой долг.

Госпожа Ёдо может кричать, потрясать нагинатой, брызгать слюной. Но так по правилам. Сначала вежливо пригласить. Даже ее муж, регент, начинал с писем. Даже в последние свои годы, когда ему было проще убивать, чем разговаривать, даже когда он был твердо намерен убить, все равно он всегда начинал с писем.

На приглашения менее важным людям Тэрумото просто ставит подпись и печать. Собственные. Ограничиваться секретарскими – невежливо. Важным – пишет сам. Кто важный – тоже решает сам, выбирая из списков. Это привычный, легкий труд, он успокаивает не хуже стрельбы из лука. Мстительная, удачная, веселая мысль догоняет его посреди потока… и это значит, что судорога прошла, разум готов работать.

– Ты пропустил госпожу Кодай-ин, – говорит он старшему секретарю.

Серый секретарь не вскидывается с беспомощным «но она же…» – слишком хорошо выучен.

Вместо этого покаянно кланяется. Конечно же, госпожа Кодай-ин, бывшая госпожа Кита-но-Мандокоро, вдова господина регента, ныне обитающая в храме Сан-бонги, ни по каким правилам заложником быть не может… даже если ее приемный сын и двое племянников воюют за Восток. Но если предлог – безопасность, то не написать ей – оскорбительно.

– Я сам, – говорит Тэрумото и собирает на бумагу предельно вежливые слова. Конечно, госпоже Ёдо передадут. Конечно, она взревнует. А если вдовствующая регентша и впрямь решит перебраться в замок, то руки Мори станут несколько посвободней – женщины будут заняты друг другом…

Руки мерзнут – на дворе глубокая осень. Руки мерзнут, суставы болят, но все следующие письма идут легко и весело. Те, кто прочтут их, поймут: отправитель пребывает в прекрасном настроении и очень уверен в себе. Тоже хорошо.

Еще не все приглашения отправлены, как начинают приходить ответы. На это отчасти и расчет. Те, кто уже получил, передадут соседям, начнут советоваться с союзниками, запугивать оппонентов. Слухи, страхи, палка в муравейнике. Так себя запугают и запутают, как тебе и нарочно не устроить.

В письмах – соглашаются, отговариваются, спрашивают о сроках, тянут время, прощупывают почву… Желтый прямоугольник из храма Санбонги раскрывается почти сам, от первого касания. И не содержит никаких секретов.

Просто госпожа Кодай-ин, скромная монахиня, до которой никому не должно быть никакого дела, просит – когда у такого занятого человека найдется свободное время – посетить ее в ее вдовьем убежище и присоединиться к ней в ее молитвах за благополучие страны и процветание дома Тоётоми.

Двое ее племянников воюют за Восток. Двое за Запад. Ее приемный сын, будь он проклят и будь проклят тот час, когда регент заставил дядю усыновить эту тварь, позор фамилии Кобаякава… Ее приемный сын посещал скромную монахиню перед самым сражением. Госпожа Кодай-ин что-то знает – иначе бы не звала. И то, что она знает, может оказаться полезным. Может быть, кто-то с той стороны уже сделал первый ход.

Надо идти. Тем более что это тоже способ тянуть время.

Дождь прекратился, хотя бы на время. Можно ехать верхом, не опасаясь промокнуть. Негоже главнокомандующему передвигаться в паланкине, как беременной женщине. Даже если ехать надо по столичным улицам, а главнокомандующий – усталый немолодой человек. А сырость, из-за которой ломота в теле усиливается, – в седле ее даже легче перетерпеть.

Разговор с Ёдо-доно состоялся утром, сейчас лишь вечер, но уже темнеет. Что поделать – осень, дни становятся короче, таков порядок, установленный небом, и он непреложен, в отличие от порядков, установленных людьми. С последними можно поспорить. И многие пытаются.

Она боится – мысли Мори возвращаются к вдове регента. Она, безусловно, боится. До недавнего времени, чья бы сторона ни взяла верх, ей ничего не угрожало. Не только из-за племянников. Госпожу Кита-но-Мандокоро связывала давняя дружба с Токугавой Иэясу. Теперь же равновесие нарушено, и об уважении, которые воюющие стороны питают к вдове Хидэёси, могут забыть. А ведь есть еще Ёдо, не к ночи будь помянута. Но все это, вместе взятое, не заставило бы госпожу вдову испугаться. Что-то случилось… что-то важное, и потому Мори поспешает по дороге к храму.

Монахиня Кодай-ин, госпожа Кита-но-Мандокоро, которую еще помнят под именем О-Нэ, дожидается князя Мори Тэрумото в своих покоях при храме. Она тоже устала, эта немолодая уже женщина, которой регент был обязан немалой долей своих успехов. Красавицей, подобной Ёдо, О-Нэ не была даже в юности. Миловидна и привлекательна – это да, это было. Сейчас от этой миловидности не осталось и следа. А ведь она не так стара, Мори знает немало женщин в ее возрасте – не только матерей и бабушек, но и монахинь, чьи лица гладки, округлы и светятся покоем. Черты О-Нэ, напротив, с возрастом сделались вызывающе резкими. И стало так еще до смерти тайко – или Мори обманывает память?

Остроумцы утверждали, именно из-за нее пошла мода на умных жен: господин регент эту моду завел, а остальные подхватили. Впрочем, судя по Ёдо, тот же тайко с этой модой и покончил. Но, так или иначе, Хидэёси не принимал важных решений, не посоветовавшись прежде с ней. О-Нэ известно многое из того, о чем не знал даже Исида. Но какое отношение это имеет к нынешней встрече?

Внезапная мысль: а вдруг она боится не за себя, а за Кобаякаву? Каким бы ни был он гнусным предателем – родная кровь и приемный сын… но тут она вряд ли найдет сочувствие у Мори.

Вполне вероятно… Так думает он, пока они обмениваются всеми словами, что предписывает этикет, но следом женщина произносит нечто, напрочь опровергающее эту догадку.

– Ваша светлость, в моем доме случилась беда, которая может обернуться бедой для всех… для всей Присолнечной. Похищен документ чрезвычайной важности, доверенный мне тайко.

Скажи это кто другой, Мори усмехнулся бы про себя – ох уж эти женские страхи, это желание всегда и во всем преувеличивать! Но к вдове регента это не относится. Ни при каких обстоятельствах.

И она действительно напряжена, едва держит себя в руках – это с ее-то опытом в политике.

– Что за документ, госпожа? – Что бы ни произошло, глава клана Мори обязан сохранять лицо.

– Собственноручное письмо великого господина, написанное мне двадцать второго дня пятого месяца второго года Бунроку.

Очевидно, дата имеет важное значение. Но Мори она не говорит ни о чем. Потом вспоминает: в тот год родился юный господин Хидэёри. Наследник. Дитя закатных лет господина регента, гордость Ёдо-доно. Правда, это произошло позже, несколько позже.

А дальше, она произносит такое, что все самообладание Мори, которое он старательно пестовал десятилетиями, дает сбой.

– «Единственным сыном тайко был Цурумацу. Ребенок, который родится у Тяти, принадлежит только ей»[7].

– Это написал господин тайко? – Голос князя предательски срывается.

– Я уже сказала. Своею рукой. Такое не доверяют секретарям.

Секретарям не доверяют… а ей доверили. Получается… получается… Голова князя готова лопнуть. Получается, что тайко извел прежнего наследника… пролил реки крови… ради младенца, который даже не был его сыном? И все знал?

Мори припоминает все слухи о госпоже Ёдо и Исиде, которые шли из стана противника. Хотя нет… будь это правдой при жизни тайко, Исида давно был бы мертв. Мори припоминает: в тот год, когда родился юный господин, тайко казнил многих из свиты Ёдо-доно… Но никто не придал этому особого значения, таковы были обыкновения регента в последние годы. Но почему, истребив служанок и монахов-заклинателей, Хидэёси оставил в живых изменницу? Опасался позора? Или здесь был какой-то очередной расчет старой Обезьяны? Хидэёси всегда далеко просчитывал ходы, Мори испытал это сам…

А пошло оно все к ёкаям[8]! Главное теперь не это.

– Почему вы не уничтожили письмо?

– Господин регент не приказывал мне этого, – твердо отвечает вдова. – Следовательно, он хотел, чтоб я его сохранила. Кроме того, в нем была гарантия моей жизни.

Ну еще бы. Если бы Ёдогими знала о существовании этого письма… Если б только заподозрила…

– Госпожа Кодай-ин, вы кого-то подозреваете в похищении?

Вдова смотрит в лицо главнокомандующему, во взгляде ее есть нечто птичье.

– Я никого не подозреваю. Я точно знаю.

Мори едва не подскакивает на месте.

– И кто же?

– К сожалению, это особа, которой я полностью доверяла на протяжении многих лет. И она единственная, кто знал о существовании письма, поскольку имела допуск ко всей документации – моей и во многом документации господина регента.

Мори догадывается, о ком речь. Дама Кодзосю, серый призрак в глубине прежней администрации.

– Вчера она покинула храм. Я не обеспокоилась сразу, так как эта особа иногда выходила по делам в город. Но она всегда возвращалась до наступления ночи. Когда стало известно, что она не вернулась и утром, я обеспокоилась и отправила людей искать ее, а сама решила проверить, все ли документы на месте. Слуги никого не нашли, зато я обнаружила пропажу. Затем пришло ваше послание, Тэрумото-сама. Несомненно, это воля Будды, что вы решили обратиться ко мне…

– Прошли сутки… – размышляет Мори, с хрустом стиснув пальцы. – Она могла скрыться или даже покинуть столицу… Кому она могла передать это?

– Возможны разные предположения. Но я припоминаю, что у этой особы, – вдова старательно избегает называть похитительницу по имени, – были связи с кланом Датэ.

– Датэ? Это вряд ли. Одноглазый мог бы причинить немало беспокойства, но он на севере, Уэсуги его не выпустят…

– Как? Ваша разведка ничего не сообщила? – Брови Кодай-ин поднимаются, лицо выражает укоризну, кажется, она готова отчитать главнокомандующего: как так можно, в военное-то время? – Уэсуги разбиты и отступили в Айдзу. А Датэ Масамунэ уже несколько дней находится в лагере Восточной коалиции. Насколько мне известно, советники клана Токугава намерены передать ему командование.

Будь оно все проклято. У этой женщины в сером, сидящей в тиши храма, до сих пор разведка работает лучше, чем у Мори… Работала бы, если б та, кто эту сеть и создала, не предала свою госпожу. Но и не это сейчас главное.

Датэ. Даже и без письма Масамунэ способен был поломать игру, замысленную Мори. Тануки и Дракон годами занимались тем, что подстраивали взаимные каверзы и норовили отхватить друг у друга из-под носа куски посочнее. Но в момент смертельной опасности один мог рассчитывать на другого. И, кажется, смерть Иэясу ничего не изменила. Да, если Токугава по-прежнему имеют поддержку Дата, внести раскол в ряды Восточной коалиции будет гораздо труднее…

Вот только зачем?

Обе стороны клянутся, что сражаются за права наследника Тоётоми. И если выяснится, что Хидэёри вовсе даже не наследник… А если письмо попадет в руки Дата и Токугавы, они уж постараются, чтоб это стало известно всем и каждому…

А оно попадет. Не сам ли Мори говорил нынче утром, что у северян в столице достаточно людей? И жена Одноглазого наверняка найдет способ передать послание мужу. Уже нашла. Сутки миновали, отправлять погоню бессмысленно. А дальше… Удастся ли забрать заложников в замок, разразятся ли бои в городе – не имеет значения. Через несколько дней армия Восточной коалиции подойдет к столице. Но прежде нее доберутся опасные слухи. И все рухнет.

Конечно, многие не поверят. Или поверят не сразу. Господин регент пролил реки крови, чтобы укрепить право наследования Хидэёри. Нет, не все будут готовы сложить оружие. Но боевой дух это пропавшее письмо убьет напрочь.

У Мори нет сил, чтобы гневаться на собеседницу, выпустившую из рук преступную тайну.

Ах, господин регент, зачем вы завели обычай всем делиться с женой, в том числе и переживаниями? Сразу видно, что простолюдин по рождению. Никогда не стоит делать подобного.

Но не время сейчас думать об этом. Мори Тэрумото попал между жерновами, но не допустит, чтоб его перемололи.

– Значит, вы полагаете, что командование будет в руках Датэ?

– Не дело монахини – судить о делах военных. Но так сообщают достойные доверия люди.

– Благодарю вас, что не скрыли от меня эти сведения. Не сомневайтесь, я приму необходимые меры.

Он не хотел принимать поспешных решений – но и медлить тоже нельзя. Необходимо немедленно посоветоваться с кузеном Хидэмото. Хотя и так можно догадаться, что тот присоветует.

Однако Хидэмото первым дал знать о себе. У входа князя дожидался гонец. Снова шел дождь, на сей раз мелкий, дробный, и клановый флажок, прикрепленный к легким доспехам, поник, как осенний лист. Тэрумото взял послание из его рук, пробежал глазами.

Определенно небеса еще не исчерпали список испытаний для Мори. Письмо Хидэмото тоже было не из тех, что доверяют секретарям, но совсем другого рода.

«Брат, срочно приезжай в лагерь. Есть вести об Исиде».

7. Две разновидности демонов

Человек ест, медленно и аккуратно, очень маленькими порциями, тщательно пережевывает, оценивает все градации вкуса. Запивает супом. Тому, кто голодал, не стоит есть сразу много. Так можно даже умереть. С другой стороны, нужно восстанавливать силы, а неизвестно, когда в следующий раз приведется случай. Нынешнему ужину можно доверять, несмотря на странный вкус и то, что часть ингредиентов он попросту не узнает. Отравы нет и быть не может. Временный хозяин покоев слишком любит кровь, чтобы травить людей, полностью находящихся в его власти.

Человек откладывает палочки, отпивает воды из плошки – здесь знают, что он не любит сакэ, – и искренне говорит:

– Очень вкусно. – а потом добавляет: – Но с соусом к рыбе что-то не так.

Привычка говорить правду, так, как он ее видит, нажила ему много врагов и, возможно, погубила его дело, но сейчас уже не было смысла от нее отказываться.

– Это не соус, – вяло отвечают из темного угла, где сходятся перегородки. – Тут просто нужен коричневый рис, но вы могли это неправильно понять.

Тут абсурд ситуации пронимает гостя целиком, и некоторое время он заливается непростительно невежливым хохотом. Вокруг – гражданская война. На кону жизни всех. Вся старая вражда, вся старая ненависть полезла из щелей, потекла кровью под ворота… А этот, этот – как его назвать-то? – озабочен тем, что товар, который ему предали и продали, – и задешево продали, кстати, – может неправильно оценить поданный ему нешелушеный рис, крестьянскую еду. Всему положен предел на свете, и только у человеческой глупости нет предела. Последнее он говорит вслух.

В углу что-то звенит и булькает. И то правда, зачем отвечать, когда можно убить.

– Что с теми людьми…

– С теми крестьянами, что выдали вас? Награду получат, обещано же. Все понимают, что это вы им посоветовали, когда поняли, что не уйти. Но это им не в упрек, наоборот.

Вот, значит, как…

– А Мори?

– А что Мори? Вы до Осаки не добрались, Мори вас и не видел. Его люди передали нам самозванца, который пытался возмутить столицу. Мори, конечно, счастлив, что это был самозванец…

Гость снова смеется, теперь уже с большой долей злобы.

– Нет, право… Вы здесь все клялись в верности дому Тоётоми. И все его предали. И теперь лжете как малые дети, чтобы один предатель мог сохранить чуть побольше лица, перед другими предателями, как будто это может помочь ему или вам.

Если бы под Сэкигахарой Мори вступил в бой, думает человек, мы бы, скорее всего, победили. Глупо было ожидать, что недополководец, который сломался тогда, сохранит мужество потом, в ситуации куда менее выигрышной. Следовало убить его и иметь дело с Хидэмото, благо он хотя бы не трус. Еще одна ошибка. Но эти…

– Чаю хотите? – спрашивают из угла. Ответа не дожидаются, что-то шуршит, едет перегородка, перед гостем, как по волшебству, возникает трехногий поднос с чайником и еще один, маленький, с чашкой.

Человек не спорит. Чай – это хорошо. Горячий чай. Так легче не заснуть и вообще легче. Вряд ли он сумеет и успеет что-нибудь сделать – слишком ослаб и устал, да и следят за ним внимательно, но он точно попробует. В конце концов, что он теряет?

– Дом Тоётоми… – Человек совершенно не удивлен, что господское место на возвышении пусто, а его нынешний собеседник, кажется, даже не сидит, а лежит там, где тень укрывает его полностью. Он ничему не удивляется – с этой стороны. – Дом Тоётоми мертв. И в могилу его уложили вы с вашим регентом, когда убили господина советника и истребили его семью.

– Значит… – Металлическая чашка тянет пальцы вниз. Даже она теперь слишком тяжела. Вот что речь зайдет о событиях шестилетней давности, человек не ждал. О событиях шестилетней давности, когда тайко вычеркнул из числа живых своего племянника Хидэцугу и весь его род. Официально – за попытку захватить власть. Неофициально – чтобы раз и навсегда расчистить дорогу собственному сыну. – Значит, я не ошибся и заговор все-таки был.

– Какое там, – кашляют ему. – Если бы он был, мы бы с вами не разговаривали. Хидэцугу мне не верил. Он верил регенту, верил здравому смыслу и не верил никаким моим расчетам. Почти до последнего считал, что дядя, который сам назначил его наследником, не будет посягать на его жизнь… А потом стало поздно. Он не верил мне, – повторили в темноте, – но он меня не выдал. Его я мог бы терпеть.

Вранье, думает человек. Никого бы ты не мог и не стал терпеть. Господин регент трижды щадил тебя, думая, что ты это оценишь. Пустые мечты, дикие звери – и те благодарней. Ах, если бы он снял с тебя голову десять лет назад, когда я ему это впервые посоветовал, – и ведь почти удалось убедить…

Конечно, он произносит и это тоже.

Тень у двери, до того неслышная и почти невидимая, позволяет себе коротко рассмеяться. Первой, в нарушение правил. Впрочем, кому и когда здесь были интересны правила? Впрочем, не гостю на это жаловаться, по правилам его должны были держать спеленатым в кокон, а так у него свободны руки, а значит, есть кое-какие шансы, на многое.

– «Почти» в таких делах не считается. О, вы, кажется, последний, кто не читал. Дай ему.

Прямоугольник письма лежит на раскрытом веере – вежливость, дистанция и предосторожность. Приятно, когда тебя так уважают, даже сейчас. Потом все мысли уходят и остаются только слова письма. Но пока сердце справляется с содержанием, глаза отмечают, что бумагу разгибали всего несколько раз, что она не лежала под прессом уже сложенной и не пахнет книжной пылью, что непременно случилось бы с документом, пролежавшим в архиве семь лет, что почерк отличается в мелких деталях, что печать…

Его армия разбита, замок взят, большая часть родни, вероятно, мертва, его руки слушаются с опозданием, а в ушах стоит высокий медленный звон, но хорошо знать, что последняя линия обороны держится даже сейчас. Разум, внимание, память. Не отнимешь.

– Плохая подделка, – говорит человек.

– Нет. Хорошая копия.

Этот удар пробивает защиту, проходит насквозь, это даже хуже чем… (Голос в голове повторяет игру в вопросы и ответы: «Сима?» – «Арьергард». – «Биттю?» – «Арьергард». – «Обата?» – «Искал вас в нашем лагере, схвачен, отпущен, понял, что стал опасен для вас, покончил с собой…» – «Старший брат?» – «Убит при штурме Саваямы». – «Отец?» – «Покончил с собой». И, конечно, он спросил о своих людях – первыми. На поле боя, среди многих тысяч, они могли уцелеть. Семья уцелеть не могла.)

Человек смотрит на письмо. Он подозревал, он всегда подозревал. Очень уж не в срок, по всем расчетам, родился ребенок. Вот чего он не подозревал, так это что господин регент способен доверить такие слова бумаге.

– Даже если и копия, что здесь страшного? – пожимает он плечами. – Великий господин был суеверен и уже потерял одного сына. Он всего лишь пытался по-своему отвести беду, отвратить сглаз. Он и первое имя ребенку дал обережное – Хирои, «найденыш», «подкидыш». Боялся, что позавидуют и отнимут. Так и тут. Если вы попытаетесь на этом что-то построить, над вами посмеются, и только.

Катакура Кагецуна, тень, качает головой.

– Если осмелюсь сказать, не посмеются. Потому что, как только начнут вспоминать, вспомнят о том, что ее милость хозяйка замка Ёдо не изволила сопровождать великого господина регента в Нагою, где он изволил пребывать все то время, в которое мог быть зачат господин Хидэёри. Вам тогда было не до того, господин старший администратор, вы отвечали за снабжение армии, но весь этот срок досуг господина регента изволила скрашивать дама Кёгоку и несколько особ рангом пониже… И свидетелей отыщется достаточно.

– Вы знали, – заключил человек.

Господин регент очень любил сына. Господин регент от счастья безумствовал на всю страну. Господин регент издал закон, запрещающий всем на свете, кроме него, целовать наследника в губы… Господин регент упустил из виду, что в Присолнечной не только у него есть глаза. А он, Исида, в этот раз не смог помочь своему господину, потому что ничего не знал…

– Если осмелюсь сказать, наши войска были частью гарнизона Нагои в это самое время.

– Вы знали. А господин Токугава…

– Иэясу, – отозвались из угла, – знал все, что знал я. Но я искал доказательств, а он нет. Я не поручусь, что он сделал бы через десять лет – к власти привыкают, но, что бы вы себе ни думали, в эту кампанию он… – шорох и хруст, – не собирался воевать с господином Хидэёри.

Временный хозяин дома медленно выходит на свет, и этот свет ему не благоволит. Изжелта-серое лицо, темные пятна под глазами и на висках, левая рука висит на повязке: ах, вот почему он так там неуклюже ворочался. Выражения на лице нет, видно, нет сил рисовать. Только одежда, как всегда, идет всеми цветами фазаньего хвоста. Мятого хвоста, побывавшего разок в чьей-то пасти.

Человек замечает все это, а сам продолжает думать. В некотором, хорошо знакомом смысле очень удачно, что все настолько потеряно. Настолько пропало. Ему больше не нужно рассуждать как князю и полководцу – за ним никого нет. Перед ним тоже никого и ничего нет, будущее в любом случае пусто. Остается только настоящее и то, что можно сделать в нем. Только личные обязательства.

Письмо, если вдуматься, не такая уж опасность. Правда – это то, что люди хотят видеть правдой. А Хидэёри-незаконорожденный выгоден только дому Токугава. Все остальные предпочли бы видеть мальчика наследником, потому что при нем у них есть шанс выдвинуться, какого не будет при Хидэтаде.

Выгоден дому Токугава и еще почему-то выгоден Датэ. До причин сейчас не доищешься, выдумывать их от себя не стоит, да они и не важны. Хидэтада не только молод – он не ровня своему отцу: если выбить подпорку, долго ли продержится?

Можно ли ее выбить?

Можно попробовать.

У людей плохая память, даже у лучших. Если ты любишь цифры, а не кровь, если как полководец ты предпочитаешь воевать на бумаге, о тебе начинают думать странные вещи. Не вспоминая, что после боя головы адъютантов и личных гонцов недаром оценивают в пять, а то и в десять раз выше прочих. Потому что трудно добыть. И берут в адъютанты и личные гонцы людей, которые довезут приказ, привезут сведения, доедут живыми. В каком угодно случае, хоть наискосок через поле боя, хоть через шестое небо. Люди забыли, кем паренек по имени Сакити начинал при генерале, тогда еще носившем фамилию Хасиба, а не Тоётоми. И эта плохая память теперь может сослужить хорошую службу.

– Все это тоже не очень важно, – констатирует человек. – Кем бы ни был отец мальчика, великий господин регент назвал его наследником. И вы все поклялись служить ему.

– Хорошо звучит, – соглашается враг. – Жаль, что ваш господин регент не решился признать, что кровный отец – не он. И что вместо того, чтобы усыновить ребенка по правилам, просто обманул всех, от кого требовал клятвы. Так что теперь они с чистой душой скажут, что присяга невесть кому не считается. – Он чуть склоняет голову набок. – Должно быть, обидно проиграть войну из-за старческого тщеславия, Исида-доно?

Это предлог. И повод. И… Человек вскидывается, потом оседает назад, будто понимая, что ноги не удержат, дожидается полуслышного движения воздуха – тень у двери решила, что угрозы нет, и снова расслабилась – и в следующий момент летит – через столик, вперед. Да, на семь лет старше. Да, устал, вымотан, не спал, несколько недель очень мало ел… Но зато и приказ никуда доставлять не надо. Достаточно просто убить врага. Впрочем, человек не думает, пока летит. Он в бою вообще не думает, не успевает. Но той, прежней памятью знает: при толике везения убить он сможет. Противник тоже ранен – или болен. Но главное – у него просто нет тех навыков. Они не нужны кавалерийскому командиру, даже если он привык стоять на острие прорыва, даже если он для своей армии – оружие последнего шанса. Ему неоткуда их взять…

И правда. Неоткуда.

Человек приходит в себя от того, что кто-то очень осторожно протирает его лицо мокрым горячим полотенцем. Голова, которая, по идее, должна бы очень болеть, не болит совсем – просто ощущается внутри как масса трубчатого заморского стекла, пронизанного светом.

Он открывает глаза, смотрит мимо пажа на темную тень впереди, – кажется, в неприятной мере целую.

– Мы были совсем не одни. – поясняет враг. – Шаг для вас естественный, выгодный, я бы на вашем месте попробовал обязательно, значит, и вы должны были. Тем более что вы не знали, сколько у вас есть времени. Будете спать или еще чаю?

– А сколько у меня времени? – спрашивает человек. Спать ему не хочется. Чаю ему тоже не хочется. Хотя чаю лучше, раз с другой жидкостью не получилось.

– Не знаю. Вы вообще как, жить хотите? После такого не у всех остается желание.

– И к чему был этот вопрос?

Как будто у кого-то здесь есть выбор. Как будто масса дураков и предателей, которая еще до всего этого пыталась добраться до горла, может вдруг переменить мнение. Как будто Токугава не понимают, что, убив господина Хидэёри и невесть с чего сохранив жизнь ему, они… В общем, самому зарезаться проще и приятнее. Как будто ему придет в голову вообще разговаривать об этом со всякой взбесившейся плесенью…

И, конечно, он говорит.

Множественное движение вокруг. Когда оно заканчивается, у него что-то твердое под спиной, опора под локтем, на расстоянии полусогнутой левой руки новый столик с чайником. Сидеть можно, и даже почти не мутит.

А хозяйское место – чуть впереди. И хозяин медленно проходит туда и садится. Хотя, по его виду судя, он бы лучше обратно в угол.

– Госпожа Го, – сообщает он, – сейчас уговаривает мужа усыновить мальчика. Ей-то он все равно приходится племянником, кто бы ни был его отцом. У Токугава наследует не старший, а тот, кого выберет глава рода, – Хидэтада сам второй сын, так что можно брать без опаски. А кровь хорошая, жалко.

– Могли бы врать получше, – выдыхает человек. – Потому что этого не может быть.

– Почему не может? – наклоняется вперед одноглазый. – Потому что он – угроза? Знаете, в чем наша беда, Исида-доно? Ваша, моя, общая? Мы мирный народ – и чувствительный. Мы не любим убивать, мы не любим воевать, мы понимаем чужие чувства – у нас сердце рвется, когда приходится выбирать. И мы стараемся убивать поменьше. И мы ведем каждую кампанию так, чтобы она стала последней. И мы играем наверняка, не оставляя мстителей на развод. Уничтожаем любые угрозы будущему миру. Запугиваем, чтобы не рискнули сопротивляться. Нарушаем слово, чтобы взять подешевле. Чтобы какой-то раз стал последним. Сколько на вашей памяти их было, этих последних раз, – а вы не так долго живете на свете. А посчитать с Тайра, так смех берет. Вам не надоело? И главное – кто из нас боится смерти? Да что там, кто из нас боится поражения – разве что совсем дети… Или те, кого не стоит брать в расчет. Кто из нас, из людей под нами – до последнего крестьянина, у которого над головой погода, – не ест смерть на завтрак каждый день? И что? Все бессмысленно повторяют слова про бренный мир, подобный горящему дому, – и никто не делает выводов. Крестьяне хотя бы умнее, они научились с этим жить…

Человек тщательнее опирает локоть на подставку и пытается понять, что он только что видел и слышал. Не удается – и он откладывает это на потом. Какое-то «потом» у него явно еще есть. Может быть, оно измеряется днями, но днями, а не часами. От него чего-то хотят, он зачем-то нужен… Это странно, но иначе объяснить не получается. Возможно, ему лгут. Скорее всего, ему лгут, но это тоже хороший признак: мертвецу в таких делах лгать незачем, он очень скоро сам узнает правду. До сих пор человек полагал, что единственный интерес, который у врага может быть к нему, выражается в скорой и неприятной смерти.

– Вы… стали слишком сильны, – говорит он.

– О, а вы просыпаетесь, – почти весело отвечают ему. – Вот уж про кого не подумал бы, что для этого потребуется… Велик мир. Я при вашем регенте не сидел в таком опасном положении, в каком буду через год-полтора после того, как мы победим, – и дальше будет только хуже. Так что я хочу себе пространство для маневра. Я хочу, чтобы Токугава-нынешний быстро стал силен и быстро вырос – и не в моей тени. Так что я намерен подарить ему набор инструментов, годностью лет на десять. Или на пятнадцать?

Логику человек понять не может. Базовые понятия привычны, а вот выводы из них делаются нечеловеческие. Конечно, когда слабый властитель настолько обязан младшему союзнику, который еще и слишком сразу показал свою силу и глубину амбиций прочим союзникам и подданным, это не может кончиться добром. Но естественный вывод – стать этому властителю единственной опорой, а потом, возможно, даже заменить его, а не… Это помимо того, что предлагаемая ситуация абсурдна сама по себе. Проверим.

– А вы принимаете в расчет то, что я ненавижу вас? – Всегда опасался. Всегда хотел видеть мертвым. Теперь – ненавидит.

– Вы – меня? – Ящер хохочет, запрокидывая голову, опрокидывает свой подлокотник, стучит ладонью по дереву, отсмеявшись, долго ищет в складках одежды чистый листок бумаги, вытирает глаз… – Вы – меня? На вас общение с Мори дурно сказывается. Ваша служба регенту стоила мне не меньше дюжины верных людей, двух хороших друзей и союзника, с которым мне нравилось работать. Моей двоюродной сестре было пятнадцать, когда с вашей подачи ее зарезали. Кома-химэ, дочка дядюшки Могами, помните такую? Я с удовольствием написал бы вами стихи, Исида-доно, я даже сохранил бы их на память. Какое это имеет отношение к делу?

– Через год-два вы можете оказаться в еще более опасном положении.

– Попробуйте. – Глядит на него. Одним неживым глазом, а кажется, что двумя. – Со мной, против меня – неважно.

Человек пытается наклониться. Паж-кореец, очень красивый паренек – был бы красивый, если бы не шрам – подскальзывает вперед, наливает чаю, протягивает. Человек отпивает и понимает, что проснулся, видимо, неокончательно. Враг не оскорбился, не отреагировал на угрозу, не стал объяснять… Но чтобы сейчас предъявить то самое письмо, его нужно было не просто украсть. Или выпросить. «О нем нужно было знать. О нем нужно было узнать еще до начала войны. Впрочем, враг всегда знал, что мы делаем. Всегда мог рассчитать свои шаги на время, с точностью до половины дня. Мы думали – я думал! – что ему продают сведения люди на мелких должностях. Оказывается, не только. И не только продают. Сколько у него людей вокруг Хидэтады и прочих его союзников, где они и чем они завязаны, мне заведомо не узнать». Человек смеется про себя. Потом вслух. Вряд ли при самой большой удаче ему суждено дожить до времени, когда это будет главной из его забот – с учетом того, как ненавидят в том лагере его самого, и того, насколько он сам их презирает, даже сейчас.

– Вас, как вас там, конечно, убьют сразу, – говорит тем временем сумасшедший. – Особенно сейчас. Но, понимаете ли, Мори выдал нам самозванца. Самозванца мы и казнили, за самозванство. А что случилось с подлинником, теперь можно решать. Может быть, он просто умер в горах, от холода и потери крови, а потом какой-то мародер на свою беду нашел тело…

– Что будет, если я откажусь?

Тот, на возвышении, пожимает плечами. И не морщится при этом.

– Тело окажется настоящим. Вы думайте, и решайте. Еще подумайте о том, что наш мир, как точно выяснилось, имеет форму шара… и большая его часть покрыта водой.

Одноглазый медленно встает, делает шаг к боковому выходу, потом поворачивается, смотрит куда-то над головой, улыбается одной стороной лица. «Безумен, – думает человек. – Мы всегда пользовались этим словом как ругательством и случайно сказали правду. Ну что ж…»

– И еще подумайте, – слышит человек, – какая будет славная шутка. Разве нет?


Из семейного архива клана Датэ

1590 год

Никто и никогда не сказал бы, что эти двое отражаются друг в друге.

Тот, что сейчас припал к деревянному полу, весь, до конца, уйдя в просьбу, если бы встал, стоял бы как сторожевая башня. На поле боя так и стоит. Если бы танцевал, плыл бы как облако и прически не растрепал. Если бы говорил – вежественно, и учтиво, и убедительно. Говорит. Сдавленно, горестно.

– Господин, помилуйте матушку.

Его господин – на год старше, вот и господин – сидит, привалившись к стене, полувисит на ней. Если бы стояли оба, был бы просителю под подбородок. Битое оспой лицо. Серые пятна под глазами. Правый глаз закрыт. Волосы острижены коротко, хуже, чем у крестьян, торчат в стороны, как у больного, – было бы как у больного, но какой больной оставит от макушки одну длинную, широкую прядь, перевьет ее шелковой лентой, вплетет дешевенькие блестящие камни? Разве что тот, что скорбен – умом.

– Да что с ней будет-то, с матушкой? – отзывается. – Я ее не трону, а от всех прочих она и сама отобьется, если что. Тут повода для горя и просьб не вижу.

– Господин…

И правда, с чего он взял, что старший брат поднимет руку на мать? Матушка переступила все границы, попытавшись своей рукой отравить собственное дитя, – но старший брат границ вовсе не признавал, никаких, никогда. Желай он матушке смерти, не понадобились бы ему ни повод, ни причина. А уж коль он ей смерти не желает, то и покушение, почти удачное, ничего не изменит. Все это кажется понятным и последовательным, когда брат здесь, когда его видишь.

Проситель кланяется еще раз – извиняется, благодарит.

– Садись, поговорим. Что ты знал?

Возможность сесть – время на раздумье. Старший плохо выглядит. Это хорошо. Это прекрасно. «Яд малиновки», щедрой рукой положенный. Семеро из десяти умерли бы. Двое лежали бы пластом, а он плохо выглядит.

– Желал бы сказать, что ничего, господин. – Лгать старшему брату почти всегда неразумно. Лгать ему сейчас – неразумно втройне. – Я знал, что они затевают что-то, матушка, ее сторонники и дядя. Они были обеспокоены тем, что делаете вы. Они были уверены, что вы, на самом деле, намерены противостоять Великому Регенту и погубите дом. Они были рады, что в доме возник раскол, и надеялись что-то из этого извлечь.

Теперь он говорит ровно, отчетливо и спокойно. Умело, как все, что делает. Недаром матушка предпочитает его старшему.

Догадаться, что готовится недоброе, было нетрудно. Матушка боялась, негодовала – и радовалась. У нее появился шанс, у матушки, у госпожи Ёси-химэ, сестры князя, вдовы князя, матери князя… не того князя. Очень сложно убедить кого-то, что твой старший сын – негодный правитель, если за последние пять лет земли у княжества прибавилось вчетверо, а доходов с нее – вдесятеро и почти никто при этом не умер зря. Очень сложно убедить кого-то, что твой старший сын – сумасшедший, если за последние пять лет у него случались сражения, которых он не смог выиграть, но ни одного, которое он бы проиграл. Да, он одевается как три пугала, ведет себя как четыре, не спит с женой и избрал образцом для подражания владыку подземного мира – но за пять лет добром или силой больше половины севера перешло под его руку, и, что важнее, не имело оснований о том жалеть… пока с юга не пришла другая сила и не сказала северо-востоку: «Склоните головы или умрите». Второе не было пустой угрозой: там, где север воевал десятками тысяч, юг, Великий Регент, Тоётоми Хидэёси, с легкостью вывел в поле сотни.

– Я думал, – он продолжает, – что они хотят переворота. Законной смены власти. Что они не рискнут сделать что бы то ни было, за что Регент потом сможет покарать их, изобразив справедливого судью и прибрав княжество к рукам целиком – через их трупы. Я считал, что они будут действовать через совет клана… Я и подумать не мог, что они прибегнут к яду, и так открыто. Я… – он снова распластывается по полу, – недостойный, был глуп и подвел вас, мне нет прощения.

– Сядь.

Господин зябко ведет плечами, берет с подставки чашку, пьет, слегка морщась.

– У тебя время до утра, – сообщает он. – Когда я уеду, тебя не должно быть среди живых. Подробности – на твое усмотрение.

Это… Стены дергаются вправо-влево, ветка в бело-рыжей вазе двоится, потом становится прежней, коричневой сеткой, клеткой для листьев, клеткой, которую нельзя покинуть и остаться в живых, а покидать все равно придется… Это не очень удивительное решение. В конце концов, заговор устроили его именем и в его пользу.

– Вы, – спрашивает он не кланяясь, – не поверили мне, господин?

Господин с усилием встает, делает два шага к окну, греет руки под солнечным светом.

– Поверил. Если бы я тебе не поверил, я бы еще подумал. Ты прав. Хотя бы объяснением я тебе обязан. Если бы это был ты, если бы ты решил, что я заигрался с Регентом, не отвечая на приглашения, не подчиняясь приказам – но и не вступая в войну, что я в этот раз поставил на кон слишком много, что этому пора положить край – и быстро… Если бы ты отравил меня, чтобы приехать в ставку Регента и сказать: «Это было наше внутреннее дело, его больше нет, тот, кто посмел проявить к вам неуважение, мертв, а мы – ваши, располагайте нами». Если бы это ты подтолкнул матушку в ее ненависти и дядю в его страхе – нам было бы о чем говорить сейчас.

– Господин…

– Забудь. Понимаешь, я действительно совершил ошибку, заигрался, да. Слишком долго тянул с ответом. Регент приказал клану Ходзё подчиниться, они ответили отказом, он двинул войска… А я сидел и ждал, смотрел, куда прыгнут Ходзё. Они посылали ко мне людей, просили помощи. Если бы они дрались всерьез, я ответил бы им «да». Вместе у нас было бы четыре шанса из десяти. На полную победу. На выживание – семь, у нас, у них – меньше. Но у нас – твердые семь. Понимаешь, семь. Когда убили отца, у нас не было семи, у нас не было трех, у нас была едва половина одного… А до того… Отец знал, что на нас скоро навалятся. Он вел переговоры с Одой, чтобы стать их рукой на севере, чтобы они дали нам жить – за службу. Вышло иначе. Князь Ода погиб, отца убили, нас прижали к стене, и мы пошли от стены…

«Это лихорадка, – думает сидящий, – это она сейчас говорит со мной».

– Мы выстояли сами, мы выигрывали, и я надеялся, что, если Ходзё не струсят, мы сможем играть дальше. Я на это не рассчитывал, я взял Айдзу так быстро еще и для того, чтобы нам было чем торговаться и что отдавать, если прижмут, но я надеялся на это, и надежда отняла у меня время… Я думал – еще день, еще неделя, и они поймут, что в осаде им не высидеть, драться нужно в поле. Ошибся. Они тоже ошиблись, упустили все время, что было. Они еще живы, еще сидят в своей крепости, но все решено, их раздавят, и Ходзё не бывать нигде. Следующие мы. А нам нужно два-три года, и их негде взять. Сейчас мы можем продержать Регента достаточно долго, чтобы под ним обрушилась власть, – но у нас не получится при этом выжить.

Господин поворачивается, на скулах у него красные пятна, а выражение лица не изменилось, только слова валятся быстро, налетая друг на друга… Замок Курокава вокруг слегка гудит стенами, видно, недоволен, что его брали, оказывается, как разменную фигуру.

– Тогда я решил ехать туда, к Регенту, под Одавару. Кланяться. Был риск, что он из меня сделает пример для прочих, где-то на треть. Немного. А сбылось бы, так голове, которая делает такие ошибки, и не место на плечах. И у меня был наследник. Ты был. Я думал, понимаешь, что ты у меня есть. И когда все случилось, думал, что ты пришел к тем же выводам, что и я.

– Господин, – глухо говорит сидящий, – я хотел бы вас обрадовать, но я не знал. И это правда.

– Я знаю, что правда. Я с тобой с последним разговариваю. Ты надеялся, что будет как всегда: интриги, совет, клика, которая обвалится, когда ты ее не поддержишь. И все обойдется. И я сыт, и матушка цела… Я тоже так думал, тогда, с Хатакэямой. Что этот дурак поймет, что обречен, что у него больше не получится играть на три стороны. Поймет и попросит мира, по-настоящему, – и ничего не случится. А он даже не был моей любимой матушкой, а был – просто жадным соседом, – смеется господин.

«Пять лет назад Хатакэяма не понял, что единственный способ выжить – честно служить нам, – кивает себе сидящий, – он решил, что может выкрутиться. Он назаключал союзов, не заботясь о том, что союзники сожрут его следующим, а потом попытался захватить хорошего заложника. Отца. Отец… погиб. Думать об этом было неприятно даже сейчас. Теперь их никого нет. Ни Хатакэямы, ни большей части его союзников. Но отец погиб. Брат Масамунэ тогда упустил момент, потому что переоценил разумность противника, – а что делал он сам? Ничего. Ему не нужно было, он считался ребенком. Это была защита, для брата и для него самого. Брат в восемнадцать был главой дома, а он в семнадцать – несовершеннолетним. И ни за что не отвечал. Взрослым его назвал брат, сразу после, но он по-прежнему ни за что не отвечал.

– Я таким ошибкам не судья, – говорит брат, – И не в том дело. Я валялся тут три недели с этим ядом, я опоздал безнадежно. К тому времени, как я доеду к Одаваре, крепость, может, вообще падет. Меня там убьют, теперь – двадцать шесть из тридцати, что убьют. Если ты будешь жив, верные тридцать: они решат, что тебя можно согнуть под колено и, значит, дело иметь нужно именно с тобой. Если бы яд подлил ты… Ну что ж, твоя очередь. Хотел – играй. Но какой есть, ты не устоишь – и Датэ конец.

«Если бы это был я. Или если бы я предупредил. Или попытался запретить им. Много "или"».

– Нет наследника – будет смута.

– Не будет. Все, у кого серьезные права, все из партии войны. Все хотят воевать с Регентом больше, чем друг с другом, а он-то понимает, что сам тоже теряет время, которого у него нет… неважно. У тебя его до утра. Мало. Так что…

– Мало, – непочтительно прерывает младший. Короткий меч все время был в рукаве. Рост, сила и скорость…

Господин не уходит от удара, он делает шаг вперед. Мир теряет цвет.

– Ты сказал, – хрипит Датэ Масамити с пола, – что способ – на мое усмотрение.

– Было дело, Дзикумару, – соглашается брат, называет старым, детским именем, а не тем взрослым, что дал сам. И вместо ритуального «прости» говорит вслед: – Увидимся.

8. Кое-что о женских премудростях

Еще недавно этот дом, переполненный людьми, был тих, но готов в любую минуту ощетиниться оружием, огнем, баррикадами. Сегодня здесь столь же людно, но шумно и суматошно. Создают шум и суматоху в основном женщины – кажется, их тут вдвое больше, чем на самом деле.

Пока господин этого дома был занят тем, что наводил порядок в лагере Восточной коалиции, его жена выиграла собственную битву – родила сына.

Казалось бы, особо суетиться вокруг него не с чего. Это второй сын, а если считать старшего, ненаследного Хидэмунэ, и вовсе третий. Но мало ли как может повернуться судьба. Господин Хидэтада тоже был третьим сыном, да еще рожденным наложницей. Но старший сын Иэясу умер, второй попал в череду тех, кого сперва усыновил, а потом передал в другой род покойный тайко. И Хидэтада оказался наследником. Так что все может быть. И шлют госпоже Мэго подарки и поздравления из дружественных домов и домов новоявленных союзников, монахи и монахини являются вознести благодарственные молитвы. А прислуге и стражникам приходится бдеть, ибо мало ли кто может замешаться в эту череду посетителей.

Сегодня день особый: явились посланцы от супруги самого господина Хидэтады, которая на днях прибыла из Эдо.

В военном лагере женщине делать нечего, и многие думали, что госпожа Го отправится прямо в Осакский замок. Та, однако, предпочла городскую усадьбу. И ничего удивительного, что она не замедлила прислать подарки жене главного союзника дома Токугава. Служанки несут короба и свертки, возглавляет их кормилица и нянька детей Хидэтады.

– Она хочет, чтобы эта дама заботилась о младенце во время моего отсутствия. Что это значит? Го желает иметь шпионку в моем доме, или наоборот – предлагает заложницу? – спрашивает она у монахини, появившейся из-за ширмы после ухода посетителей.

– Думаю, ни то, ни другое. Го не похожа на Ёдо, хоть они и родные сестры. И предложение ее является именно тем, чем выглядит.

– Нет уж, примем, одарим и отпустим. Не надо нам чужих кормилиц в доме. Своих хватает. – Она не продолжает, но собеседнице достаточно и легкого намека.

Пока знатные принцессы заняты делами, детей растят няньки, приобретая на господ изрядное влияние – и в руках их оказывается толика власти. Иногда немалая.

В клане Датэ такой вес имеет Ката-доно, сестра Катакуры Кагецуны: она была нянькой нынешнего князя. Но у Мэго-химэ есть собственный опыт. К сожалению.

Собеседница о многом наслышана, но так и не знает точно, была ли замешана кормилица Мэго-химэ в покушении на жизнь князя. Он-то считал, что замешана непосредственно, и кормилица поплатилась жизнью. Теперь Мэго может говорить об этом спокойно, но тогда, десять лет назад, между супругами едва не дошло до смертоубийства, причем с ее, Мэго, стороны.

Посетительница не будет напоминать ей об этом. Неучтиво – да и кто она такая? Ее, по правде говоря, и нет здесь. Официально нет. А неофициально она еще и понимает, что госпожа Го посылала кормилицу от чистого сердца, но всех остальных в том, что гостья не заложница, а Хидэтаду не держат за горло, убедить проще вот так: в тот же день отправив достойную даму восвояси.

– Но нянька не главное, главное – приглашение. Она хочет, чтоб я сопровождала ее во время визита к сестре.

– Вы, разумеется, вправе отказаться. Никто не осудит. Ваше здоровье еще не восстановилась после родов.

– Я не настолько слаба, чтобы лежать в постели. – «А и была бы слаба, – думает собеседница, – вряд ли показала бы это». – К тому же супруга господина Хидэтады не обратилась бы с такой просьбой без необходимости.

Мэго-химэ осведомлена о многом, что происходит в ставке командования. После того, как Мори Тэрумото сдал столицу без боя, гонцы здесь появляются регулярно. Но, разумеется, она не знает всего.

Всего не знает и собеседница. Но ей известно кое-что из того, что княгине Датэ неведомо. И наоборот, возможно, Мэго-химэ осведомлена о том, чего не знает дама Кодзосю.

Монахине лучше не появляться в столице. В Осаке тем более. О том, кто похитил письмо регента, широко известно. Она сама позаботилась, чтоб это стало известно. Но она также умеет быть незаметной. И те, кто следит за домом, – а за ним, безусловно, следят, – не обратят внимания на еще одну служительницу Будды, что надеется выгадать награду, вознеся молитвы за новорожденного.

– Да. К сожалению, власть господина Хидэтады еще не упрочилась. Даже среди его ближайших сторонников нет единства, что уж говорить об остальных.

– Я знаю. Некоторых пришлось приводить к миру силой.

– Не только. Один из ближайших советников покойного Иэясу-доно счел, что ваш супруг получил слишком много власти, и посоветовал Хидэтаде убить его прежде, чем господин Датэ сам посягнет на титул сёгуна. Мы все знаем, что сёгунами избираются лишь потомки Тайра и Минамото. Даже господин Ода изволил некогда приписать себе родство с Тайра. Среди потомков Минамото же первые нынче – Токугава. Давний обычай, очень давний. Однако ж, сказал наставник Тэнкай, во времена регентов Ходзё, помимо сёгунов из числа имперских принцев, было также два сёгуна из Фудзивара. Северных Фудзивара. И неважно, что воинские роды востока не были ими довольны и сочли нужным от них избавиться, правление их не прославлено, и мало кто из живущих помнит об их существовании. Прецедент существует, и никак не может быть такого, чтобы господин Датэ, столь скрупулезно подчеркивающий свою принадлежность к Северным Фудзивара, не знал об этом.

«Да, прошли те времена, когда Датэ-доно в столице считали неотесанным северным варваром. Возможно, так было удобнее… – думает княгиня. – Господин Тэнкай умен. К счастью, он недостаточно умен, иначе вспомнил бы, что в те времена, когда два представителя рода Фудзивара подряд – кстати, вовсе не из нашей ветви, из родственной, но не из нашей, – стали сёгунами, эта должность не была наследственной. Она сделалась ею потом, при сёгунской династии Асикага, а в те времена она была выборной. Выборной она была. Небесный Правитель назначал того, кого было согласно принять войско. Как хорошо, что никто пока не напомнил Хидэтаде из рода Токугава, потомку Нитта, потомку Асикага, о том, чем на самом деле пахнет этот прецедент».

– Насколько мне известно, – говорит она вслух, – в ответ на это господин Хидэтада отослал преподобного Тэнкая с дипломатическим поручением. Куда-то далеко, едва ли не за море.

– Не совсем так. Видите ли, когда господин Хидэтада отверг предложение преподобного, тот все же устроил покушение.

Дама Кодзосю не уточняет, кто предупредил князя, а возможно, и Хидэтаду, и чем закончилось покушение для Тэнкая.

– Значит, это решено скрыть, – медленно произносит Мэго.

– Да. Как видите, Токугаве жизненно необходима поддержка клана Датэ.

– А из этого следует, что я должна так же поддерживать принцессу Го, как мой муж – господина Хидэтаду. Особенно теперь, когда клан Токугава решил принять к себе юного Хидэёри. Его мать как будто согласна. Она удаляется в монастырь, а перед этим устраивает пир в честь сестры. И Го-химэ просит меня сопровождать ее.

– Решение Едо, то есть госпожи Дайко-ин – таково ее имя в монашестве, если память мне не лжет, представляется наиболее разумным.

– Разумным? Мы говорим о Ёдо? – Мэго усмехается.

– Ее мать предпочла совершить сэппуку вместе с мужем, когда тот потерпел поражение. Хотя госпожу О-Ити, зная ее обстоятельства, никто не осудил бы, если б она выбрала жизнь, – и уж ее-то Хидэёси пощадил бы наверняка, – говорит Кодзосю.

– Но у нее была гордость. И гордость не позволила госпоже О-Ити остаться в живых. Не может же быть, чтоб О-Тятя ничего не унаследовала от матери?

Дама Кодзосю предпочитает не отвечать на этот вопрос.

– Так вы поедете?

– Безусловно, поеду.

– К сожалению, я не смогу вас сопровождать.

– Это понятно. Для вас там опаснее, чем для меня.

Мэго-химэ не вполне убеждена в сказанном. У нее слабое, но отчетливое предчувствие грядущей опасности. Она не может объяснить, чем это вызвано. Гарнизон в Осакском замке полностью заменен, господин Хонда лично этим озаботился. При Ёдо оставили только женщин. А при госпоже Го будет большая свита. Нет, нападения опасаться не приходится. Откуда же это чувство?

Опасность.

А от опасности в клане Датэ не бегают. Ни мужчины, ни женщины, ни дети.

Госпожа Го, или О-Эйо, как ее называли официально, выглядела старше своей сестры, хотя была младшей из принцесс клана Азаи, уничтоженного Одой. Судьба ее также сложилась непросто. Еще девочкой ее выдали замуж в клан Сайго, но вскоре брак был расторгнут по приказу регента. Хидэёси решил, что будет лучше, если племянница Оды Нобунаги станет женой одного из его собственных племянников. К счастью, второй супруг Го успел умереть своей смертью до того, как тайко начал наводить порядок среди наследников наиболее радикальными способами. Таким образом, Токугава Хидэтада стал ее третьим мужем. Он был младше Го на шесть лет, но, судя по неуклонно увеличивающемуся количеству детей, браку это обстоятельство нисколько не мешало. Пока у них были только дочери, но в том, что сыновья воспоследуют, никто не сомневался. Занятая заботами о детях и уверенная в привязанности мужа, Го не уделяла столько внимания собственной наружности, как Ёдо.

Впрочем, теперь и Ёдо надлежало забыть о том, как холить и лелеять свою красоту. После смерти регента она, как требовал обычай от знатных вдов, приняла монашество. Но, согласно тому же обычаю, такие монахини вовсе не обязательно должны были удаляться от мира, и Ёдо вела прежний образ жизни. Даже ее монашеское имя – Дайко-ин – не было в употреблении.

Но так не останется. Теперь ее роскошные волосы упадут под бритвой, а голову укроет капюшон. Шелковые одежды сменит грубая ряса. Она покинет замок и отправится в храм. И храм этот будет не таков, где можно, как бы пребывая в затворе, по-прежнему наслаждаться прелестями столичной жизни и быть в гуще интриг. Ее отправят в какую-нибудь обитель в глуши, непременно на землях Токугава, и будут бдительно следить, чтоб она провела остаток жизни в молитвах.

«А иначе нельзя, – сказал советник Хонда. – Если уж она решила сохранить жизнь себе и своему сыну». Говорил он без жестокости и злорадства. Разумеется, он бы предпочел, чтоб она убила себя собственными руками и избавила его господина от лишних хлопот. Но при таких обстоятельствах обычно лишают жизни и сыновей, а видеть мертвым маленького Хидэёри – или как уж его отныне будут звать – никто не желал. Нет, Хонда-старший вовсе не был настроен враждебно. Пусть другие осудят Ёдогими за неверность – она тем самым дала удачный повод закончить войну. И совершенно неважно, кто был настоящим отцом Хидэёри – Исида, как иногда болтали, кто-то другой из окружения тайко, или, скорее всего, какой-нибудь безымянный монах, которого, по приказу регента, без лишнего шума удавили. Господин Хидэтада может принять власть на совершенно законных основаниях и не будет считаться узурпатором. Но даже разлученная с сыном и лишенная власти, Ёдо – нет, Дайко-ин – по-прежнему остается племянницей Оды Нобунаги. И противники Хидэтады могут попытаться использовать ее в своих целях. Так что оставлять бывшую наложницу регента на свободе никак нельзя.

Ёдо долго рыдала, закрывшись в своих покоях, а потом объявила, что принимает волю господина Токугавы, но просит об одном: прежде чем она навсегда выпустит сына из объятий и покинет мир, она хотела бы в последний раз устроить прием в замке в честь своей сестры и дам, что являются женами и дочерьми союзников Хидэтады. После этого они простятся навсегда.

Дозволение было ей дано. Подобный жест был вполне уместным проявлением учтивости по отношению к родственнице и госпоже. А если Едо желает напоследок потешить тщеславие, задав пир, то пусть её.

И Ёдо, утерши слезы, принялась готовиться к приему, благо служанок и некоторых фрейлин ей оставили. Это, повторяла она им, должен быть самый лучший прием в ее жизни, такой, что запомнится надолго. Потом она будет годами есть ячмень и полбу и пить воду, но когда придут знатные гостьи, им подадут роскошнейшие кушанья. И Хидэёри будет с ней на этом пиру в последний раз как хозяин замка. Она бросилась в эти приготовления с лихорадочной энергией, самолично следила за приготовлением яств, выбирала наилучшие фрукты из тех, что можно было достать зимой, велела закупить сластей из тех, что приличествует подавать дамам. Служанки с ног сбивались, выполняя ее распоряжения, охранники еле успевали за всем этим следить, но у Ёдо хватало сил на все. Она еще и лично написала приглашения.

Разумеется, советник Хонда их читал. Но не заметил ничего подозрительного. Похоже, Дайко-ин не делала попыток через эти приглашения связаться со своими возможными сторонниками. А такое вполне вероятно. Датэ Сигезанэ и Могами Ёсиаки удерживают Уэсуги в Айдзу, не позволяя им выступить на юг, но мятежный клан пока что и не думает сдаваться. Они начали войну и так просто ее не закончат. Даже если узнают правду о маленьком господине Хидэёри. Им необходимо сохранить лицо. А жена князя Уэсуги здесь, в столице.

Но ей Дайко-ин не писала. Кику-химэ сама написала Ёдо, изъявляя надежду, что ей позволено будет навестить госпожу Ёдо перед тем, как та оставит замок.

Хонда Масанобу не мог сразу угадать, что она задумала. Возможно, эта гордячка, дочь Такеды, хочет показать, что, как и ее муж, сохраняет верность Тоётоми, тем более что Ёдо всегда выказывала ей свою дружбу. А может, за этим стояло кое-что посерьезнее. В любом случае лучше, чтоб она была на виду. О-Кику получила позволение прибыть на прием, Дайко-ин согласилась с этим.

Так что Ёдо вкладывала в приготовления весь свой бурный темперамент и лишь порой, вечерами, вместо того чтоб рассказывать сыну сказки, плакала, обняв мальчика, но ему твердила, что он ни за что плакать не должен – что бы ему ни сказали и что бы ни случилось: он, только он, Хидэёри – истинный наследник Ода и Тоётоми.

Наконец, настал день приема. К замку потянулись вереницы паланкинов, окруженные конной охраной и пешей прислугой. По коридорам зашелестели шлейфы дам, сопровождаемых свитой. Как бы они ни относились к Ёдо, она долгие годы была наложницей тайко и считалась матерью наследника. Даже если кто-то из них и радовался ее падению, внешние приличия должны быть сохранены, наряды безупречны, рукава пропитаны ароматами, манеры изящны.

Если же отбросить любование внешним видом дам, подбор приглашенных мог показаться весьма странным. Кто они – жены и дочери союзников Токугава или же его противников?

На самом деле ничего странного здесь не было. Привычка скреплять политические союзы брачными узами сыграла с военным сословием Присолнечной дурную шутку. Гражданская война трещиной прошла по многим славным родам. Взять, например, клан Санада – едва ли не самых опасных противников Токугава. Об это семейство обламывал зубы не только молодой Хидэтада, но и сам господин Иэясу. Но старший из братьев Санада взял жену из Хонда, вассалов Токугавы, сам принес присягу Иэясу и в этой войне сражался на его стороне. Впрочем, никого из дам Санада сегодня здесь нет. Зато есть вдова человека, которого, будь он жив, Хидэтада с превеликой радостью заставил бы с жизнью проститься. И самым неприятным образом. Именно Укита Хидэие предпринял ту ночную атаку, где Иэясу получил смертельную рану. В последующем сражении Укита пал, и можно сказать, ему повезло. Отчего же здесь его вдова, именующая себя Марией по своей нынешней вере? Оттого, что по отцу она из Маэда. О, будь жив старый Маэда Тошиэ, не зря прозванный Псом Оды, а потом столь же верно служивший Тоётоми! Быть может, и войны бы этой не случилось. Но никто не бессмертен. А нынешний глава Маэда предпочел поддержать Токугава. Потому Мария-доно не понесла никакого наказания, и дети ее живы и будут жить.

Здесь же супруга недавнего противника, новоявленного союзника – Мори Тэрумото. И княгиня Асано. Ее муж – сводный брат О-Нэ, также опора правления Хидэёси, а после его смерти – один из пяти администраторов, управлявших страной под эгидой регентского совета. Но предпочел выступить на стороне Восточной коалиции – то ли из-за дружбы О-Нэ с Токугавой, то ли из-за собственной ненависти к Исиде.

И другие дамы, кого приглашение застало в столице.

Когда уже все прочие собрались в зале, отгороженном в женских покоях, и заняли места за столами, вплывает гостья главная – госпожа О-Эйо. Рядом – и на шаг позади – сестра ее мужа, Току-химэ, и княгиня Дата. За ними – остальные дамы свиты.

Муж Току-химэ, Икеда Тэрумаса, был одним из полководцев тайко, и именно тот настоял на браке дочери Иэясу с Икедой. Не подозревая, что этот союз укрепит противников дома Тоётоми.

Лицо Току-химэ невозмутимо. Она много старше брата, старше и невестки, очередной поворот в ее судьбе был не первым. А может, она просто приучила себя сдерживать чувства.

Мэго-химэ сдерживаться совсем не хотелось, она была откровенно раздражена. Ей никогда не нравилось ездить в паланкине. Но верхом благородной принцессе на такой прием ездить не подобает. Пришлось трястись. От этого ее настроение вовсе не улучшилось. Но теперь было не до того, чтоб высказать откровенно, что она чувствует и думает об этом пиршестве. Не сейчас.

Ёдо и Хидэёри сидели на почетных местах, но при появлении Го Ёдо низко склонилась перед сестрой. То же сделал и мальчик – должно быть, мать заранее объяснила ему, как себя вести.

– Скромная монахиня Дайко-ин приветствует госпожу дома Гэндзи и просит оказать честь ее временному приюту.

Наряд Ёдо противоречит ее словам, она одета как знатная дама, а не монахиня. Голос ее чист и звонок, как серебряный колокольчик. И она находит возможность воздать хвалу победителю, не называя имени Токугава. Гэндзи – одно из древнейших имя в Присолнечной, ранний отросток императорского рода, и Токугава – первые в ряду знатных домов, кто имеет право на него претендовать.

– Подними голову, сестра. – Голос Го звучит тоном ниже, от усталости или волнения. – Что бы ни случилось, ты останешься моей сестрой, а твой сын стал отныне моим сыном.

– Сестра и госпожа моя! И благородные дамы, что великодушно приняли мое приглашение. Прошу испробовать невзыскательных кушаний, которые может предложить бедная вдова.

Для Ёдо с сыном, О-Эйо и Току приготовлен отдельный стол. Рядом – столы для ближних дам. Служанки начинают разносить угощение.

Раздражение Мэго усиливается благодаря застольному соседству. Напротив неё – Кику-химэ, княгиня Уэсуги. В этот час, вероятно, муж Кику и родичи Мэго сражаются между собой. О чем думала Ёдо, усадив их за один стол? Эта женщина вообще когда-нибудь думает? Или это сделано нарочно?

О-Кику прикрывает лицо веером. Ей тоже неприятно видеть жену врага. Жест неучтивый, но Мэго успевает заметить, что Кику выглядит не лучшим образом, ее лицо осунулось, глаза запали, и белила это только подчеркивают. Беспокойство за мужа тому виной или печаль о судьбе Ёдо?

Но довольно думать о Кику, пора обратить взгляд на стол. Кушанья изобильны – Ёдо, должно быть, истратила на этот пир последние средства. Много заимствований из китайской кухни, кое-каких блюд Мэго не знает, а уж ее-то, учитывая кулинарные увлечения мужа, трудно удивить незнакомым яством. Множество острых и пряных приправ – а это, пожалуй, уже не китайское влияние, а корейское. О приправах в корейской кухне рассказывала дама Ямаока. Обилие их Мэго-химэ не нравится. И вовсе не корейцы в том виноваты, тут что-то другое.

В кувшинчиках плещется сакэ – белое, непрозрачное, если бы не запах, его можно было бы принять за молоко. Это особый сладкий сорт, его принято подавать дамам – и почему всегда считают, будто женщины любят сладкое? Еще дамам обычно предлагают сливовое вино, но на этих столах его почему-то нет: видимо, для такого общества оно недостаточно изысканно.

К еде благородное собрание пока не притрагивается. Ждут, пока приступят к трапезе за главным столом.

– И вновь благодарю за великодушие, сестра и госпожа. – Голос Ёдо разносится по всему залу. – Ибо издавна случалось так, что судьбы кровных родичей бывали различны. Как сказано в старинной пьесе:

Ночь все еще темна, и светлый месяц

Готов покинуть Облачный приют.

Печально расставанье! Только год

Прошел с тех пор, когда в поход на Тайра

Отсюда выходил Ёсицунэ.

Прошел лишь год, но как все изменилось!

Ёдо читала митиюки – «песню странствий» хора из пьесы о великом и несчастном Минамото-но Ёсицунэ. Именно его победа над домом Тайра решила участь страны. Потомками Минамото или Гэндзи как раз и считали себя Токугава. Это сложный и тонкий комплимент.

Где свита пышная? Увы, ее уж нет,

Идут за ним немногочисленные слуги,

Готовые, как верные друзья,

Изгнанье господина разделить.

Взошли они в ладью, и волны Ёдо

Прочь от столицы понесли ее.

Теперь речь шла об опале Ёсицунэ, который уплывает в изгнание по реке, чье названием созвучно с названием замка, по которому Ёдо получила свое имя. Играя словами, она намекает на сходство своей судьбы с судьбой Ёсицунэ. Пожалуй, комплимент получился уж слишком сложный. Ведь Ёсицунэ был изгнан и убит из-за козней брата.

О-Эйо, однако, вспоминает сейчас другое. Покойный регент насмехался над претензиями Токугава на родство с Гэндзи и, когда эту пьесу ставили при его дворе, предложил господину Иэясу роль Ёсицунэ, совсем не подходившую ему ни по возрасту, ни по наружности. Он справедливо полагал, что Иэясу, убоявшись насмешек, откажется – и тем навлечет на себя немилость. И ошибся.

И кто тогда остался в дураках?

Слишком сложный, слишком многослойный комплимент.

Ёдо останавливается.

– Я забыла, увлекшись стихами, о своем долге хозяйки. Прошу вас есть и пить, чтоб навсегда запомнить гостеприимство Ёдо-доно.

– Стойте, не притрагивайтесь к еде!

Мэго вскочила, не обращая внимания на то, что сшибает блюда и чашки расшитыми полами одежды. Она была нечувствительна к тонкостям классической драматургии и, пока Ёдо читала, наклонилась, дабы получше рассмотреть, что ей подали, – и тут, наконец, поняла что не дает ей покоя.

Воспоминание.

О пиршестве десятилетней давности, изменившем жизнь клана Дата, пиршестве, которое сделалось притчей во всей стране. Когда князь, вопреки советам большинства родичей, решил, что лучше подчиниться Хидэёси, чем всем кланом погибнуть со славой, а если уж погибать, то лишь ему одному. Перед его отъездом Ёси-химэ устроила в честь сына прощальный пир. Тогда на столе тоже было множество приправ – чтобы скрыть привкус яда.

– Что это значит? – О-Кику щелкнула веером, щека ее дергалась. – Все знают, что у княгини Датэ дурные манеры, но чтоб настолько…

– Не притрагивайтесь к еде и питью, – повторила Мэго. – Они отравлены.

– Не судите обо всех по своей семье и не равняйте госпожу Ёдо с Демоницей из Оу!

– Верно, моя свекровь хорошо разбирается в ядах. И поделилась со мной своими знаниями. – Это была правда. Как ни странно, Ёси-химэ благосклонно относилась к невестке. Неизвестно, рассчитывала ли она, делясь с ней познаниями, на их практическое применение. – Благодаря ей, я могу распознать, как пахнет вытяжка из нисикиги.

По залу прошел шепот. Нисикиги – прелестное деревце. По весне оно цветет нежно-розовыми цветами, но особенно красивы его листья. Летом они словно покрыты зеленым лаком, а к осени меняют цвет – лиловые, оранжевые, пестрые перья на ветках одного дерева являют чудесное зрелище. Ближе к зиме это многоцветье вновь меняется – листья алеют, словно кровь. Поэтому ничего удивительного, что в благородных семьях нисикиги растят в садах или же в горшках для украшения дома. На севере же есть давний обычай оставлять букеты из нисикиги под крыльцом дома, где есть девушка на выданье, – в знак ухаживания. Это Мэго знала с детства. Потом свекровь объяснила ей, чем еще известно это деревце.

– «Яд малиновки»? – переспросила княгиня Мори.

Говорили, будто только малиновка может клевать ягоды нисикиги без вреда для себя.

– Да. Если хорошо рассчитать, то смерть наступит не сразу. Несколько ближайших часов ничего не будет заметно, пока не начнутся рези в животе. Скорее всего, вы бы все успели покинуть замок к этому времени.

Укита Мария выругалась, как совершенно не подобало благочестивой христианке.

– Иногда полезно иметь в семье отравительницу, верно?

– Да как смеет эта деревенщина оскорблять принцессу из Ода? – Ёдогими, до того сидевшая неподвижно, точно идол, гневно сверкнула глазами. – Пусть небеса проклянут тех, кто поверит ее словам! А если кто-то еще сомневается в моей невиновности… Смотрите же! – Она схватила со стола сладкий манжу, протянула сыну. – Ешь, мой мальчик! Да убедятся все, что это злостная клевета!

Испуганный Хидэёри взял лакомство, но откусить не успел. О-Эйо перескочила через стол, как несколько отяжелевший, но хищный зверь. Вцепилась в ребенка.

– Нет, сестра! Убить свое дитя, чтоб не досталось врагу – деяние достойное. Но сказано: он стал моим сыном! А убить своего сына я не позволю!

– Пусть сама пробует! – выкрикнула одна из дам.

Почти все они уже были на ногах. Эти женщины выглядели хрупкими и утонченными, они знали толк в стихах, цветах и ароматах, но вся жизнь их пришлась на эпоху нескончаемых войн. Многие из них умели держать в руках оружие, и мужья их, выступая в походы, знали, что замки есть кому оборонять.

И не со своего стола, хотела сказать Мэго. Блюда и напитки перед Ёдо и ее сыном могли и не быть отравлены, и О-Эйо напрасно беспокоилась за мальчика.

Но ее опередили.

– Пей! – О-Кику протянула Ёдо кувшинчик сакэ, стоявший ранее между ней и Мэго. Взгляд у нее был отчаянный. Хотела ли она непременно убедиться в невиновности подруги? Или в этой слабой, болезненной женщине проснулся дух отца – великого Такеды Сингэна?

Ёдо, кажется, растерялась. Но прочие дамы окружили ее, а в дверях, привлеченные шумом, уже стояли вооруженные стражники.

– Пей, – повторила О-Кику. – Пей все!

И Ёдо решилась. Выхватив кувшин из рук княгини Уэсуги, она припала к нему. Глядя, как она глотает, Мэго отстраненно подумала: сливового вина не было на столе, потому что оно прозрачно. А сакэ, особенно такое – мутное, в него что угодно можно подмешать.

Допив до дна, Ёдо швырнула кувшинчик так, что он разлетелся вдребезги, и обвела собравшихся бешеным взглядом.

– Да! – выкрикнула она. – Я сделала это! Мужчины этой страны – трусы! Они сложили оружие перед Токугавой и Датэ! Но я, я одна не сдалась! Я нанесла бы такой удар по семьям предателей, что они бы вовек не оправились! Я, слабая женщина, сделала бы то, на что не осмелился трус Мори. Пусть будут прокляты те, кто помешал мне!

– Семьи предателей? – О-Кику, казалось, не верила своим ушам. – Ты говоришь о тех, кто до сих пор сражается за твоего сына?

– Я была готова пожертвовать собой ради победы над врагами! Я собственного сына не пожалела, так с какой стати я должна думать об Уэсуги? И не им меня попрекать! Благодаря мне они получили Айдзу! Я расчистила им путь! Господин регент был недоволен Гамо, он хотел для Айдзу сильного владетеля…

– Значит, Гамо Удзисато все же отравили, – сухо произнесла Токо-химэ. – Правда, винили в том Исиду…

– Так удобно же, – откликнулась Мария-доно. – Всегда можно было этим воспользоваться.

– Говорю вам – тайко был согласен!

– Какое право ты имеешь прикрываться именем тайко, – это уже госпожа Асано, – после твоей подлой измены?

– Измены? – взвилась Ёдо. – Я спасла ему жизнь! Он так тосковал после того, как умер наш первый сын, что сам искал смерти. А когда родился Хидэёри, у него появилась новая цель! Он хотел, чтобы мальчик наследовал ему, иначе бы не поступил так, как поступил! Он… – Тут ее настигли первые спазмы, и она согнулась пополам.

Хидэёри, чтобы броситься к матери, попытался выкрутиться из рук Эйо, но та его не отпустила.

– Пошлите за врачом, немедленно! – приказала она.

– И гонца в ставку, – добавила Мэго.

– Верно, – согласилась Токо-химэ. – Верно.

В последующие часы замок заполнился людьми. На сей раз это только мужчины. Лекари подтвердили: угощение было отравлено, и потому замок окружили, чтобы никто из прислуги и фрейлин Ёдо не сбежал. Отпустили только приглашенных дам, которые должны были стать жертвами преступного замысла, – кроме тех, кто пожелал остаться.

Приезжают советники клана Токугава, за ними следом – сам господин Хидэтада, он хочет убедиться, что его жена и сестра в безопасности. О-Эйо осталась, у нее нет иного выбора – она разрывается между спальней, где плачет Хидэёри, и комнатой, где умирает ее сестра. Ёдо корчится в судорогах, ее рвет кровью. Врачи говорят, что доза была очень велика, но если промыть желудок, возможно, удастся ее спасти, были же случаи… И оглядываются в поисках княгини Датэ.

Ёдо отказывается от этой унизительной процедуры, гонит врачей от своего одра. Нет, она жила и умрет, как подобает наследнице славного имени. Неясно, бредит она или в своем уме, но она все еще твердит о том, как славна была бы ее месть за поругание дома Тоётоми.

Мэго давно покинула эту комнату, пропитанную болью, вонью, дымом от лекарственных курений, сидит во внешних покоях. Она могла бы уехать, но предпочитает наблюдать. Давно настала ночь, тени факелов мечутся по стенам, издалека доносятся крики и плач – там идет допрос за допросом, советники выявляют сообщников и сообщниц Ёдо.

Подходит Току-химэ, усаживается рядом.

– Я уговорила сестрицу О-Эйо остаться до утра с мальчиком. Ему она сейчас нужнее. – Сестра господина Хидэтады вздыхает. – Великие боги, как все это утомительно.

– И вдобавок, нам не удалось сегодня пообедать.

– Увы. Такое угощение пропало.

– Пока что я предпочту поголодать, чем съем что-либо в этом замке.

– Вы должны заботиться о своем здоровье, – говорит старшая из дам, – и не подвергать себя излишним испытаниям. Вы ведь, я слышала, недавно разрешились от бремени?

– Так и есть.

Обычные женские заботы и разговоры – роды, дети, здоровье…

– Это ведь не первый ваш сын?

– Второй. И надеюсь, не последний.

– У меня четверо. И надеюсь, будут еще. – Току-химэ задумчиво смотрит на собеседницу. Это тоже входит в сферу женских интересов – брачные союзы детей. Даже если дети еще в колыбели. Даже если их еще на свете нет.

Агония Ёдо длится до утра. Под конец боли становятся настолько невыносимы, что женщина, забыв о гордости, умоляет вернуть врачей и прочистить ей желудок. Но прислужницы из свиты О-Эйо и Току-химэ не выполнят этой просьбы. Ибо она недостойна благородной дамы.

О-Тятя, принцесса Азаи, Ёдогими, монахиня Дайко-ин, умирает на рассвете. И для многих, как и желалось ей, она останется героиней.

9. Игроки и фигуры

Дан знал, что Кимхэ сдавать нельзя. Если крепость падет, корейцы и их китайские союзники, вернее наоборот, сядут на две линии снабжения – и, при небольшом усилии и некотором везении, смогут отсечь основные силы Присолнечной от моря. Он знал, что крепость нельзя сдавать, – и не понимал, как ее удерживать. Потому что крепостью это назвать с трудом поворачивался язык. Шустрый Като когда-то взял Кимхэ с налета, навалив под стены вязанки местного негорючего кустарника – и перебравшись. С тех пор стены все-таки подняли, рвы откопали, навесили стрелковые площадки и обмазали все огнеупором, но клетку для сверчков не сделаешь неприступной. Странно, вообще корейцы неплохо умеют строить… и штурмовать. Это в открытом поле от их вида даже противнику плакать хочется, а укрепления они возводят и ломают куда лучше. Вот сейчас посмотреть: знают куда бить, знают как бить – и не заткнешь их, потому что даже у их тяжелых луков дальность боя выше, чем у дановских аркебуз. Понимают дело. Это просто Кимхэ так не повезло, а ему, Дану, Асано Нагамасе, полководцу тайко, не повезло с Кимхэ. Которую только держать и ждать, что кто-то из командиров западной группы пошлет войска. И эти войска через какое-то время все же снесут корейский заслон на перевале…

Дым ест глаза, шестьдесят прожитых лет лежат сверху как тяжелое мокрое одеяло, а люди смотрят, и смотрит сын, и нужно думать.

…Но звук сигнальной раковины среди воя, свиста и щебета вражеских сигналов Дан поймает если не первым, то одним из первых. И уж точно первым поймет, что случилось: помощь подошла с юго-востока, от моря. Кто-то из командиров, получивших его письмо, сообразил, что самим не дойти, не успеть – и послал приказ на побережье. А может быть, и оказался в порту в нужное время, а там же стоят свежие войска с островов. Войска, правда, ненадежные, из Ивадэямы, но… В любом случае – удача, которую нужно ловить немедленно, пока не отвернулась.

Полтора часа спустя, посреди вражеского лагеря, он объяснял командиру подмоги, очень знакомому молодому человеку в не менее знакомом шлеме с перекошенным полумесяцем, что потери противника не так велики, как может показаться сейчас. Противник безобразно вооружен, не держит удара, легко бежит – но так же легко потом собирается снова. Так что лучше ночь все же провести в крепости… Попутно отмечая, что молодой человек здесь явно один, других командиров нет, а значит, приказ все же пришел с запада. Быстро как… Даже слишком.

А потом они сидели в неплохо сохранившемся, если не считать выгоревших кусков, верхнем зале башни, пили – или, точней сказать, ели – белую и очень крепкую корейскую винную кашу, захваченную во вражеском обозе. Дан с интересом смотрел, как спаситель разводит ее горячим чаем. А северянин, морщась, объяснял, что с водой в этой клятой дыре что-то очень не то: люди травятся постоянно, может быть, просто потому, что она не такая, как дома, и они не привыкли, а может, все существенно хуже, но в любом случае, если добавлять в воду вина – травятся меньше. Даже вот эта омерзительная бурда помогает. От воды помогает. Большинству. А вот он сам при таком положении вещей наверняка за ближайший месяц спьяну перессорится со всей японской армией, всей корейской и всем экспедиционным корпусом династии Мин: тот довольно большой, но, с другой стороны, много ли нужно нынче жителю Островов сделать, чтобы с этим корпусом поссориться? Кстати, эту квашеную дрянь, которую здесь делают из капусты, есть, наоборот, необходимо, несмотря на запах и, прямо скажем, вкус, потому что если не есть, то как-кэ[9] добирается очень быстро, так что местные черные, видимо, понимают, что к чему – они тут, в конце концов, столетиями живут, а те наши предки, которые родом отсюда, были на редкость разумными людьми, что уплыли и не возвращались…

Дан слушал все это – не без удовольствия и даже пользы, про воду он тоже думал нехорошее, – а потом, улучив момент, спросил, как получилось, что приказ добрался до Пусана так быстро.

– Какой приказ? – Масамунэ смотрел на него даже с легким испугом, видимо, решил, что за своим бормотанием пропустил в разговоре что-то важное.

– Приказ оказать нам помощь.

– Я ничего не получал, – с явным облегчением сказал северянин. – Я на карту посмотрел. И решил, что, если вы не под ударом, так скоро окажетесь. Выдвинулись и видим, так и есть – огонь.

– Вы снялись без приказа?

– У вас есть возражения?

– У меня, – тщательно пояснил Дан, – нет ничего, кроме благодарности. Но вот…

– А воту мы скажем, что я был нетрезв. И не полагаю быть трезвым до самого конца кампании. Я же вам про воду рассказал – или забыл?

– Рассказали, Масамунэ-доно.

Хорошо, что дым осел. Хорошо, что они живы. Хорошо, что Дракон безумен, давно, совсем и до конца. Разумный человек на его месте ждал бы приказа. Совсем разумный подумал бы, что армия вторжения, за двумя исключениями, состоит из войск, лояльных тайко… И для нелояльного владетеля было бы не так уж плохо, если бы их отрезало от моря – особенно, если никакая сила не смогла бы найти в том его вины. Но сумасшедший северянин посмотрел на карту, сделал выводы – и пошел спасать его, Асано, шурина и доверенное лицо регента. Пошел, хотя наверняка знал, что три года назад Асано хотели его головы.

– Я, кстати, совсем не шучу, – вздыхает Масамунэ, – про воду и про капусту. Я первым делом поинтересовался: каккэ здесь убивает восемь человек из десяти заболевших, а единственный способ не заболеть – есть местную еду и есть ее так, как ее едят они. Я вам скажу, мы с этой проклятой лихорадкой наплачемся больше, чем с противником. И даже больше, чем с командованием, благослови его все наши боги…

Последняя фраза – повод прервать неприятный и опасный разговор. Подаренный повод.

– Я понимаю, – соглашается Дан, – и благодарен вам за совет.

За все остальное, включая выступление без приказа и проистекающий из этого смертный риск, он не благодарен, а должен. Очень весомо должен. Дан отпивает еще и думает, что с крепостью Кимхэ ему не повезло еще больше, чем казалось сначала.

Два месяца спустя Дан в этом уверен. Два месяца спустя он думает, что три года назад ему следовало не слать в столицу ядовитые письма, а приехать самому – и вытребовать у регента голову Датэ. Потому что вспыльчивый, плохо воспитанный мальчишка, еще не научившийся соразмерять свои возможности (большие) и таланты (огромные) с собственными амбициями (безграничными), а потому совершающий все мыслимые ошибки, – если он и существовал когда-нибудь, то было это очень давно. А скорее всего, его не было вовсе. Вблизи Масамунэ оказался насквозь фальшивым, спокойно-расчетливым интриганом. Даже в его пьяных выбрыках не было настоящей искренности: чувства, которые одноглазый показывал, ничего для него не значили.

Нет, Датэ не пытался испортить штабу войну и не рвался к командованию. Все было наоборот. На первом заседании, куда его зазвали, он сказал: «Меня отправили сюда в виде поддержки – говорите мне: кого, когда, где и как. Я сделаю», – и от этих слов не отклонялся. Не спорил. Позволял делить свои войска. Наладил как-то собственную систему снабжения. Трижды его транспорты с рисом просачивались мимо корейской блокады. А командир, попавший в затруднительное положение, мог быть почти уверен, что, если ему удастся продержаться достаточно долго, он увидит на границе неба и холмов «воробьев в бамбуке» или «глицинию у колодца»… Как Асано под Кимхэ.

Конечно, он ссорился со всеми по любому, самому незначительному поводу. Конечно, он ругал штабные планы и даже высмеивал их в стихах. Но он не спорил. Дважды Като – по необходимости – подставлял войска Ивадэямы под удар. Дракон не возразил и оба раза выкрутился, а люди потом спорили, почему он промолчал: из гордости или от того, что не увидел в приказе ничего странного и опасного?

Но все чаще и чаще его мнения начинали искать заранее. Все чаще и чаще «могу ли я ждать этого от вас?» делалось не приказом, а просьбой, а «я признателен» – не формой вежливости, а благодарностью. Что будет еще через два-три месяца, если противник не ослабит давление, если жизнь всех по-прежнему будет зависеть от точных решений и вовремя подошедшей подмоги?

Дан теперь прекрасно понимал, почему всю свою историю китайцы так боялись и не любили «урожденных полководцев», но сам-то он не был «тигром и волком», лесным зверем, лишенным должных чувств. Не был, а потому не мог ничего поделать. Он помнил дым над крепостью, глаза людей, глаза сына. Ему связали руки самой крепкой веревкой на свете.

Они играли в сёги в лагере вечером, когда зашел Като – и несвойственным ему извиняющимся тоном сказал, что есть странная просьба, невоенного свойства, необязательная. Тут поймали пленного, здоровенного донельзя. Великан, а не человек, даже не верится, что такие бывают, как с два Маэды, и даже больше. И зашел у них спор, что такую громаду возьмет. Большое копье – это понятно, на него кого угодно взять можно. А вот меч – разрубит ли? Но нет ни у кого из спорящих такого оружия, чтобы хоть надежда на то имелась… А Масамунэ-доно, говорят, своим одоспешенного всадника берет наискосок: вот нельзя ли попросить меч – попробовать. И конечно, это частное, только частное, и отказ не вызовет обиды, просто всем донельзя интересно…

– Отчего же, – кивнул Масамунэ, – на такую просьбу трудно ответить отказом. Берите, Киёмаса-доно, он рубит все.

У свиты горели глаза: что ж, отчего бы и правда не отпустить их посмотреть – не такое большое дело сёги, чтобы не провести за ним полчаса без присмотра…

Когда шаги затихли, Датэ поднял лицо от доски, посмотрел прямо.

– Меня отсюда отзовут скоро, Нагамаса-доно, – сказал он. – Этим кораблем или следующим. Вы берегите себя, вы очень берегите себя.

– Отзовут? – сощурился Дан.

– Кто ж мне позволит взять эту армию, Нагамаса-доно, – усмехнулся Дракон. – Кто ж мне позволит взять эту войну, хотя ее уже испакостили донельзя, как любит выражаться наш господин командующий, и, если так пойдет, мы ее проиграем… Китай ее тоже проиграет, но мы – первыми. Если все останется, как сейчас. Берегите себя. У регента родился сын, и он будет очень думать о нем и обо всех опасностях, которые ему угрожают.

– Вы хорошо играете в сёги, – говорит Дан, – но муж моей сестры О-Нэ знает меня достаточно долго и верит мне достаточно крепко… И уж точно он не поверит вам… – Дан не находит слов, и это хорошо, потому что щенок прерывает его.

– Муж вашей сестры с горя назначил наследником племянника… которого вы и ваш род поддерживаете обеими руками. Теперь у него есть сын, Нагамаса-доно, теперь у него опять есть сын. А вы… сейчас вы опять держите дорогу к морю, и, пока вы ее держите, есть шанс, что ваши семейные ссоры не затянут всех, как зыбучий песок. Если я буду всерьез рисковать жизнью, Нагамаса-доно, то только за мое знамя над столицей: все прочее слишком обидно. Моим словам о вас и правда никто не поверит, потому я и рискую их говорить. Я играю в сёги хорошо, но вы за этой игрой провели вдвое больше времени. Я не предлагаю вам союза, вам сейчас нужны другие союзники, но они вам нужны. Ваш ход.

А потом они слышат шаги и возбужденные голоса – и Датэ встает, чтобы приветствовать всех и с вежливым поклоном принять у Като оружие…

«Ушел в столб на пол-ладони – представляете?», «Туловище вчистую…», «Такой здоровенный черный парень – и как из соломы», «И смотрите, ни зазубринки», «Этому мечу нужно новое имя».

Хозяин меча кивает, принимает благодарности и поздравления, гладит рукоять. И если бы Дан мог верить своим двум глазам, он сказал бы, что в единственном глазу предателя и провокатора плещет тяжелая смертная тоска.

Потом пришел корабль.

Несколько лет спустя они оказались рядом во время любования цветами. Тайко любил все большое, и на празднества он сзывал десятки тысяч человек. Тут не захочешь, а с кем-то соприкоснешься рукавами.

– Спасибо, – глядя на дрожащий в небе розовый дым, говорит Дан.

Это оказалось очень своевременное «берегите себя». Он не поверил, но действовать начал, и вышло, что едва успел – и не предупредить удар, а прикрыть, что дорого. От смерти себя и своих Дан уберег сам. От ссылки его спас Маэда… Маэда Тошиэ был не союзник, он был друг, еще с тех времен, когда у маленькой провинции Овари и слабенького рода Ода впереди не просматривалось ничего, кроме скорой смерти. Человек, стоящий рядом, пришелся бы в их компанию как родной. Сейчас он, кажется, был врагом.

– За что? – удивляется его случайный сосед. Он и правда ничем не помог, сам оказался под ударом – и выкручиваться пришлось резче и громче, чем хотелось бы. Следующий раз, пожалуй, станет последним… но тайко болен, счет идет на месяцы. Может быть, и повезет.

– Следующая война, – улыбается Асано, – если она случится, будет идти за то, кому наследовать все это. Кому из стоящих близко. Вам не видать ваших знамен над столицей, исходите из этого.

– Поговорим через полвека, – смеется маленький князь. – У меня-то это время есть.

Поговорить выходит раньше. Прикидывая, причуды каких богов привели Асано в лагерь Токугава, Дан понял: эта дорога вела от крепости Кимхэ. Они выжили там и выжили потом. И оказаться могли только здесь, потому что это Исида Мицунари тогда искал жизней семьи Асано и, будем справедливы, искал не сам, а по приказу регента. Регента, родича, некогда друга. Сару, Обезьяны, с которым все возможно и достижим и край неба, и мир в Присолнечной – ничего для него не было жалко. Но узнай Дан заранее, что тайко собрался убить племянника, встал бы поперек, потому что интересы рода требовали наследника взрослого, способного удержать страну… И регент это знал. Регент рад был потом, что дело не зашло далеко, что Асано остались живы, но это потом. Дан не думал о мести, но забыть не смог – ни регенту, ни Исиде. Был бы жив Маэда Тошиэ, Дан бы стоял с ним, но раз вышло иначе… Да, дорога от крепости Кимхэ приводила только сюда. Задним числом это можно было понять, посмотрев на карту. Большая часть генералов, вернувшихся из Кореи, ненавидела новую поросль администраторов, ненавидела Исиду, презирала свору вокруг госпожи Ёдо – и Токугава подобрал их полной пригоршней. Очень хотелось бы знать, когда Дракон на самом деле договорился с тануки?

И еще никак нельзя было поверить в то, что Иэясу мертв. Все казалось: сдвинется перегородка, он войдет, чирикнет что-то про погоду и посмотрит круглым глазом, мол, хорошо мы вас?

Но Иэясу нет, а его сын на вопрос, не собирается ли он сменить начало имени, покачал головой. Не собирается. Так и будет жить с «Хидэ», доставшимся в наследство от регента[10]. Многие, услышав про то, задумались.

Сразу меньше стало врагов у господина Хидэтады, больше людей, готовых его слушать. И другие причины на то были, конечно. Вот и сейчас о них речь.

Странный совет и странный состав – и страннее всего заседать в нем самому, вместе с сыном… В качестве, спрашивается, кого? Союзника Токугава? Вассала? Не предлагали – и не соглашался. А вот сидит, слушает, как Хонда Масанобу карту делит.

– Госпожа Ёдо в своем мстительном рвении нам помогла дважды, – тем временем объясняет Хонда, – привязала колеблющихся и дала повод кое-кого укоротить.

Здесь предпочитают укорачивать не на голову, а на коку, на территорию и ее плоды. Прибирать себе, награждать своих. Только вот Асано на таком совещании делают… что? Сейчас посмотрим, что.

– Стеклось много, – соглашается Дан. – Земли погибших мятежников, земли вашего приемного сына, земли тех, чьи супруги оказались замешаны в заговоре госпожи Ёдо… И никто не скажет, что Токугава не были щедры к тем, кто поддержал их дело. – Это правда, хотя Асано получили немного, но они и не за землей шли, за жизнью. – Но не стоило ли вам проявить больше щедрости к тем, кто служил дому издавна, к вашим собственным вассалам?

Очень уж небольшими вышли прибавки тем, кто всю жизнь держал руку Иэясу и остановил все же ту ночную атаку. Вот сейчас и посмотрим, кто мы.

Хидэтада чуть кивает влево, и женщина из-за его спины говорит:

– Не кажется ли вам, высокий господин Асано, что для Присолнечной естественней будет иной порядок?

Когда тех, кто достоин доверия, награждают не деньгами, а властью?

И на эти слова кивают, как механические куклы, оба Хонды – дальние родственники, администратор Масанобу и острие копья Тадакацу. И смотрят друг на друга изумленно – в первый раз, видно, оказались в чем-то согласны.

Карта лежит, поблескивает плотной бумагой, отражает пламя светильников – и нигде не написано на ней, что вон тот поперечный ломоть северного острова еще не уступил новой власти, еще сражается. А вон та южная оконечность, подписанная «Сацума», из боя вышла, но и не подчинилась, не идет на поклон… Придется приводить?

Вряд ли, думает Дан. Дом Симадзу, хозяева Сацумы, слишком хорошо помнит, как тайко пришел на южный остров с войной. Потом родич дал пощаду всем, кто о том просил… Но просить пришлось, и поражение дорого встало. Симадзу знают, что против всей страны им не устоять, даже против половины. Сейчас они сидят и ждут, хотят увидеть, на что хватит пороху и сил у молодого Токугавы, но, если не показать слабости, память о старом поражении удержит их от слишком рискованных поступков.

Но этого мало, мало. Когда владетели уступали тайко, они уступали не только силе… Нужно что-то еще, даже не из-за самих Симадзу – сейчас вся страна смотрит и решает, будет ли ее правителем молодой Токугава, подходит ли он? Хидэтаде двадцать один, другому дали бы скидку, а этого будут сравнивать с покойным отцом, который в семнадцать уже был политической силой. И с еще живым союзником отца, которому было восемнадцать, когда на него навалились всем севером – и не справились. А Хидэтада… Если хотя бы три десятка владетелей решат, что у них есть шанс – все начнется сначала.

Никто не задает вопроса – но не нужно читать мысли, чтобы догадаться, о чем думает совет.

– Рюкю, – падает сверху, с возвышения. – Мы прикажем им подчинить Рюкю. Полагаю, – ни в словах, ни в голосе Хидэтады нет ни тени насмешки, она прячется в чистоте выговора, в официальности формулировок, – наши доблестные слуги из Сацумы с должным рвением отнесутся к этой непростой задаче.

Половина совета фыркает в рукава, вторая половина делает это открыто. О завоевании королевства Рюкю – цепочки островов на юг от Сацума – дом Симадзу мечтает, сколько существует. И все время что-то мешает: сначала войны с соседями, потом явление тайко, потом кампании тайко на севере страны, в которых Симадзу пришлось участвовать, потом корейская война, потом смута. И новая смута, если случится, станет и новой помехой.

– А у них хватит войска? Сил вообще хватит? – интересуется Окубо, старый советник Токугава.

– Если позволите сказать… – Хонда Масадзуми выдвигается из-за плеча отца: и по разнице в росте и стати между маленьким, сморщенным Масанобу и его долговязым сыном легко прикинуть, как давно не было общего голода во владениях Токугава. Тридцать с лишним лет, а то и больше. Не голодал в детстве маленький Масадзуми, даже когда его отец был никем, даже когда ходил в мятежниках. – Если позволите сказать, хватит. Не на быструю кампанию, но хватит. Но, – делает он паузу, – хватит только на это. Ближайшие десять лет они будут заняты островами.

А это значит, что безопасность тылов Симадзу все это время должна будет обеспечивать центральная власть.

– А что скажут Мин?

Хороший вопрос. Что скажет Китай, чью власть над собой острова Рюкю официально признают?

– Война в Корее обошлась Мин дорого, – говорит Дан. Хоть на что-то сгодилась эта проклятая война – хорошо начали, плохо вели, еще хуже закончили. – Иначе бы мы не договорились о мире так легко. Они нуждаются в нашем серебре, большую часть их монеты теперь добывают у нас. Это оружие посерьезней войска. – Когда Дан был молод, воину было зазорно сказать такое вслух, а большинство не смогло бы даже мысленно составить такую фразу. Сейчас, здесь, таких слов можно ждать почти от каждого. Тайко приучил всех, что деньги воюют не хуже чем войска. – Если мы дадим им возможность не заметить этот незначительный приграничный конфликт, они его не заметят.

«К тому же это будет еще одна узда на Симадзу, – добавляет он про себя. – Даже против старой, усталой, ослабленной империи Мин лучше всего стоять со всей страной за спиной… если ты всего лишь княжество, пусть и очень доблестное».

– Тем более, – вторят ему с края возвышения, не с самого высокого места, но с очень почетного… подожди-ка, вторят ли? – что нам все равно предстоит испортить отношения с Мин. Вряд ли они станут спокойно смотреть, когда мы высадимся на Такасаго.

– А мы там собираемся высадиться? – О! Для кого-то это новость.

– А лучше бы нам это сделать. – Датэ смотрит сверху на карту, щурится. – Нам стоит это сделать в ближайшие десять лет. – Он очерчивает полукруг в воздухе, над областями, которых на карте нет. – Взять всю цепь. Рюкю, Русон, Такасаго, а Цусима и так уже наша. Рюкю падет со временем, на Русоне сидят южные варвары, но тут мы можем рассчитывать и на местных жителей, и на китайцев: южане показали себя плохими господами, их ненавидят. Откуда знаю? Выяснял. Вы тоже можете. На Такасаго никого, кроме тамошних дикарей… и хотелось бы успеть, пока это не изменилось. Мы научились выносить укрепления подальше от главной башни, пора двигать наши стены в море.

– Почему?

– Потому что из четырех владеющих флотом маленьких стран за два огромных моря от нас за последние полвека до нас добрались уже все четыре. Две из них теперь никак не назовешь маленькими.

Об этом разговор уже был, разговор только для своих. Варвар с кошачьими волосами и глазами – странных людей приносит море – объяснял и показывал: где, когда, сколько. Где завоевано, когда завоевано, сколько приобретено, сколько порабощено и умерло. Потом допрошенный отдельно христианский бонза подтвердил: так оно примерно и есть. Он клялся, что их орден не видел для Присолнечной этой судьбы – и, может быть, даже не лгал. Тайко, тот тоже считал, что этим, в рыжих одеяниях, все равно, кто правит страной, если их бог сделается богом Присолнечной. Оно и с прочими так: не все монахи жадны только до удовольствий и власти, многие честно служат, кому клялись. Но кроме монахов всегда есть люди из домов лука и стрел, или, в данном случае, люди меча и огнестрельного оружия. И вот они… Было интересно читать перевод письма одного из них своему владыке, о том, что государство Мин ослабело и стоит на мокрой глине, и, при должной решимости, его можно – и нужно – взять за поколение. Нечисть знает, где Дата его добыл… но тайко бы порадовался этим оценкам, он тоже так думал. Потом решили – ошибся, но, может быть, не так уж намного.

А Датэ, вдруг вспомнил Дан, был с тайко согласен тогда. Мало с чем еще, а вот с этим – согласен.

– Нас, – возражают над ним, – защищает божественный ветер.

– Ветру очень помогли регенты из Старых Ходзё, сумевшие опрокинуть врага с побережья. Но и это не важно…

Спор идет, спорщики привыкают к идее… Скоро она перестанет казаться им дикой, станет вопросом сроков, транспорта, снабжения.

Хонда Масанобу кашляет и напоминает про задачку ближе к дому. Шкуру неубитого… вероятно, тигра? Айдзу.

– Сдадутся, – говорят сзади. – Не самоубийцы же.

– Я бы поспорил с последним, – кривится Хонда Тадакацу. – Но с первым спорить не стану. Сдадутся, пожалеют людей.

Сдадутся – и что тогда?

Что будет с Айдзу – обговорено, и кто возьмет большую часть этой земли, известно. А вот что случится с ее нынешними владельцами, пока еще живыми?

– Вопрос, – роняют слова с края возвышения, – следует ставить иначе. Нужен ли кому-либо здесь зачем-либо мятеж в Этиго в ближайшие два года?

Совет переглядывается. Не нужен. Да и зачем?

Хонда Масанобу поворачивает голову, не двигая плечами, вылитая сова.

– Вы полагаете, господин Дата, что для восстановления спокойствия следует вернуть эти земли их привычным хозяевам?

– Я полагаю, что стоит убрать оттуда тех, кого вы там посадили, и предложить Уэсуги размен: полная покорность, заложники, переезд их князя в столицу годика на три, в обмен на жизнь и их старые земли. Да, Хори Хидэхару я бы убрал не в другое место, а на тот свет – но он не мой вассал и не передо мной отвечает, тут я могу только советовать.

– Хори был верен…

– Хори – дурак и трус, который не смотрит под ноги, когда речь идет о воинских семьях, и любит топтать, когда речь идет о крестьянах, он доведет дело до мятежа, куда бы вы его ни пересадили, но это дело ваше.

– Это дело наше, – соглашается Масанобу. – И пусть сначала изъявят покорность. Князь Уэсуги, кажется, давно не видел свою жену, а мог не увидеть вовсе. Стоит послать ее ему навстречу…

– Что за Присолнечная, – бесстрастно интересуется Хидэтада, – где в Этиго нет Уэсуги? Так?

– Неплохая. Но можно и лучше, – отзывается самый сильный и опасный из его союзников.

Потом, позже, Дан спросит: зачем вступаться за старых врагов? Зачем защищать Уэсуги? Ведь Токугава слишком хорошо помнят, кто начал войну, и без вмешательства Датэ могли бы пойти до конца и просто уничтожить клан.

Дракон посмотрит на него недоуменно, пожмет плечами.

– Вы думаете, я шутил насчет мятежа? Это теперь опять моя граница, пожар на ней мне не нужен. – И добавит: – А еще я имел глупость обещать это одному… покойнику, да. Вот спрашивается, почему я всю жизнь имею дело с мертвецами, а?

Развернется и пойдет себе, не дожидаясь ответа.

А через два дня Дана позовет к себе молодой глава рода Токугава. Пригласит во внутренние покои, предложит сесть напротив. Оба Хонды, Окубо и Красный дьявол Ии[11], останутся снаружи, во внешней приемной, на расстоянии жеста, но не голоса. Даже женщина не покажется из-за перегородки.

Сколько, сколько Дан их видел – наследников, раздавленных тяжестью наследства, отцовской тенью. Дом Ода рухнул так. И Такеда, и многие другие. Будет ли так здесь? Возможно, что и нет.

Самому Дану легче: его сыновьям нужно быть только хорошими командирами своим войскам и хорошими управляющими своим владениям. Как оно и есть.

– Господин владетель Асано, – кланяется собеседник, – я безмерно рад тому, что такой человек, как вы, называет меня своим старшим союзником. Но радость моя достигнет всех небес, если такой человек, как вы, позволит считать его моим наследственным вассалом.

Надо же.

– Я, – продолжает Хидэтада, – восстанавливаю старый административный совет, частью которого вы некогда были… и чрезвычайно хотел бы вновь видеть вас там.

Вот к чему были те слова о деньгах и власти, вот к чему… Сколько стоит независимость в стране, у которой снова есть правитель? И рискнут ли Асано желать большего? И хотят ли Асано желать большего?

Невидимый дым ест глаза.

Дан кланяется в пол и говорит все нужные слова восхищения и благодарности – а между ними спрашивает: не делалось ли такое предложение еще одному человеку?

Нет, отвечают ему. Не делалось. У того человека очень много дел – сначала в Айдзу, потом за морем… Важных и нужных для страны дел, а потом, когда придет время, с ним, наверное, случится что-нибудь подходящее.

Хидэтада что-то ловит в его лице – и улыбается, впервые за весь разговор.

– Не беспокойтесь, Нагамаса-доно. Я сказал ему это теми же словами две недели назад.

Дан не очень уверен, что понимает правильно. Он старый человек и вырос, как выяснилось, в другое время.

– Простите…

– Дядюшка пожал плечами и поведал мне, что внешняя оборона моего замка в Эдо в настоящий момент представляет собой крупноячеистое решето. Он мне льстил, – поясняет Хидэтада. – Он так с отцом разговаривал. Они очень хорошо ладили друг с другом. Надеюсь, мы будем ладить не хуже.

– Но вы не шутили, – констатирует Асано Нагамаса и добавляет после маленькой паузы: – Мой господин.

– Так и он не шутил. Вернее, в этом и заключается смысл шутки, все говорят только правду, – пожимает плечами будущий сёгун Присолнечной.

Потому что он им непременно станет. Останется ли – посмотрим. Дан знает: он сделает все от него зависящее, чтобы остался. Он в последний раз смотрит на невидимую карту и качает головой – как бы и чем бы ни закончилась игра, все-таки, все-таки ему повезло с крепостью Кимхэ.

10. Воробьи и шесть монет

1601 год, зима


Тумана над рекой давно не было, осень сменилась зимой, но они еще держались. Пока еще удавалось держаться. Сохранять позиции. Выдвинуться противник не позволял, но и сам в наступление не шел. У Мотами и Дата не хватило бы для этого войск – даже вместе. Датэ, правда, не тот, что ожидался. Будь тот – неизвестно, как повернулись бы дела. Сигезанэ достаточно сдерживать Уэсуги.

У Датэ и Уэсуги – сходные гербы, с воробьями. Оба семейства ведут свой род от Фудзивара. Малые птахи на гербах сильных и воинственных кланов. Но перепутает их лишь чужак, не знающий здешних земель. А еще радом с фамильными «воробьями» Уэсуги поднимают знамя с девизом «справедливость». И оно пока не пало.

Будь жив Иэясу – может, и склонилось бы это знамя. Тогда бы точно знали, что сопротивление бессмысленно. Кроме того, они могли бы просчитать действия старого тануки. Он не стал бы уничтожать клан, по крайней мере сейчас. Унизил бы, ограбил – но сохранил. Потому что уничтожать Уэсуги, пока сам непрочно сидишь – себе дороже.

Теперь же власть перешла к Хидэтаде, о котором известно лишь, что он проиграл клану Санада. Позорно проиграл, с десятикратно превосходящими силами. Неизвестно, удержится ли он у власти, даже с поддержкой Дата. А значит, есть смысл сражаться.

Разумеется, у советника Наоэ есть свои люди в столице, – плохим бы он был советником, если б их не было, – однако вести с юга доходили плохо. Может, Сигезанэ и не в силах захватить Айдзу, но блокировать регион он был вполне способен. Но отсутствие новостей тоже позволяет делать выводы: нет вестей от Исиды – значит, скорее всего, нет и самого Исиды. Одноглазый еще не вернулся на север – значит, там, в стане сторонников Токугавы, нет спокойствия, нет единства. И дозорные Уэсуги смотрят в сторону реки.

Пока однажды не замечают, как на той стороне на открытое пространство выдвигается небольшой отряд. Собственно, это и отрядом-то назвать трудно: пешие слуги и служанки, окружающие паланкин. Всадники охраны. Один из них кричит, что княгиня Уэсуги следует в Айдзу из столицы.

Глава дозора, тот из вассалов Кагэкацу, кто сумел прикрыть отход арьергарда и теперь охраняет границу, слушает с подозрением. И медлит с ответом. Слишком похоже на уловку. Регент, более чем благосклонный к Уэсуги, предпочитал при этом держать О-Кику-химэ в столице. С какой стати ее отпустят враги? Нет, скорее, Сигезанэ, наскучив этим стоянием, измыслил возможность проникнуть на территорию противника. Не пропускать? Но остается ничтожная вероятность, что посланник не лжет. Тогда химэ-сама будет нанесено тяжелейшее оскорбление. Таким же оскорблением будет требование выйти из паланкина, открыться чужим глазам. Чем требовать такое, лучше сразу вспороть себе живот. К переправе подъезжает женщина в мужской одежде, и ее самурай узнает сразу. Ведь это жена его ближайшего друга.

– Это не ловушка, Кейдзи-доно, – говорит она. – Химэ-сама и впрямь возвращается.

О-Сэн, супруга советника, старше своей госпожи, ей уже за сорок, но здоровье ее не в пример крепче, что и позволяет проделать путь от Киото верхом, даже по зимнему времени.

Маэда Кейдзи оборачивается, приказывает своим опустить оружие и, тоном ниже, – немедля отправить гонца к господину Наоэ.

О-Кику уехала в столицу по принуждению. О-Сэн, верная вассальному долгу, – добровольно, чтобы поддержать свою госпожу. Наоэ – наследственные советники Уэсуги, долг для них превыше всего, и О-Сэн – дочь предыдущего советника, ее кузен Хигути Канэцугу получил эту фамилию, лишь вступив с ней в брак. Ее никто не удерживал в Киото, и О-Сэн изредка удавалось навещать владения Уэсуги – когда хворали дочери. Там же она родила сына – позднего, супруги уже и не надеялись на это. А потом вновь неизменно возвращалась в Киото – служить опорой госпоже, глазами своему мужу. Но это было, когда Уэсуги владели Этиго, в Айдзу она не была ни разу.

О-Сэн обгоняет процессию, выезжает вперед, вместе с людьми, что дал ей Маэда. Кто бы возразил – ей хочется поскорее обнять детей, с которыми она была разлучена.

Но прежде она должна рассказать мужу – а он, несомненно, выедет ей навстречу – о том, что произошло в Осакском замке. И о том, кто сопровождает княгиню в Айдзу.

О признании тайко Уэсуги известно – уж этому посланию Сигезанэ не просто позволил просочиться, он его переправил через кордоны. Но произвело оно меньшее впечатление, чем рассчитывали в ставке. Мало ли какую подделку могли они там состряпать. А даже если это и правда, что с того? Тайко признал Хидэёри своим наследником, и справедливость Уэсуги требует сражаться за его права. Но то, что Наоэ слышит сейчас…

– Значит, дома Тоётоми больше не существует…

Они могли бы сражаться и за тень Тоётоми. Мстить за него. Но после предательства Ёдо – это уже не справедливость. Наоэ никогда не обольщался насчет умственных способностей О-Тяти, но не предполагал, что она способна на такую вселенскую глупость.

Насчет мотивов противника он тоже не обманывался. Они сделали благородный жест, зная, что Уэсуги оценят его по достоинству. И не захотят оставаться в долгу. Да, там, в ставке, очень хорошо знают, что такое клан Уэсуги. И долг, который им придется выплачивать, будет велик.

Путь до замка они проделывают в молчании. Когда перед взором О-Сэн предстает громада Айдзу-Вакамацу, она щурится и произносит слова, которые Наоэ уже слышал от своего господина:

– Мне не нравится этот замок.

– Это хорошо, – откликается он, – потому что скоро нам придется его покинуть.

Хонда Масадзуми, возглавляющий отряд сопровождения, не торопится. Он спешил, когда по осени дважды пересек эти земли в одежде гонца. Теперь он должен был внимательно рассмотреть то, что не было времени разглядывать прежде. И видит он достаточно, чтобы понять: несмотря ни на что, клан Уэсуги еще способен доставить изрядные неприятности господину Хидэтаде. Если Кагэкацу не проявит должного благоразумия.

Принимают его без пышности – ясно, что Уэсуги сейчас не до роскошеств, – но со всей возможной, несколько старомодной учтивостью. И приватная беседа с князем и его советником состоялась, как только эта учтивость позволила.

Хонда Масадзуми не сразу переходит к сути дела, он вкратце излагает общую ситуацию. Кагэкацу слушает его, по обыкновению молча, и Наоэ кажется, что нечто подобное с ними уже было – и он был уверен, что князь чувствует то же.

Ода Нобунага, уничтожив клан Такеда, вознамерился сделать то же и с Уэсуги. В Этиго только что пережили междоусобную войну, силы были, и все же они противостояли генералам Оды – и храбростью самураев Уэсуги, и стратегиями советника, которому тогда было лишь двадцать три года. Вряд ли ум и отвага помогли бы одержать окончательную победу, но они позволили продержаться, пока Ода не погиб, и его генералы не отступили.

А потом в Этиго приехал Хидэёси, еще не тайко, а кампаку[12].

Не привел войска, а прибыл с малой свитой – уговаривать Уэсуги перейти под его руку. Тогда немало горячих голов лелеяли мысль убить самонадеянного выскочку, и многие вассалы Уэсуги порывались сделать это немедленно, но Наоэ не позволил. Не только потому, что без Хидэёси страна вновь рухнула бы в пропасть всеобщих войн, но и потому, что тот пришел не побеждать, а убеждать. Да, за аргументами стояла сила, но он проявил должное уважение. А Уэсуги умели это ценить. И они склонились перед силой слова, не оружия.

Неужели теперь происходит то же самое?

Хонда рассказывает о грядущем походе Симадзу на Рюкю, и Наоэ вновь согласно кивает – это тоже было. Тогда регент отправил их, новоиспеченных вассалов и союзников, завоевывать остров Садо с его золотыми рудниками. Садо еще со времен Кэнсина был для Уэсуги тем же, что Рюкю для Симадзу. И в конечном итоге от этого выиграли все: и Хидэёси, и Уэсуги, и островитяне, получившие более справедливого правителя, чем Хонма. Хидэтада усвоил чужой урок. Это не так уж плохо… И едва старший советник приходит к такому выводу, как Масадзуми излагает условия своего господина. Они более жестки, чем те, что предлагал регент, но и ситуация сейчас иная. И главное – цена. Этиго, их родина, которую они неохотно покидали ради обильного и обширного, но чужого Айдзу. Советник уверен, что князь согласится, но прежде…

– Это все? – опередив Наоэ, спрашивает Кагэкацу.

– Нет.

Так и есть. Самое неприятное оставляют напоследок.

– Есть еще одно препятствие установлению мира и спокойствия в Присолнечной. Клан Санада.

– Токугава хочет, чтобы Уэсуги выступили усмирять Санада? – Наоэ, быть может, слишком резок.

– Разумеется нет. – Как же, усмирять. Объединять силы, вот как это называется. – Хидэтада-сама желает, чтоб вы, господин советник, отправились в Уэду и передали его приказ сдаться. Ведь вы друзья с младшим Санада? Вы сумеете их убедить.

– Какая судьба им предназначена? Казнь? – Наоэ почти не сомневается в ответе: злопамятность у Токугава в крови.

– Не стану скрывать – Хидэтада-сама склонялся именно к такому решению. Но господин Санада Нобуюки нижайше молил его смягчить участь отца и брата. А он один из самых верных вассалов Токугава и прекрасно показал себя в этой кампании.

– Отчего же господин Хидэтада не послал его с приказом?

– Иэясу-доно так бы и сделал. – Хонда не может сказать больше, однако Наоэ и так его понимает. Именно стараниями Иэясу старший сын старого Санады перешел на сторону Токугава, и Иэясу же он был верен. Останется ли он верен Хидэтаде, последний не знает. Возможно, кровные узы окажутся крепче вассальных. Особенно, если речь идет о Санада.

– Если на то будет воля моего господина, я исполню приказ Хидэтады-доно.

Ясно, что это не стремление потянуть время. Кагэкацу почти не вмешивался в беседу, но окончательное решение – за ним.

– Я подожду решения его светлости. – Хонда кланяется.

– Ты пойдешь на это? – спрашивает князь, когда остается с советником наедине. Он не договаривает. К чему лишние слова? Последовав приказу, Наоэ потеряет лицо в глазах многих – независимо от того, чем закончатся переговоры. Это всегда унизительно, а для столь уважаемого человека – унизительно вдвойне.

– Да. Они ясно дали понять: «Ты начал эту войну, тебе ее и заканчивать».

– Мы ее начали.

– Неважно. Тот, кто проиграл, может убить себя, чтобы не запятнать чести и сохранить гордость. А может начать новую игру на новой доске. Сейчас мы потеряем многое…

– Проклятие Кагэторы…

– Я не верю в него. А если оно и было, моя гордость – небольшая цена за выживание клана. Уверен, господин Масаюки меня поймет.

Узнав, что советник готов выехать, Хонда вручает ему письма из ставки и спрашивает:

– Вы сумеете уговорить их сдаться?

– Надеюсь. Одного друга из-за этой войны я уже потерял, не хотелось бы лишиться другого.

Хонда Масадзуми пристально смотрит на человека, который не боится называть Исиду Мицунари другом, и тот не отводит взгляд.

– Ваш младший брат был вассалом господина Укиты? – внезапно спрашивает Наоэ.

Не слишком тактичный вопрос, но ясно же – так просто советник бы его не задал.

– После гибели Укиты он сложил оружие. Отец и Хидэтада-сама решат его судьбу.

– Надеюсь, решение не будет слишком суровым. Верность господину – доблесть, не преступление. И я слышал, ваш брат – юноша больших талантов. А жизнь, вопреки мнению бывшего хозяина этого замка, продолжается и вдали от столицы.

– Я приму во внимание ваше мнение, господин старший советник.

Все-таки Наоэ был прав, что не оскорбил посланца Токугавы – а ведь оскорбить мог, при всей своей доброжелательности. Ради благополучия клана надо начинать новую игру, заводить новые связи. Хидэтада еще долго будет враждебен по отношению к Уэсуги, но если посредниками станут Хонда… При том, что талантливому молодому человеку, сражавшемуся на той же стороне, что Уэсуги, и впрямь надо бы помочь… А у Наоэ растут дочери…

Но это дело будущего. Если они все до этого будущего доживут. Сейчас главное – Санада.

Владения Санада невелики в сравнении с Этиго и Айдзу, а замок их Уэда на фоне Айдзу-Вакамацу и вовсе кажется игрушечным. И все же есть у этих кланов нечто общее. Оба стремятся не водрузить свое знамя над столицей, а стоять прочно и добиваться благополучия в своих пределах. Да и ради этого приходилось немало воевать. Цель одна – методы разные. Определялись эти методы тем, что Санада – клан небольшой. Однажды он уже был практически уничтожен, но восстал из праха. Тогда и появились на его гербе шесть монет – приношение, которое кладут мертвецу в гроб. Ибо чего бояться тем, кто уже умирал?

Судьба предназначила Санада быть союзниками больших и мощных кланов, иначе не выстоять. Они долгое время были вассалами Такеда, а после того, как клана Такеда не стало, господин Масаюки, нынешний князь, двинул свой клан в свободное плавание. Он искал союза с разными домами, отдавал сыновей в заложники к Уэсуги, Ходзё и Токугаве и примкнул, наконец, к Тоётоми. Его считают исключительно хитрым и коварным человеком. Вряд ли это верное мнение. Просто так получилось. Он всегда – особенно после гибели сражавшихся за Такеду против Оды старших братьев, – делал все, чтоб жил его клан, жила его семья. А большого количества воинов выставить клан не может. И вот тут приходится прибегать к методам, из-за которых Маса-юки и стяжал свою славу. К ловушкам и диверсиям. Вооружать крестьян и содержать отряды синоби. Можно сколь угодно считать эти методы недостойными, но после того, как Санада подняли сихан[13] с шестью монетами, игрушечный замок Уэда никому не удавалось взять штурмом, как бы ни был силен противник. А уж с тех пор, как стало ясно, что младший сын Масаюки, Нобусигэ, превзошел талантами отца… Покойный тайко так ценил Нобусигэ, служившего Тоётоми, что позволил тому взять его фамилию. И в последние годы к Уэде никто не совался – до злосчастного похода Хидэтады.

Разгромив Хидэтаду, Масаюки и Нобусигэ двинулись на соединение с основными силами Западной коалиции, но были вынуждены повернуть назад. По пути в Синано Наоэ услышал, будто их остановила Комацу, супруга старшего сына – Нобуюки. Она унаследовала воинский дух от отца – Хонды Тадакацу, а Масаюки, чтя святость семейных уз, не стал сражаться с невесткой. Наоэ сильно сомневался в правдивости этой истории. Скорее всего, Санада вернулись, узнав, что им уже не с кем соединяться. Но людям больше нравятся красивые объяснения.

В чем он не сомневался, так это в том, что с тех пор, как он ступил на землю Синано, за ним следит множество глаз. С Масаюки Наоэ знаком около двадцати лет, а Нобусигэ в юности жил в Этиго – сперва как заложник, потом просто как гость. Тогда они с Наоэ и сдружились, несмотря на разницу в возрасте – Нобусигэ на семь лет младше. И будь на месте Наоэ кто-то другой, он бы, вероятно, до Уэды не доехал. Но старшего советника Уэсуги пропускают беспрепятственно.

Принимают Наоэ неофициально. Аки-химэ, жена Нобусигэ, в трауре по отцу, погибшему при Сэкигахаре. Это просто дружеский визит, все скромно, хотя учтивость здесь не показная, а истинная.

За плечом серьезной и печальной Аки-химэ, – еще одна женская фигура. Даже детская. Тихая, как тень, не поднимающая глаз, – то ли соблюдая этикет, то ли из осторожности. Наоэ не знает, как ее нынче здесь называют, а прежде не видел никогда. Она была еще совсем мала, когда – сколько же лет прошло, семь, восемь? – ее отдали в наложницы младшему Санаде. По этой причине союз был чисто номинальным, но насколько же он был почетным для Санада! Ведь девочка была дочерью самого господина Хидэцугу, а тот в ту пору являлся единственным и несомненным наследником тайко.

Позже, когда Хидэцугу лишился и титула, и жизни, тайко принялся искоренять его чад и домочадцев. Исключения были сделаны разве что для младенцев. От Санада потребовали выдать приговоренную, которая младенцем уже всяко не была. Санада сделали большие глаза: какая девочка? И так и не выдали, несмотря на угрозы и уговоры. Верные люди Тоётоми пошли против него – и по какой причине? От девочки не было никакой политической выгоды. Но Санада не выдают своих – и тех, кого считают своими, а что в Уэду попало, то пропало.

Посмеяться впору, если бы тогда не лилось столько крови. Тайко уничтожал целые семьи и за меньшее. Однако и Масаюки, и Нобусигэ по-прежнему остались в милости. Это неправда, что тайко не терпел, когда ему противоречат: Наоэ знал это по себе. Но лишь в том случае, если у Обезьяны имелся какой-то тайный план, замысел внутри замысла. Какие замыслы у Хидэёси были тогда, особенно в свете открывшихся нынче неприглядных истин, уже не узнать. И не для того, чтобы разгадывать загадки, Наоэ сюда приехал.

После ужина Масаюки приглашает Наоэ сыграть в го. Он предпочитает эту игру сёги, является признанным мастером и даже создал собственный стиль. Наоэ соглашается и приглашает Нобусигэ быть судьей.

Так, за доской для го, Наоэ доводит до сведения отца и сына требования Хидэтады и передает письмо Нобуюки, подтверждающее, что все сказанное – не обман. Масаюки и без того верит, что Наоэ ему не лжет, но письмо читает.

Этого человека давно уже кличут старым Санадой. А ведь он отнюдь не стар – за пятьдесят, и возраст сказывается лишь в том, что он несколько погрузнел. Во всем прочем между отцом и сыном несомненное сходство – оба высокие, крепкие, оба носят лихо закрученные усы.

– Если я откажусь, Нобуюки придется совершить сэппуку, – говорит он.

– Если вы откажетесь, Хидэтада пришлет сюда новую армию.

– Он уже приходил сюда с армией. Напомнить, чем это закончилось?

– Согласен, Хидэтада не явил блестящих полководческих талантов. Но сейчас полководцы у него есть. Като Киёмаса, например, или… – Наоэ неприятно произносить это имя, но приходится: – Датэ.

– Это было бы забавно, – спокойно говорит Нобусигэ. – Никогда не приходилось сражаться с Одноглазым. А хотелось бы.

Он вообще очень спокойный человек, Санада Нобусигэ, прозванный Алым Демоном Войны. По виду ни за что не скажешь, на какие отчаянные действия он способен. И чувство юмора у него своеобразное.

– В любом случае, имея за плечами всю страну, он в силах взять вас измором. – Наоэ знает, что это забавным не покажется. Когда-то дед Нобусигэ, которого вот так же обложили со всех сторон, скрылся, прихватив семью. А вассалам и подданным приказал сдаться, чтоб не лить попусту кровь и не разорять землю. Именно он потом поместил шесть монет на знамя. Но ему было куда уходить. Тогда страна не была единой. Теперь все иначе.

– Значит, сдаться? – спрашивает Масаюки. Он не попрекает Наоэ – мол, ты сам втравил нас в войну с Токугава, а теперь склонился перед врагом и от нас требуешь того же, – он и впрямь желает совета.

И совет не заставляет себя ждать.

– Я не стану говорить вам, что ссылка на гору Ку-до – не позор, а монашеский сан не мешал одерживать победы ни Сингэну, ни Кэнсину. Вы знаете это лучше меня. Я прошу вас выждать, и некоторое время не предпринимать… решительных действий.

– Вы хотите сказать, что правлению Хидэтады не продержаться долго?

– Я в этом вовсе не уверен.

– Тогда чего же нам ждать? И до каких пор?

– До тех, пока новая власть не завершит то, чего не сумел сделать тайко. Строительство флота по образцу варварского. Я сам еще в Этиго придерживался мнения, что новые корабли нам необходимы, война в Корее превратила это мнение в уверенность. Однако, как дал понять молодой Хонда, нынешние советники Хидэтады собираются взяться за дело… более широко.

– Согласен, наш флот являет собой жалкое зрелище. Но какое отношение это имеет к Санада?

– Самое прямое. Сейчас Хидэтада обойдется с вами хуже, чем с Уэсуги. Но, если нынешняя власть удержится, мир начнет меняться быстрее, чем мы думали. Уже начал. Не могу сказать, чтобы мне это нравилось, но нам в этом мире предстоит жить. Токугава провозгласили, что установят мир в Присолнечной, но это не значит, что война прекратится. Просто она выйдет за пределы наших островов. А в новом мире, на новых территориях и война будет другой. И тогда Хидэтаде понадобятся Санада… и их… особые таланты. Он поймет это… Или ему помогут понять. И тогда вы сможете сами устанавливать правила.

– Я обдумаю ваши слова, Канэцугу-доно, – говорит Масаюки.

Советник оставляет старого Санаду за доской – тот передвигает камешки, составляя новую задачу, – и выходит на террасу. Младший Санада сопровождает гостя.

– Все, что вы сказали, может быть правдой, но этого недостаточно, чтобы принять решение, – говорит он.

– Что же необходимо для этого?

– Убедиться в верности одной моей догадки.

– То есть?

– Хидэтада, решившись штурмовать Уэду, совершил величайшую глупость в своей жизни, верно?

– За всю его жизнь отвечать не стану, но…

– А если у его поступка были причины кроме той, что он решил превзойти отца?

Наоэ озадачен и не улавливает ход мыслей собеседника. Но не перебивает.

– Победа при Сэкигахаре одержана благодаря предательству.

– Даже двум – Мори и Кобаякавы.

Ни Наоэ, ни Санады там не было, но по прошествии времени это не тайна. Тем более для Санада, с их разведкой.

– С Мори – это, скорее, случайность, Тэрумунэ ждал, на чьей стороне окажется удача. А вот Кобаякава… наверняка Иэясу давно его обхаживал… старый негодяй знал, где в Западной армии самое слабое звено. И вряд ли он скрыл это от сына. – Демон Войны смотрит туда, где за бегущими облаками, черными на черном, прячется луна. – Что, если Хидэтаде нужен был предлог, чтоб не участвовать во всем этом? Потому он и двинулся на нас. Он сильно рисковал, но в конечном счете выиграл… в отличие от Кобаякавы, от которого, как я слышал, все отвернулись.

Подобная мысль не приходила в голову Наоэ. Но если Хидэтада – не самонадеянный глупец, не марионетка в руках Одноглазого и других опытных интриганов, не жалкая тень отца, тогда… что?

Тот человек, которым Наоэ был до сражения при Ямагате, сказал бы: «Тогда все гораздо хуже».

Теперь, обдумав все перспективы, он приходит к выводу, что все не так плохо. Может быть.

– Еще рано говорить определенно, – продолжает Нобусигэ. – И, возможно, это лишь мои домыслы. Я принес присягу Тоётоми, и, если бы дом продолжал существовать, я бы служил ему, независимо от того, каков Хидэтада. Но Тоётоми больше нет. Теперь я понимаю, что испытывал отец, когда пал дом Такеда. – Нобусигэ родился и первые годы провел в Каи, владениях Такеды, ему даже имя дали в честь младшего брата великого Сингэна. – Тогда он готов был пойти на союз с Одой. Я по малолетству недоумевал: как так? Ведь Ода враг, он уничтожил клан Такеда! Но Оду Нобунагу можно было счесть кем угодно, только не ничтожеством. Поэтому я должен собрать как можно больше сведений. Хидэтада, вероятно, полагает, что в ссылке я буду у него под надзором. Что ж, у меня тоже найдется, кому за ним проследить. А пока… Что ж, возможно, гора Кудо и впрямь не такое плохое место. Можно на время сменить доспех на монашескую одежду, а шесть монет – на малого гуся. – Пискулька, малый гусь, была изначальным гербом Санада, им они нынче пользовались лишь в мирное время. – И сменить имя. В монашестве мы обязаны его менять. Но, когда я покину монастырь, а я так или иначе его покину, буду ли я прежним Нобусигэ? Что ж, подумаю…

11. Восточней востока и западней запада

1609 год, первый понедельник Великого поста.

Новая Испания, Мехико


Из письма временного губернатора Манилы дона Родриго де Виверо-и-Веласко дону Луису де Веласко, рыцарю ордена Се. Иакова, вице-королю и губернатору Новой Испании, президенту королевской Аудиенсии.


Ваше превосходительство! Находясь под стражей по обвинению, каковое вы, по рассмотрении его, непременно сочтете несостоятельным, считаю необходимым изложить обстоятельства, при которых я оказался незаслуженно обвинен.

По прибытии мне пришлось выслушать ряд горьких упреков в том, что я не сумел удержать доверенные моему управлению острова, в то время как мой предшественник, дон Педро Браво де Акунья, отразил нападение тех же язычников, хотя оно совпало по времени с мятежом китайцев-санглеев. Было сказано, что варвары, еретики и разбойники, не имеющие в своем распоряжении артиллерии и достаточного количества аркебуз, не обладающие заслуживающим упоминания флотом и не сведущие в навигации, не могли причинить серьезного вреда нашим гарнизонам, а тем более выбить их оттуда и закрепиться на островах.

Осмелюсь напомнить вашему превосходительству, что именно Браво де Акунья является виновником нынешнего бедственного состояния островов. Именно он привлек внимание язычников к нашим владениям, поскольку отправил посланников к Дайфусама – сюзерену Ниппона, с предложением торгового договора, а посему поставил наши поселения в зависимость от поставок продовольствия из этой страны. По той же причине ниппонским торговым судам было разрешено беспрепятственно заходить в наши гавани.

Посему, когда разразился мятеж санглеев, дон Като, вассал Дайфусама, сумел вторгнуться во владения его величества и частично захватить Лусон. Большая же часть флота была недальновидно направлена доном Педро к Бискайским островам, что позволило войскам язычников приблизиться к самой Маниле, творя всяческие бесчинства, грабя и убивая. Ненависть названного Като к христианам была сравнима лишь с презрением, каковое он испытывал к санглеям, и только жестокая распря между язычниками сдержала его наступление, и позволила гарнизону Манилы продержаться до возвращения флота от Вискаев, когда вражеские войска были отброшены, а разбойники и мятежники уничтожены.

Несмотря на это, губернатор Браво де Акунья в последующие годы вновь завязал торговые отношения с язычниками, оправдывая это необходимостью поставок продовольствия и подготовкой военной экспедиции с целью изгнания голландцев и мавров с Молукк и Терренате. Каковая экспедиция, как известно вашему превосходительству, направилась на Молукки в марте 1606 г. и завершилась два месяца спустя. Вскоре после этого последовала скоропостижная смерть дона Педро Браво де Акунья, расследовать которую я и был послан. Согласно инструкциям вашего превосходительства, я, как представитель королевской Аудиенсии, действовал с величайшей осторожностью, дабы не допустить распространения слухов, способных привести к новым бедствиям. Я конфисковал все имущество покойного губернатора, а также его архив, каковой, с помощью оидора Манилы дона Антонио де Морга, был мною тщательно проверен. Оный дон Антонио высказывал мнение, что за гибелью прежнего губернатора стоят либо агенты Макао, либо мстительные родичи казненного главаря китайских мятежников, злокозненного ренегата Хуана-Батиста де Вера. Я же, в свете дальнейших событий, склонен видеть в этом руку ниппонцев.

Дела управления колонией дон Педро оставил в полном расстройстве, и мне пришлось предпринять решительные меры ради укрепления ее безопасности.

В первую очередь, я очистил колонию от наехавших сюда ниппонских купцов и ремесленников, число которых в то время превышала полторы тысячи. Вот какова была небрежность Браво де Акуньи. Я счел это совершенно необходимой мерой, несмотря на то что со мной вступил в противоречие собственный сын. К сожалению, младший Родриго разделял заблуждения Браво де Акунья о необходимости союза с Ниппоном. В своей горячности он утверждал, что этот союз может принести выгоды не только Филиппинам, но и всей Новой Испании! Время показало, что я был прав, а он нет. Избегая кровопролития, я приказал посадить их на корабли и доставить туда, откуда они прибыли. Какова же была неблагодарность этих язычников! Под тем предлогом, что это-де нарушает их договоренности с покойным губернатором, дон Като вернулся с большим количеством войск, вооруженных аркебузами и мушкетами, которые, несомненно, поставляли им китайцы, голландцы, возможно, и англичане. Поскольку Манила на тот момент, моими стараниями, была хорошо защищена и флот не покидал гавань, он высадился южнее и двинулся сушей, сжигая и разграбляя селения туземцев. Те же, поняв разницу между сению справедливости и порядка, под которой они наслаждались жизнью прежде, и тиранией и варварской жестокостью врага рода человеческого, оказывали ниппонцам посильное сопротивление. Это дало нам время подготовиться к отражению вражеской атаки. Не преувеличивая своих заслуг, скажу, что эта кампания была совершенно победоносной и стоила нам меньших потерь, чем события 1603 года. Этот языческий негодяй получил такой урок, что, будучи сброшен в море, более не возвращался на место своего позора.

Воодушевленные этим триумфом испанского оружия, некоторые молодые офицеры преисполнились воодушевления и стали вести речи о том, чтобы предпринять ответный рейд, дабы примерно покарать еретиков и преподнести его католическому величеству новые владения. Но я сдержал их порыв, так как перед нами стояли более насущные задачи. Из-за мятежа и войны город Манила и в особенности укрепления его сильно пострадали, земледелие пришло в полное расстройство.

К тому же Молуккам вновь угрожали голландцы. В связи с этим совершеннейшей необходимостью было строительство новых укреплений, верфей, прокладка дорог и мостов, а также вырубка леса для новых кораблей. Поэтому всем туземным мужчинам я вменил в обязанность трудиться на этих работах 52 дня в году, а каждый сельский округ должен был продавать урожай в государственные закрома.

Здесь я столкнулся с неожиданным противодействием со стороны как приходских священников, так и провинциалов всех четырех орденов, что несут слово Божие на островах. Они всячески препятствовали трудам во благо государства, под тем предлогом, что туземцы повсеместно приняли истинную веру и не подобает обращаться с ними, как с рабами. К сожалению, их поддержали также архиепископ Манильский и епископ Себу, ссылаясь на указ его величества Филиппа II от 1588 г. о запрете рабского труда на Филиппинах. Все это, конечно, не что иное, как казуистика. Во-первых, его величество запретил только использование труда домашних рабов. Во-вторых, о каком вообще рабстве может идти речь? Менее двух месяцев работы в стране, не знающей зимы, – ничтожная плата за блага законности и порядка. За плоды же сельского труда земледельцы неизменно получали расписки из казны.

Увы, ваше превосходительство, только изменническими настроениями в среде духовенства и предательством я могу объяснить последующие прискорбные события. Всегда было известно, что Дайфусама и его вассалы – злейшие враги истинной веры, каких только видела земля, и пример Като, сего отъявленного ненавистника христиан, сие подтверждает. Но, благодаря моим усилиям, он не только потерпел полное поражение, но, как доподлинно известно, лишился расположения своего сюзерена и поста командующего. Также я смело могу сказать, что система поло[14] полностью себя оправдала, и округа исправно поставляли рабочих в течение последующих полутора лет. Посему нам изрядно удалось продвинуться как в постройке дорог и укреплений, так и в судостроении.

Однако с начала прошлого года до нас стали доходить тревожные сведения, что голландцы вновь пытаются закрепиться на Молукках и даже лелеют планы рейда к Лусону. Именно поэтому я и убедил тогда ваше превосходительство воздержаться от назначения на губернаторский пост моего сына и вашего троюродного брата дона Родриго де Виверо-и-Аберручиа. Для управления островами в столь тревожные времена ему недоставало опыта. Чтоб обезопасить наши колонии и упредить их удар, я снарядил эскадру, которая должна была выжечь эту заразу, не конца уничтоженную прежним губернатором. Если бы мой план удался, Филиппины пребывали бы в благоденствии многие десятилетия. Увы, он столкнулся с неодолимым препятствием – сочетанием варварского коварства и подлого предательства.

По пути к Молуккам наш флот встретил неисчислимое множество ниппонских кораблей. Поскольку нет никакой вероятности, что они успели выстроить такое количество судов за столь недолгий срок, я полагаю, что ниппонцы пиратским образом захватили множество сампанов и дау у китайских торговцев. Не исключаю также, что китайцы сами могли продать им корабли, ибо этот гнусный народ из всего стремится извлечь выгоду. Эти корабли были использованы для брандерной атаки, причинившей ужаснейший урон. Немногие выжившие утверждают, будто урон сей объясняется тем, что брандеры взрывались, причиняя нашим кораблям непоправимые разрушения, из-за которых те шли ко дну в считанные мгновения. Лично я полагаю, что это был обман зрения, вызванный страхом, ибо варвары неспособны применять подобные приемы, известные лишь цивилизованным народам.

Несмотря на потерю флота, я, находясь в Маниле, приготовился дать отпор новому вторжению, но посреди приготовлений нас постигли новые бедствия. Политое[15], находившиеся на строительстве, внезапно восстали, уничтожая те самые мосты и дороги, кои призваны были укреплять. В считанные дни мятеж, словно чума, распространился по всем островам, причем бунтовщики обладали оружием, сравнимым с оружием наших ополченцев, а то и превосходящим его. Поскольку ни в одном пуэбло оружия не производят, никаких нет сомнений, что мятежники заполучили его вследствие подлого предательства в наших рядах и пользуясь преступным небрежением надсмотрщиков. Уже тогда я заподозрил в этих злодеяниях братьев общества Иисуса, многие из которых родом португальцы и затаили в душах предательские замыслы против его величества. Дальнейшие события лишь подтвердили верность этих предположений. Ибо, пока наши войска были заняты подавлением мятежей, а городские ополчения мобилизованы на тушение пожаров, ниппонцы вновь высадились в самой гавани Манилы, причем предшествовал этому мощный артиллерийский удар, уничтоживший и без того поврежденные пожарами городские укрепления. Здесь мне пришлось выслушать, будто совершить такое, имея в распоряжении лишь варварские сампаны, невозможно, – на что могу ответить: истинно так, но во флотилию язычников входило также не менее десятка кораблей, которые они называли «лихде» или «лифде». В этом я вижу несомненную причастность голландцев, либо того хуже – англичан. И только великое мужество и опыт наших солдат, коих возглавлял сын мой Родриго, удержали город от немедленного падения и дали нам возможность отступить в правильном порядке.

Не стану описывать наш прорыв из Манилы, переход через джунгли и отплытие на уцелевшей в этом адском огне бригантине «Нуэстра Сеньора де лос Ремедиос». Скажу лишь, спастись нам удалось лишь чудом и Господним благоволением, ибо на сей раз туземцы не воевали с ниппонцами, а оказывали им всяческую поддержку. Уже позже от моряков я узнал, что упомянутого ранее Като сменил на посту командующего некий дон Сананда, и его людям каким-то непостижимым образом удалось войти с туземцами в сговор. И поскольку в пуэбло жители, как правило, внемлют приходским священником, это вновь подтверждает мои горестные предположения об изменническом поведении некоторых служителей церкви.

Но когда, преодолев неисчислимое количество препятствий на суше и на море, мы достигли благословенных берегов Новой Испании, я был взят под стражу и по сию пору нахожусь под арестом, лишенный возможности оправдаться лично.

Ваше превосходительство! Кузен! Только клеветники могут обвинять меня в некомпетентности. Обстоятельства, сложившиеся на Филиппинах, были таковы, что ни Александр, ни Цезарь, ни сам герцог Альба не смогли бы удержать Манилу. Сражаться с объединенными силами язычников, голландцев и англичан, и отражать бунтующих туземцев, и стать жертвой измены – вот что довелось испытать вашему покорному слуге. Припадаю к вашим стопам, и нижайше молю о снисхождении к былым заслугам.


Резолюция дона Луиса де Веласко

(рукой секретаря, Хуана де Портилья)

Процесс над доном Родриго провести без огласки, из уважения к заслугам его сына.

Передать копии письма для консультаций: дону Фрай Гарсия Гуэрра, архиепископу Мехико, отцу Хуану Санчесу от общества Иисуса, а также в местный подотдел представительства святой инквизиции. Доложить о полученных заключениях.

К созданной королевской Аудиенсией комиссией по поводу событий на Филиппинах привлечь дона Хуана де Сильву как возможного главу военной экспедиции и дона Родриго де Виверо-и Аберручиа в случае необходимости в переговорах.


Сэндай, ранняя осень 1610

Приезжего в замке Зеленой листвы принимали странно. Хозяин встретил его с излишней, наводящей на подозрения учтивостью – во дворе. Поприветствовал, посмотрел некоторое время, а потом качнул головой:

– Прошу простить меня, Санада-доно, у меня скверное настроение, ссориться с вами я предпочел бы по более достойной причине. Будьте гостем.

Потребовал коня, бросил из седла: «Господину Санаде – все, что пожелает». И исчез.

Гость, господин Санада, пожелал. Гостю показывали все, даже то, чего обычно не показывают чужим. Верфи и арсенал. Дамбы и заготовки для дамб. Огромную, почти законченную насыпь, которая должна прикрыть внутреннюю часть побережья от тайфунов. Поверху шла дорога. Тем, кому пришлось бы атаковать эту ветрозащитную конструкцию с моря, гость заранее не завидовал. Тем, кто попытался бы пройти через внутренние области, он перестал завидовать еще раньше: гость добирался в Сэндай по суше, и ему вполне хватило того, что можно было увидеть с дороги.

А вот столичный город на оборону, казалось, рассчитан не был. Его строили по старым образцам – широкие улицы, сетки кварталов. И у сэндайской крепости, у замка Аоба, не было внешних укреплений. Никаких.

Город и крепость говорили: нам не нужны стены против своих, мы не боимся мятежа. Все вместе говорило: мы не боимся ничего.

Гость смотрел из окна цитадели на проспект, где, по старому обычаю, могли разойтись две тяжело груженных воловьих упряжки и еще осталось бы место для пешеходов и уличных торговцев, и прикидывал, что ширина улицы совпадает с разбросом «ягод» из среднего картечного заряда, если стрелять не камнями, а свинцом, но у Датэ свои рудники, и на такого рода нужды они отроду не скупились, еще до всякого Дракона.

Гость смотрел, смотрел и думал, что его первый вывод, сделанный двадцать лет назад, оказался верным. На севере не следовали Сунь-цзы, но очень хорошо его знали. Очень внимательно прочли – и сделали выводы. «Бывают дороги, по которым не идут. Бывают войска, на которые не нападают. Бывают крепости, за которые не борются. Бывают местности, которые не оспаривают». Вот чем с самого начала, с первых, внутрисеверных еще войн, пытался стать Дракон. Войском, на которое не нападают, потому что даже в случае победы выгоды не окупят потерь. Местностью, которую не оспаривают, ибо война погубит все ценное в ней, а цена приобретения будет страшной. Крепостью, за которую не борются, потому что все подступы в шесть слоев покроются ржавой кровью… а удержаться в ней все равно не получится. Как сейчас. Гость прикинул, во сколько бы ему обошелся замок Зеленой листвы… со всем отсутствием внешних укреплений. Во что стал бы, если бы ему каким-то чудом удалось притащить сюда войска. Присвистнул невежливо. У него никогда столько не было. И даже сёгун не может себе позволить такие потери…

Гость смеется, очень тихо, чтобы не обидеть принимающих. Четверть века север демонстрирует всей стране готовность сдохнуть, сжав челюсти на глотке врага – и поэтому рисковать землей всерьез им пришлось всего однажды, в самом начале.

Нынешняя интрига прозрачна, как горная речка. Ставке хочется знать, что происходит на севере. Ставка может, конечно, послать в Сэндай инспекторов – но им станут чинить препоны просто из принципа, чтобы в столице не возомнили о себе. А то ведь повадятся инспектировать, без войны и не отвадишь. Иное дело – почетный гость, славный воин… но и ему не все покажешь. А тут такая оказия: приезжает гость, а на хозяина как раз стих нашел и унес по горам и долам. Хозяину, конечно, неловко, он от неловкости проявляет лишнюю щедрость, гость ею пользуется по-своему, что тоже понятно: он полководец, стратег, конечно, его интересует, как здесь обустроены дела войны. А вассалам хозяина что делать? Только исполнять, что сказано. Все хорошо, и лица у всех на месте, и сведения пойдут, куда надо. Не самые дурные сведения: «Сэндай не хочет войны, Сэндай очень не хочет войны и, если не припирать его к стенке, никогда ее не начнет, удовлетворится тем, что имеет». Так? Так.

– Ну да, – фыркает гость. А вопрос, как с такой политикой они за четверть века выросли в десять раз, задавать невежливо.

Через пару дней заезжает Миура с верфей. Есть время выпить и поговорить. У него какое-то дело в замке, но князь или даже кто-то из старших вассалов для этого не требовался. Все, что только можно, здесь решается на месте какими-то группками людей – гость это уже заметил, но пока не разобрался, как эти узлы складываются. Со стороны кажется – почти случайно: вот кто-то кого-то останавливает в коридоре, вот они посылают слугу за третьим или четвертым, вот за ближайшей деревянной перегородкой начинается бухтение и шуршание, потом туда требуют чаю, потом чистой бумаги по форме, а вот они уже расходятся по каким-то другим делам, а вопрос, требовавший не просто распоряжения, а решения, – решен.

Да и Миура рассказывает, что обычно дела здесь занимают втрое-вчетверо меньше времени, чем в Эдо, – но бывает и наоборот. Когда он в самом начале запросил для работы местных плотников, решали с этим долго, ждали самого князя, а людей прислали еще через месяц. Ну тут уж Миура понял, в чем дело, когда увидел, что все присланные молоды и с морем раньше дела не имел ни один. И что их вчетверо больше, чем нужно. И не все из них раньше были ремесленниками. Понятное дело: нашли тех, кого легко учить, не нужно переучивать – и кто будет учить других. Они ж, честное слово, доски нумеруют для себя. И все записывают. Кораблик, кстати говоря, будет знатный. Не копия «Лифде» – я помню, как вам эти копии понравились, генерал. Но это будет не копия, а много лучше. И в шторм надежнее, и драться сможет – только пух от противника полетит… Так что, если у вас на примете есть еще какие-нибудь доны, то вы скажите. Когда мы доведем этот, тут можно будет заложить сразу три – место есть, дерево есть, и все уже будут уметь. Пара лет – я приведу вам эскадру таких птичек, и они расклюют все что надо.

Птичек? Это Масамунэ-доно сказал, когда посмотрел на чертежи. Рыба Кунь превращается в птицу Пэн в масштабе один к ста. Нет, про масштаб сказал он, а не я, я про эту птицу слышал, но арабы ее иначе называют. Рок. Кто такие арабы? Я же рассказывал, Санада-доно…

С Миурой легко разговаривать – он вообще приятный человек, когда привыкнешь к тому, как он выглядит. Но привыкнуть тоже легко, особенно, если твой любимый тесть был прокаженным – и ты какое-то время приучал себя не обращать внимания на его внешность. В сравнении, Миура – с его соломенными волосами и глазами, какие бывают только у кошек, – не представляет сложности. Во всем остальном – трудно помнить, что он иностранец. Да, в общем, это и не стоит помнить. В Присолнечную он нырнул как рыба в родную воду. Любит строить; любит воевать, драться с ним бок о бок – большое удовольствие, командовать им – не меньшее; любит учить. Делится сведениями – как дышит. Умен. Важно помнить другое: Андзин Миура, адмирал флота, знаменосец, владетель Хеми – человек Токугава. Целиком. И принадлежит не сёгуну, а покойному Иэясу. И если он – с высочайшего позволения – строит свою «птичку» на верфях Сэндая и учит сэндайских корабелов тому, как делать это в будущем, значит, отношения между столицей и севером несколько… сложнее, чем видно из столицы.

– Извините, друг мой, нам всем сложно привыкнуть, что у вас между религиозными школами не просто идут войны, а вот так и тянутся… тысячу лет?

– Пока все же меньше тысячи, – качает головой Миура, – и не так прямолинейно. Например, мы с султаном и подданными султана больше дружим, чем враждуем. Голландцы тоже. А донам султан сосед через море, и, если бы он был соседом нам, мы бы с ним воевали точно так же.

Это понятно, это как везде. Привыкнуть все равно сложно. Гость ничего не имеет против иностранцев и их бога, вера – это личное. Но война на тысячу лет стоит того, чтобы о ней задуматься. Особенно теперь, когда у господина сёгуна – в том числе и трудами гостя – прибавилось подданных-христиан.

И прибавилось так много, что если раньше в Эдо задумывались о том, чтобы искоренить христианство под корень, то теперь даже самым завзятым противникам чужой веры и внешних контактов было ясно: тронешь – придется отказаться от половины новых завоеваний и огромных доходов…

Многие готовы на это пойти ради безопасности в будущем. Многие. Но не все.

Гость пьет и рассказывает адмиралу Миуре комическую неприличную историю про столичный бюрократизм и перевооружение. В таком виде он не рискнул бы рассказать ее никому, кроме совсем своих и как раз Миуры, потому что Миура все-таки не родился на островах, вернее, родился, но на совсем других, непроизносимых, на обратной стороне земли… круглой земли, покрытой водой; в общем, описание того, какими маневрами гость изымал из казначейства деньги на новую артиллерию – включающее в себя одну соблазненную жену и одно святотатство, – кажется Миуре смешным. Что он здесь делает, гость адмиралу не объясняет. Тот и сам не дурак. И приехал в город не столько по своим делам, сколько сказать гостю: здесь опасно. Не так, как на войне, не так, как в Эдо. Здесь долго – и странно – думают, но, решив, двигаются очень быстро.

– Кстати, поэтому я сегодня так торопился сюда, – поясняет Миура. Акцент у него все-таки странный – тот звук, который он время от времени пытается произнести вместо «р», человечьей глоткой не выговаривается. – Сегодня вечером приедет наместник Курокава и с завтрашнего дня они начнут совещаться насчет переселенцев… Так неделю будет ни до кого не достучаться и ничего не решить.

Это тоже бесценные сведения, уже известные, – люди гостя тоже не спят, – но намерение дорого само по себе. Приехал хозяин замка Курокава, наместник Айдзу, Катакура. Значит, князь либо уже вернулся, либо вот-вот вернется.

– Переселенцев? Насколько я знаю, война на Такасаго идет медленно. Туземцы, говорят, воинственны, земли отдавать не хотят, набегов не оставляют и умирают легче, чем сдаются.

– Так и есть, – кивает адмирал. – В Сэндае этим довольны. Дикость со временем пройдет, полезные качества останутся. Переселенцы – потому что лицо земли и образ жизни меняют не солдаты.

Гость качает головой. Жителям Муцу лучше знать: их предки тоже отобрали землю у варваров-эмиси[16]. Впрочем, кажется, они смотрят и на это несколько иначе.

– Как в зеркале, – разводит руками Миура, отвечая своим мыслям. – Все очень похоже, и все наоборот.

Как в зеркале, думает гость. Когда богиня Аматэрасу вышла из грота, увидев свое отражение, может быть, она не собой залюбовалась, может быть, она и вправду увидела соперницу – равную, похожую, но другую, отличную-от-себя.

Шаги в коридоре. Комната, которая до того существовала где-то на дальнем краю памяти как нечто неважное – важен только собеседник и его сведения, – вдруг оказалась на месте вся, с фактурой, звуками, запахами, временем, расстоянием и оборонительным потенциалом. Так было всегда, сколько гость себя помнил. В детстве он удивлялся, что у отца и брата иначе. Видеть людей и место одновременно было возможно, но утомительно.

Деревянная перегородка едет вбок, и гость успокаивается. Если люди Миуры и его собственные пропустили пришельца без звука – значит…

Хозяин замка Зеленой листвы и княжества Сэндай стоит в дверном проеме, слегка перекосившись налево.

– В четырех стенах в такую погоду? – говорит он, не здороваясь. – Здесь? Поехали.

Гость кланяется.

– Благодарю за приглашение, – добавляет. – Нижайше.

На дворе – он знает – мелкий серый дождь.

Дракон смотрит на согнувшегося в поклоне Миуру.

– А вы, адмирал, что застыли? Все равно у вас день пропал. И завтрашний пропадет. Так хоть причина будет.


Несколько часов спустя они сидят под соломенным навесом, пьют красное и горячее и смотрят, как вода наискосок падает в воду, как плывут и плавятся за сеткой дождя поросшие соснами острова – каждый отдельный, непохожий. Когда выйдет солнце, они тоже будут прекрасны, иначе.

Но солнце – это завтра, а скоро свет уйдет совсем, погаснет все, станет не различить, но пока глаза глядят – не хочется обращать взгляд на что-то еще.

Залив Мацусима, да. В планах, о которых гостю не положено знать, здесь – в очень плохом, в самом худшем случае ляжет последний рубеж обороны. Вряд ли вид на залив имеет к этому отношение. Хотя все может быть.

– Я прочел отчет о вашей филиппинской операции, – говорит Дракон. Их только трое, свита не в счет, и он называет острова варварским именем, без запинки. Судя по лицу Миуры, произносит правильно. – Я прочел его, Санада-доно, и он меня не удивил. Войсками Западной коалиции должны были командовать вы.

Гость смеется. Рассыпается в благодарностях, хотя благодарить тут не за что. Это не комплимент, это выпад. Ни при каких обстоятельствах большие имена Запада не согласились бы – пусть даже на время – подчиняться приказам – кого? – второго сына мелкого владетеля. Иэясу, впрочем, тоже не согласился бы: он никому не верил настолько.

Разница не между Западом и Востоком, а между Севером и Югом. На севере, будь он своим, ему доверили бы командование не задумываясь. И ждали бы, что он вернет, когда закончит. Так же, не задумываясь.

Первый слой. Как бы предложение: зачем вам держаться тех, кто не ценит вас по достоинству? Второй слой глубже, хуже: хотите чего-то добиться у них, на юге? Действуйте по своим правилам, потому что их правила не дадут вам сделать и шага.

– У меня, правда, возник к вам вопрос – не знаю, захотите ли вы ответить.

– Разве воля хозяина не закон для гостя?

– Почему вы все время добивались такого превосходства в каждой точке удара? Многим оно показалось излишним.

– Я прочел отчет экспедиции Като, – отзывается эхом гость. – И поговорил со всеми, с кем смог. Доны, как называет их наш друг Миура, серьезный враг. Очень храбрый, очень стойкий, очень спаянный, изобретательный, привычный к численному превосходству противника. Хорошо вооруженный, умеющий и воевать против огнестрельного оружия, и сидеть в осаде против него. Я решил, что не стану рисковать и поставлю на то, что у меня заведомо есть: плотность огня и поддержка туземцев, – чтобы уничтожить их по частям, и очень быстро.

– Понятно.

– Вы так подумали, когда читали мой отчет? – поинтересовался гость.

– Нет, – ответил хозяин, подставляя пустую чашку под дождь. – Я подумал совсем другое и о другом. Вы тоже что-то хотели спросить?

– Благодарю. Та насыпь… дамба вдоль побережья. Ее строили в первую очередь от волны и уж потом – от врага?

– Конечно. – Князь выливает воду на лицо, некоторое время сидит и ждет, пока она стечет, потом продолжает: – Война придет – или не придет, а волна придет обязательно. Не завтра, так послезавтра. Вы тоже так решили?

– Нет, – качает головой гость, – я сначала подумал совсем другое.

Зеркало. Не кривое, правдивое. Только зеркала бывают разными… Гость знает, как его видят. Время и образ жизни съели щенячью мягкость черт, но он все еще выглядит лет на десять моложе настоящего возраста, что часто служит причиной конфузов и большого веселья. Время и удача оставили ему способность смеяться и вызывать смех, даже если обстоятельства к тому не располагают. Они многое ему оставили, и главное – музыку. Ритм. Способность видеть музыку и идти за ней, во всем: в деньгах, в людях, в войне. Где стучит в ушах, где идет прилив… Узнай, чего человек хочет, узнаешь, что он сделает? Глупости. Услышь, как он дышит, – узнаешь, чего он и не думает… Может быть, поэтому он так плохо пишет стихи. Как запереть длинное, сложное, практически бессмертное в узенькие условные рамки? Любой шаг все еще длится где-то. Любой бой.

Человек рядом глядит в залив. Когда он не следит за этим, его слегка перекашивает на левую сторону; возраста у него нет, и двадцать лет назад тоже не было, было, как сейчас, – длинное скучное лицо, тяжелые веки, коротко остриженные, как после болезни, волосы. Сейчас от затылка отходит длинная, нарочно оставленная прядь. В ней – цветная лента, синяя с золотом.

Накидка – фиолетовая, в яркую зелено-красно-оранжевую «дождевую каплю» по подолу. Запретный цвет, фиолетовый. Право носить его имеют великий министр, регент и сёгун… и еще это родовой цвет дома Фудзивара. Чем хозяин Сэндая и пользуется без зазрения отсутствующей у него совести. И амбиции обозначил – и закон не нарушил.

А еще он хороший поэт.

– Что у вас с левой рукой?

– Неудачно упал, – пожимает плечами хозяин. И поясняет: – С лошади. Давно. Потом еще раз. Тогда не было времени лечить. Теперь напоминает на погоду.

– Вы поэтому туда ножны приматываете? – интересуется гость, хотя ножен – размером примерно под танто – он, конечно, не видит. Глазами не видит. Но его учили замечать мелкие подробности.

– Поэтому, – соглашается хозяин. – Все равно гнется плохо.

– А когда вы в первый раз встречались с господином регентом?

То есть когда он к вам вплотную подходил и мечом размахивал, чтобы показать, что ваша жизнь или смерть зависят только от его воли…

– Тогда, – усмехается хозяин, – на руке не было. Там бы нашли. Но при себе было. И он, конечно, знал, что где-то у меня что-то есть. Мы с господином регентом плохо понимали друг друга, но не настолько плохо. Когда он приблизился ко мне на расстояние удара, он показывал вам всем, что он хозяин положения, а мне – что он не хочет войны между нами и тоже готов рисковать ради мира. И еще он позволял мне сохранить лицо, как он это понимал. Мол, я не просто подчинился ему, а тоже пощадил его. Мог убить – и не стал. Как будто это имело значение.

Для большинства – имело бы, думает гость. Не обязательно решающее, но имело бы. Такие жесты вежливости часто определяют: можно ли служить человеку, можно ли жить с ним в мире.

– Как вы думаете… – спрашивает гость, ему не по чину спрашивать, он вассал, а не владетель, но сегодня такой день… а может быть, здесь всегда такой день. – Что сделают в Новой Испании, когда прибудет наше посольство?

– Выслушают и отправят дальше, в метрополию. По всем их правилам мы правы – их губернатор без вины изгнал и ограбил подданных Небесного Правителя. Но кто соблюдает правила по отношению к добыче? А решить, что мы не добыча, не во власти вице-короля. К тому же Филиппины – ворота к островам пряностей. Донам не удалось продвинуться дальше этих ворот… но отказываться от них или делиться ими под свою ответственность? Отошлют. В метрополии все будет зависеть от вещей, которых мы пока не видим. Но отчасти затем и поедут люди – смотреть.

Дракон подливает гостям вина. Сам он уже давно пьет горячую воду. Когда он опускает руку, чтобы взять кувшин, видно, что на запястье у него болтается странное украшение, судя по блеску – золотое, как бы браслет из сцепленных угловатых человеческих фигурок. Браслет слегка позвякивает – у фигурок свои серьги, браслеты, нагрудники – где-то в три волоса толщиной, качаясь, они ударяются друг от друга. Такого не было в манильской добыче. Уже темнеет, скоро подробностей будет не разглядеть…

– Ищете следы ковки? Это литье. Все сделано в одну отливку. Не знаю, каким образом. Этот народ назывался тибтя, теперь там Новая Гранада. Интересные подарки делает этот священник, Сотело. Мне понравилось.

Гость думает, что ему такая откровенность тоже бы понравилась: вряд ли этот Сотело не понимал, что делает, когда дарил правителю Сэндая напрочь неподобающее украшение работы мастеров, чей народ перестал существовать благодаря соотечественникам Сотело. Не первым. Не последним.

– Вы по его совету назвали себя в документах посольства таким варварским словом… рей?

Миура все же десять лет прожил в Присолнечной. В лице он не изменился. Но веки дрогнули.

– Нет, – качает головой Дракон. – Впрочем, как мне было себя называть? Я же не фудай, не владетель из «внутренних», не вассал Токугава. Тут подошло бы слово «герцог»… Но я – тозама, внешний. Никому не вассал. И власть моя не имеет иных источников, кроме воли богов, постановления Небесного Правителя, моей крови… и согласия моих подданных меня терпеть. Самовластный, наследственный, независимый правитель – король.

«И это я считаюсь на островах безрассудным человеком», – закатывает глаза гость, которого только что вежливо назвали… герцогом. Можно было бы обидеться, да гость не вчера родился и не стал бы заводить опасный разговор, не изучив местность досконально. Герцог, дукс, в древности у южных варваров – военный командующий, формально подчиненный гражданскому правителю, но полностью независимый, после того как ему даны полномочия. Гость, Санада Нобусигэ, очень не прочь был стать герцогом… да, всей Присолнечной, меньше неудобно.

– Вы хотите сказать, что не намерены подчиняться власти господина сёгуна?

– Если бы я хотел сказать это, – еще вина? – я бы сказал. Мои предки были назначены сюда повелением Небесного Правителя. Сёгун – военачальник, покоритель варваров – управляет военными и невоенными делами страны для Небесного Правителя и по его приглашению. Те распоряжения, что он отдает в этом качестве, я обязан выполнять… как выполняли предки Токугавы Хидэтады приказы великих министров.

Хозяин не добавляет: «тоже моих предков», – это и так ясно.

– Зачем вас прислали сюда, Санада-доно? Нет, я задал вопрос не так – зачем сюда прислали именно вас?

– Часть совета – самая неразумная – надеется, что вы убьете меня, чтобы закрепить за собой преимущество, сёгунат избавится от опасного человека, и война все же начнется. Не могу сказать, – гость вдыхает дым над заливом, – что они ее так уж хотят, но непонимание и неизвестность пугают их больше. Ваши люди, кажется, допускали даже, что кто-то может поторопить события – они так трогательно охраняли меня по дороге… – Гость перебрасывает плоскую чашку из ладони в ладонь, жидкость остается, где была. – Другие думают, что мое присутствие окажется достаточной угрозой: у армии сёгуната есть полководец, не уступающий вам, и вы придержите свои амбиции… хотя бы на время. Вы часто поступали так раньше. Третьи, – чашка опять меняет руку, – думают, что мы с вами сговоримся в пользу Тоётоми против Токугава… или во всяком случае меня можно будет потом в этом обвинить и избавиться от меня, от нескольких моих друзей, а главное, от одного юноши, который ныне стоит в порядке наследования третьим, поскольку закон и обычай не различают родных и усыновленных. А старший сын господина сёгуна не только зол и полубезумен, но и слаб здоровьем, а средний слишком любит риск – пытается дружить со старшим. Право, самое время убирать третьего, пока он не сделался первым, и тем, конечно, спасти дом Токугава. Четвертые, – гость шумно прихлебывает, – мечтают погубить не столько мальчика, сколько всю ту клику реформистов, которая – вашими стараниями, кстати, и этого никто не забыл, – собралась вокруг Хидэтады. А пятым очень интересно, какое предложение вы сделаете мне.

– Предложение?

– Я читал отчеты, – трезвым голосом сообщает гость. – И опросил всех, кого мог. Вы любите… предлагать. Но направление движения менялось и у тех, кто отказался. Например, один мой старший друг – он теперь монах и, в отличие от меня, всерьез, – так вот, он очень сильно переменился с тех пор, как умер.

– Он поумнел, – цедит хозяин Сэндая. – Сейчас бы мы его так не поймали. И до земельной реформы он тогда бы не додумался. Не догадался бы искать долгосрочной поддержки так низко, у крестьян. Но он не отказался. Он как раз согласился.

– Даже так? Кстати, он был единственным, кто отговаривал меня от поездки.

– Мерит своим опытом. Думает, что вы не вернетесь. Что ищете?

– Пытаюсь угадать, откуда ваша светлость вытащит карту Китая, она довольно большая.

Хозяин смеется, роняет чашку, дует на обожженные пальцы, снова смеется.

– Вы оставляете много простора поэтическому воображению, Санада-доно. Раз так, объясняйте, почему Китая.

– У нас уже есть трамплин. Даже три трамплина – Рюсун, Цусима и Такасаго, куда вы так резво гоните переселенцев. Через сколько побережье Такасаго сможет служить перевалочным пунктом для армии и флота – через четыре года? Через пять? И перед нами открыто побережье Фуцзяна. И с такой базы даже корыта китайской постройки смогут подниматься вверх по Янцзы… Мин слабеют, года не проходит, чтобы по округам не случилось десятка восстаний. Это у нас мятежи и стычки не колеблют основ, у них такое значит, что трещит по швам сама страна. Кроме того, Нурхачи на севере почти подавил сопротивление своих сородичей и реформирует армию, а к династии Мин у его соплеменников довольно большой счет, больший даже, чем у жителей Чосона к нам. Когда он рискнет объявить себя каганом, мы, возможно, увидим нового Чингисхана… Если рассчитать все правильно, мы сможем прийти не как завоеватели, а как спасители. Придворную проблему это тоже решит. Тайко хотел завоевать материк для себя – его приемный сын не будет ли естественным правителем для тех земель, что мы возьмем? Тогда сёгуну не нужно будет опасаться ни самого мальчика, ни его открытых и скрытых сторонников – они еще долго, поколениями, будут зависеть от поддержки из дома. Горячие головы утекут из страны, внутренняя война станет почти невозможна. И главное: железо, рис, лес – все, что нам нужно, чтобы ничей флот никогда не смог искать у нас Индии. Но для этого нам нужен мир с Испанией сейчас – и нужно, чтобы южные варвары не считали нас варварами, а видели в нас почти свою, христианскую страну – вы же за этим отправляете посольство не только к императору, не только к торговым городам, но и к папе? Со временем, когда мы сможем поставить на Куросиво сотни таких кораблей, как тот, что сейчас строится, и упасть на Новую Испанию, это они будут искать с нами мира, но пока он нужен нам… Так?

– Ну и зачем мне показывать вам карту войны, которую вы и без меня знаете наизусть?

– А зачем мне эта война? – интересуется гость.

– Покойный регент был добр к вашему дому и даже подарил вам, Санада-доно, свое имя. Токугава Хидэтада пощадил вашу жизнь и, что важнее, жизнь вашего отца, – а потом возвратил свободу вам обоим. Ваш отец умер не от меча в сухом русле реки, не от тоски на горе Коя, а от зимнего воспаления легких у себя дома, в Уэде.

Я – тигр и волк, все, что китайцы называют «жэнь», для меня – пустой звук. Но вы – человек иного склада. Возможность примирить долги перед двумя благодетелями будет вам интересна.

– А если все ошибаются, и я – тигр и волк?

– А тигр и волк может только мечтать о таких охотничьих угодьях, не так ли?

– Вы не боитесь, – вдруг спрашивает гость совсем другим голосом, каким-то очень спокойным, очень негромким, очень твердым, будто валун за спиной, воспользовавшись темнотой, решил заговорить, – вы не боитесь, что в случае успеха нас просто разнесет и размоет? Мой друг вот боится. И Хонда. И господин сёгун, кажется, тоже.

– Об этом следовало думать Ямато-но-Такэру, – отвечает камню вода. – Присолнечная всегда жила и росла войной. Мои предки участвовали в ней на обеих сторонах. Кто посторонний скажет, глядя на меня, вас, Симадзу, – что мы один народ? А это так. Стабильный центр, текучая граница, мы всегда так жили, и поздно это менять.

– И где предел?

– Не знаю. Может быть, его вовсе нет.

– Почему войну – мне?

– Потому что мне не дадут ее взять. И потому что…

– Кто-то должен быть страшным внутренним врагом?

– Кто-то должен время от времени подкладывать мину под часы.

– Какие часы?

– Китайские, Санада-доно, китайские, заводящиеся от слова «жэнь»… И каждый раз навечно.

Миура, про которого почти забыли, резко фыркает в темноте. Видимо, нужно будет потом расспросить его про часы.

Туча сползает с залива как тяжелое стеганое одеяло, открывая большую черную плошку с крупными звездами по внутренней стороне. Хозяин глядит на светлую плошку для вина, подбрасывает к луне. Гость дергает кистью – в верхней точке траектории чашка замирает и со звоном раскалывается пополам.

– Я подумаю, ваша милость, – говорит гость и добавляет: – Вам идет фиолетовый.

Хозяин смеется в темноте.

– Было бы обидно, если бы он мне еще и не шел.


Утром Миура заметит вскользь – и на равно чужом для них обоих языке:

– Ему не идет фиолетовый. Особенно в сочетании с желтым. Он на мертвеца похож.

– Я как раз об этом, – кивает гость. – Я как раз об этом.

12. Земля имеет форму шара

Рим, весна 1612 года


– Аматидоно, я уже говорил вам, что император и сёгун – это разные понятия. Они столь же различны, как небо и земля.

– Но вы же говорили, дон Фелипе, что сёгун – это король над королями! Разве это не тождественно императору?

Собеседники примерно одного возраста – обоим чуть за сорок – и роста, только один по японским меркам считается вполне рослым, другой, по европейским – невысоким. Все остальное в них различно. Синьор Амати худой, подвижный, лысеющий, экспансивен и вспыльчив. Хасекура Рокуэмон, в Святом крещении дон Фелипе Франсиско, благодаря приобретенной за годы многочисленных кампаний выдержке, сохраняет спокойствие, даже когда приходится в бесчисленный раз объяснять очевидное. Он крепок, круглолиц, курнос, и по его лицу очень трудно что-либо прочитать.

– А также, – размеренно говорит он, – Масамунэ-сама не сокрушал языческих идолов. С чего вы это взяли?

– Но ведь мог бы? Если б захотел?

– Да. Если б захотел – мог.

– Так откуда вы знаете, что этого уже не произошло?

Сципионе Амати был приставлен к посольству в Мадриде в качестве переводчика. К тому времени Хасекура в переводчике не слишком нуждался – он старательно изучал латынь и испанский еще до отплытия из Сэндая, а за время путешествия у него было достаточно практики, порою не слишком приятной. Но все же временами переводчик бывал необходим, вдобавок он хорошо знал Рим, у него там были связи, а в дипломатии связи решают если не все, то многое. Он был рекомендован герцогом Медина де Риосека, который, в свою очередь, был родственником герцога Медина, который всячески способствовал успеху посольства в Испании. В целом, от синьора Амати было больше пользы, чем вреда, и когда тот сообщил о намерении написать книгу о родине посла и деяниях его повелителя, господин Хасекура одобрительно отнесся к этой затее. Но когда Амати зачитал, что он там пишет…

Где-то вдали ударили колокола – и в ответ отозвались колокола базилики Санта-Мария-ин-Арачели, при которой разместилось посольство. Утренняя месса, однако народ не спешит в храмы: добрые жители вечного города не любят рано вставать. Толчея на улицах начнется через несколько часов. Кое-кто из спутников Хасекуры отправился в город. Похоже, от здешних не приходится ждать нападения; напротив, их принимают радушно. Римское мацури, именуемое карнавалом, закончилось, но развлечения в этом городе всегда можно найти. Падре Сотело Хасекура не видел уже дня три… нет, четыре. У того какие-то дела в генеральном капитуле. Он, впрочем, уверяет, что непредвиденных осложнений ждать не приходится. Беседу посол имел с его святейшеством самую краткую – иной она не могла быть во время торжественного приема, однако у дона Луиса сведения из достоверных источников, что впечатление японский посол оставил самое благоприятное. Вероятно, это было именно так: посольство получило от его святейшества Павла V денежные дары, что, в совокупности с содержанием, выделяемым посольству городской казной, позволяет решать многие насущные проблемы. Папа также прислал своего личного художника, дабы тот написал портрет дона Фелипе. Художником неожиданно оказалась женщина, немолодая, сухопарая, неразговорчивая и с острыми пронзительными глазами. Хасекура поначалу подумал, что тут так принято – чтоб женщины писали картины, а мужья им помогали, как этот делал муж синьоры Фонтана, но ему объяснили, что это не так. Донна Лавиния – первая в истории женщина, удостоенная чести стать папским живописцем за свой исключительный талант. Пусть так, хотя послу казалось, что дама, скорее, приставлена наблюдать за тем, что происходит в посольстве. Хотя, возможно, всем живописцам свойственно наблюдать за происходящим. В остальное время он принимал гостей и сам делал визиты, иногда выезжал на прогулки, объяснял дону Сципионе его ошибки – точнее, находил маленькие островки правды – и ждал. Больше ничего не оставалось.

Надо было сказать Амати, что власть микадо дарована богами, она лежит в вышних сферах и, являясь источником земной власти сёгуна, отлична от нее по природе, а Масамунэ-сама, конечно, мог бы поотнимать головы бонзам, но не видит в этом смысла. Однако говорить такое христианину не подобает, и посол понимал это. Поэтому он оставил Амати, который в веселом исступлении принялся скрипеть пером.

Ждать. Его путешествие – на последнем этапе, меньше чем за два года он повидал больше, чем большинство людей за двадцать, а в прежние времена – и за двести лет, и потому разучился восхищаться, ужасаться, удивляться. Все складывается удачно, совсем не так, как ожидалось вначале, в Мехико, когда договориться о каких-то разумных условиях соглашения не представлялось возможным, и он готов был повернуть корабли обратно и подставить шею под меч, раз уж нельзя вспороть себе живот. Тогда они еженощно и ежедневно сидели в осаде, готовые отразить натиск разъяренной толпы, а уж о том, чтоб кому-то выйти в город в одиночку, и речи не было.

По счастью, на той стороне нашлись разумные люди, в первую очередь – сам вице-король, способный оценить выгоды от того, что ему предлагают. Конечно, это надо было растолковать, а для того понадобились и переводчики, и посредники. Падре Луис и сам потрудился для этого, и привлек своего младшего друга. Но, главным образом, в благополучную сторону дело повернуло то обстоятельство, что здешнее командование осознало то, что понимал вице-король: бессмысленно бороться за возращение Филиппин, теперь их все равно не удержать, на место японцев неминуемо придут голландцы или англичане. А вот совсем рядом, в стране Арауко, десятилетиями длится война, в которой испанцы, при всей своей гордости, не могут одержать верх над местными варварами, и союзнический контингент там совсем не помешает.

В Испании он почувствовал перемены. Здесь не было враждебности, с которой их встречали в колониях. Весть о том, что заключен мир, уже достигла метрополии и была приукрашена слухами, сулившими королевству успехи на военном поприще, а главное – торжество истинной веры над язычеством. И здесь видели в том заслугу человека, который сумел обратить в христианство целое государство, вместе с его королем. Падре Луиса Сотело по прибытии, особенно в Севилье, на его родине, встречали как героя, не слишком прислушиваясь к его отговоркам и уточнениям, именуя новым апостолом. «Апостольский венец? – говорил Сотело своим собратьям. – Мне хватило бы и епископской кафедры». Чествовали Сотело, и послом считали именно его, а Хасекура был его скромной тенью. Положение несколько изменилось после торжественного крещения, когда милость здешних правителей простерлась на японского посла настолько, что и король, и первый его министр даровали ему свои имена. Но все же дон Луис все равно оставался на первом месте. Самолюбие Хасекуры это не ранило. Напротив, это предоставляло удобную возможность наблюдать – и то, что он видел, его глубоко озадачивало.

Как может империя, чьи заморские владения пролегают до всех границ обитаемого мира, получающая огромные доходы, имеющая превосходную армию и флот, как военный, так и торговый, жить столь скудно? Если б он не покидал Севильи, то, может, и не заметил бы этого, но, проехав по стране, видел, насколько она находится в упадке. Как будто все, в ком есть сила и желание силу применить, покидают метрополию, добровольно или нет.

Зеркало, говорил Масамунэ-сама. Все такое же, и все другое. У них тоже было свое Сэнгоку, оно называлось Реконкиста, а потом они объединились, стали могущественны и завоевали себе полмира. А потом с ними произошло то, что происходит сейчас. Масамунэ-сама говорил и об этом, и господин Миура тоже. Но одно дело слышать. А другое – видеть собственными глазами, как поля зарастают дурной травой, а мастерские ремесленников стоят закрытыми, ибо работа позволяет усомниться в благородном происхождении (господина Наоэ на них нет, уж он-то знает, как приставить самураев к труду на земле и на мануфактурах). Конечно, этого Хасекура его светлости Лерма, которого должен не только уважать, как первого министра, но почитать, как крестного отца, не высказывал. А его величество Филипп III и вовсе ограничился парой милостивых слов. Что ж, Хасекуру предупреждали и об этом. Король не интересуется делами управления, все препоручив герцогу Дерме. Потому не стоит добиваться подписания договора с его величеством королем Испании. Да и с другими монархами Европы. Ах, если бы была жива «старушка Бесс[17]», все обстояло бы по-другому, говорил адмирал Миура. А обращаться к ее преемнику – только время понапрасну тратить. Господин Кокс из Ост-Индской компании говорит то же самое и добавляет, что с королем Франции можно бы иметь дело, но они там едва очухались от собственного Сэнгоку, если очухались, – и им не до Японии. А синьор Веласко ничего не говорил, но это молчание было красноречивее многих слов. И потому Хасекура, как предписал ему Масамунэ-сама, обращался к торговым городам, в первую очередь Севилье, а морской договор подписывал герцог Лерма. Договор же с королем пусть сёгун заключает, ему по статусу положено.

Не следует иметь дело со светскими монархами, но с церковью следует весьма и весьма, так говорил падре Сотело, и Масамунэ-доно был с ним согласен. Поэтому конечным пунктом назначения был Рим. В Испании к этому отнеслись с пониманием. Куда же еще должен отправиться омытый светом крещения посол, как не к стопам папы римского. Да, разумеется. Но в Рим же вела и дипломатическая миссия Хасекуры, и (он никому, кроме падре Сотело, не говорил об этом) личный интерес.

Здесь он тоже заметил перемены. И в отношении к посольству – в Риме Сотело был всего лишь одним из многих миссионеров, а интерес представлял именно посол Хасекура. И не только потому, что он был крестником испанского министра. Просто здешние были любопытны и не стеснялись этого показывать. Они вообще были другие, другой народ, хотя тоже католики. Здесь жили легче, веселились с толком и чувством, а если бездельничали, то потому, что это доставляло им удовольствие, а не из-за того, что работа оскорбляла их гордость. Хасекура подмечал это за долгие недели ожидания, прошедшие со времени приема у папы. Что ему еще оставалось, кроме как наблюдать за жизнью в Риме?

Хуже всего, что эта жизнь начинала ему нравиться. А ему тратить время без пользы никак нельзя. Как бы ни было приятно смотреть здешние театральные представления, столь отличные от привычных, но все же забавные, пробовать здешние напитки и еду, отмечая про себя, что понравилось бы господину, а что нет. Любоваться здешними храмами. О да, Рим, сделавший Хасекуру Рокуэмона своим гражданином, предоставлял множество развлечений. Но он не ради развлечений сюда приехал.

Докладывают о приходе гостя, и, к счастью, это человек, которого дон Фелипе рад видеть больше многих других. Дон Родриго де Виверо – племянник вице-короля Новой Испании Луиса де Веласко, он был одним из тех, кто помог миссии Хасекуры в Акапулько. Как всегда, родственные связи решают многое – но здесь дело не только в этом. Дон Родриго искренне желал добрых отношений между Новой Испанией и Японией – а также установления связей между Японией и метрополией. Это странно, особенно если вспомнить действия его отца на Филиппинах. Впрочем, не так уж странно. Это в метрополии брезгуют говорить о выгоде, в том числе и политической; в Новой Испании ее вполне понимают. И если Испания установит прочные отношения с Японией прежде враждебных католическому величеству государств, выгода будет огромна. Как ни странно, в Новой Испании, где в японцах видели врагов, это понимали лучше, чем в Мадриде, где опасаться за свою жизнь не приходилось.

Дон Родриго – теперь граф дель Вале де Орисаба – прибыл в метрополию за новым назначением. И в ожидании такового решил совершить паломничество в Рим. Об этом он рассказал Хасекуре, когда они виделись на празднике у Колонна, римских родственников герцогини Медина де Риосека.

И сейчас он приглашает отправиться в палаццо Боргезе – родственников папы. Ничего официального, просто там собирается лучшее общество в Риме, дону Фелипе полезно будет завести некоторые знакомства. Хасекура соглашается: все лучше, чем бесполезно ждать, к тому же приятно будет проехаться верхом в такой ясный день. Помимо Амати, посла сопровождают двое самураев их охраны – Джованни Сато и Лукас Ямагучи: ехать с большей свитой на неофициальный прием не имеет смысла.

Они разговаривают по пути – на сей раз без посредства переводчика, как год назад. Амати, при всех своих фантазиях, человек сообразительный, он понимает, когда ему не надо вмешиваться, и едет позади.

Оба – посол и граф – одеты на испанский лад: в черных камзолах (у дона Родриго бархатный, у Хасекуры из тонкого сукна) с отложными воротниками из фламандских кружев и темных плащах с серебряным позументом. Вообще здешние жители одеваются гораздо ярче и наряднее, предпочитают броские цвета, – господину бы понравилось, отмечает про себя Хасекура.

Посол спрашивает, как обстоят дела с союзническим контингентом, который был обещан сёгуном в обмен на мир с испанцами.

– Они прибыли и отлично себя показали в боях в долине Пурен, – отвечает дон Родриго. – Сдается мне, дону Като там самое место.

Еще как, думает посол. И не только в том смысле, на который указывает дон Родриго. Генерал из ближайшего окружения Хидэёси стал слишком много себя позволять. Если былые сторонники Тоётоми и впрямь решатся взяться за оружие во имя юного господина Хидэёри, зачинщиком непременно станет Като Киёмаса. Позволить себе просто казнить его господин Хидэтада не может. А вот отправить воевать подальше от Японии, чтоб от него была только польза и решительно никого вреда – это воистину красивое решение. Да и сам Като не будет против – он слишком любит сражаться, неважно, на какой земле, неважно, с каким противником. Но дону Родриго об этом знать необязательно.

Они покидают Капитолий, едут дальше, туда, где за городскими воротами расположены виллы римской знати. Послу приходилось посещать их в пору бурного карнавального веселья, но сейчас пост, и развлечения носят более пристойный характер. Сегодня на вилле то, что здесь именуют «кончерто». К западной музыке привыкнуть сложно, сложнее, чем к чему-либо. Инструменты как будто не особенно отличаются от привычных, но их слишком много. И как можно играть всем одновременно? Из учтивости дон Фелипе никому не говорит, что европейская музыка его раздражает, и сейчас пожинает плоды своей учтивости – ведь де Виверо наверняка хотел оказать ему любезность.

На родине Хасекуры, как, впрочем, и в Испании, гости, собравшиеся на подобное представление, сидели бы молча – из уважения к хозяину дома, если не к искусству музыкантов. Здесь этот обычай соблюдает лишь несколько человек, в основном служители церкви. Прочие свободно передвигаются по залу или переходят в другие помещения, смеются, разговаривают, лишь слегка понизив голос. Здешние нравы это позволяют. Посол наблюдает, благо дон Родриго, несмотря на свою испанскую сдержанность, тоже позволил себе куда-то отойти. Впрочем, он вскоре возвращается, произносит негромко:

– Дон Фелипе, один весьма влиятельный человек хотел бы переговорить с вами.

Посол достаточно знает дона Родриго, чтобы понимать: ради пустопорожнего разговора тот не позовет. Поэтому без возражений поднимается и выходит вслед за де Виверо. Амати следует за ним.

Они – на террасе, нависающей над садом. После духоты и тяжелого запаха ароматических масел, которыми здешние дамы и кавалеры поливаются без меры, приятно было ощутить дуновение ветра, шелестевшего среди пиний. Но они не свежим воздухом дышать явились…

На мраморной скамье в отдаленном углу террасы сидел прелат, один из тех, кто слушал музыку. Немолодой, но еще далекий от дряхлости, с пронзительными черными глазами и крупным, несколько обвисшим носом. Хасекура сперва услышал, как Амати за его плечом вздохнул прерывисто и сглотнул, а потом вспомнил, что этого человека уже видел – когда папа принимал послов в присутствии всего клира. Имя же неоднократно слышал и раньше.

Великий инквизитор, кардинал Роберто Беллармин.

Хасекура опустился на колени. Ах да, по здешнему обычаю голову наклонять не следует…

К священнику на скамье Хасекура испытывал глубокое почтение, независимо от занимаемой должности. Отчасти благодаря ему Хасекура ознакомился с основами веры. Еще в Сэндае падре Сотело рассказал ему, кто написал книгу, по которой новообращенные проходят катехизацию. Кто же без почтения отнесется к своему сэнсэю?

А еще Беллармин возглавлял святейшую инквизицию. Именно вмешательство инквизиции спасло посольство, сидевшее в осаде в Акапулько и отражавшее атаки разъяренной толпы. Это уж после дон Луис де Веласко издал указ, по которому подданным Новой Испании запрещалось причинять японцам какой-либо вред. Но оказалось, что одного упоминания инквизиции достаточно, чтоб укротить самого бешеного из донов. Нет, как не уважать такого человека?

Подняв голову, Хасекура увидел, что в тени, за скамьей стоит падре Сотело. Тут Хасекура окончательно успокоился. И не был удивлен, когда услышал:

– Встаньте, сын мой. Я хочу побеседовать с вами. Его святейшество не имеет возможности встретиться с вами в неофициальной обстановке, но я – я могу.

Беллармин говорил по-латыни, очевидно, Сотело предупредил его, что итальянского посол не знает.

– Я счастлив, что вы уделили внимание мне… – Он едва не добавил – «ничтожному», но вспомнил, что здесь так говорить не принято.

Амати переминался с ноги на ногу, ожидая, понадобятся ли его услуги, но Беллармин сделал ему знак отойти.

– Итак, ваш повелитель просит нас прислать больше священников и богослужебных книг, радея о распространении христианской веры в Японии.

– А также о создании собственного диоцеза, – вставил Сотело.

– Я помню, брат Луис, но я сейчас спрашиваю дона Фелипе.

– Все так, как говорит ваше высокопреосвященство.

– Это своеручно написано в послании вашего повелителя. Изустно же вы просили о следующем: ваш господин желает заручиться поддержкой католической церкви и его святейшества папы, если он возжелает подняться выше своего нынешнего положения.

Кардинал не сказал «стать императором». Что означало – он понимает ситуацию лучше, чем Амати, хотя и не разбирается в титуловании.

– Я просил об этом, – ответил Хасекура.

Неожиданно кардинал сменил тему.

– О роли, каковую сыграл присутствующий здесь дон Родриго де Виверо в событиях в Акапулько и Мехико, а также о посольстве короля Датэ я узнал от тамошнего представителя нашего ордена, отца Хуана Санчеса. Поэтому, когда мне стало известно, что дон Родриго в Риме и просит, чтобы я приватно встретился с послом, я не был удивлен.

Так, значит, инициатором встречи был де Виверо, а не падре Сотело?

– Я крайне признателен дону Родриго и за прошлую его помощь, и за настоящую.

Кардинал в задумчивости кивнул.

– Однако, – продолжал он, – я знал о посольстве до того, как оно прибыло в Новую Испанию. Наши миссионеры в Японии информируют меня об обстоятельствах в Японии. В частности, фрай Херонимо сообщает мне, что правитель всей Японии господин Хидэтада вовсе не думает о переходе в христианство, что король Боксу еще не принял крещения, и неизвестно, примет ли его, и все это предприятие затеяно отцом Луисом Сотело исключительно с целью добиться епископского сана.

Сотело выдвинулся из тени.

– Что хорошего может написать иезуит о францисканце?

– Я тоже иезуит, если вы не забыли, брат Луис.

– Ваше высокопреосвященство – человек широких взглядов, оттого я и обратился к вам…

– Да, я стараюсь мыслить непредвзято. Но сейчас бы я хотел услышать ответ посла.

– То, что вы прочли о господине Хидэтада и моем повелителе – чистая правда, – сказал Хасекура.

Резкое, горбоносое лицо Сотело дернулось.

– Король Дата прошел катехизацию!

– Я бы попросил вас не перебивать дона Фелипе.

– Да, Хидэтада-сама вряд ли изменит религию. Однако он отказался от преследования верующих, и во многом, должно признать, его убедил в этом мой господин. Сам же Масамунэ-сама не только ознакомился с основами веры. Он может привести к обращению Осю, а затем и всю страну. Святое крещение приняла дочь моего господина, принцесса Ироха, и побуждает к тому же своего мужа. Который, как вероятно вам известно, является младшим братом господина Хидэтады. И если сам нынешний сёгун не станет христианином, то таковыми станут его потомки.

– Брат Сотело убеждал меня, что ваш господин издал декрет, повелевающий своим подданным исповедовать христианство.

– Не повелевающий. Разрешающий. – Он не кривил душой, но и не стал уточнять, что Масамунэ-сама разрешил исповедание в пределах Осю любой религии. – Вашему высокопреосвященству известно, что тысячелетние обычаи нельзя изменить сразу. Но постепенно – возможно. Мы готовы открыть церкви новым верующим… если папа исполнит нашу просьбу о присылке священников.

– Хорошие школы, где преподавали бы наши миссионеры, тоже не помешали бы. Итак, вы дали понять, что наследники нынешнего верховного правителя, при посредничестве вашего короля, могут стать христианами. Однако из ваших же слов следует, что король Дата сам не прочь сделаться верховным правителем.

– На все воля Господня.

Некоторое время Беллармин обдумывал услышанное. Затем сказал:

– Что ж, если Господня воля будет такова и ваш король покажет себя истинным защитником веры… мы можем оказать ему поддержку. Но и мы хотели бы заручиться содействием, и не только в том, что касается открытия храмов и школ.

– Я слушаю вас. – Хасекура и не ожидал, что обойдется без встречных условий.

– Ваш повелитель показал себя мудрым человеком, когда обратился за поддержкой не к светским правителям, а к папе… или падре Сотело дал ему мудрый совет. Вряд ли вашим соотечественникам удалось бы отвоевать Филиппины, если бы светские правители прислушивались бы к голосу пастырей духовных и не подвергали туземцев, вставших на путь спасения, чрезмерному угнетению. Простите, дон Родриго, если растравляю рану. Поэтому мы помышляем о создании в Новом Свете поселений, где не было бы светских правителей – миссий, подчиняющихся только церкви. Но опыт учит нас, что проще избежать столкновения с самыми свирепыми туземцами, чем со светскими правителями, вознамерившимися присоединить Божьи земли к своим владениям. И мы хотели бы гарантий соблюдения прав церкви.

– Я представлю это условие своему господину. И есть большая вероятность, что он согласится на защиту миссий.

– Что ж, мы поняли друг друга, и я посоветую его святейшеству папе дать вам благоприятный ответ… А теперь о вашей личной просьбе, которую мне передал брат Сотело.

Снова последовала пауза.

– Каждый из вас, дон Родриго и дон Фелипе, исполняет заповедь «чти отца своего». Я понимаю, дон Родриго, почему вас озаботила судьба посольства. Ваш отец совершил фатальную ошибку и должен понести за нее наказание. И вы как добрый сын предприняли все, чтоб это наказание облегчить.

– Он старый человек, ваше высокопреосвященство, – говорит де Виверо-младший, – заточение в суровых условиях погубит его.

– Я думаю, мы сумеем подобрать для него монастырь с подобающим уставом. Ваш случай, дон Фелипе, гораздо сложнее. Ваш отец не только умер язычником, он умер в состоянии тягчайшего греха, ибо самоубийство грех непрощаемый.

– Он проиграл сражение со своим давним врагом и, не желая жить в бесчестии, испросил у нашего господина разрешение вскрыть себе живот.

– Как ужасно…

– Это благородная смерть, согласно обычаям нашей страны.

– И вы служите человеку, приговорившему вашего отца к смерти?

– Он оказал ему милость.

– По языческим обычаям! Но вы-то христианин, дон Фелипе, вы обязаны понимать…

– Я понимаю, ваше высокопреосвященство. Но падре Сотело рассказывал мне историю, как один из римских пап своей молитвои спас от мук вечных душу праведного, но языческого императора, давно умершего.

– Это правда. И ради того, чтоб его святейшество помолился за душу вашего отца, вы отправились на другой конец света?

– И ради этого тоже. Но в первую очередь – ради своего господина.

– Ваша преданность королю весьма велика. Что питает ее? Ваша вера?

Хасекура не хочет лгать кардиналу. Но сказать: «Наш предок был Тайра, уцелевший в бойне и принятый под крыло дальними Фудзивара», – он не поймет.

– Мы служим роду Датэ уже пятьсот лет, ваше высокопреосвященство.

– Это впечатляет. Но если дозволено было молиться за душу Траяна, отчего бы его святейшеству не помолиться за спасение души вашего отца?

– Вы действительно широко мыслящий человек, ваше высокопреосвященство, – сказал де Виверо.

– Я пытаюсь не быть предвзятым, в меру отпущенных мне способностей. Его святейшество склоняется к союзу с Францией, как вам уже известно, и я поддерживаю это решение, хотя король Франции совсем недавно был еретиком, а меня вместе с собратьями французы пытались уморить голодом в темнице. Обычаи родины дона Фелипе странны для меня, но я думаю, мы попытаемся их понять. Господь сотворил этот мир гораздо большим, чем мы недавно считали. Некоторые неумные люди утверждают, будто я пытаюсь запретить синьору Галилею утверждать, что Земля имеет форму шара. Вовсе нет. Я лишь пытаюсь убедить его, что суждение, будто Земля не является центром мироздания и Солнце не вращается вокруг нее, пока не подтверждено догматически. И уж вовсе кощунственной можно полагать идею о существовании множества миров. Представьте, какое воздействие она окажет на умы. Впрочем, я заговорился о вещах, к предмету беседы отношения не имеющих. В моем возрасте это простительно. Было приятно встретиться с вами, дон Фелипе. О решении его святейшества вас известит синьора Фонтана.

Значит, художница и впрямь прислана не только для того, чтобы писать портрет. Приятно сознавать, что не ошибся.

Кардинал милостиво протянул руку, и Хасекура приложился к перстню: еще один обычай, к которому трудно привыкнуть.

– Вы можете продолжать наслаждаться музыкой, господа. Брат Луис присоединится к вам позже, я хочу еще перемолвиться с ним несколькими словами.

Граф и посол покидают террасу, за ними – переводчик, чьи услуги так и не понадобились. Рядом с кардиналом остается только миссионер – высокий, костлявый, в коричневой рясе.

– Я рад, брат Луис, что внял вашей просьбе, – говорит кардинал. – Теперь я вижу, что в конечном итоге ваши усилия послужат торжеству благого дела. Хотя я понимаю, что вами движет. И вы правы: вероятно, вас следует сделать епископом.

– Ваше высокопреосвященство! – В голосе Сотело слышится отнюдь не благодарность, напротив, он, скорее, огорчен. – Мне казалось, что вы свободны от царящего в Риме предубеждения против испанцев.

– О, я не питаю вражды к испанцам. Наш орден основал испанец. Именно испанский посол спас меня от смерти в парижской тюрьме. Но я также осведомлен, как испанцы относятся к потомкам новых христиан. Даже к тем, кто является верными служителями церкви. Ничем не лучше, чем к тем, кого подозревают в ереси, пусть и незаслуженно.

Сотело, при всей своей вспыльчивости, воздерживается от ответа, кардинал продолжает:

– Вы хотите стать истинным рыцарем церкви, утверждающим ее власть на новых территориях, но как мирским рыцарям нужны для защиты доспехи и щит, так для вас щитом должен стать епископский сан. Не только для защиты от язычников. Не столько от них. И я не стану вас за это осуждать. Пойдемте, брат Луис, дослушаем музыку. Тот мадригал, что сейчас исполняют, доставил мне истинную радость в часы сочинений.

Великий инквизитор, в прошлом – еретик, и миссионер из семьи конверсо[18] возвращаются в зал, где дон Фелипе Франсиско героически продолжает внимать концерту. Де Виверо направился к племяннице хозяина, дабы выразить ей свою признательность за приглашение. Возле посла стоит Амати, ему не то чтобы не нравится музыка, но он тяготится бездеятельностью и напоминает о будущей встрече с синьором Контарини, представителем Венеции в Риме. В присутствии кардинала у него хватило ума помалкивать об этом. Беллармин, возможно, и широко мыслящий человек, но вот его святейшество… К Светлейшей республике он определенно относится хуже, чем к полуеретической Франции.

Хасекура, конечно же, помнит о встрече. Она необходима. В Севилье согласились торговать с Японией, но тамошние купцы хотели держать торговлю в своих руках; о том, чтобы допустить к себе корабли из языческой пока страны, и речи не было. Контарини дал понять, что Serenissima[19] не будет так строга на этот счет. Правда, кораблей, способных пересечь океан, в распоряжении Сэндая почти не было. А они должны быть. О чем, главным образом, Хасекура Рокуэмон и собирался разговаривать с Контарини. Пока же, внимая этой странной музыке, он вспоминал в деталях беседу с Беллармином, которую, безусловно, со всей точностью должен довести до Масамунэ-сама.

Земля не является центром мироздания, и Солнце не вращается вокруг нее.

Не очень понятно, но господину определенно понравится.


Из семейных архивов клана Датэ

Около 1193 года

Фудзивара Томомунэ, называемый также по имени владения Иса Томомунэ, совсем не хотел, чтобы его сейчас хоть как-нибудь называли, а пытался понять, зачем двоюродный брат, человек в целом достойный, разумный и не жестокий, попросил его почтить присутствием и так далее… с учетом вчерашнего.

Вчера принимали дорогих гостей, представителей Ставки. Сначала обсуждали грядущий поход на север, потом пировали. Полная искренность подразумевала употребление спиртного в количествах, при которых дурные намерения сами валятся с языка. Еще одна – сравнительно новая – обязанность главы ветви. Необременительная – дурных намерений в отношении Ставки у Томомунэ не было, ростом не вышел. Были одни добрые – сходить под началом сёгуна на север, повоевать с северными родичами, разложившимися до неприличия, отличиться, добыть славы и земли. Какие еще бывают намерения у человека из воинского крыла придворного рода?

А что враги на севере носят ту же фамилию, что и он сам, – так думать нужно было. И не ему, а им – и раньше. Можно не платить столице налогов. Можно также принять у себя беглого сёгунского брата, Ёси-цунэ. Вот чего нельзя – это по просьбе сёгуна брата этого убить, у себя междоусобицу устроить… и по-прежнему не платить налогов. Воевать северянам пришлось бы в обоих случаях, во втором нельзя было победить, а поражение…

Так что не ждало, пока вчерашнее выветрится?

Фудзивара Томомунэ осторожно садится, медленно выравнивает голову и смотрит на двух воинов, желающих поступить в его службу. Кузен, однако, молодец и смелый человек. Нужно будет поблагодарить его потом. Тот, что постарше, справа, – Тайра Цунэхиса, его уже больше года по всей стране ищут. Второго Томомунэ не знал, но фамильные черты не спрячешь.

Цена… Совсем недавно ценой поражения было подчинение. В крайнем случае – ссылка. Конечно, если удалось уцелеть в бою. Теперь нет. Тайра подняли ставку, Минамото в ответ подняли ее втрое. Только смерть. И не только твоя. Томомунэ не видел, как в столице резали белокожих детей – настоящих и предполагаемых Тайра. Видел он другое, а об этом – слышал. Увиденного, впрочем, было достаточно.

Теперь эти люди, вероятно, до того скитавшиеся где-то по лесам, пришли к нему просить убежища – где прятаться воину, как не на войне? – и рискуют и его головой… Да?

Нет, думает он. Они – нет. Это могу сделать только я, если приму их. Минамото-но-Ёритомо, господин сёгун, совершил ошибку. Поражение – это смерть, – таковы новые правила. Но если цена за кражу рыбы и кражу страны одна и та же, что будет красть разумный человек?

– Я буду рад принять службу таких людей, как вы, – говорит Фудзивара-но-Томомунэ. – Если у меня будет повод вспомнить ваши имена, у вас появится причина их забыть.

В переводе – покажите себя и сможете называться именами новых владений.

«И если вы не нарушите ваше слово, – думает Томо-мунэ, – я не нарушу свое, потому что цена одинакова».

Хорошо, что пир был вчера, а не сегодня.

Месяцы и месяцы спустя Фудзивара-но-Томомунэ, которого еще называют Иса Томомунэ, но детей его и внуков будут называть иначе, опять принимает людей Ставки – в наспех убранном доме, в новых северных владениях. Принимает, выслушивает со всем подобающим вниманием, недоуменно качает головой. Беглые Тайра? Какие вдруг Тайра? Моя несчастная родня, осмелившаяся восстать против Великого господина, прятала только Минамото… и не особенно хорошо прятала. У меня? Да что вы – разве не на ваших глазах я собирался в поход, не на глазах Великого господина воевал и одерживал победы, не в присутствии свидетелей раздавал пожалованные мне земли? Есть у меня вассалы – Ямагучи, Ватари, Хасекура… Откуда быть Таира?

Правители Присолнечной сто пятьдесят, двести, пятьсот лет тому вперед легко узнали бы наклон головы, вежливую улыбку: да, я лгу; да, вы знаете, что я лгу; но моя ложь позволяет вам сохранить лицо… Не хотите? Ловите меня на слове – и считайте, сколько стоит вороний обед. Понеслись?

Не в этот раз. Несколько лишних голов – неважных голов, голов, с которых не начнется новая война, – не стоят ссоры, не стоят крови, не стоят даже жизни этого трюкача, Исы Томомунэ, хорошего командира, чересчур даже хорошего, но, как оказалось, слишком мягкосердечного, чтобы стать опасным. Пусть сидит под камнем вдали от столицы со своими Тайра, которых нет. Так решили в Ставке. Так заранее сказали тем, кто поехал. Выдаст – хорошо, солжет – ладно.

Посланцы кланяются, верят. Их счастье.

«Не дети, – думает Томомунэ, – и не внуки, увы. Может быть, правнуки – или их правнуки. Когда-нибудь, победитель варваров Ёритомо, когда-нибудь. Но не по вашим правилам. И не по вашей цене».

13. Знамя над столицей

Эдо, весна 1616 года


Старая женщина разворачивает листок – плотная бумага дважды небрежно сложена уголком, почерк вьется мимо складок. Может быть, нарочно.

Без памяти

Цветет под чужим окном

Корейская слива.

Женщина в монашеском головном уборе гладит бумагу. Без памяти, деревья из Цветущей земли у нас принимаются хорошо – растут и цветут так, будто завтра не наступит. Без памяти, на той стороне пролива войну еще помнят, здесь уже почти забыли: да, была при Регенте такая авантюра, одной пользы, что поняли, как это делать не нужно… Без памяти, слива не знает, что у нее была другая родина, пройдет еще десяток лет, и люди забудут тоже. Полузабудут, как бывает со всем, что отдано времени – нет и есть.

Обещание старше сливы, но стихи по-прежнему приходят. Для нее. Изменилась страна, изменился мир, но трехстишия приезжают с курьерами, выпадают из дипломатической почты, возникают у нее на рабочем столике – как это. Сколько их было… Не собрать книги, все сожжено. Только ей они, только для нее.

Недописанное письмо лежит перед ней. В нем достаточно ценного, но все – неправда. Потому что нет последнего, самого важного. Дама Кодзосю смотрит на бумагу, на свои узловатые пальцы. Ее госпожа жива, благополучна, правит своими владениями, дает советы – и редко бывает не услышана. Ее госпожа прислала ей вчера набор легких цветастых однослойных одежд на лето по новой столичной моде. Огромные тканые бабочки в тридцать шесть различных оттенков плохо сочетаются с монашеским головным убором, но ее нынешний корреспондент улыбнулся бы, увидев. И может быть, взял бы за основу.

Госпожа жива и помирилась с не-своим-сыном, который тоже жив и, скорее всего, будет править собственным владением. А сама дама Кодзосю – снова советница Великого господина и снова выносит за ним меч на новогодней церемонии. Она помнит, кому обязана всем этим.

Ее нынешний корреспондент пожал бы плечами: что с того, что было когда-то? Благодарность – пустое слово. Долг – тоже пустое слово. Тяжелые, важные слова – желание, цель, интересы.

Каково желание дамы Кодзосю? Раз нельзя примирить два долга – по отношению к сёгуну и по отношению к старому… другу, значит, поступим так, как велит благодарность, – и не будем жалеть.

«Берегите, – пишет она, – свое драгоценное здоровье и будьте особо осторожны: в предгорьях прошли дожди, и самая надежная дорога может оказаться опасной, если под нею скопились воды.

Посылаю вам образец летней ткани, изготовленной на новой мануфактуре госпожи моей, Кодай-ин».

Больше ничего не нужно, все остальное ее корреспондент, по-прежнему похожий на богомола и так и не заведший себе большой, подобающей званию охраны, отлично знает сам.

Стихотворение горит, недолговечное, как все под небом.


Кто бы мог предвидеть такое, думает старший советник клана Уэсуги. Они возвращаются домой, лошади идут шагом, дороги здесь спокойны, и думается без помех. Кто бы мог предвидеть десять лет назад, что клан, проигравший, приниженный и разоренный, не просто воспрянет вновь, но обретет то же влияние, каким обладал при власти тайко? Даже он, Наоэ, не предвидел. И не сетовал на несправедливость судьбы, которая отдала победу неправой стороне и привела к власти злейших врагов Уэсуги. Ему было не до того, чтоб сетовать. Ему надо было вытаскивать клан из того положения, в котором они все оказались. Многие считают, что дело чести для проигравшего и единственный выход – вскрыть себе живот. Но это выход для слабых, для тех, кто не знает, что такое ответственность.

Ситуация была плоха, но не безнадежна. Они вновь получили Этиго, и это обстоятельство не только поднимало дух подданных Кагэкацу. Уэсуги были практически разорены после поражения и переезда, но Кагэкацу никогда бы не позволил себе распустить вассалов, бросить их на произвол судьбы. Нужно было восстанавливать хозяйство, измыслить любые возможности увеличить доходы клана. И советник нырнул в эту задачу с головой. А Этиго – не только горная провинция, она приморская. Обустройством гаваней и расширением морской торговли Наоэ занимался еще до переезда в Айдзу, теперь эта задача стала еще важнее.

А потом оказалось, что политика и законы нового правительства как-то способствуют подъему благосостояния. Нет, если бы жители Этиго не трудились изо всех сил, то путь от тягот к процветанию не прошли бы за несколько лет. А они трудились. Даже полосы, разгораживающие рисовые поля, обсадили изгородями, дающими съедобные плоды. Они построили мануфактуры, и развернули производство ткани, и первыми стали делать вязаные вещи, научились готовить разнообразную еду, которая могла долго храниться, и забили побережье моллюсковыми фермами. И внезапно оказалось, что при Токугава путь, пусть и тяжкий, можно пройти быстрее. Уэсуги стали торговать всем, что производили у себя, а также лесом, с соседними провинциями, затем – тоже благодаря Токугава, возникла перспектива внешней торговли. А для этого надо было строить корабли. И они были построены.

Все это заняло десять лет – и, по большому счету, продолжалось и теперь. Но десять лет понадобилось, чтоб Уэсуги, некогда начавшие войну против Токугава, вновь вступили в войну. На стороне Токугава.

Никакого противоречия в этом, в сущности, не было. Они выступили против Токугавы Иэясу и в защиту прав юного Хидэёри. На Токугаву Хидэтаду, усыновившего Хидэёри и вернувшего им Этиго, они зла не имели. Вопрос был в том, затаил ли Хидэтада зло на Уэсуги. Однако после того, как одним из доверенных полководцев сёгуна стал Санада Нобусигэ, вопрос этот вполне прояснился. Расширения владений Присолнечной сёгун поставил выше личных счетов – и это Уэсуги, больше всего чтившие справедливость, умели оценить.

Санада изгнал испанцев с островов Рюсун. Но наступательное движение в этом направлении не закончилось. За архипелагом Рюсун лежали еще более богатые Молукки, которые и сами испанцы многократно пытались подчинить себе, но не сумели. На эти острова покушались их извечные противники голландцы, и султаны, владевшие островами, не желали выпускать их из рук. Ибо Молукки были богаты тем, что приносило в мире дохода больше, чем золото, серебро и рис – пряностями. Когда Санада выдвинулся на Молукки, ему понадобилось подкрепление – и кто мог прийтись лучше, чем его давние друзья и союзники?

Тут-то и пригодились корабли, построенные в гаванях Этиго за эти годы. А боевых навыков самураи Уэсуги не растеряли, даже привыкши работать на земле.

Примерно в это же время сёгун затеял переговоры с испанцами, так что его войска не захватывали территорий, которые испанцы здесь контролировали. А те, в свою очередь, не стали мешать, рассудив, что если кто-то другой возьмет этот приз, пусть лучше это будут японцы, чем голландцы. С японцами они, возможно, сумеют договориться, как это уже сделано в Новой Испании; голландцы остаются врагами навсегда.

Так и произошло. Когда военная кампания закончилась, между испанскими и японскими территориями завязалась оживленная торговля – и не в последнюю очередь благодаря дипломатическому искусству советника Наоэ Канэцугу.

Доходы сёгунской казны после завоевания Молукк возросли неимоверно. То есть это принято так говорить. На самом деле, были в администрации Токугава люди, способные просчитать, насколько возросли эти доходы и как их следует перераспределять. А уж желающих прильнуть к источнику благ было еще больше.

Уэсуги – хотя их заслуги в приобретении новых богатых земель были весьма велики – среди этих желающих не было. Они не отказывались от того, что было выделено клану, но и не пытались заполучить что-то сверх. Жадность не приличествует наследникам Кэнсина. Кроме того, Наоэ была просто неприятна грызня, возникающая в подобном случае. Он еще не забыл, при каких обстоятельствах погиб предыдущий Наоэ, первый муж его дражайшей О-Сэн. При дележке военной добычи после смуты Отате. Масштабы, конечно, несоизмеримы, но суть явления не меняется. Он и сам туда не полез, и советнику Хонде Масанобу дал несколько полезных советов, как справиться с наиболее ретивыми искателями. И это не было забыто.

И вот – миновало шестнадцать лет с битвы при Сэкигахаре, пятнадцать с того дня, когда клан Уэсуги склонился перед Токугавой, а они, как когда-то, едут домой из столицы, где принимали участие в совете, решавшем дела государственной важности. Столица, правда, другая – сёгунская, Эдо. Но это не важно. Столица другая, а место то же, каким была Осака – обиталище больших, доверенных, самостоятельных людей, которых уважают больше, чем боятся, – но и опасаются тоже. Потому что поступать иначе было бы глупо. Но это-то неважно. Справедливость в конце концов восторжествовала, все сложилось наилучшим образом. Только неясно, отчего такой мутный осадок на душе.

Князь и его советник получили приглашение прибыть в Эдо весной. Говорили, что сёгун намерен решить вопрос с выбором наследника. Однако у Наоэ были сведения, что в действительности вопрос уже решен. Так сообщали его люди в Эдо, да и почтеннейший сват в своих письмах обмолвился, что господин сёгун и госпожа Го пришли к согласию. Выходки старшего сына Хидэтады напоминали уже не отроческие шалости, а припадки безумия. По всему выходило, что наследником назовут второго сына.

Зачем же тогда сёгун собирает совет? Это можно было узнать, только прибыв в Эдо. Страшиться нечего тем, чья совесть чиста, а дела провинции он может пока оставить на зятя. Молодой Наоэ – теперь именно его так называют – показал себя весьма способным администратором. И это очень хорошо, потому что собственный сын Наоэ, уже старого Наоэ, слаб здоровьем и не сможет должным образом исполнять обязанности перед кланом. Но благодаря зятю, прежде носившему фамилию Хонда, род наследственных советников Уэсуги продолжит свое существование.

В назначенный срок они прибыли в Эдо, и, остановившись в городской резиденции Уэсуги, отправились в замок. Впечатляющее строение не уступало замку Осаки, но было лишено той показной роскоши, что отличала замки, выстроенные тайко. Впрочем, для Кагэкацу и Наоэ не было ничего нового, в последние годы им доводилось бывать здесь неоднократно. Важней был совет, а не окружающая обстановка. Наоэ не успел встретиться ни со сватом, ни с преподобным Тэнкаем и потому не имел предварительных сведений – не исключено, что так и задумывалось. Но некоторые выводы можно было сделать, глянув на тех, кто здесь собрался.

Разумеется, Хонда. И Хонда Масанобу – почтеннейший сват, с сыном, и Хонда Тадакацу с зятем – Санадой Нобуюки – этого можно распознать, даже не видя в лицо, он выше ростом многих варваров, разве что покойный Маэда Тошиэ мог с ним сравниться. Курода Нагамаса и младший Асано – отец его нынче все больше отходит от дел по возрасту и нездоровью. Ии Наотака – унаследовавший от отца не только владения, но и прозвище Красный Дьявол. Господин Икеда – муж сестры сёгуна. Дои, Окубо, Миура – все те, кого можно отнести к ближнему кругу Хидэтады-сама. Еще двое в монашеских одеждах. Незаметная дама Кодзосю и человек, которого пятнадцать лет именуют преподобным Тэнкаем, – сперва отводили глаза, потом привыкли. Трое или четверо из ближней родни.

Да, по тем, кто собрался, можно сделать определенные выводы. И еще более – по тем, кого здесь нет.

Нет младшего брата сёгуна, господина Тадатэру, и ближних его вассалов, ну это можно объяснить тем, что он отбыл на Такасаго и вассалы последовали за ним. Нет молодого господина Хидэёри – что ж, и это можно объяснить тем, что он еще слишком молод для участия в делах государства (не будем вспоминать, что сам Наоэ в его возрасте уже был советником клана – тогда были другие времена). Нет Симадзу, потому что он воюет на юге, иначе бы его непременно позвали, ибо доблестный враг является наилучшим союзником. По той же причине нет и Санады Нобусигэ. Нет Маэда – потому что Маэда примут любой выбор сёгуна, который не скажется на их интересах. Нет никого из Мори – потому что Мори по-прежнему не доверяют и не допускают в большую политику.

И, наконец, нет человека, благодаря которому Присолнечная приняла свой нынешний облик. Того, кто привел Хидэтаду к власти и кого сёгун привычно именует «дядюшкой».

В каком-то смысле для Наоэ большое облегчение, что этого человека здесь нет. Советник давно оставил мысли о том, что должен уничтожить Дракона, но прежняя ненависть никуда не делась, только была загнана внутрь. К тому же теперь для нее было больше оснований. И когда советник Хонда по-родственному рассказал Наоэ, кто посоветовал сёгуну вернуть Этиго клану Уэсуги, дела это не улучшило. Наоборот. Со стороны другого человека, это было бы проявлением великодушия. Любого другого. Со стороны Датэ – прямым издевательством.

Слава богам и буддам, они за эти годы почти не встречались. Иначе бы Наоэ сорвался и высказал Одноглазому, что о нем думает. А это было бы дурно. Не потому, что положение Уэсуги оставалось до поры неопределенным, а Датэ слишком могуществен и стал бы сводить с Наоэ счеты (по правде говоря, Наоэ предпочел бы, чтоб он стал их сводить, а не смеялся в лицо). Но это явно было бы не по душе господину. Ибо господин Кагэкацу, в силу своего благородства, совсем иначе воспринял то обстоятельство, что Этиго вернулось к нему с попущения Датэ. Он понимал, не мог не понимать, что это всего лишь политическая игра, а не великодушие, но не мог не испытывать благодарности. Кагэкацу не распространялся на сей счет, но Наоэ слишком хорошо его знал. Это решительная удача, что Одноглазый нынче отсутствует в совете… а, собственно, почему он отсутствует?

Да, он воюет на Такасаго, так же как господин Тадатэру, его зять… А госпожа Мэго, которая вполне могла бы здесь появиться, отбыла на север, ухаживать за внезапно заболевшей свекровью… Если учесть отсутствие обоих, следует задвинуть чувства поглубже и принять это обстоятельство во внимание.

Советник Дои Тосикацу слегка кланяется, собираясь начать. Здесь у всех сложные истории – и он не исключение. Настоящий отец советника некогда вызвал недовольство князя Ода, семья Дои усыновила ребенка, спасая от смерти. Несколько потише говорили, что Ода разрешил усыновление, только когда его лучший союзник, Токугава Иэясу, поклялся чем-то важным, что мальчик – его незаконный сын. Еще тише говорили, что Иэясу не солгал тогда. Глядя на барсучьи повадки Тосикацу, в это можно было поверить. Так ли, иначе ли, а Токугава в тот день приобрели очень верного человека.

Советник очень внятно – и почти неприлично торопясь – доносит до собравшихся, что старший сын Великого господина сёгуна, молодой господин Такэтиё, испытывает столь сильное и постоянное желание посвятить свою жизнь служению Будде, что, по здравом размышлении и взяв в рассуждение все обстоятельства, ни родители, ни совет не смеют ему более противоречить – и предметом рассмотрения является лишь то, какому храму оказать высокую честь.

Противоречить затруднительно, думает Наоэ. Молодой господин Такэтиё, которому, между прочим, двенадцать лет, второй раз за последние годы пытался убить младшего брата. Убить сам, своими руками. На этот раз – утопить. И если бы не господин Хидэёри – преуспел бы. Слуги не поняли, не слышали или не решились вмешаться. Приемный брат понял, услышал и рискнул; если госпожа Го хоть мгновение жалела о решении усыновить племянника, теперь она не жалеет. Она пощадила чужого сына, а он спас ее собственного. Обоих, если подумать.

Иди речь о другом ребенке, были бы сомнения – намеренно ли? Но молодой господин Такэтиё уже отнял жизнь двух слуг. Тогда казалось – случайно. Отдать себя Будде – хороший выбор, к правлению этот мальчик не предназначен явственно и весьма.

Младшего сына до срока объявят взрослым – и наследником. Как только позволит возраст, возьмут в соправители. Это тоже правильно, неясности в таком деле стоят дорого, Уэсуги ли не знать. То, что наследником мальчика станет господин Хидэёри, тоже прекрасно. Это выгодно для всех, в первую очередь для самого мальчика, ведь господин Хидэёри явно не хочет его смерти, иначе не стал бы спасать, а жить будет – через широкое море. В таких условиях трудно поссориться. Но чего-то здесь не хватает…

Хонда Масанобу кланяется совету.

– Если осмелюсь сказать, так или иначе наследником Великого господина – чье здоровье, к общему нашему сожалению, оставляет желать лучшего – будет ребенок. И положение это продлится не менее десяти лет. Как бы ни хотелось иного, трудно представить, чтобы господин… Таданага смог взять власть в свои руки раньше – и удержать ее. Как бы ни хотелось иного, мы видели, что может происходить в таких случаях. Дважды.

Да. Дважды. С детьми князя Оды… кстати, взрослыми. И с господином Хидэёри. Господину Хидэёри безмерно повезло – он остался жив, и его признали сыном. Никто не станет рассчитывать на такие чудеса.

То, что сказал советник Хонда, – очевидно. Настолько очевидно, что о таких вещах никогда не говорят вслух. Если же сказано, значит, для этого есть весомые основания.

– Необходимо, – вступает младший Асано, и если это не часть расписанного спектакля, значит, советника Наоэ пора сдавать в утиль, – в день церемонии связать всех клятвой – поддерживать наследника. И позаботиться о заложниках.

Господин двигает плечами – и молчит. Взгляды постепенно перетекают на него. Наоэ вздыхает про себя – а вслух говорит:

– В прошлый раз все тоже давали клятву. И ее мало кто нарушил.

Почти никто ее не нарушил. Даже, как ни странно, Иэясу. Они все ошиблись в нем: и Исида, и сам Наоэ. Старый тануки не стремился к верховной власти – он знал, что господин Хидэёри не сын господину регенту, знал и промолчал, и союзников заставлял молчать, пока был жив. Лучшего свидетельства невиновности нельзя было придумать. Иэясу просто хотел сохранить свой статус первого среди равных. Он был нестерпим в этом статусе, но это все же не измена, справедливость требовала это признать. Страшное вышло дело. После смерти князя Оды между собой все же дрались люди, которые хотели – каждый! – владеть страной. После смерти господина регента схлестнулись те, кто, по существу, был на одной стороне. Страх, подозрения, личная ненависть бросили их на горло друг другу. Никто не хотел войны – кроме, пожалуй, госпожи Ёдо, глупой женщины, и Дракона. Никто не хотел, а она произошла все равно.

Почему он сейчас подумал об Одноглазом?

Все как шестнадцать лет назад. Наследник-ребенок. Слишком сильный владетель… и страх. Может быть, как в прошлый раз, беспочвенный? Мир в Присолнечной дает всем так много, нам нужно десять-пятнадцать лет покоя, и тогда…

Курода говорит вслух:

– Достаточно протянуть пригоршню лет без войны – и войны не будет.

Хонда Масанобу смотрит на него как на человека, который не знает еще, насколько серьезно болен.

– Боюсь, что пригоршня лет – девичьи мечты. Десять дней назад с Такасаго через Сэндай к нам пришел следующий документ. Для нашего сведения. Только для сведения, поскольку, видите ли, документ это внутренний.

Хонда начинает читать.

Со второй фразы слова будто попадают в пустую, бесхозную раковину, двоятся, бьются о стены. Размеры княжества, разнородный характер владений, а также очевидные перспективы не позволяют более придерживаться старого порядка управления, посему – повелеваем общинам, кварталам, цеховым единицам выделить столько-то представителей с правом совещательного голоса для участия в составлении общего закона княжества…

Время точно потекло вспять, шестнадцати лет – как не было. Кто из них не вспомнил сейчас, как тогда читали письмо для внутреннего круга, а на самом деле – предназначенное всем, письмо, послужившее сигналом к началу войны? Особенно, когда человек, написавший то письмо, сидит тут же. У всех у них то же ощущение – они оказались там, где уже были. У всех, кроме разве что Миуры. Он тогда уже состоял при Токугаве, но к делам внутреннего круга допущен не был.

Именно Миура Андзин и подает голос, когда молчание слишком уж затянулось. Он откашливается и произносит:

– Если осмелюсь – я уже говорил и считаю долгом повторить сейчас: это не так странно и серьезно, как кажется. Городов-республик в мире больше, чем у меня пальцев, многие из них входят в состав государств, которыми правят иначе. Нидерланды, вы называете их «Оранда», управляются только выборными, причем каждая их провинция – отдельно, и они выигрывают войну, хорошо живут, сюда добрались. Там, где я родился, уже четыреста лет закон стоит выше короны, а правитель не может вводить налоги и принимать многие решения без согласия подданных. Нам это не повредило, если случались у нас войны и беды, то не из-за этого. В старые времена поло… четверть мира под властью Рима жила так. А тут речь не идет о таких крайностях – только о праве советовать, как лучше составить общий закон. – Он морщится и добавляет: – Кажется, по-латыни это называется constitutio. У вас ведь были такие?

В том-то и беда, думает Наоэ, и наверняка не он один. В том-то и беда, что были и есть, и все мы помним, как они устанавливались. Свод законов клана – внутреннее дело клана. И свод законов может стоять выше воли главы клана. Так было в Каи при Сингэне, и это достойное дело, когда справедливость в доме одна для всех. Но со времен реформ Тайка, со времен первого Фудзивара, то есть уже семь с лишним веков, земля и люди на ней принадлежали Небесному Правителю… Претендовать на то, что твои законы имеют источником – или одним из источников – не твою волю, а желание земли, сообразуются с этим желанием – на чьи прерогативы покусился Дракон? Только сёгуна? Только Ставки? Или не только? Все-таки сколько бы лет Миура ни прожил в Присолнечной, ему никогда этого не понять.

Но если Датэ провоцирует войну, значит, он считает – возможно, ошибочно, как Уэсуги шестнадцать лет назад, – что он теперь может ее выиграть. Или… что ему ее не избежать, так или иначе. Каких союзов он там назаключал – за горизонтом? О чем они договаривались на самом деле? Кому из присутствующих – или отсутствующих – уже нельзя доверять? Сколько думает, что война – их шанс вернуть прежнюю независимость, а там чем боги не шутят… И есть еще князь Мацудайра Тадатэру, младший брат сёгуна. И люди Токугава, которые думают, что их дому пригодился бы более энергичный глава.

Господин Кагэкацу морщится, и советник знает: если бы он не удерживал мысли усилием воли, на его лице проявилось бы то же самое выражение. Самая ненавистная вещь во внутреннем конфликте: необходимость ждать предательства от своих, уверенность в том, что кто-то предаст обязательно.

– Не позволит ли Великий господин, – говорит тем временем Хонда Масадзуми, спокойно, легко, будто речка течет по равнине, – мне, ничтожному, заняться этой мелочью?

Общее молчание. Короткое и притом вязкое, растекающееся. Сухой щелчок веера рассекает его, как нож тесто. Великий господин изъявил свое согласие.

– Пора заканчивать с этим. – Преподобный Тэнкай, молчавший все время, наконец подал голос. – Совет уделяет слишком много внимания этому… вызову.

– Это не вызов. – Токугава Хидэтада, также предпочитавший молчать и слушать, откликается. – Это дзисэй[20].

И вот теперь они едут обратно в Этиго. Господин Кагэкацу не торопится, как делают те, кого ожидает семья. О-Кику-химэ давно скончалась от чахотки, а наложница, которую князь взял, когда стало окончательно ясно, что брак его будет бездетен, умерла родами. По крайней мере, она исполнила свой долг и подарила клану наследника. Молодой господин еще мал и находится под присмотром О-Сэн и наставников. Но причина, по которой Кагэкацу молчит и не горячит коня, не в том, что дома его не ждут.

Он и на совете не сказал ни слова, чему никто не удивился: немногословие князя Уэсуги известно всем. Но советник слишком давно и слишком хорошо его знает, чтоб не понять: Кагэкацу недоволен тем, что произошло. Он не стал возражать против предложения Хонды Масадзуми. Война сделалась бы пагубой для всего государства, едва только отвыкшего от внутренних междоусобиц. Да и с какой стати ему возражать? Уэсуги никогда не были союзниками и друзьями Датэ (впрочем, есть ли у него друзья?), а все прочие, кто там присутствовал, тоже не нашли возражений. И все же что-то его гложет. Наоэ кажется, что его господин некоторым образом испытывает сочувствие к давнему врагу… ставит себя на его место.

По крайней мере, Кагэкацу оставил мысли о своей вине в гибели семейства Кагэторы и о наказании, которое его постигнет. Время показало, что они во всем были правы, все, что было сделано, – пошло во благо клану. Нет ничего общего между владетелем Этиго и владетелем Сэндая. Но господин так не считает. И Наоэ догадывается, почему.

Мэго-химэ.

Между ней и покойной О-Кику было столь же мало общего, как между их мужьями, и все же…

После гибели клана Такеда все ждали, что Кагэкацу оставит жену и заключит другой союз. Не было решительно никаких причин держаться за этот бесполезный брак. И все же Кагэкацу был с О-Кику до конца. С Датэ все обстояло еще хуже. Гораздо хуже. Политические выгоды от этого брака развеялись как утренний туман, детей у них тогда еще не было, а к тому времени, когда тайко вызвал Мэго-химэ в Киото, супруги Датэ были на ножах в буквальном смысле слова. Наоэ тогда думал, что регент буквально спас Мэго жизнь… а Датэ дал повод избавиться от жены. Политические союзы скрепляются браками, а в союзниках Одноглазый тогда сильно нуждался. Рассуждения эти оказались ошибкой. Никого не нужно было спасать, и никто никого не бросил.

Впрочем, довольно об этом. Есть более насущные темы для размышлений.

Пожалуй, Наоэ был неправ, считая, что положение в точности повторяет то, что было шестнадцать лет назад. Если бы тогда Иэясу решился убить Исиду

Мицунари до начала военных действий, – была у него такая возможность, и не однажды, – это ничего не изменило бы. Война все равно бы случилась. Оставался Укита, оставались Уэсуги, до которых Токугава не мог дотянуться, да и без них у Иэясу было слишком много врагов.

Теперь картина другая. И не зря они молчали. Это надо умудриться – так суметь всех допечь. Если господин Масадзуми преуспеет, войны не будет. А у Масадзуми-доно есть шансы преуспеть, уважаемый свойственник Наоэ может быть ловким дипломатом, а может – чем-то совершенно иным. Не стоит беспокоиться понапрасну.

Но есть что-то еще в этом письме. Издевка? Нет, не в том дело, что Дракон над ними издевается, издевка присутствует во всем, что он говорит и делает. Что-то иное… что-то сверху. Это понял Великий господин, и не может понять советник Наоэ Канэцугу.

Что ж, вероятно, и это неважно. Важно только одно: Дракону конец, войны ждать не следует, справедливость победила, и у победы этой всегда будет вкус желчи.


Сиам, лето 1616 года

– Могу ли я спросить, что вы думаете о королевском дворце, господин Санада? – Батэрэн Антонио, главный переводчик «добровольческих войск», маленький серый человек, смотрит так, будто его интересует ответ на вопрос. Впрочем, может быть, и интересует: батэрэн Антонио до того, как подарить шпагу своему богу, был моряком и воином. Да и на новой службе успел повидать много – и помимо латыни и родного португальского говорит на орандском, трех языках Хинда и двух местных наречиях.

– Отвратительное место, – вздыхает Санада Нобусигэ. – Глаза бы не видели.

Чтобы взять этот священный курятник штурмом, нужно человек триста: двести на дело и сто в резерв. Если очень припрет, можно управиться меньшим. Неудивительно, что короли Аюдхи редко умирают своей смертью.

Если же смотреть не глазами полководца, а просто глазами – есть некое очарование в этом огромном городе на реке, в тесноте, многоногих свайных террасах, переливах резного дерева, неожиданных пятнах цвета, тяжелом блеске золота, коричневой воде, полупрозрачной дымке над водой. Вот такой должна быть сцена перед тем, как на ней возникнет кошмар.

– Я не ошибся, – удовлетворенно кивает батэрэн Антонио. – Вы знаете, у здешних язычников есть обычай: класть под столбы женщин.

– Хитобасира… – «Человек – опора моста»: знакомо, дома об этом чаще говорят, чем делают, но бывало, а в старые времена, когда не умели укреплять берега и строить дамбы, бывало чаще: узнавали волю духа, находили добровольца и жертвовали, чтоб держалось. – Но позвольте… Именно женщин?

– Под каждый столб террасы и каждый воротный столб священных и важных зданий. Женщин, схваченных на улице. Мужчины не беременеют. А вот женщина и нерожденный ребенок, убитые таким образом, по их вере превращаются в духов-хранителей.

В хранителей, как же. Три простых способа породить гневного духа, и этот – наипростейший из них. Воистину безграничны в мире две вещи: человеческая глупость и милосердие Будды, хранящего бесчисленное множество дураков от последствий их безумия.

Санада, глядит на воду, проводит рукой по перилам: мокрая пыль с внешней стороны, надо же, а ведь здесь высоко.

– Удивительно, как оно у них не развалилось еще. – Впрочем, насчет милосердия Будды… я не уверен.

Батэрэн Антонио глядит на него с одобрением, скорее всего, понял что-то не то, что-то свое.

– Вы не будете протестовать, господин генерал, если мои люди в свободное время займутся этим обычаем… и прочими подобными ему? Естественно, речь идет о проповеди…

– Я подумаю. – Как-то слишком просто для интриги.

Санада Нобусигэ не может сказать, что ему нравится эта земля, этот климат, эти джунгли, эти обычаи, эти призывные армии, более всего напоминающие толпы, эти военачальники, более всего напоминающие персонажей солдатских анекдотов… Король – дельный человек, его министры – дельные люди, гвардия стоит своих денег – но в трех днях пути от столицы – тьма и погибель. Тем не менее это наши союзники, и они нам очень нужны. И сейчас, и на будущее. Сейчас, как торговые ворота в Хинд и… нет, этого нельзя произнести, завтра – как база флота в будущей войне с Мин. А у Аюдхи есть и свой флот, большой и неплохой. Они им не умеют пользоваться, но даже в неумелых руках он может навредить. Так что мы не будем ссориться. Мы поможем им одолеть мятежников на севере. Мы будем помогать им воевать с их хищными родичами-соседями на юго-западе… Мы приучим их полагаться на нашу помощь. Союзник – потом вассал – потом часть Присолнечной. Но не быстро и не войной. Незачем.

– Вы хотели, чтобы я что-то перевел, господин генерал? – спрашивает Антонио.

Санада кивает, достает с полки футляр.

– Да, мне прислали подарок, а я поздно стал учиться некоторым вещам… – Пока не сослали, вовсе не учился. – …и не уверен, что правильно читаю, а ошибиться не хотелось бы. Так что если вас не затруднит…

Это знак доверия, но еще и мера предосторожности. Ареал Антонио – Хинд, потом Аюдха. Он учит японский, но в стране не жил, каллиграфией не владеет, почерк не узнает и не сможет воспроизвести. А подписи на подарке нет. Подпись есть на маленьком листе бумаги, вложенном в карты и росписи. Вторая часть подарка – «все о провинции Фуцзянь». Примерно четверти этих сведений у Санады раньше не было. Маленький кусок бумаги. «Надеюсь, вам будет весело». Подпись – стилизованное изображение трясогузки: округлое туловище, клюв, крылья, хвост, точки-глаза. И зрачки, проколотые иголкой. Так Дракон подписывает военные документы особой важности. Шутка.

Санада не солгал сёгуну ни словом: в Сэндае действительно не хотят внутренней войны. Хотят – противостояния. Используют конфликт со Ставкой как точку опоры. Перемены не встречают большого сопротивления внутри, потому что за четверть века Масамунэ-сама и его люди убедили всех: княжество всегда должно быть на полтора шага впереди любого соседа и любой комбинации соседей, иначе не выжить. Он двигается сам и подталкивает всех вокруг. Еще три-четыре шага – и мы взлетим… а там все замедлится естественным путем, мы растечемся по равнине, нас мало, мира много.

Все было бы отлично, а кроме того, о лучшем партнере для большой войны трудно было мечтать. Беда в том, что если люди, которым настолько не идет фиолетовое, из него не вылезают, то это либо вопрос долга… либо вопрос долга. Этого он сёгуну не объяснял, зачем? Это не война, в таких делах господин Хидэтада разбирается получше его самого.

– Так что?

Белая ткань, синий узор письма-бондзи, письмена из земель Будды. Правильно ли прочел?

– «Все, зависящее от чужой воли, – зло, все, зависящее от своей воли, – благо». Это цитата, господин генерал, из старой законоучительной книги, «Наставления Ману о дхарме». Она не намного моложе Будды. Могу ли я поинтересоваться, кто из здешних вельмож?..

– Благодарю вас. Вы очень помогли мне. Что до вашего вопроса, в той мере, в какой это не поссорит нас с королем и не помешает войне, действуйте, как считаете нужным. Только будьте осторожны. Примерно как в Присолнечной.

Генерал отворачивается от света, от реки, от священника, от Аюдхи. Вы неправы, обращается он к человеку, с которым, увы, не встретится через поле. Кроме свободы, кроме желания, в нашем неверном мире еще есть музыка и возможность с ней совпасть. И если это происходит, неважно, кто в чьей воле. Вы неправы, но… я постараюсь, мне будет весело. И поскольку вряд ли кому-то из нас доведется переродиться в Чистой Земле, может быть, как-нибудь потом, мы сыграем еще.


Эдо, осень 1616 года

Молодой человек выглядит… очень молодым. Вероятно, потому что пошел в мать: высоким ростом, узкой костью, прозрачной белизной лица. Вероятно, потому, что траур, не белый, воинский, а черный – придворный. Старинный обычай: мало тех, кто помнит, мало тех, кто следует. Белый куда лучше защищает от скверны, которой скорбящий открыт. А скорей всего, усмехается про себя Хонда Масадзуми, просто от того, что сколько ему? Семнадцать?

Ни до губ, ни до глаз его улыбка не достает. Невежливо, неприлично, недостойно, опасно. И всем нам когда-то было семнадцать.

За ширмой не слышно ни дыхания, ни движения. С точки зрения церемониала, с любой точки зрения, там никого нет. Если бы господин сёгун, Токугава Хидэтада, совершил ошибку и явил себя, молодому гостю в трауре пришлось бы либо сразу принимать предложение, либо ввязываться в смертную драку. Но поскольку господина сёгуна здесь нет, нет и еще раз нет, то Хонда Масадзуми, не последний член государственного совета, но все же вассал, может спокойно изложить все обстоятельства и выслушать встречные соображения.

– Вопреки некоторым суевериям, никакой земной владетель, даже самый великий, не может пожаловать рыбе крылья – не появятся. Даже очень глупый земной владетель не станет жаловать крылья летучей рыбе – они у нее есть и без него. Но мудрый и благодарный правитель может повелеть называть рыбу Кунь рыбой Кунь, а птицу Пэн птицей Пэн, чтобы люди, менее внимательные к природе вещей, знали, как им подобает себя вести, и не подвергали опасности себя и окружающих.

В Присолнечной есть второй после сёгуна, место это занимает глава семьи Датэ, и многим кажется, что пора бы привести название вещей в соответствие с их природой.

Молодой человек чуть ведет головой в знак того, что услышал, понял, обдумывает. Здесь и сейчас, перед Хондой, ему не нужно кланяться и выражать благодарность… как хорошо, что за ширмой пусто.

– Господин старший советник, – спустя время говорит он… Голос у мальчика глуховатый, приятный, совсем не похож на отцовский – и не слышится в нем все время, где-то на дне, нотка нехорошего веселья. – Господин старший советник, я не могу не заметить, что многие… вы ведь употребили именно это слово? Так вот, многие находят обстоятельства смерти моего отца подозрительными – или хуже того. И траур, достойный члена сёгунской семьи, которым изволили почтить моего отца, не убеждает их оставить эти дерзкие мысли: скорее, наоборот. Если бы недостойный сын принял от Великого господина то, чем Великий господин решил его почтить, эти многие сказали бы, что предлагаемое – цена крови. Часть пошла бы дальше, предположив сговор.

За ширмой – звенящая пустота. Такая же – в голове и на кончике языка. Всего можно было ждать, но того, что мальчик скажет это вслух, скажет здесь… не безумен же он? Советники мальчика неподвижны, будто ничего не произошло.

– А что скажете вы, ваша светлость? – спрашивает в тон Хонда Масадзуми.

– Я спрошу, Хонда-доно, – мальчик улыбается, очень тепло, очень вежливо, – имеет ли этот… вице-сёгун право заключать союзы и торговые соглашения, начинать войну и прекращать ее, конечно же заранее уведомив о том Великого господина и всецело прислушиваясь к его желаниям?

Все это – если считать кампанию на Такасаго войной – Сэндай уже делал, явочным порядком.

– Конечно, ваша светлость.

– Если к этому добавится право издавать законы, не противоречащие законам столицы, я скажу, что слухи, которые непременно пойдут, будут вполне в традиции нашего дома.

Вот что правда, то правда. Прадед мальчика ходил на прапрадеда войной. Дед сместил прадеда без крови, но сместил несомненно, а сам погиб при таких смутных обстоятельствах, что очень, ну да, многие говорили: Дракон не пытался спасти отца. Или даже «очень пытался не спасти». У принципа «правит лучший» есть оборотная сторона… Впрочем, Датэ уже несколько веков нарушают все законы Неба – и Небо почти молчит.

Мальчик повторяет:

– В традиции нашего дома. – И добавляет: – И к его чести.

Хонда слышит за ширмой уже обычную, неопасную тишину. Даже отсутствие смеха. Кланяется благодарно. Тут есть за что благодарить: молодой человек только что согласился быть одновременно балансиром и щитом. Потому что любой, кто заглядывается на столицу, теперь должен будет сначала пройти через него. Как раньше – через его отца. Его отцу, впрочем, для этого не нужен был титул. Его отец, впрочем, мертв.

Датэ Тадамунэ встает – как подобает лицу его положения, первым, – глядит на старшего советника через черное плечо.

– Мой отец, – говорит, – умер от болезни, которая была с ним, сколько его помню я.

Хонда Масадзуми понимает, что вряд ли увидит тех людей, которых когда-то, очень давно, послал на север. И вряд ли с ними случилось что-то хорошее.

Молодой человек все еще смотрит на него – внимательно и не без благодушия. Потом кивает.

Хонда Масадзуми вспоминает, как – сначала ветром и огнем, потом только ветром – они прошли тогда от Сироиси до старой столицы. Как утихомиривали лагерь, как дожимали Мори, как… как в золотом, еще под вкус регента Тоётоми зале, шли навстречу друг другу высокая, очень красивая женщина в красно-белом и – на голову ниже нее – одноглазый и ломаный ящер в фиолетовом и черном, сошлись и соприкоснулись веерами: не как муж и жена, как два владетеля, равных по положению и не очень расположенных друг к другу. Раньше нужно было задуматься, каких детей воспитают эти двое. Великий господин сёгун и задумался – раньше.

– Вы, ваша светлость, – эта игра не закончится никогда, никогда, пока стоит страна, – совсем не похожи на вашего досточтимого отца.

Завтра над столицей поднимется еще одно знамя – сине-белое. Рядом со знаменем Токугава. Несколько ниже его. Видимое отображение существа дела.

– Это, – благосклонно отвечает очень серьезный молодой человек, – тоже в традициях нашего дома.

Эпилог

Адам Олеарий, «Записки о путешествиях в Московию и Ниппон» (фрагменты).

Отпечатано в Шлезвиге, в 1656 г. под покровительством герцога Фридриха III.


О реке Амур. Благовещенск. Отплытие в Ниппон

<…> 14 марта 1644 года мы достигли берегов реки Амур. Наш долгий путь по суше, начавшийся в Перми Великой, длился почти полгода, и для расстояния, которое мы проделали, это не так много. Как уверяли нас опытные люди, чрезвычайно долгие зимы в этих краях скорее пошли нам на пользу, чем препятствовали. Отсутствие хороших дорог есть всеобщее бедствие даже в густонаселенной части Московии, но по снежному покрову мы могли успешно продвигаться по санному пути, проложенному казаками. Большей бедой, чем суровый климат и бездорожье, для этих краев, лишь недавно приведенных в подданство русского царя, являются набеги монголов, или, как называют их на туземном наречии, манчу. Народ это крайне воинственный и, даже ведя постоянные сражения с ниппонцами и обитателями Южного Китая, о чем будет рассказано далее, не оставляет попыток захватить, а точнее, вернуть себе земли к западу от Амура. По счастью, господней милостью, а также щедротам его царского величества, снабдившего посольство конвоем из казаков, мы были избавлены от этой напасти.

Амур, именуемый по-китайски Хэйхе, или Черная река, сравним с Волгой или Камой, настолько это широкий и величественный поток. Однако то обстоятельство, что река половину года покрыта льдом, весьма затрудняет судоходство. Нам пришлось ждать открытия навигации полтора месяца. Почти все это время мы пробыли в Благовещенске. Эта небольшая крепость была построена за год до нашего прибытия стараниями господ Строгановых, дабы защитить их торговлю от набегов манчу и немирных туземцев.

Крепость Благовещенск устроена при слиянии Амура с притоком его Зеей и представляет собой небольшое поселение, обнесенное бревенчатым палисадом и имеющее удобную пристань. Обстоятельства не позволяли нам заранее построить собственный корабль, как сделали мы в Нижнем Новгороде, когда направлялись в Персию, при первом нашем посольстве. Для этого не хватало времени и пригодных к делу мастеров, ибо Благовещенск населен казаками, охотниками и рыболовами. Поэтому нам оставалось лишь дожидаться корабля голландской Ост-Индской компании, которая является посредником между Строгановыми и ниппонскими купцами. Балтазар Мушерон, московский комиссар его светлости герцога Фридриха, отписал в ближайшее представительство компании и должен был договориться, чтобы нас приняли на борт.

Когда Амур полностью очистился ото льда, а именно 24 апреля, Благовещенска достигла яхта «Город Дельфт»[21], капитан которой и впрямь был предупрежден о голштинском посольстве. Капитан также предоставил в наше распоряжение переводчика из числа японских христиан. Правда, он изъяснялся лишь по-голландски, но я в достаточной мере владею этим языком, так что затруднений у нас не возникало.

Три дня спустя, когда товары – в основном, пушнина – были погружены, мы, возблагодарив Господа, поднялись на борт, и «Город Дельфт» отправился вниз по реке, по направлению к морю.

Амур впадает в широкий залив, на берегу которого корабли обычно делают стоянку…

<…>

Пользуясь попутным ветром, мы миновали малонаселенные острова, которые наш переводчик назвал Кунасири и Итурупи. Затем благоприятная погода нам изменила, и, спасаясь от неминуемых штормов, мы обогнули весьма обширный остров, именуемый Эдзо, и нашли приют в бухте, где есть порт под названием Хакодатэ. Здесь мы пробыли пять дней, пока небо не прояснилось.

Эдзо находится во владениях Ниппонской империи. Большинство жителей там составляют мирные туземцы, зовущиеся айну. Ниппонцы построили здесь крепость, господствующую над бухтой, и город, который эта бухта защищает.

Хотя Эдзо отделен от главного из старых островов Ниппона лишь нешироким проливом, «Город Дельфт» обогнул северную оконечность этого острова и продвигался вдоль побережья, пока не достиг города Сэндай, именуемого также «Морскими вратами страны». Так принято у торговцев, ведущих дела в этих краях.


Описание Ниппонской империи, составляющих ее земель и государственного устройства

За последние тридцать лет появилось некоторое количество книг о Ниппонской империи, составленных английскими и голландскими путешественниками. Однако нам, жителям Германии, эта страна столь же мало известна, как и полвека назад. Поэтому, прежде чем приступить к рассказу о том, в чем преуспело и в чем потерпело неудачу посольство его светлости герцога Голштинского, я постараюсь, для лучшего понимания, дать общее описание этой страны.

Страна Ниппон поделена на три части: старые острова, новые острова и континентальные владения. Есть там духовный правитель, именуемый на тамошнем языке «микадо», чья власть считается священной и почитается всеми, также и здешними христианами. Они полагают, что микадо происходит от одного из тех ангелов небесных, что во времена до потопа входили к дочерям человеческим. Земную же власть в Ниппоне осуществляют короли или князья. Верховный король, главный над всеми ними, называется «кубо-сама», «сёгун» или диктатор – некоторые ошибочно именуют его императором, к нему его светлость нас и направил. Стольный град микадо зовется Киото, диктатор имеет свою столицу под названием Эдо, и расположены они на том самом великом острове, о которым я упоминал. Всего же, как нам говорили, во владениях Ниппона до пяти тысяч островов, если считать с новыми и самыми мелкими – но я склонен думать, что это число преувеличено.

Вплоть до рубежа нынешнего века короли и князья Ниппона вели продолжительные междоусобные войны. Победу в них одержали самые сильные и могущественные владетели, которые были также связаны между собой родством и свойством. Первый из диктаторов, после долгого правления, подобно утомившемуся властью над половиной обитаемого мира императору Карлу, после долгого правления добровольно отрекся от престола, а впоследствии удалился в монастырь. Преемником его стал второй из сыновей, поскольку старший из-за слабости здоровья был пострижен в монахи еще при правлении отца и рано умер. Сравнение с императором Священной Римской империи представляется мне уместным, поскольку при правлении оного господина Хидэтады Ниппон, покончив с междоусобицами, но объединив силы прежде враждующих королей, обратил взор на соседние страны. Полагаю, немало читателей этой книги знают, что ниппонцы сумели отнять у испанцев некоторую часть их заморских владений, а именно острова, прежде гордо носившие имя короля Филиппа. Но это было не единственное их приобретение. Обзаведясь флотом, выстроенным по голландским и английским образцам, и обладая и до того многочисленной и хорошо обученной армией, ниппонцы захватили множество островов к востоку, находившихся большей частью во владении Китая. Самым богатым и значительным среди них является остров Такасаго. Король, управляющий им, приходится младшим братом прежнему диктатору, и, следовательно, дядей нынешнему.

Кроме того, Ниппон сумел присвоить себе часть владений обширнейшей во всей Азии Китайской империи. О том, сумеют ли они в тех краях продвинуться далее, пока затруднительно судить, ибо, как я уже говорил, в Китае многочисленные армии монголов ведут беспрерывные войны со всеми окрестными народами и странами.

Стремятся ниппонцы приобрести владения не только на востоке, но и на западе. Они сумели основать колонии в Новом Свете, не прибегая к военным действиям. Кроме того, пока мы находились в Сэндае и Эдо, я слышал от приезжих купцов, что ниппонцы отправили переселенцев на большой южный остров, совершенно неизвестный европейцам, который следовало бы нанести на карту и назвать по его местоположению Terra Australia.

Вот каковы владения нынешнего правителя, над которыми, подобно империи Карла V, никогда не заходит солнце. Но из-за их обширности и удаленности друг от друга род Токугава, к коему принадлежит господин Таданага, нынешний диктатор, не может управлять ими единолично и полагается на поддержку наместников из числа ближайшей родни и союзников. Так, как сказано, островом Такасаго управляет дядя сёгуна, господин Тадатэру Мацудайра. Правителем материковых владений, отвоеванных у Китая и ранее называвшихся Фуцзянь, является сводный брат диктатора господин Хидэёри, также носящий фамилию Мацудайра. Как объяснили нам, Токугава – прозвание правящей семьи, а Мацудайра – их давнее родовое имя.

<…>

Однако наибольшей властью и влиянием среди этих князей является вице-сёгун, или кесарь, ибо его обязанности равны обязанностям кесарей во времена тетрархии. Этот кесарь из фамилии Датэ, по имени Тадамунэ, не является родственником Токугава по крови, однако женат на двоюродной сестре правящего сёгуна, его же собственная сестра замужем за правителем Такасаго, что связывает его с Токугава двойными узами. Владения его чрезвычайно обширны, столицей же их является тот самый город Сэндай, где мы ступили на землю Ниппона. Уже позже, посетив Эдо, я узнал, что обычаи и законы во владениях диктатора и кесаря заметно различаются. Хотя в собственных владениях кесарь считается автократором[22], законы, изданные им, обеспечивают самоуправление как в деревнях, так и в городских кварталах, причем в степени большей, чем в прочих частях Ниппона, и даже в странах Европы. Дворяне же, держащие землю от кесаря и его князей и получающие с нее содержание, не имеют над ней имущественной или судебной власти, если не являются чиновниками, осуществляющими соответственные обязанности. Нечто подобное существует в пределах Османской империи.

<…>

В некоторых книгах о Ниппоне встречаются утверждения, будто бы после того, как в этой стране ознакомились с учением Христа, здешние правители приняли крещение. Это ошибочное мнение, и я покажу, на каком основании оно возникло. И микадо, и диктатор придерживаются языческих заблуждений, и пока нет никаких оснований считать, будто они готовы от них отказаться. Однако же христиан в этой стране довольно много – это и переселенцы, прибывшие из разных стран Европы, и местные уроженцы всех сословий. В отличие от московитов, которые, сами держась греческой веры, доброжелательно относятся к лютеранам, но не желают терпеть в своей стране папистов, здесь не делают особых различий между протестантами и католиками. По моим личным наблюдениям, католики здесь среди христиан преобладают, что можно объяснить усилиями миссионеров, среди которых, как водится, преобладают иезуиты. Они первоначально пытались добиться, чтобы диктатор запретил лютеранам въезд в страну, но тщетно. Однако и от иезуитов здешние правители избавляться не стали, проявив, смею сказать, определенную религиозную неразборчивость. Особенно на этот счет отличается кесарь Датэ, во владениях которого провозглашен эдикт, объявляющий, что каждый подданный Датэ волен исповедовать любую веру, если она не направлена против существующих властей. Этот эдикт привлекает сюда изрядное количество переселенцев из Европы, среди которых можно встретить французских гугенотов, которые после падения Ла-Рошели не чают для себя хорошего в своей стране, англичан – как тех, кто покинул страну из-за недовольства правлением короля Карла, так и сторонников короля, потерпевших поражение в войне с парламентом, и, конечно же, евреев, которые полагают, что жители Ниппона происходят от одного из утерянных колен Израилевых. Поскольку среди этих переселенцев немало искусных ремесленников и торговцев, здесь их весьма охотно принимают, и они расселяются по всем владениям Датэ. Поскольку иезуиты свили себе здесь гнездо еще в прошлое правление, это могло бы привести к религиозным войнам, но местные законы, предоставляя свободу вероисповедания, жестко карают за распри на этой почве.

Таким образом, в том, что касается населения, веры и обычаев, владения кесаря являют собою доподлинный Вавилон, но Вавилон, если будет дозволено так выразиться, ограниченный законами.

<…>

Оттуда мы отправились в столичный город Эдо, при сем второй секретарь нашего посольства господин Пауль Флеминг сложил сонет, который я здесь приведу:

Славному городу Сэндай в день расставания

Врата своей страны, княженья пышный цвет,

Изгнанникам маяк, правителям опора,

Ты принял нас во дни всеобщего раздора,

Чем поселил в сердцах надежды ясный свет.

И дружества пиры, и деловой совет,

И кузни, и торги, и богословов споры —

Вот чем богат обширный этот город,

Далекий от полей воинственных побед.

Здесь небеса чисты и нивы плодородны,

Рачительны купцы, дворяне благородны,

А за спиной лежит, обилием славна,

От давних распрь спокойно отдыхая,

Предания о них без страха вспоминая,

Хозяйка трех морей, открытая страна.

Часть вторая

Закрытая страна

Однако, скажете вы, разве мы не христиане? И разве не мыслима иная цивилизация, кроме европейской? Без сомнения, мы христиане; но не христиане ли и абиссинцы? Конечно, возможна и образованность, отличная от европейской; разве Япония не образованна, притом, если верить одному из наших соотечественников, даже в большей степени, чем Россия? Но неужто вы думаете, что тот порядок вещей, о котором я только что говорил и который является конечным предназначением человечества, может быть осуществлен абиссинским христианством и японской культурой? Неужто вы думаете, что небо сведут на землю эти нелепые уклонения от божеских и человеческих истин?

П. Чаадаев. Философические письма

– Впрочем, такой случай с Жаком Паганелем меня не удивляет, – заметил Гленарван. – Он ведь известен подобными злоключениями. Однажды он издал прекрасную карту Америки, куда умудрился втиснуть Японию. Но все это не мешает ему быть выдающимся ученым и одним из лучших географов Франции.

Жюль Верн. Дети капитана Гранта

Все персонажи, страны и корабли вымышлены, любые совпадения с реальными являются случайными.

Персонажи

Содружество Галаад Правительство Галаада:

Эзекиэль Джобсон — генеральный судья

Мофрут Мэйсон — генеральный судья, преемник Джобсона

Преподобный Иисус Искупил Все Твои Грехи Деливеренс — советник

Мелхишуа Айзекс — генерал, советник по военным делам

Процветай Трудом Пибоди — начальник береговой охраны, позже командующий правительственной армией

Джон Камминс — полковник, позже генерал и командующий силами республики Нантакет


Братство Гидеоново:

Преподобный Соррифосин Эпес

Джереми Пламенный Сеттл

Эзра Скарборо

Ихавод Грин

Эбигейл Корбин


Вожди индейцев:

Илай Нокс — верховный вождь Союза трех племен

Айзек Такертокер — полковник, военный вождь чероки, позже главнокомандующий

Джетро Беннинг — бизнесмен, квакер

Джедедия Уайтинг — бизнесмен, близкий к братству Гидеонову


Японская империя

Главы администраций заморских территорий:

Мацудайра Кейки — князь, генерал-губернатор Такасаго

Санада Нобуцуна — губернатор Арауканы


Военно-морской флот Японии Линейный корабль «Мария Каннон»:

Эномото Такеаки — капитан первого ранга

Сато Тошизо — коммандер, старший помощник капитана

Бада Дзюнъитиро — врач Ватари — старший штурман

Макино — инженер-механик

Сакамото Рёма — консультант


Крейсер «Гото»:

Муцу Торамунэ — адмирал


Военно-морской флот Российской империи Брустверный броненосец «Ермак»:

Андрей Александрович Попов — вице-адмирал

Александр Серафимович Гациский — капитан


Плавучая батарея «Нижний Новгород»:

Викентий Свечкин — флаг-офицер


Ученые:

Аракава Джон — профессор университета в Барупараисо

Оно Юдзиро — руководитель отдела исследований Canada

Комацу — оператор


Дипломаты:

Ханпейта Такеши — консул Японской империи в Галааде, позже полномочный посол

Александр Александрович Ольхин — консул Российской империи

Питер ван Зюйтен — консул Голландской конфедерации

1. Белые корабли

Содружество Галаад,

Нью-Бетлехем, 1854 год


– Господь – свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь – крепость жизни моей: кого мне страшиться?

Они пели, стоя вокруг стола в зале Совета. Молитвенники были в руках у каждого, но заглядывать в них не было нужды. Слова впечатаны в память лучше, чем буквы в страницы.

– Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтоб пожрать плоть мою, то сами преткнутся и падут.

Если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться[23].

Вообще-то довольно скучно начинать каждое заседание с пения псалмов, как делали отцы-основатели.

Но таков обычай. А что происходит с теми, кто отступает от обычаев, мы видели, и видели отцы и деды наши.

Наконец, произнесено было «Аминь». Совет Содружества приступал к рутинному заседанию. Зал лишен был каких-либо излишеств и признаков разлагающей роскоши. Дубовый стол, стулья, на стене за председательским местом – знамя, под которым была выиграна война за независимость. Оно было красным как кровь, только в левом верхнем углу выделен белый квадрат, и в него вписан красный же крест. Из основания креста зигзагом через все полотнище была прочерчена молния – символ кары Господней. Раньше на знамени был девиз Sic simper Tyrannis[24], но потом было сочтено, что латынь напоминает о папизме, и надпись спороли.

Советники заняли места. В большинстве это были люди почтенного возраста. Надо было достичь успехов в коммерции, землеустройстве или на полях сражений, чтобы попасть в число государственных советников Содружества. Не говоря уже о том, чтобы заслужить уважение сограждан благочестием.

Истинно таков был генеральный судья Галаада – Эзекиэль Джобсон. Ему минуло пятьдесят, телом он был несколько грузен, но не тучен и, по всему, мог прослужить Содружеству еще долго. Глава государства обычно избирался пожизненно, если только не оставлял свою должность по причине немощи телесной. Но Джобсон на здоровье не жаловался. Он вообще ни на что не жаловался.

– Секретарь, огласите повестку. – Трубный голос судьи также не свидетельствовал о слабости.

Ретрибуций Смит, секретарь, в отличие от Джобсона, был сух как щепка и цветом лица таковую напоминал. Но это никак не сказывалось на его трудоспособности.

– Для начала, судья, вы хотели выслушать доклад генерала Айзекса о положении в предгорьях Гелвуйских и у Иордана. Затем просил слова преподобный Деливеренс, а затем советники Браун и Крейг.

– Тогда приступайте. Генерал, мы вас внимательно слушаем.

Мелхишуа Айзекс, суровый воин, ветеран сражений с язычниками и филистимлянами, откашлялся и произнес:

– Да что там. Новые набеги чероки. Жалобы как от владельцев плантаций, так и от негоциантов, ведущих дела с Орегонией. Посуху товар переправлять отказываются из-за грабежей.

Товар, переправляемый уважаемыми коммерсантами, генерал мог не называть. Индейцы ходили в набеги главным образом за рабами, и именно этот товар, помимо табака и виски, служил главным источником доходов Содружества на внешнем рынке.

– Это все братство Гидеоново, еретики проклятые! – взвизгнул преподобный Деливеренс. – Говорят, что несут слово Божие язычникам, а сами подбивают дикарей на деяния богопротивные!

– Кто бы спорил, – сухо произнес генеральный судья. – Но об этом позже. А сейчас я хотел бы услышать, какие меры вы предприняли для пресечения подобных действий.

– Не стоит беспокоиться. В горы я отправил экспедиционный корпус капитана Камминса.

– Я слышал этот имя. Не тот ли молодой человек, что хорошо зарекомендовал себя в кампании против тускарора?

– Да. Чтоб добиться их капитуляции, он добровольно прошел все их испытания, а это пытка похуже пещи огненной. Теперь все краснокожие его уважают. Горы знает, как огород своей почтенной матушки, и вдобавок в вере крепок, что каменная стена.

– Довольно об этом. Теперь вы, преподобный.

Искупил Деливеренс (его полное имя было Иисус Искупил Твои Грехи) принялся пространно жаловаться на проповедников из братства Гидеона, обвиняя их во всех несчастиях Содружества. Еще бы. Гидеониты появились сравнительно недавно и полностью отличались от злокозненных вольнодумцев, что прежде причиняли головную боль правительству Галаада. Прежние злоумышленники, поддавшись яду безбожия, способному просочиться, даже когда граница на замке, высказывали крамольные мысли о том, что Содружество должно расширять контакты с другими странами, не ограничиваясь торговлей исключительно через фактории в Хевроне, и вообще желали послаблений в повседневной жизни. Гидеониты, напротив, считали, что нынешнее правительство слишком мягко к врагам веры, призывали к полному закрытию границ, прекращению внешней торговли, обращению язычников, а на отступников от заветов отцов-основателей должен был пасть карающий меч Господень. Единственное, в чем они пока преуспели, – это в обращении краснокожих. Собственно, чероки приняли крещение значительно раньше и в некоторых отношениях следовали образу жизни белых людей: вожди их обзавелись поместьями, земли на их территориях обрабатывались. Но теперь и другие племена, усвоив, что сыновьям Хамовым назначено быть рабами рабов, принялись угонять ханаанитов с плантаций, дабы те трудились на плантациях уже индейских, выращивая табак и сахарный тростник.

Все это, по мнению судьи Джобсона, было неприятно, но не стоило специального разбирательства на совете.

– Вместо того чтоб валить все на братство Гидеоново, вы, как главный духовный пастырь, должны больше сил уделить искоренению квакерской ереси. Сколько времени минуло, а она все еще не изгнана с просторов Галаада. Более того, в отличие от учения гидеонитов, это зло, как доносят мне, находит пристанище в домах почтенных горожан и уважаемых фермеров, потомков первых граждан Содружества. Вот чему следует уделять внимание, вот от кого следует очистить наш народ!

Советник Браун отвечал за налоги, Крейг – за торговлю, и, слушая их, генеральный судья не узнавал ничего, что угрожало бы благополучию Галаада.

И с чего бы? С тех пор, как земля, на которую первыми ступили покинувшие Старый Свет ревнители чистой веры, отринула языческое название Виргиния и сбросила узы, связующие ее со страной, которую Реставрация ввергла в пучины порока, минуло более полутораста лет. И за все это время Господь явственно показал, что не оставил избранных своих.

Англия, втянутая в многолетние войны с Голландией и Францией за господство на море, не смогла вернуть власти над мятежной колонией, а позже утратила власть и над другими заморскими владениями. Правда, полвека назад очередной британский Навуходоносор предпринял попытку посягнуть на пределы, любимые Господом, высадив на побережье Нового Света десант, но воины Галаадские в союзе с чероки и алгонкинами сумели дать им достойный отпор. Надобно признать, что и французский Валтасар, давший в те поры Англии морское сражение, поспособствовал победе Галаада, помешав Навуходоносору прислать подкрепление. Кто знает, какое орудие изберет Всевышний, дабы поразить нечестивых?

С тех пор Галаад жил в мире. Стычки с индейцами, прижатыми к горам Гелвуйским и загнанными в верховья Иордана, и пограничные конфликты с Орегонией и Старым Доминионом – не в счет. В остальном Содружество Галаад свело к минимуму контакты с внешним миром. Никто из полноправных граждан Галаада не мог покинуть пределы государства под угрозой смерти. Да никто особо и не стремился, честно признаться: мир за пределами чистого и строгого Галаада был безобразен и отвратителен, и смерть души страшила более смерти телесной.

К сожалению, нельзя было полностью отказаться от внешней торговли, хотя почти всем, потребным для жизни, Галаад обеспечивал себя сам, а главным предметом экспорта являлись черные ханааниты, исправно плодившиеся и размножавшиеся на землях Содружества. Сюда их в изобилии завезли голландцы, когда страна еще не была закрытой, и, поскольку с рабами здесь обращались хорошо, как с ценным имуществом, добрые семена дали щедрые всходы.

Чужеземцам также запрещено было проникать вглубь территории Галаада. Единственным городом, в котором разрешены были торговые сделки с иностранцами, являлся порт Хеврон, да и это обстоятельство поначалу вызывало особое возмущение у самых рьяных благочестивцев. Как можно, кричали они, впускать филистимлян в город, основанный первыми поселенцами! И оставались глухи к доводам, что в те времена город был столицей колонии и носил языческое прозвание Джеймстаун.

Унялись они после той самой большой войны с Навуходоносором, когда в правительство в Нью-Бетлехеме (бывшем Ричмонде) приказало на большой песчаной косе напротив Хеврона возвести дамбу, которая призвана была воспрепятствовать иностранным кораблям заходить в Чесапикский залив.

С тех пор корабли филистимлян не показывались на рейде Хеврона, но останавливались у дамбы, купцы же переправляли товары в порт и обратно на шлюпках под контролем береговой охраны.

Так с тех пор и повелось. Галаад процветал, жители его – свободные и рабы, белые и цветные – трудились во славу Господа, и Господь покоил Содружество на пажитях тучных…

Душеполезные воспоминания судьи были прерваны шумом в приемной. Кто-то так громко требовал пропустить его в зал, что даже заглушил доклад советника Брауна.

Беспорядок был совершенно недопустим, и Джобсон нахмурился:

– Смит, что происходит?

Секретарь вышел в приемную и вернулся почти сразу.

– Судья, срочное донесение из Хеврона.

– Пусть подождет до конца заседания!

– Он говорит, что дело не терпит…

Советники переглянулись. На их памяти такого вопиющего нарушения протокола не случалось, и судья решил, что вызовет нарушителя лишь для того, чтоб объявить ему суровое наказание.

Но человек, появившийся перед Эзекиэлем Джобсоном, никак не походил на вольномысленного юнца, решившегося помешать совету из глупости. И генеральный судья знал этого человека. Процветай Трудом Пибоди, доверенный офицер военного коменданта Хеврона, прежде служил в береговой охране и всего менее был склонен к панике и спешке. Но сейчас этот опытный, уверенный в своих поступках защитник Господа и народа имел вид растерянный, чтоб не сказать «напуганный». Мундир на нем был застегнут криво, волосы прилипли к потному и грязному лбу, шляпу он где-то потерял. Ни один воин Содружества не должен был являть окружающим образ такого непотребства. Ясно было, что добирался он верхом, ибо путь вверх по течению реки занял бы больше времени. Но скачка от Хеврона до Нью-Бетлехема, даже при смене лошадей на заставах… И почему комендант Коппел послал офицера в ранге Пибоди всего лишь с донесением? Почему не доверил его обычному курьеру или не передал дымовыми сигналами, если все так срочно?

Прежде чем судья успел задать этот вопрос, Процветай передал ему запечатанный конверт.

Прочитав сообщение Коппела, Джобсон нахмурился.

– Нам сообщают, что в залив вошли филистимские суда.

– Чьи? Сколько? – жестко спросил генерал Айзекс.

– Коппел пишет, что там три корабля под неизвестными флагами.

– Всего лишь? – Преподобный Деливеренс и генерал Айзекс, обычно не сходившиеся во взглядах, тут задали единый вопрос.

Генеральный судья также был намерен обойтись сурово с нарушителем порядка.

– Разве Коппелу и береговой охране не даны полномочия поступать со злодеями, как они того заслуживают?

– И верно! – Генерал поддержал главнокомандующего. – Что делали стражники у дамбы? Спали? Или пушки вам для украшения выданы?

– Наши открыли огонь… Судья, господа советники, мы ничего не могли сделать! Они… они дали только один залп, и смели стену форта, и разрушили дамбу… и вошли в залив!

– Он, видно, бредит, – тихо произнес советник Браун.

– И дальше? Они пытались высадиться на берег? – Генерала это беспокоило прежде всего.

– Нет… Они встали на рейде. Посылают знаки – флажками и фонарями, но мы не знаем их символов языческих… Комендант Коппел созвал национальную гвардию и сделал все, чтоб сведения не просочились из города, во избежание паники, а меня послал к вам – оповестить и ждать подкрепления.

– Что значит – подкрепления? Гарнизон Хеврона не способен справиться с командами трех кораблей?

– Это не такие корабли, которые мы привыкли видеть.

– Что значит не такие? Или мы не изгнали эскадры Навуходоносора? – Айзекс не стал уточнять, что это славное деяние свершили отцы и деды нынешних граждан Содружества.

– Не такие… – Процветай запнулся, не находя слов. Впрочем, он и без того не был красноречив.

Судья Джобсон обвел собрание решительным взором.

– Что бы там ни было, Галаад – страна, любимая Богом, и не нашим мышцам и сердцам слабеть перед дерзостью пришельцев. Генерал, я оставляю столицу на вас. Пожалуй, Коппел был прав, нужно сохранить все в секретности, покуда дело не будет улажено. Но распорядитесь, чтоб мобильные силы были во всеоружии. Пусть наша речная флотилия готовится поднять паруса…

– Да будет так. – Генерал склонил голову.

– Я немедленно выезжаю в Хеврон, чтобы самому оценить происходящее. Процветай, ты едешь со мной.

То, что капитан только что прибыл и был измотан дорогой, никого не волновало, в том числе самого Пибоди. Таковы были люди Галаада. Тем более что Джобсон отправлялся не верхом, а на быстроходной барке, вниз по течению Иордана.

Но, как бы ни был силен духом генеральный судья, возраст все же давал знать о себе, и к тому времени, когда Джобсон в сопровождении охраны прибыл в Хеврон, он был порядком измучен. Комендант Коппел, встретивший главу правительства, бормотал о том, что гарнизон готов к обороне, что корабли филистимлян по-прежнему стоят на рейде, чего-то ждут, и можно будет провести эвакуацию и мобилизацию. Джобсон, не отвечая ему, спешился и твердой походкой направился в гавань.

Только там он понял, что хотел и не сумел сказать Процветай Пибоди.

Да, эскадра состояла всего из трех кораблей. Флагмана и двух поменьше. Но на корабли они вовсе не были похожи. Скорее, их можно было определить как крепости, в которых безостановочно работали мастерские и мельницы, судя по поднимавшимся столбам дыма и пара над строениями, заменявшими здесь обычные палубные и носовые надстройки. Сами эти надстройки и обшивка бортов были вызывающе выкрашены в белый цвет, и в ясный ветреный день, когда солнце, отражаясь в зеленых водах залива, бросало на небывалые суда особенно яркий отблеск, они воистину слепили глаза и словно явились из сна или видения.

– Это броня, – пробормотал Пибоди, – сплошная броня… Мы пытались…

Комендант протянул Джобсону подзорную трубу. Подняв ее, судья увидел бившиеся под ветром флаги на мачтах кораблей… По крайней мере, там были мачты. А флаги и впрямь не принадлежали какой-либо известной в Галааде стране. Белые, с изображением красного диска посредине, от которого расходились полосы. Солнце?

Кроме флагов и людей на палубах, одетых в незнакомые мундиры, судья разглядел нечто более важное.

Пушки в орудийных портах.

– Вы не сумели поразить их с дамбы. Но мощности гарнизонных орудий должно хватить, чтобы потопить их.

– Мощности, может, и хватит, – сказал Коппел, – но дальнобойность… Если мы дадим залп сейчас, то лишь зря потратим боезапас. А вот их артиллерия… – Комендант не договорил.

– Однако они до сих пор не начали бомбардировку. Стало быть, страшатся.

– Я думаю, они хотят начать переговоры, – тихо сказал Пибоди. – Если мы еще промедлим, тогда они ударят…

И словно в ответ на его слова ветер донес с моря жуткий рев, лишь слегка приглушенный расстоянием.

– Зверь из моря! – выкрикнул один из гвардейцев. – Говорящий гордо и богохульно! Истинно речет братство Гидеоново – грядут последние времена!

– Молчать! – рыкнул судья, подняв руку. Прежде всего он должен был пресечь еретические речи, а затем не допустить подобного настроя у своих людей. – Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтоб пожрать плоть мою, то сами преткнутся и падут!

Но в глубине души он знал: гвардеец прав.

2. Линейный корабль «Мария Каннон»

Такасаго, порт Тайхоку, осень 1864 года


– Итак, «Мария Каннон». Порт приписки Сэндай. Двухмачтовый корабль, осадка 18 футов, длина 190 футов, водоизмещение 1800 тонн. Три орудия «миура» под двумя башнями, 100-фунтовое и два 7-фунтовых. Шесть пулеметов системы «Мурамаса». Толщина брони 4 дюйма, у башен 8 дюймов. Четыре паровых котла, максимальная скорость – 14 узлов.

Инспектор, встречавший корабль, предпочитал употреблять международные термины, а не японские. Отчасти из-за того, что на флоте было так принято, отчасти… это же Такасаго. Здесь столько всего намешано, что радикальные сторонники «возвращения к истокам» могут прийти в ужас. Даже главный порт острова столь же часто называют по-китайски – Тамсуй или европейским именем Формоза. Но моряка из Сэндая этим не удивить.

– Команда, включая артиллеристов и стрелков, – 150 человек. Пехотинцами не усилена, что довольно странно для корабля, недавно принимавшего участие в боевых действиях.

– Броненосный таран не предназначен для транспортировки пехоты, – отвечал старший помощник, коммандер Сато. В гражданской иерархии именно его званию соответствует чин инспектора администрации губернатора. Командир линкора остался на мостике, предоставив рутинные вопросы помощнику.

Инспектор все прекрасно понял и потому не счел неуважением. Говорил он ровно и, похоже, был из тех, кого чрезвычайно трудно вывести из себя. Несмотря на жару, на лице его не было ни следа испарины. Спокойный малозаметный человек чуть за тридцать – года на четыре старше Сато, которого трудно было назвать малозаметным.

– Мой следующий вопрос – к доктору. Вада-сэнсэй, в предоставленных документах нет сведений о раненых и больных. Не сочтите за излишнюю дотошность. В тропиках, как вам должно быть прекрасно известно, любая небрежность может привести к эпидемии.

– Понимаю вас. Но это не небрежность. В данный момент в лазарете нет больных, а без раненых, слава богам и буддам, обошлось. Если вам будет благоугодно, можете произвести проверку. – Худой, густобровый, с иронической улыбкой на правильном лице, Вада Дзюнъитиро обладал редкостным даром убеждения, что для врача, флотского в особенности, неоценимое качество.

– Что ж, памятуя о репутации вашего глубокоуважаемого семейства, полагаю, вы достаточно компетентны в этом вопросе.

Вада действительно происходил из потомственной семьи медиков, но чтобы это было известно здесь, на Такасаго? Сато про себя сделал отметку в памяти: информационная служба в Тайхоку очень хорошо поставлена. Словно в ответ, инспектор заметил:

– Мой отец был врачом, поэтому я не раз слышал о семействе Вада из Тёсю… Что ж, нет надобности в дальнейших проволочках.

Он подписал необходимые бумаги и поставил личную печать.

– Добро пожаловать в Тайхоку. И прошу вас, Сато-тюса, сообщить, что его светлость ждет капитана завтра, в своей резиденции, к одиннадцати часам утра. Сегодня генерал губернатор в Тайбэе, но к завтрашнему дню должен вернуться.

Можно было предположить, что, покончив с формальностями, инспектор захочет узнать подробности об инциденте, который еще недавно назвали триумфом японского оружия, а теперь – позором японской дипломатии. Но тот ничего не спросил. Еще одно свидетельство, решил Сато, что источники информации здесь хорошо налажены. Наверняка и передатчик не простаивает.

Они покинули рубку. Солнце близилось к зениту, и даже легкий ветер с моря не мог полностью развеять жару.

Гавань, сколько мог охватить взор, была заполнена судами всех возможных типов. У пирсов высились суда местной военной флотилии – особенно выделялся флагман, крейсер «Харада», названный именем выдающегося флотоводца смутных времен Харады Киемона, в святом крещении Пабло, и славный не только размерами, но и боевым прошлым. Множество торговых кораблей, в том числе европейских. Тайхоку был одним из мировых центров торговли чаем, и недавние вооруженные действия между Японией и Голландской конфедерацией не могли этого изменить. И уж совсем не поддавались подсчету малые суда – джонки, дау, паровые катера, просто лодки рыбаков и торговцев. Несколько таких уже крутились вокруг «Марии Каннон», норовя, как только представится возможность, приткнуться к бортам со своим товаром.

Свободные от вахты матросы, да и младшие офицеры, с нетерпением ожидали этого момента: все знали, что педантичный Сато сразу в город увольнительную не даст, а за время перехода от Пусана они соскучились – кто по свежей пище, кто по свежей прессе.

Однако кто бы там ни толпился, все мгновенно расступились и вытянулись в струну, пропуская человека в мундире с нашивками капитана первого ранга, твердой походкой шагавшего по палубе.

Инспектор учтиво поклонился.

– Всего наилучшего, Эномото-тайса. Мы, люди князя Мацудайры, рады видеть вас в Тайхоку. Обо всем прочем вам расскажет…

Капитан Эномото Такеаки ответил коротким наклоном головы и прошел в рубку.

Инспектор чуть расслабился.

– И вам, господа, всего доброго. Желаю приятного отдыха. Хотя вам, северянам, вероятно, тяжело при нашей жаре…

Он обращался к Сато, чья светлая кожа свидетельствовала, что тот – не из южных провинций.

– Я служил на севере, но родом из Тама, что в округе Эдо, – сказал помощник капитана.

– Вот как. Что ж, господа, до свидания.

– До свидания, Ямадзаки-сан, – ответил Вада.

По понятным причинам, выход в город был намечен на вечер, пока же господа офицеры собрались в кают-компании на обед. Никаких разговоров о политике при сем не было. Не то чтобы капитан это запрещал. Но если у кого-то имелись мысли насчет того, будто у Японии становится традицией оставлять Корею после того, как она практически была в их руках, это было высказано во время перехода. И вообще, в военном флоте приказы не обсуждаются, а после того, как на Бомбейском конгрессе Евро-Азиатского альянса было достигнуто мирное соглашение, «Мария Каннон», не приспособленная для транспортировки войск, получила приказ идти на Такасаго. Зачем – возможно, станет известно завтра. Пока же можно позволить себе некоторый отдых и обсудить развлечения на вечер, благо Тайхоку – город крупный, богатый и многое может предложить морякам. Для этой цели мичман Судзуки и приобрел, помимо прочего, свежий выпуск местной газеты «Ежедневное яблоко», заполненной объявлениями, сулящими радости для тела и души, включая праздник фейерверков на набережной Пятого сёгуна и открытие новых бань в османском квартале.

– Думается, первый вечер по прибытии не стоит тратить на пустые развлечения. Мы должны показать себя достойными офицерами Сэндайской флотилии и не уподобляться тем, кто, вернувшись с военных действий, сразу торопится в веселые кварталы, – сказал капитан.

Может, кто-то здесь и желал уподобиться, но возражать капитану не решился. Тот продолжал:

– Судзуки-хэсоте, посмотрите, что там пишут о театрах и концертах.

– О, этого добра тоже достаточно. – Судзуки Коскэ, невысокий, круглолицый, с жесткими блестящими волосами, точно облитыми лаком, перелистнул страницу. – В итальянской опере дают «Сороку-воровку». В театре Бао-цзы Чуня идет «Дождь в платанах, или Великая наложница». В зале торгового союза силами хора сотелианской коллегии исполняется кантата Хосокавы Дзёанна «Король Саул»…

– Здесь что, нет национальных театров?

– Отчего же? Вот, пишут: «Новая труппа Усаги Кадзамы представит спектакль "Тридцать лет, или Жизнь игрока" в лучшей современной европейской манере». А вот еще: гастрольная труппа Окуни Пятнадцатой: «Родовые сокровища трех миров» нашего великого Тикамацу Мондзаэмона.

– Тогда я немедленно отправлю вестового за билетами.

– Отлично. Господа офицеры, все свободные этим вечером – готовьтесь к выходу в город.

Не все они хотели бы провести вечер подобным образом. И не обязательно в веселом квартале. К примеру, старший штурман Ватари готов был с жадностью проглотить приложение к столичной «Асахи». Он страстный любитель сёги, международный турнир Ямагучи Хадзимэ – Симон Винавер – в полном разгаре, и в газете публикуются разборы партий.

Но все это придется отложить. Капитан прав. Они должны показать этому городу: каковы бы ни были итоги конфликта с Голландией – военный флот его императорского величества не знает поражений.

Труппа Окуни Пятнадцатой была довольно известна, ведущая актриса не зря носила это славное имя. Пьеса для постановки также была выбрана неслучайно: в ней воздавалась дань дому Мацудайра. Правда, в ней шла речь о другой ветви рода, на Такасаго правили потомки младшего брата первого сёгуна, а не приемного сына. Но на такие вещи нынче мало обращали внимание. И нетрудно было догадаться, что зал будет полон. Однако посланец старшего помощника не только добыл билеты, но и на приличные места. Как ему удалось это – вопросов не задавали, подчиненные у Сато были хорошо вышколены. Настроение по сему поводу было приподнятое. Даже у тех, кто планировал провести вечер повеселее. По нынешним временам, женщины в театры допускались открыто, среди публики было немало привлекательных дам, а эти дамы не упустили случая построить глазки мужественным офицерам в летних кителях с бело-синими шевронами клана Датэ. Пьеса старая, традиционная, если бы ставили ее целиком, шла бы полтора дня, но сейчас из девяти частей охотней представляют первую, пятую и, конечно, последнюю, девятую, про Драконий камень, которая и шла сегодня в гордом одиночестве. Но поскольку «Родовые сокровища трех миров» переиздают не реже, чем шекспировские «Хроники», то все зрители знают, что случилось до начала последнего действия.

Обратно решили пройтись пешком, по ночной прохладе. Разумеется, по пути говорили о просмотренном представлении. Все были согласны, что постановка была хороша, но касательно прочего мнения разошлись.

Во времена Маньчжурской войны, третий сёгун издал указ, запрещающий мужчинам выступать на сцене (естественно, за вычетом театра Но и храмовых танцев), ибо это ремесло отвлекает их от службы в армии и других полезных государству обязанностей. И указ этот официально не был отменен, хотя теперь, по прошествии двухсот лет, соблюдался не так строго, и в некоторых труппах мужчины представляли на театре, правда, пока только в иностранных пьесах. За японские браться не решались. Однако в обществе раздавались голоса в пользу полноценной театральной реформы, которая вернула бы мужчин на сцену.

Самым ярым сторонником этой точки зрения среди офицеров «Марии Каннон» был доктор Вада, противником – старший помощник Сато.

– Спору нет, Окуни Пятнадцатая – превосходная актриса, – говорит врач, – а искусство должно сторониться прямого копирования реальности. Но нельзя же полностью игнорировать правдоподобие! Когда женщина изображает мужчину, который изображает женщину, – это уже чересчур.

– Театр Кабуки в том виде, в каком он существует, – одна из великих национальных традиций. Да, мы меняемся, но традиции есть становой хребет этих перемен. Не говоря уж о том, что женщины по природе своей лучше приспособлены для игры на сцене. Возьмите хотя бы голоса. Одна и та же роль – как ее будет читать актриса-женщина и кукловод-мужчина в кукольном театре? Разница очевидна, и она в пользу женщины, даже если роль – мужская.

– Никто не требует полной отмены традиций. Но после того, как видишь достижения западного театра, некоторые вещи в постановках Кабуки выглядят нелепо. Вот представьте себе, например, что вас играет женщина…

– Ну и что? – Старпом пожимает плечами. – А когда великого господина регента играет женщина? И вообще, Дзюн-сэнсэй, вряд ли я буду настолько знаменит, что меня станут представлять на театре.

– Не надо зарекаться, Тошизо-сан. – На губах доктора привычная ироническая усмешка. – Никогда не надо зарекаться.

Капитан не принимает участия в этом споре. Он погружен в собственные размышления.


В личном деле капитана первого ранга Эномото, хранящемся в императорском адмиралтействе, есть строчка: «Склонен к нестандартным решениям».

Эномото Такеаки не знал, похвала это или упрек. Но тот, кто написал это, не ошибся. При внешней холодности, которая окружающим казалась даже чопорностью, он был импульсивен и подвержен смене настроений. Из нынешней кампании экипаж Эномото вышел без потерь, но было ли то следствием пресловутых нестандартных решений или же просто удачным стечением обстоятельств? Эномото не таков, как его старший помощник, который всегда просчитывает одновременно несколько вариантов развития событий. Сато в Сэндае прозвали Ходячая машина Бэббиджа, и капитан успел убедиться, что прозвище дано недаром. Именно поэтому, выезжая на прием к генерал-губернатору, Эномото помощника с собой не взял. Он хотел во всем полагаться только на себя.

Вчера при возвращении из театра трудно было составить впечатление о городе в свете ночных фонарей. Сегодня, пока он ехал в наемном экипаже, капитан смог видеть Тайхоку во всей красе.

Эномото побывал во многих странах и городах – и когда учился, и по долгу службы. Но даже при этом Тайхоку не мог не удивлять безумным смешением всевозможных стилей – в архитектуре, в одежде и повадках жителей. И даже в растительности. Правда, при беглом осмотре китайский элемент казался преобладающим. Хотя город, основанный при первом сёгуне, Токугава Хидэтаде, около ста лет оставался, как и весь остров, чисто японским. Ну, может, японским с примесью туземцев, ассимилированных завоевателями. И уже после того как пятый сёгун подписал торговое соглашение с династией Мин, китайцы, оценив все выгоды, которые получает Такасаго из-за своего месторасположения, потянулись сюда и, как водится, размножились чрезвычайно. Но, видимо, администрация князя Мацудайры не находила в том вреда. Город, судя по всему, процветал – или это южное солнце и зелень во всем том буйстве, которое отличает весну в этих широтах, создают такое впечатление? Цветущие деревья и кустарники окружали торговые пассажи и особняки, церкви и буддийские храмы, здания банков и биржи.

Миновав площадь с памятником просветителю Такасаго – блаженному епископу Сотело, экипаж свернул на проспект, ведущий к резиденции генерал-губернатора.

На первый взгляд, зодчий, строивший ее, сильно перегрелся на местном солнце. Но те, кто одним взглядом не ограничивался, понимали, что дело не в полном отсутствии вкуса и не в стремлении к оригинальности. Первоначально на этом месте находилась крепость первого даймё Мацудайры. Она и сейчас, собственно говоря, здесь находилась: из уважения к заслугам предков последующие правители сносить ее не стали. Но позже оборонительные свойства для княжеской резиденции стали менее важны, зато возникла потребность в расширении. Потому из поколения в поколение резиденция достраивалась, а запросы у хозяев были разные. И к старой аскетичной твердыне приросли галереи в духе замка Эдо, крыша с изображениями драконов была в совершенно китайском стиле, псевдоготические башни напоминали о том, что кто-то из князей учился в Европе, а фасад украшала колоннада из белого мрамора. На ветру бились флаги с гербами – императорским, сёгунским и княжеским. Все яркое, броское, ослепляющее глаза… примета этого острова.

Внутреннее убранство, не то чтобы простое, но достаточно строгое, составляло с наружной пестротой прямой контраст.

У резиденции стояла охрана, но капитана, узнав его имя, сразу пропустили, а у входа Эномото встретил секретарь, сообщив, что немедленно проводит к его превосходительству.

Кабинет генерал-губернатора – с высоким потолком, французскими окнами, выходящими в сад, был залит солнечным светом. В простенках стояли книжные шкафы, посредине кабинета – письменный стол, а за столом, в кресле расположился правитель Такасаго, князь Мацудайра Кейки. Довольно молодой, невысокий, не отличавшийся крепким телосложением, скорее наоборот, с приятным, несколько удлиненным лицом. Ни тяжелых церемониальных одежд, ни парадного мундира – это было бы слишком для встречи с офицером в ранге Эномото. На князе – темно-серый костюм, сюртук полумундирного кроя призван напоминать, что предки князя были воинами, на груди – ленточка ордена Восходящего солнца, бело-красная. С алым диском в центре.

Эномото раньше приходилось видеть представителей высшей власти, даже самого сёгуна, но не лицом к лицу. Капитан – человек просвещенный, во многом скептически настроенный, он учился в Европе и не склонен идеализировать прошлое. Но князя он приветствовал так, как вассалу надлежит приветствовать господина: опустившись на одно колено, склонив голову и прижав ладонь к полу. Ибо в жилах этого хрупкого человека слилась кровь Минамото и Фудзивара, родов, происхождение которых ведет в такую древность, что поневоле кружится голова.

– Эномото Такеаки прибыл.

И князь ответил так, как отвечали его предки – сто, пятьсот, тысячу лет назад:

– Поднимите голову.

А потом уже обычным, светским тоном:

– Здравствуйте, капитан, прошу садиться.

Когда Эномото занял место напротив, Мацудайра сказал:

– Полагаю, вы поняли, что вас ждет новое задание. Но не всякое задание требует личной встречи…

– Слушаю вашу светлость.

– Когда вы покидали Цусиму, намерением командования было перебросить ваш корабль для усиления местной военной флотилии. Рутинный поход… Но за его время кое-что произошло. – Внезапно он резко сменил тему: – Вам наверняка известно, что десять лет назад эскадра коммодора Кацу Кайсю подошла к берегам Содружества Галаад и вынудила это государство подписать торговые соглашения.

Эномото, конечно же, это было известно. Большинство граждан метрополии почти не обратили внимания на это известие, но военные моряки должны были о таком знать.

– Галаад – закрытое государство, бывшая английская колония, в позапрошлом столетии отвоевавшая независимость. Они ревностно охраняли свои границы не только от военного вторжения, но также препятствовали любому другому проникновению иностранцев на территорию Содружества. Контакты с внешним миром были сведены к минимуму… Как там можно жить, мне никогда не понять. О ситуации в Галааде в цивилизованных странах мало что известно, но все же на протяжении этих лет Евро-Азиатский альянс получал данные, что после того, как наши корабли появились на их рейде и прорыва в изоляционистской политике, их стабильность, казавшаяся незыблемой, стала сходить на нет.

– Болото забурлило… Простите за грубость, ваша светлость.

– Пожалуй, вы нашли верное определение. Очень многие в Галааде недовольны политикой своего правительства и особенно – уступками дикарям, то есть нам. Страна на грани гражданской войны… и никто не возьмется предсказать, сколько месяцев или дней осталось до того, как грань будет пройдена. Так что, помимо вопроса о прекращении военных действий на Корейском полуострове, кулуарно на Бомбейском конгрессе обсуждалось положение в Галааде.

– Гражданская война… Но чего именно добиваются инсургенты?

– Вот это альянс и желает знать точно. Было решено послать к берегам Галаада наблюдателей. И незамедлительно это не сделали только потому, что участники конгресса не сразу определились, каким странам следует предоставить наблюдателей для этого задания. Велик соблазн непосредственного вмешательства в события, особенно для тех, кто имеет прямые интересы в этом регионе – Англии, Франции, Испании… и, естественно, Нидерландов. Поэтому в итоге в качестве стран-наблюдателей были выбраны Япония и Россия. И, после получения радиограммы из адмиралтейства, решено было избрать для этой миссии «Марию Каннон».

– Вас понял, ваша светлость.

– Итак, сколько времени вам понадобится для подготовки к переходу?

Эномото слегка промедлил с ответом.

– Не менее недели. Это дальний рейс, мы должны запастись углем, провиантом и, пусть мы идем в качестве наблюдателей, должны восполнить боекомплект.

– Что ж, пусть будет десять дней, за это время вас снабдят всем необходимым.

– Так точно. Но… ваша светлость, будет ли дозволено задать вопрос?

– Спрашивайте, тайса.

– Вы сказали – для того, чтобы отдать приказ, не нужна была личная встреча. И пока что я не услышал ничего, что выходило бы за рамки приказа. Я ошибаюсь?

На сей раз с ответом помедлил Мацудайра.

– Вы правы. Есть вещи, которые я хотел бы донести в приватной беседе. Отсутствие интересов в регионе? Прямых в настоящее время у нас, может быть, и нет – хотя источники сырья и рынки сбыта не бывают лишними. Но есть обстоятельства, которые мы не можем игнорировать. Если в Галааде разразится гражданская война, другие государства на территории Североамериканского континента могут воспользоваться ими, вторгнуться и аннексировать земли Содружества. И, что еще важнее, земли индейских племен, в настоящий момент прикрытые с востока территорией Галаада. Я не думаю, что вам нужно смотреть на карту, чтобы оценить этот потенциал. И первый кандидат – ДеРюйтерштаадт, входящий в Голландскую конфедерацию. Иными словами, наш главный противник получит в Америке дополнительный плацдарм, важность которого в дальней перспективе экономическая разведка не берется оценить. Этого нельзя допустить. Так считают и его императорское величество, и сёгун-сама, и мы, соратники их, включая министра иностранных дел.

– Иными словами…

– Да. Не исключено, что вам придется вмешаться в события непосредственно. Но действовать следует в правильный момент и в правильных обстоятельствах. Поэтому из капитанов выбраны вы, а из кораблей – «Мария Каннон», а не «Харада», например. Вы понимаете?

– Да. Мой линкор не приспособлен для перевозки войск и потому не вызовет подозрений у сторонних наблюдателей. С другой стороны, его боевых качеств достаточно, чтобы в правильный момент изменить обстоятельства в нашу пользу.

– Вижу, вы меня отлично поняли. И не думайте, что останетесь без поддержки. До отхода мы еще обсудим ваш маршрут и то, в каких портах по пути следования вы получите дополнительные инструкции. Есть ли еще какие-то вопросы?

– Ваша светлость, я сделаю все, чтоб исполнить приказ командования. Пока я вижу только одну проблему. У меня мало данных о Галааде, за исключением тех, что можно найти в морских картах и изданиях по геополитике. Где и от кого я могу получить дополнительные сведения?

– А вот это, Эномото-тайса, и есть причина, по которой я продлил ваше пребывание в Тайхоку. Людей, располагающих подробными сведениями о внутреннем устройстве Галаада, вообще не так много. Но в ближайшие дни на Такасаго должен прибыть именно такой человек. Это замечательный первопроходец и этнограф, который занимается проблемами быта и нравов малоизученных стран и народов. Пакетбот, на котором он отбыл из Африки, ожидается в пределах десяти дней. И я собираюсь прикрепить его к вашей экспедиции в качестве советника.

– Благодарю вас, ваша светлость.

– Тогда – на сегодня вы свободны, капитан. Инспектор Ямадзаки передаст вам все необходимые документы. И до отхода корабля из гавани, думаю, мы с вами еще увидимся.


Говорят, моряк на суше подобен рыбе – быстро портится. Но тот, кто пустил в ход эту поговорку, не принимал во внимание, что во время стоянок в портах моряки не только и не столько проводят время в кабаках и веселых домах. В особенности – военные моряки.

Как справедливо отметил Эномото, для дальнего перехода нужно было запастись необходимым, и пусть казна выделила деньги, а на складах не чинили препон, загрузка занимала время. Доктор Вада пропадал в госпитале святой Ирохи, ему также необходимо было возобновить запасы медикаментов, приобрести кое-какие хирургические инструменты, а также получить сведения о медицинской картине в точке назначения. Впрочем, кое-кто из младших офицеров болтал, что доктор там задерживается не из-за лекарств, а из-за хорошеньких сестричек, которые приходят в госпиталь прямо из медицинской школы, носящей тоже имя супруги первого правителя острова первой католической святой Такасаго.

Помимо закупок и погрузок у команды было достаточно дел. Нужно было заново осмотреть паровые котлы и двигатели, очистить днище и подновить краску на бортах – в белый цвет, в целях устрашения, ибо белый – есть цвет смерти, военные корабли стали красить с начала века, когда колесные суда пришли на смену парусным. Тоже традиция, хоть и не такая древняя, как те, что ценил Сато.

Сато умудрялся быть везде: отслеживал, как проходит ремонт и погрузка, проверял сметы и накладные, представленные счетоводом Цудой, и, что самое главное, они вместе с Эномото просчитывали наилучший маршрут для «Марии Каннон». Командный состав уже знал, куда они направляются, но от команды это пока сохранялось в секрете, сообщили только, что рейс будет дальним. Трудоспособность старпома внушала остальным зависть, а порой и пугала. Впрочем, порой он давал передышку и себе, и другим. Тогда можно было и прогуляться в город, выпить в компании приятелей, ласковых девиц или дам-горожанок, готовых приветить моряка не за деньги, а по зову сердца и плоти. Или просто выспаться и почитать свежие газеты, как штурман, который наконец дорвался до разбора партий гроссмейстера Ямагучи.

В отличие от Ватари, инженер-механик Макино интересовался не репортажами из парижского ресторана «Кампаку», где происходил турнир. Он вообще почитывал не правительственную прессу, а оппозиционное издание «Летучие уши, большие глаза» – просто по старой памяти о Киотском технологическом, где вольнодумство было в моде.

В нынешней передовице ведущий обозреватель «Летучих» Кусака Гэнсуй, как и ожидалось, обрушивался на итоги Бомбейского соглашения, которое в правых кругах иначе как преступным сговором называть было не принято. Разумеется, в первую очередь досталось министру иностранных дел Есиде Сёину, представлявшему Японскую империю на встрече в верхах. Но этим дело ничуть не ограничивалось. Пламенный обличитель клеймил слабость и дряблость нынешнего правительства в целом, не щадя ни сёгуна, ни вице-сёгуна, позорящих высокий воинский дух своих благородных предков. Впрочем, писал Кусака, чума этой слабости поразила правительство бакуфу не сегодня и не вчера. Если бы поступательное движение, начатое при первом сёгуне дома Токугава, не было остановлено, мы бы сейчас владели не пригоршней островов и жалкими клочками земли на американском и азиатском континентах, но, по меньшей мере, половиной мира, и ни одна держава не смела бы выставлять нам условия. Нет, нет, все началось еще тогда, когда третий сёгун отказался от планов полного подчинения династии Мин. Воинский дух, путь меча – вот что всегда вело сыновей Яма-то к славе, а жалкие дети великих отцов сменяли славу на обогащение. И какой спрос со штатского чиновника Ёсиды, никогда не служившего ни в армии, ни во флоте? Продав победу ради какой-то несчастной концессии на добычу южноафриканских алмазов, он всего лишь действовал в духе нынешнего правительства. Несравнимо больше вина тех, кто, развязав военные действия, не сумел должным образом их завершить, в первую очередь бригадного генерала Сайго Такамори. Именно он, спровоцировав конфликт с голландской колониальной администрацией в Корее, вызвал нападение мобильных голландских частей на японские пограничные посты, чем дал повод для введения войск на территорию Кореи. Ответный удар – так называл он свои действия. Но удар хорош, когда он поражает противника, а генерал Сайго завяз в позиционных боях под Ханяном. Это позволило амстердамской клике выиграть время, чтобы созвать конференцию в Бомбее. Чем это кончилось – известно каждому. И виновник национального позора еще имеет наглость показываться перед его величеством? Действия генерала Сайго безусловно свидетельствуют о сговоре с англо-русским лобби в Евро-Азиатском альянсе, продавившим решение о мирном соглашении, если прямо не со штатгальтером и голландским генштабом. Необходимо тщательное расследование преступных действий генерала, и весь народ Ямато, в лице лучших его сынов, требует справедливого суда над предателем. Но, может быть, следует напомнить ему значение слова «сэппуку»?

Коммандер Сато газеты игнорировал. Если доходило до чтения, он предпочитал новые издания по морскому делу и военной тактике, а также классиков. Кроме того, он использовал свободное время для написания писем родным и друзьям, благо ему, как и капитану, полагалась отдельная каюта, и никто не мешал.

Предки коммандера первоначально были самураями невысокого ранга на службе дома Токугава, но потом довольно удачно занялись коммерцией. Сам он вовсе не горел желанием продолжать семейный бизнес и с юных лет мечтал о море. Но в морское училище без дозволения семьи не брали, а ближайшая родня была категорически против. На счастье, он нашел понимание у сестры и ее мужа, которые предложили ему пройти через усыновление. Он согласился, принял фамилию Сато и с тех пор успел пройти путь от гардемарина до помощника капитана. Однако приемных родителей никогда не забывал и регулярно писал им, равно как и ближайшему другу юности, который в настоящее время преподавал в военной академии в Эдо.

В этом состояла сложность. Если в письмах к супругам Сато можно было обойтись обычным «пользуясь случаем, спешу передать весточку, желаю здоровья и долгих лет жизни», то от инструктора академии такими словами не отделаешься, ему хочется знать, что происходит на самом деле. А разглашать сведения о будущем рейсе Сато не имел права. Здесь нужно было тщательно подбирать слова, надеясь, что адресат сам сумеет сложить в уме нужную картину. Взявшись за кисть, старпом вывел:


Дорогой друг и брат Кацугоро!

Прежде всего хочу рассказать, как у меня дела. В начале месяца мы благополучно прибыли на Такасаго (последнее не являлось военной тайной, наверняка сведения были в газетах). Если тебе не составит труда разобрать мои каракули, расскажу тебе о Тайхоку…


Далее следовало развернутое повествование о красотах города, о посещении театров, о местных женщинах, и между делом – о милости, проявленной к команде его светлостью князем Мацудайрой, и о личном приеме, который тот оказал капитану.

Затем Сато извинился, что долгое время не сможет писать, так как корабль пробудет в море длительное время.


Вряд ли ты получишь от меня какие-либо вести ранее следующего года. Желаю тебе здравствовать и жить долго, как южные горы. Если увидишь кого-нибудь из наших прежних друзей, передай, что у меня, как всегда, все в порядке. При встрече поговорим не спеша.

С глубочайшим уважением,

твой брат Сато Тошизо


Не успел старпом отложить кисть, как из-за двери раздался голос одного из вахтенных:

– Сато-тюса, разрешите обратиться.

– Войди и спрашивай. – Сато убрал письмо в ящик.

Вид у появившегося в дверях матроса был несколько озадаченный.

– Сато-тюса, тут какой-то человек спрашивает капитана, а его нет сейчас.

– Пусть приходит позже.

– Так я сказал, а он не уходит… странный он какой-то.

– Так гони в шею.

– А он уверяет, что пришел от его светлости и что никуда не уйдет… говорит, что его фамилия – Сакамото.


Приложение:

Тикамацу Мондзаэмон

«Родовые сокровища трех миров»

Часть девятая. «Встреча у Драконьего камня»


Краткое содержание

Прогневала Небо старая династия Мин, вторглись в ее пределы беззаконные маньчжуры, пожирая и проглатывая ее земли заживо, как олени беззащитный урожай. Кто станет волком бескрайним стадам захватчиков, кто защитит страну? Некому, ибо уже пал жертвой клеветы и интриг бесстрашный адмирал Чжэн Чжилун и погибла его жена-японка, пытаясь с невеликой своей конницей остановить врага в поле, уже сгорел, отказавшись покинуть столицу, последний император старой династии, не в родителей своих добрый и справедливый правитель. И никто еще не знает, что, увидев их доблесть и человеколюбие, изменило Небо свой приговор, тем более что среди небожителей обнаружился у людей покровитель.

И с его помощью и защитой отыщет сын адмирала, Тагава Мартин (ну и что, что прославленному флотоводцу и правителю в реальности тогда было шесть лет, кто в театре обращает внимание на такие мелочи?), в пылающей стране печать императорского дома и наследника императора (который окажется наследницей и поднимет над Фуцзянем победоносное знамя Южной Мин)… Но пока что Тагава Мартин и Чжу Анна, переодетые паломниками, только ждут вельмож, обещавших им поддержку, – если они, конечно, смогут показать печать и наследника истинной крови старой Мин – на большом постоялом дворе, неподалеку от священного источника, куда упал некогда с неба огненный дракон и обернулся огромным синим камнем, из-под которого на благо людям бьет целебная вода.

Множество паломников приходит туда, и потому это место, почти на границе новых владений Присолнечной на материке, так удобно для тайной встречи. Особенно, если речь идет о тех, кто уже поклялся маньчжурам в верности и не желает потерять голову попусту.

Итак, в гостинице и вокруг гостиницы понемногу собираются китайские вельможи-заговорщики – не зная, что один из них подчинился маньчжурам не для вида, а от всего сердца, и предупредил своих новых владык о встрече, так что к Драконьему камню уже вышло войско. Не знают они также, что другой вельможа собирается похитить печать, тайком убить наследника и провозгласить императором себя.

Среди паломников – герои прочих частей пьесы: двое доблестных самураев, преследующих вора, похитившего родовое сокровище дома Мацудайра – драгоценную тушечницу. Тушечницу эту сёгун Токугава Хидэтада некогда подарил приемному сыну Хидэёри, и то, что ей позволили пропасть, непременно будет сочтено признаком непочтительности и может даже послужить поводом к войне между верной сёгунам Присолнечной и владениями Мацудайра Хидэёри на материке. Именно с этой целью ее и украл маньчжурский шпион и колдун, китаец, мечтающий отомстить династии Мин за безвинно сосланных и отравленных родителей. Желая, чтобы маньчжуры стали правителями Китая, он стремится погубить всех, кто мог бы оказать им сопротивление. И, конечно же, он тоже поселяется в гостинице вместе с ручной жабой, способной раздуваться в сто раз против собственного размера и в этом виде летать по воздуху.

Там же оказываются и прочие: барышня Мацу, разыскивающая семью; мудрый старик-плотник, уже не раз оказавший помощь всем персонажам; астролог и механик и езуит Маттео Риччи, желающий исследовать лекарственные свойства источника (даром что он еще и на свет тогда не родился); а также комический персонаж – безымянная рассеянная и скандальная японская вдова в паланкине, совершающая паломничество по буддийским святыням на материке и непременно влезающая вместе с паланкином, служанкой и носильщиками в самые неподходящие ситуации в самое неподходящее время – с совершенно непредсказуемыми последствиями.

И, конечно же, путаница не заставит себя ждать. Самураи, разыскивающие драгоценную тушечницу, примут Тагаву и Чжу за похитителей, а печать – за искомое сокровище и утащат его прямо из-под носа китайского колдуна-шпиона. В результате сложного сцепления совпадений и эпической бестолковости дамы в паланкине драгоценная печать окажется у вельможи-самозванца – и колдун решит, что он нашел наследника Мин, которого надлежит убить.

Мацу примется преследовать Чжу Анну, естественно, щеголяющую в мужском наряде, – так что Анна решит, что стала предметом безумной любви, тогда как на самом деле Мацу всего лишь показалось, что та по приметам похожа на ее пропавшего брата (Тагаву Мартина) – с которым у Анны и вправду имеется некоторое сходство, ибо покойный адмирал приходился дальней родней императорскому дому. Желая избавиться от «влюбленной», Анна открывает ей правду – которую подслушивает половина из собравшихся вельмож-заговорщиков. Некоторые из них теперь не готовы следовать за женщиной, иные же лелеют мысль на ней жениться и самим воссесть на трон.

Бесстрашный Тагава при помощи старика плотника выкрадет у колдуна то, что считает похищенной печатью, но сокровище – к его громогласному разочарованию – окажется похищенной же тушечницей. Тагава Мартин благородно вернет ее самураям и приобретет благодарность дома Мацудайра.

Все, уже совместные, попытки героев отыскать и разоблачить похитителя печати будут разбиваться о блуждающий паланкин – и о него же в буквальном смысле разобьется намерение Маттео Риччи покинуть гостиницу – ибо у вод источника, помимо высокого содержания серы, никаких особых свойств не обнаружилось. Падре Маттео думал было исследовать камень, отколов от него кусок пороховым взрывом, но не успел он соорудить бомбу с надежным дистанционным механизмом, как ее у него тут же и украли. Столкнувшись со скандальной дамой, падре вывихнет ногу, будет вынужден задержаться – и попадет на собрание заговорщиков, где окажется очень кстати.

Ибо только-только удалось Тагаве Мартину и Чжу Анне убедить китайских вельмож объединить усилия и вместе положить конец маньчжурскому владычеству, как посередь собрания воздвигся вельможа-самозванец и, потрясая печатью, заявил, что истинный наследник – он. Заговорщики окончательно запутались, а Чжу Анна впала было в отчаяние, ибо подумала, что само Небо не желает восстановления ее рода, – но тут в помещение, споткнувшись, влетел падре Маттео. И сказал, что многие тут должны его знать как Ли Мадоу, мастера часов и небесных знаков. В этом качестве был он некогда представлен Третьему Принцу и завоевал его благосклонность, а впоследствии и обратил его сердце к христианской вере, что тоже всем известно. Так что последний ребенок его высочества Константина, за какового ребенка выдает себя уважаемый оратор, родился уже в истинной вере и в крещении получил имя Анна. А еще у ребенка под левым глазом была родинка в виде капли, и он, падре Маттео, лично составил гороскоп, чтобы узнать, не является ли родинка знаком злой судьбы, и выяснил, что до двадцати лет дитя и вправду ждут великие горести, а после двадцати – величайшие удачи и трон предков. На что тогда никто не обратил внимания, потому что дитя был мало что четвертым ребенком третьего принца, так еще и девочкой. Каковой уважаемый оратор не является, но зато является присутствующая здесь особа с родинкой.

Самозванец на это бодро отвечает, что до двадцати лет, и верно, был девицею, а в день рождения превратился в мужчину. На него ополчаются соседи по провинции – ни единого дня не был он особой женского пола.

Заговорщики обескуражены: если это самозванец, что похоже на правду, как он может владеть печатью, ведь она-то точно настоящая? И тут Тагава интересуется, не кажется ли всем присутствующим странным поведение этого вельможи. Кажется? Неудивительно. Ведь у императорской печати есть такое свойство: если она попадает в руки человека, не обладающего достаточной дэ, она сводит его сума и влечет к смерти. А между тем Чжу Анна принесла ее из самой столицы, и с ней не случилось ничего дурного.

Самозванец немедля подтвердит теорию: издав гнусный хохот, он провозглашает себя будущим владыкой Поднебесной – и падает замертво, захваченный огромным языком. Кулисы раздвигаются, и на сцену вплывает колдун-шпион верхом на летающей жабе, а за ним – войско разбойников, набранное им по окрестным горам. Колдун кричит, что месть его совершена и наследник Мин мертв, а сейчас он перебьет заговорщиков и этим своим действием окончательно предаст Поднебесную в руки новых правителей. Все герои героически сражаются с разбойниками, но с летучей жабой справиться куда труднее. Колдун направляет ее на здание гостиницы, но в этот момент падре Маттео, перекрестившись, наводит на жабу микроскоп. Жаба сокращается в размерах до нормальной и падает. Ее наездник рушится вслед за ней и разбивается. Умирая, он радуется., что все же смог покончить с ненавистной преступной династией Мин. Чжу Анна не приближается к нему, чтобы не омрачать его последние минуты. Разбойники, приведенные колдуном, в страхе разбегаются. Падре Маттео изучает жабу – он так и знал, что это естественное явление. А летала она из-за того, что, будучи многократно увеличена, заполнилась газом легче воздуха.

Опомнившиеся вельможи клянутся в верности Чжу Анне. Раскаявшийся предатель сообщает, что на подходе маньчжурское войско – небольшое, ибо маньчжуры опасались вызвать беспокойство князя Мацудайры, но достаточное, чтобы захватить гостиницу и истребить тут всех. Заговорщики в страшном беспокойстве прикидывают, куда бы им бежать, но их успокаивает старик плотник. Маньчжуры на подходе, но на подходе и войско Присолнечной – тоже небольшое и тоже достаточное. Его появление здесь – вопрос часов. Ему это известно точно, ибо он – Canada Нобусигэ, командующий экспедиционным корпусом. Нужно же было ему посмотреть сначала, стоят ли люди, намеренные воскресить династию Мин, того, чтобы их поддерживать.

Однако маньчжурский военачальник не верил предателю и, не предупредив его, шел ускоренным маршем. Так что его войска появляются у источника в самый неподходящий момент. Герои во второй раз занимают круговую оборону и молят всех богов и будд – китайских, японских и христианских – о помощи справедливому делу. И, конечно же, взывают и к духу источника. Маньчжурский военачальник громогласно заявляет, что нет ему дела до всех богов, будд и духов, – и, прежде чем отдать приказ открыть огонь, демонстративно плюет в священные воды.

И тут раздается взрыв. Когда дым рассеивается, полководец лежит на земле, а над ним – с его мечом – стоит дама из паланкина. Волосы ее развеваются на невидимом ветру, лицо искажено, вместо правого глаза – сияющая синим, красным и золотым огнем сфера. Дама поет хрипловатым баритоном о красотах природы и прелестях сбора ирисов в сельской местности, и на третьей строфе ее пение переходит в танец, а танец – в резню, поскольку головки цветов, которые она срезает в песне, не что иное как головы тех маньчжурских солдат, которых не пришибло взрывом. Голов, впрочем, немного, поскольку отряд, потрясенный тем, как быстро божество источника ответило на оскорбление, предпочитает немедля рассредоточиться с опасного места.

После их ухода пожилая дама тут же падает и засыпает. Всем очевидно, что в нее вселялось божество источника. Тагава Мартин потрясен – воистину боги и духи Присолнечной присутствуют в Поднебесной, вы же узнали, кто это был – стихи-то классические… Бедную женщину посетил дух правителя Сэндая, умершего три десятилетия назад. Видно, не зря его при жизни называли Драконом. Но уж более явного доказательства, что небеса на их стороне, искать нечего.

Падре Маттео узнает в источнике «молнии с неба» свой собственный пороховой заряд, но предпочитает об этом не распространяться. Вельможи и Тагава полны решимости отбить страну у врага.

Ночью старик-уже-не-плотник выходит к источнику, садится, раскуривает трубку, с другой стороны к тому же камню подходит дама без паланкина, опускается рядом, раскуривает свою. Свет луны падает на ее лицо, которое, без белил, румян и нарисованных бровей, очень трудно принять за женское.

– Я все могу понять, – разводит руками старик, – и женскую одежду, и беленое лицо, действительно, кто узнает вашу светлость в таком виде? И носилки, и интерес к этому делу… Но всех демонов ради, скажите, куда вы подевали свой правый глаз, он был неживой, но он у вас был, и откуда вы взяли этот, синий, золотой и огненный?

– В Венеции купил. У меня их несколько, хотите один на память?

Говорят, именно так в семействе Canada появилось одно из странных их родовых сокровищ: молочно-белый шарик, на одной стороне которого стекло становилось прозрачным и сквозь него проступал ярко-синий диск переливающийся, как крыло бабочки Юривака, а поперек диска шел удлиненный золотой вертикальный зрачок с рубиновой каплей.

3. Божьи воины

Декабрь 1864 года. Индейская территория


Когда Илай Нокс, в начале года избранный верховным вождем Союза трех племен, подъезжал к Такертокер-Крик, он был невозмутим, как скала на склоне Аппалачей. Во всяком случае, так казалось его спутникам. Вождь был хорошо обучен держать лицо и не выказывать страха перед окружающими. А ему было страшно. На земле Такертокера его могло ждать самое худшее. И не только потому, что последователи старого Айзека открыто утверждали, будто молодой вождь не тверд в вере, не чтит обычаи предков и заповеди Господни и даже якшается с иноземцами.

Все обстояло куда как круче. Кланы Ноксов и Такертокеров давно состояли в кровной вражде, было немало убитых с каждой стороны, и пока что в счете вели Ноксы. Правда, Айзек Такертокер признал власть Дэвида Нокса, отца Илая, как верховного вождя. Но одно дело отец, совсем другое – сын. Айзек Такертокер славен своим благочестием, люди его воинственны, Илай же пока что ничем не может похвастать, кроме родового имени и звания вождя.

Однако отступить было невозможно. Илай сам отправил в Такертокер-Крик с предложением о встрече, и Айзек на нее согласился. Если он сейчас повернет назад… Нет, не то чтобы Илай Нокс придавал такое значение понятиям «честь», «слава» и «вечный позор».

Просто лучшего случая может и не выпасть.

Когда десять лет назад правительство Содружества без боя уступило требованиям чужеземцев и подписало позорное соглашение о расширении торговли и праве иностранных кораблей заходить в гавани Галаада, это было встречено всеобщим возмущением. Генеральный судья Джобсон вынужден был уйти в отставку. Но это лишь ненадолго успокоило граждан. Соглашение не было отменено, корабли филистимлян показывались у берегов Галаада, и, что гораздо хуже, нынешний генеральный судья Мофрут Мэйсон подписал указ, разрешающий филистимским государствам открывать посольства в Нью-Бетлехеме и консульства в Хевроне, помимо существующих факторий. На острове Нантакет существовало уже несколько торговых представительств, которые, в сущности, уже исполняли функцию консульств, но в силу удаленности острова, с этим мирились. Но то, что нечестивцы получили право – и возможность творить свои беззакония в самом сердце святой земли, вызвало новый взрыв возмущения. Гидеониты, до того скрывавшиеся по окраинам Содружества, теперь почти открыто появлялись в городах, совершая нападения на иностранцев и правительственных чиновников. Порой кого-то из ревнителей ловили и подвергали суду и казни, но на место павших мучеников приходили новые.

И уж конечно, все происходящее не могло не затронуть исконных жителей этих земель.

Миссионерское рвение первых поселенцев принесло достойные плоды: иные племена приняли христианство еще в прошлом веке, а уж после того, как среди них появились подлинные просветители, подобные великому мудрецу Джону Сикомору, который перевел Библию на язык чероки, и слово Божие стало доступно каждому, слово это стали толковать по-своему.

Города поселенцев представали в глазах неофитов истинным прибежищем греха, Эдомом и Моавом, где изначальная вера предана забвению. Они не должны избегнуть кары. И если с карой медлят небеса, не должны ли исполнить ее верные воины Бога, новый избранный народ? Споры вызывало лишь утверждение, какой именно народ считать избранным – чероки, семинолов или алгонкинов? А теперь, когда правительство Содружества вошло в союз с блудницей Вавилонской, это был явный знак: час пробил, и прибежища греха должны быть уничтожены.

Однако и здесь среди чероки, а также некоторых других племен, не было полного единства. Довольно многие считали, что лучше выждать, пока порочное правительство подточит себя изнутри, и заодно заручиться союзниками. Другие полагали, что нельзя откладывать битву со злом. Изначально первая точка зрения возобладала, и племена подчинились решению вождя Дэвида Нокса – сохранять спокойствие, вести переговоры, внимательно следить за происходящим. Но Нокс умер, и никто не мог сдержать яростного порыва сторонников войны. Они не хотели думать о том, что правительственная армия, не посмевшая выступить против чужеземцев, способна дать отпор божьим воинам.

Они ошибались. Может, генеральный судья Мэйсон сам по себе был слаб и робок, но армия Галаада имела многовековой опыт войны с индейцами. А правительство, презрев традиции, закупило у иностранных купцов стрелковое оружие. Конечно, все это ничего не стоило бы, не будь у правительственной армии годных командиров – а командующего Пибоди и генерала Коулза таковыми не считали. Но вот полковник Джон Камминс успел составить себе прочную и заслуженную славу в нескольких кампаниях. И именно с ним столкнулись объединенные силы трех племен в устье Иордана.

Что было причиной поражения – то, что у правительственных сил было единое командование, а разноплеменные индейцы слушались каждый своих вождей? Или то обстоятельство, что правительство Галаада, как выяснилось, закупило у иноземцев не только винтовки – линейный корабль «Благодать» обстрелял божьих воинов с моря? Об этом судили по-разному. Однако всякому было понятно: поражение не превратилось в полную резню только благодаря Айзеку Такертокеру, военному вождю чероки. Он со своими людьми держал оборону, дав возможность прочим отступить, а когда и чероки покинули поле боя, солдаты правительства были настолько измотаны, что Камминс не стал преследовать противника. Многие, многие пали в бою, но не все. Те, кто уцелел, вернулись в свои дома, ибо давно прошли те времена, когда чероки обитали в кочевых шатрах. А старый Айзек залечивал свои раны в родовом поместье. И туда Илай Нокс отправил гонца с предложением о встрече.

Такертокеры владели этой землей еще с прошлого века. Первоначально в полях вокруг большого дома паслись табуны коней, но постепенно поля стали обрабатывать, и скотоводы превратились в плантаторов. Главным образом, здесь выращивали табак, но также и кукурузу. Сейчас, когда Нокс ехал по дороге к поместью, он мог хорошо рассмотреть, насколько благодатна эта земля. Урожай обещал быть хорошим, и военные действия не отвлекали работников от полевых трудов. И то – в боях участвовали лишь чероки, на земле же трудились черные рабы и белые арендаторы, которых, впрочем, здесь было немного: Такертокеры с неохотой допускали белых переселенцев в свои владения, даже если те изъявляли готовность работать. Надо было доказать свою преданность клану, а это не всякому было под силу. И по пути Илай белых работников не видел. Только черных. Они трудились усердно, как могут лишь рабы-ханааниты, не выказывая усталости или недовольства, некоторые при этом еще и тянули свои тягучие, разнеживающие песни.

Но Илай не мог позволить себе не только разнежиться – даже слегка расслабиться. Он не сомневался – как бы мирно ни было все кругом, за их продвижением неотрывно следят. И стоит верховному вождю или кому-то из его спутников сделать неосторожное движение – из-за стены маиса полетят пули. В лучшем случае. Айзек Такертокер во многом был сторонником прадедовского обращения с пленными.

Миновав поля, они проехали поселок, расположенный на пути к поместью, – жилища воинов клана и арендаторов, хижины женатых рабов и бараки молодняка, молельный дом и школу, по старой памяти именуемую Длинным домом. Над крышами курился дым, но сказать, что жизнь в поселке была ключом, никак нельзя. На улице не то чтоб было пустынно, но Илай видел исключительно мужчин, которые курили трубки, либо чистили оружие подле своих домов. Ни малых детей, что так любят возиться в пыли посреди дороги, ни женщин, что чинят одежды на пороге. Хотя Нокс-младший приехал в сопровождении только четырех воинов, встречали его настороженно. И не мудрено. Двадцать лет назад Нокс-старший убил Такертокера-старшего и нескольких его родичей, заманив их в ловушку. И от сына также ждали проявления воинского коварства.

Затем со стороны поместья показался десяток всадников – судя по форме, из личной гвардии Такертокера. Форма отчасти была скопирована с парадных мундиров правительственной армии, но различий было немало. В Галааде греховным считалось украшать любую одежду, мужскую в особенности. У чероки вышивка и вставки на одежде воина могли рассказать о его происхождении, семье, одержанных победах, убитых врагах и боевых ранах. Ранее для этого служили также татуировки, но от них пришлось отказаться, потому что их запрещало Писание. Поэтому личной летописью служила форма, расшитая бисером, мелкими раковинами и перьями. Рядом с гвардейцами вождь Нокс и его товарищи смотрелись блекло. Нокс носил скромный серый костюм цивильного покроя, сапоги вместо мокасин и в Нью-Бетлехеме или Хевроне ничем не выделялся в толпе горожан. Только вышитая лента на шляпе указывала на его ранг. Примерно так же были одеты и его сопровождающие.

Но вооружены были и те и другие примерно одинаково: винтовки за спиной, боевые топоры у пояса, хотя у Нокса топорик выглядел не вполне уместно. Однако с какими бы намерениями ни явился он на землю Такертокеров, без оружия его бы не стали уважать. Конвой окружил пришельцев, и все вместе молча поехали к поместью.

О главном доме Такертокер-Крик Илай слышал много, в том числе и от отца, который, при всем определенном миролюбии, не раз сожалел, что не сумел его сжечь. Ибо это принесло бы Дэвиду Ноксу великую славу.

Поначалу это был обычный дом, только очень большой. Но затем Джекоб Такертокер, отец нынешнего военного вождя, вознамерился построить себе новое жилище. Оно должно было превзойти поместья белых плантаторов, кичащихся своим богатством, нажитым лишь торговлей, а не воинскими походами. Тем более что благодаря этим воинским походам в плен попал некий ученый человек из Новой Франции, в своих ученых путешествиях неудачно пересекший границу Содружества. Пленник, помимо прочего, оказался опытным зодчим, за что его прозвали здесь Хирамом, и сумел представить план поместья, который пришелся военному вождю по нраву. Правда, строительный лес и камень пришлось возить издалека, но рабов для этого у Такертокера хватало – а когда не хватало, чероки шли в поход и захватывали новых.

Результат получился впечатляющий, и Нокс-младший, успевший в жизни кое-что повидать, вынужден был признать это, когда домашние рабы распахнули ворота и фасад поместья предстал перед приезжими во всей красе. Вот уж какой дом воистину следовало называть Длинным, настолько он был велик и просторен.

И все же первое, что видел всякий, вступающий во двор поместья, – не высокие ступени, не белые колонны и застекленные окна, а разбитый прямо перед главным входом вигвам из выделанных конских шкур. Тот самый кочевой шатер, в каких предки хозяев поместья жили от сотворения мира.

Он настолько притягивал к себе взгляд, что Илай не сразу заметил, как на парадной лестнице появился хозяин поместья. А ведь нельзя сказать, что Такертокер двигался быстро и бесшумно. После ранения он сильно хромал, да и без того от природы был крупным и тяжеловесным. Волосы его сильно пробила седина, и даже сквозь загар по цвету кожи было видно, что в нескольких поколениях Такертокеры брали в жены белых женщин. Но никто бы не осмелился сказать военному вождю, что он не чистой крови. И, несмотря на хромоту, он не позволил никому из слуг поддерживать себя, пока спускался по лестнице.

Единственная вольность, которую он дал себе из-за ранений – отсутствие сюртука или мундира, ибо правая рука его все еще покоилась в лубке и на шелковой перевязи. Он был в белоснежной рубашке, вышитом замшевом жилете, мундирные брюки заправлены в мягкие сапоги. Голова не покрыта, но также перевязана цветным платком, ибо военный вождь был контужен при отступлении. Если его подчиненные могли своим видом восхищать и устрашать, то Айзек Такертокер в первую очередь внушал почтение: суровый, сильный и прямодушный старый воитель.

И убереги Господь того, кто в это поверит, – думает Илай. Спору нет, Такертокер – выдающийся полководец и храбрец, но сверх того он хитер, жаден, расчетлив и безжалостен. И Нокса-старшего он не убил не потому, что простил гибель родных. Просто на тот момент ему это было невыгодно. Так рассказывал Илаю отец.

Такертокер выказал достаточно уважения, выйдя ему навстречу. Впрочем, все может измениться в любое мгновение. Старик ранен, но кругом его воины и слуги, все они вооружены, и Айзек может завершить отложенную кровную месть, когда захочет. Он это знает, так же, как и Нокс.

Илай спускается с седла, протягивает руки ладонями вперед и первым произносит слова приветствия. Он выше рангом, но моложе годами, и славы пока не стяжал.

Такертокер величественно кивает тяжелой головой. Ноксу так никогда не суметь, даже если повезет дожить до преклонного возраста. Он невысокого роста, худощав, круглолиц, с глазами-щелочками под высоко поднятыми бровями. Шляпу, здороваясь, он не снимает – так делают только рабы и чужестранцы.

Илай представляет двух своих спутников, входящих в объединенный Совет племен. Даже если они встречались с Айзеком и раньше, за пиршественным столом или на поле боя, этого требует обычай.

Советников зовут Итан Хаббард и Джабез Крафт, а также Онодути и Вохали, но этих имен молодой вождь не произносит. Из уважения к дому сему, славному благочестием, языческие имена не должны звучать в его стенах. Но также из древнего, неискоренимого чувства не следует называть истинного имени тому, кто может стать твоим врагом. Истинные имена Ноксов ведомы только Ноксам.

Айзек Такертокер приглашает Илая и советников в дом, а воинов охраны примут воины клана.

Вначале гости выражают свое почтение семейным святыням Такертокеров. Они склоняют головы перед Библией на языке чероки, переписанной самим просветителем народа Джоном Сикамором, и боевым стягом клана, где изображена Юдифь, снимающая скальп с Олоферна. Вышили знамя жены Джекоба Такертокера по рисунку покойного Хирама. Сейчас те их них, кто был во здравии, почитались как мудрые женщины клана и доживали свой век в дальних пристройках поместья. Жены же самого Айзека готовились подавать угощенье для гостей.

Разумеется, в поместье имелась столовая, устроенная наилучшим образом, мебель и утварь для нее отчасти была сработана плотниками в поместье, отчасти захвачена во время военных походов. Но сегодня всю мебель из столовой вынесли, оставив только люстру – гостей принимали по обычаю предков, разложив на полу ковры и выделанные шкуры. В самом торжественном случае прием был бы оказан в вигваме во дворе, но такого почета Илай еще не заслужил.

Войдя в дом, верховный вождь и советники оставили свои винтовки охране. Илай не возражал против этого. Если их захотят убить – убьют в любом случае, а пировать с ружьем за спиной не слишком удобно. Достаточно будет топоров и ножей.

После благодарственной молитвы женщины дома, предводительствуемые Лией Такертокер, старшей женой, почти ровесницей Айзека, внесли кушанья, в изобилии предоставленные владениями военного вождя – поставленные как скотным двором, так и охотниками (миссионеры в свое время объяснили, что запрет на убоину в наше время соблюдать не обязательно), маисовую кашу, пироги и бочонок самого лучшего кукурузного виски, что выкуривалось тут же, в поместье, белыми арендаторами. Оставив угощение, женщины удалились. Со стороны хозяина оставались его доверенные люди: капитан ополченцев клана Мозес Паун, два лейтенанта, и советник, служивший еще Джекобу и выживший в резне, устроенной Ноксами, как живое напоминание о том, что Такертокеры ничего не забыли.

Мозес выбил днище у бочонка и разлил виски по фарфоровым чашкам, давним трофеям дома. Сам хозяин сделать этого не мог из-за раненой руки. И первую чашу выпили, как водится, во имя святого Великого духа. Потом принялись неспешно трапезовать, дошел черед и до славного здешнего табака: у Такертокеров принято было курить сигары, а не трубки.

По правде говоря, как бы того ни требовали исконные обычаи, Илай предпочел бы обойтись и без сигары, и без трубки. И, распробовав заморское виноградное вино, ценил его больше виски. Да и желудок набивать сверх меры не любил. Но он терпел и обжорство, и курево, и обжигающее пойло, потому что знал: прежде чем гости не отведают все, что предложено, Айзек говорить о деле не будет. Таков его нрав.

И верховный вождь дождался.

С момента прибытия гостей Айзек не то чтобы не промолвил ни слова, но произносил лишь молитвы и тосты. Но, сочтя, наконец, что формальности выполнены, сказал:

– Не желает ли молодой Нокс взглянуть на Такертокер-Крик с балкона? Да и курить там приятнее.

Он назвал гостя «молодым Ноксом», а не «верховным вождем» – не очень хороший признак. Но Айзек предоставил возможность переговорить наедине. Это следовало ценить.

– Почту за честь.

Один из лейтенантов помог хозяину подняться, но потом Такертокер отстранил его. Однако принял из рук дряхлого советника трость, ибо ему предстояло подняться по лестнице. Следуя за ним, Илай чувствовал, как ему смотрят в спину – и свои, и чужие. Но и его советники, и люди Айзека оставались на своих местах.

За время пиршества наступила ночь, но нельзя сказать, что на Такертокер-Крик пала полная тьма. Множество огней освещало поселение – в домах воинов и арендаторов, хижинах рабов, вдали мигали отблески пастушьих костров, а может быть, подумал Илай, до ночи работают печи в мастерских. Может, для того Такертокер и вывел его на балкон, чтоб показать: пусть его клан потерпел поражение, он все равно силен, и Такертокер-Крик процветает… а ты что мне можешь предложить?

Военный вождь раскурил угасшую было трубку, блик огня осветил его тяжелое резкое лицо. Тени рисовали скулы еще более выступающими, чем те были на деле, а подбородок еще тяжелее.

– Теперь говори, молодой Нокс: зачем на самом деле ты пришел?

Как и в столовой, Такертокер изъяснялся на английском. Но если прежде его английский был безупречен, хоть в Совете Содружества выступай, сейчас в нем внезапно прорезался выговор чероки, в котором добрая половина согласных из английского не выговаривалось, и все они заменились слогом «ку». И фамилия вождя прозвучала как «Ноку».

– Я отвечу. – Илай понимал такой выговор, но предпочитал говорить не на ломаном английском, а на чистом чероки. И то, что он отвечал на языке предков, было странным контрастом его словам.

– Военный вождь наверняка слышал, что я, Илай, сын Джекоба, не чту обычаев предков и заповедей Господних, ношу непристойную одежду и пользуюсь богомерзкими механизмами, завезенными из-за моря. Читаю книги, которые проклял бы праведный Сикомор, и вожу дружбу с чужеземцами. – Он сделал паузу. – Так вот, военный вождь, все это правда.

– Ты пришел сюда, чтобы повиниться?

– Вовсе нет. Я пришел, чтобы сказать: нет ничего, что я не сделал бы ради блага нашего народа и нашего государства.

Такертокер усмехнулся.

– Какая польза народу от твоего недостойного поведения? И о каком государстве ведешь ты речь? О Союзе трех племен? Или о Галааде? Нельзя служить и тому и другому, как нельзя служить Великому духу и мамоне.

– Конечно, Содружество Галаад, такое, каким мы его знаем, обречено. Его правители и законники мнят себя опорой государства, но опора эта сгнила и набита трухой. Но и Союзу племен не устоять. Не верю, что военный вождь не понимает, что война, которая сейчас закончилась, – только предвестие большей, что грядет. И в ней могут проиграть не только люди трех племен, но и все, кто исконно населял эту землю.

– Ты бредишь, молодой Нокс. Война – эта наша жизнь. Сейчас мы отступили, но у нас достаточно храбрых вождей, а у противника – лишь Камминс.

– Признаю, что из одаренных командиров у противника – только Камминс. Но он способен подчинить себе всю армию Содружества, а наши вожди хотят вести каждый свой клан. Свое племя. У Союза племен достаточно винтовок, но не хватает артиллерии и нет кораблей, а ты видел, на что способен даже один линкор. Но дело даже не в этом. Содружество не способно само производить пушки и боевые корабли современного образца. Оно может их только закупать.

– И что из этого?

– Неужели не ясно? Не только Совет Содружества может вести дела с чужеземными странами.

– Ты предлагаешь Союзу племен закупать корабли и пушки у язычников? – Лицо Такертокера оставалось неподвижным, но в глазах впервые за все время разговора промелькнул интерес.

– Если б дело было только в этом, нам не стоило бы встречаться. Рано или поздно вожди придут к этой мысли, а кое у кого налажены торговые связи. Но всего этого недостаточно.

– К чему ты клонишь?

– Галаад – богатая страна. И слабая страна – даже в сравнении с соседями, не говоря уж о тех, что за морем. Чужеземцы давно смотрят на эту страну жадными глазами. Одно из двух: или они придут сюда как завоеватели, или помогут тому правительству, которое будет им выгодно. Выгода – вот все, чего жаждут они. Я знаю, я говорил с ними. И если дать им понять, что правительство Содружества им невыгодно, и если заставить их с собой считаться…

Нокс не знает, чем кончится беседа, но одного он добился: Такертокер слушает его внимательно.

– С чего ты взял, что чужеземцы станут с нами считаться?

– Они не едины, хотя любят твердить о противном. У них не меньше разногласий, чем у наших племен. – Нокс вновь переходит на английский, потому что в чероки нет нужных понятий. – Вопрос лишь в масштабах. Разные страны, разные интересы… Если сыграть с одними против других…

– Все равно, белые всегда останутся нашими врагами.

– Там не только белые. Есть люди с таким же цветом кожи, как у нас. И у них собственное государство, сильное и процветающее.

– Это, по-твоему, причина, по которой они могут нам помочь?

– Нет, конечно. Когда дело дойдет до реальной военной помощи, они выдвинут ряд условий. Совет Содружества заведомо не сможет их выполнить. А мы можем.

– Какие условия?

– Предоставить право голоса всем свободным мужчинам Галаада. Уравнять всех, невзирая на племя и сословие.

– Ты и впрямь спятил, молодой Нокс. И твои язычники тоже. Если Совет Содружества отвергнет такие условия, кто осудит их? Как можно равнять воина и арендатора, чероки, пауни и белого?

– Это возможно. Они там, за океаном, называют это «демократия». Но это не все, военный вождь. Большинство стран, входящих в заморские союзы, отменили у себя рабство. И они могут потребовать – и, скорее всего, потребуют – отмены рабства в Галааде.

Вот тут Такертокер пришел в неподдельную ярость.

– Если ты не лжешь – пусть они лучше приходят нас завоевывать! Потому что отмена рабства разорит не только Союз племен, но и весь Галаад! Кто будет работать на плантациях? Чем мы будем торговать?

– Именно так ответит посланникам язычников генеральный судья.

Такертокер взял себя в руки.

– И что ты предлагаешь? Уничтожить себя самим? Самоубийство запрещено Писанием, знаешь ли.

– В первую очередь я предлагаю взять власть. Чем слаженней будут наши действия, тем меньше потери. У нас будет сила. А с силой считается всякий.

– Горожане никогда не признают власти Союза племен, да и нам не нужны их города. Наименьшие потери, говоришь? Это будет всеобщая резня.

– Я не говорю, что новое правительство будет правительством Союза племен. Есть такое слово «коалиция», я позже объясню, что оно значит. Наши представители войдут в новое правительство. Но ты прав: белое большинство нас не признает. Поэтому нам нужны союзники, которые устроят это большинство.

– И где нам таких найти?

– Искать не придется. Это братство Гидеоново.

– Нокс, мы курили сегодня чистый табак с моих плантаций, а не дурную траву! С какой стати гидеониты будут договариваться с чужеземцами? Для них даже нынешнее правительство Содружества погрязло в грехах, в чем я обязан с ними согласиться, – а чужеземцы и вовсе гнусные идолопоклонники. Я уж промолчу о том, что они – белые и наши враги.

– В первую очередь, они враги правительства. А враг правительства – наш союзник, не так ли? И среди них есть разумные люди. Они знают, что могут вести партизанскую войну до бесконечности, но выиграть эту войну сумеют, лишь создав полноценную армию. Это они способны сделать лишь с нашей помощью – и оружием чужеземцев.

– Все это лишь твои домыслы, Нокс. Гидеониты – ревнители слова Божия и ненавистники нашего народа. Они никогда не примкнут к нам.

– А если их вожди придут к тебе – ты будешь с ними разговаривать?

– Если они придут и предложат союз… Что ж, посмотрим. Но этого никогда не будет, молодой Нокс. И никогда эта страна не примет условий этой – как ты сказал? – демократии.


Правительство вело борьбу с братством Гидеоновым так давно, что жителям Галаада казалось, что это противостояние было вечным. Хотя в сравнении с квакерами гидеониты были еще молоды. В последние годы, когда вооруженные столкновения из пустошей и предгорий переместились на улицы городов, противостояние стало и особенно жестоким. Стража Совета и городские полицейские рыскали по улицам в поисках тайных молитвенных домов гидеонитов, одновременно служивших им оружейными складами. И нередко находили. Но искоренить заразу в корне не удавалось никак: слишком уж она распространилась, слишком уж много было тех, кто винил правительство во всех несчастьях Галаада, и по этой причине готов был предоставлять убежище гонимым ревнителям заповедей.

Об этом размышлял Илай Нокс, сидя в отдельном номере питейного дома вдовы Корбин. Да, в Галааде, славном строгостью нравов, имелись и такие заведения, в последние годы даже и в Нью-Бетлехеме, а уж в Хевроне, городе портовом, тем более. Впрочем, в Нью-Бетлехеме индейца, какое бы высокое место в иерархии Союза племен он ни занимал, могли бы и не пустить на порог. Иное дело Хеврон – в питейные дома допускались не только индейцы и темнокожие вольноотпущенники, но и чужеземцы. Нередко это заканчивалось драками – еще один повод возмутиться падением нравов. И за домами, где такое случалось, следили особенно бдительно.

Однако питейный дом вдовы Корбин к таким заведениям не относился. Вдова правила здесь железной рукой, не допуская никаких безобразий. Из напитков подавалось только пиво – но уж пиво водой не разбавлялось, а девушки, подававшие его, были не из тех, кого в прежние времена выставляли к позорному столбу и побивали камнями. Но и такое заведение добрых правил было, по понятиям гидеонитов, гнездилищем всех пороков. Многие из них предпочли бы отрубить себе руку, чем переступить порог подобного притона.

Но когда, в сопровождении одной из служанок вдовы, в номер вошел человек в матросской робе и шляпе с обвислыми полями, Нокс не выразил никакого удивления. Между тем, человеком этим, если внимательно приглядеться, был Эзра Скарборо, один из вождей братства Гидеонова.

– Эбби, принеси нам кувшин стаута и дай знать, если заметишь что подозрительное.

Девушка – опрятная, в темном платье, чистом переднике и белом чепце – кивнула. Быстро выполнив заказ, она удалилась. Скарборо не выразил негодования по поводу греховности места сего, а также присутствия Нокса (что бы там ни твердил Такертокер, в братстве Гидеоновом состояли не только потомки белых поселенцев).

Он уселся за стол, налил себе в кружку стаута – коричневого, цвета хорошей пахотной земли, и без предисловия заявил:

– Раз ты вернулся живым, значит, все прошло не так плохо.

Эти двое были примерно одного возраста, Скарборо – на два года старше, повыше ростом и сложением не столь плотен, однако сильно ошибся бы тот, кто счел бы его слабым. Как и Нокс, он был смешанной крови, хотя это заметил бы только очень внимательный наблюдатель – а от взглядов таких Скарборо удавалось уклоняться.

– Угадал. Я говорил тебе: если старик не убьет меня сразу, полдела сделано. Я изложил ему все, что нужно… в общих чертах. Не могу сказать, чтоб он встретил это с великой радостью, но, уверен, мне удалось заставить его задуматься.

– Но что он сказал насчет союза?

– Не отказал напрямую. Но, как нетрудно понять, моего посредничества недостаточно. Он хочет личной встречи с вождями гидеонитов.

– Я бы мог с ним встретиться хоть сейчас.

– Но что скажут остальные? Преподобный Эпес? Сеттл Пламенный?

– В этом и дело. Я прячусь тут не столько от ищеек Совета, сколько от своих же. Для них выпить кружку пива в воскресный день – хуже, чем убить человека. А убить язычника – гораздо, гораздо лучше, чем выпить ту кружку… И если речь пойдет о том, чтоб заручиться поддержкой филистимлян, они мне глотку перервут.

– Такертокер тоже много чего сказал насчет вероятных условий, которых нам выставят. Особенно насчет отмены рабства.

– Наши почтенные старцы также мечут громы, стоит лишь упомянуть об этом. Как так! Ведь сие же прямо против Писания – «проклят будь Ханаан, раб рабов будет он у братьев своих»…

– Такертокер такого не поминал, его больше волновала торговля.

– Что ж, во многом до сих пор Галаад стоял на торговле рабами. Но все больше стран отменяют рабство – и рано или поздно этой торговле придет конец. Пожалуй, вернее рано, чем поздно. Живой товар больше не сможет поступать на рынки. Об этом ты старику не сказал?

– Нет. Я хочу, чтоб он сам дошел до этой мысли. О нем много можно сказать дурного, но он не глупец.

– А наши вожди из прежнего поколения этого не примут никогда. Тех, кто понимает свою выгоду, можно убедить. Но моих старших братьев выгода не волнует. Они бескорыстны, воистину бескорыстны. Ибо таковы и есть вожди братства Гидеонова.

– Значит, усилия наши напрасны?

– Иногда, мой краснокожий друг, ты мудр как змий, а иногда… ты уж прости. Мы вместе пришли к выводу: если правительство Галаада изжило себя, нам следует его заменить. И если я не смогу убедить вождей братства Гидеонова в своей правоте, – Скарборо отставил кружку, посмотрел на собеседника ясными серыми глазами, – стало быть, братству нужны другие вожди.

4. Консультанты и консультации

Февраль 1865 года. Провинция Араукана


– А я знаю, как эта штука называется. «Килт». – Уроженец Сэндая мог щегольнуть правильно произнесенным словом. – У нас охрана британского консульства по праздникам такие носит.

– А вот и нет! Рёма-сэнсэй говорит, оно называется «раварава», или как-то так.

Только тщательно лелеемая сдержанность помешала старшему помощнику Сато плюнуть за борт (или тем более на палубу), когда ушей его достиг разговор между матросами. А вот владелец вышеупомянутого предмета одежды плюнуть бы не постеснялся.

Мало того, что переход от Такасаго к заморским провинциям достаточно труден даже для такого корабля, как «Мария Каннон». В Южном полушарии сейчас стояла зима, влекущая за собой сильные шторма: так боги решили наслать в походе дополнительные трудности.

Консультант, принятый на борт линкора по воле князя Мацудайры, с первого же дня стал головной болью для офицерского состава в целом и для старшего помощника Сато лично. Зато умудрился найти язык с большей частью матросов. Будь «Мария Каннон» торговым или пассажирским судном – да пожалуйста. Но на военном корабле фамильярность с низшими по званию не приветствуется, как и чрезмерное любопытство.

Однако внушить господину Сакамото Рёме какое-то представление о порядке, дисциплине или хотя бы о внешних приличиях не представлялось возможным. Самый его вид служил оскорблением этих понятий. Ну что можно сказать о человеке, который явился на военный корабль в юбке веселенькой расцветки, утверждая, что это, мол, вполне официальный наряд дружественного империи королевства Гавайи, где он имел удовольствие выполнять задание Географического общества. А на замечание, что здесь вообще-то Такасаго, отвечал, лучезарно улыбаясь, что именно поэтому он здесь лавалаву и носит: при местном жарком климате – самое то!

Нет, господа офицеры не возражали бы, если б лавалава облекала женские ноги – но, увы, сомневаться в принадлежности Сакамото-сэнсэя к мужскому полу не приходилось. Притом любопытен он был как пара кумушек, а болтлив – как полдюжины. Успел сунуть нос едва ли не в каждый отсек броненосца, заводил знакомства, не чинясь совершенно. По возможности удавалось вытаскивать его за шкирку – иногда буквально, дабы не устроил пожара, не повредил двигатели или еще чего подобного не учудил. Иногда очень хотелось выкинуть его за борт и списать на последствия шторма – но нельзя, приказ его светлости, консультант все-таки.

Кстати, о штормах. Они были таковы, что качка на линкоре весьма ощущалась. Еще бы не ощутить, когда волны достигают такой высоты, что перехлестывают через борт. Временами казалось, что «Марии Каннон» грозит участь стать тем подводным кораблем из романов господина Верна – про мятежного польского графа, что нападал на военные суда Российской империи на субмарине, поименованной в честь какого-то моллюска. И коммандер Сато искренне надеялся, что Рёму-сан, как человека сугубо сухопутного укачает, и он, проводя время у себя в каюте над тазиком, избавит команду, и в особенности офицеров, от своего общества.

Увы. Морские боги были немилостивы. Сакамото-сэнсэй оказался вполне устойчив к длительным морским переходам. Видимо, опыт путешествий выработал у него невосприимчивость к морской болезни. Поэтому каждый день Сакамото-сэнсэй являлся в кают-компанию, где вел себя более чем непринужденно. Хорошо хоть, не всегда в лавалаве: штаны в его гардеробе тоже имелись. И, раскинувшись в кресле, принимался развлекать достойное собрание байками о своих путешествиях, в основном – о недавних приключениях в Африке. Надобно признать, что байки эти бывали весьма занимательны, хотя далеко не всегда пристойны. Когда инженер-механик Макино в самом начале рейса заметил, что серьезному ученому не пристало так себя вести и так разговаривать, Сакамото-сэнсэй со смехом отвечал, что уважаемый Макино-сан, безусловно, прав, и когда он, Сакамото Рёма, на старости лет станет большой шишкой в Императорском географическом обществе, то постарается следить за своими манерами. А пока что умение вести себя неформально много раз спасало ему жизнь – ведь при встрече с враждебно настроенными туземцами важнее уметь ловко заговорить зубы, чем ткнуть в нос оппоненту удостоверение географического общества или даже, представьте себе, заряженный револьвер.

И Сато отметил, что за время путешествия Сакамото проявил свое умение заговаривать зубы не хуже чем тем туземцам на всей команде. Приятели у него завелись не только среди матросов, но и среди офицеров. Например, он стал частым гостем в лазарете, и не по состоянию здоровья – за рюмкой медицинского спирта он повествовал доктору Ваде о некоторых особенностях исцеления болезней у аборигенов Гавайских островов.

Что, по совокупности наблюдений, наводило Сато на некоторые умозаключения касательно того, зачем его светлость сосватал им это счастье и какова была настоящая профессия господина Сакамото. С каким бы упоением ни разыгрывал Рёма-сэнсэй эксцентричного ученого, наподобие персонажей того же Жюля Верна (Сато не любил современной беллетристики, но ознакомился, чтобы быть в курсе). И, вполне вероятно, действительно ученым являлся.

Соображениями этими старпом, однако, с капитаном не делился. Поскольку высказать их – значило бы выказать неуважение к умственным способностям Эномото-тайса. Чего коммандер Сато никогда бы себе не позволил. Ну разве что в самом крайнем случае.

И, несмотря на шторма и Сакамото-сан, линкор благополучно преодолел проложенный курс до очередной заморской территории, а именно провинции Араукана, где «Марии Каннон» предстояло сделать остановку для получения новых инструкций, а также чтобы возобновить запасы угля, пресной воды и провианта.

Араукана была одной из самых больших, а после постройки Великого канала – и самых богатых заморских территорий империи. Парадокс состоял в том, что в свое время, при первых сёгунах династии Токугава, Присолнечная отнюдь не жаждала приобретать эти территории. Расстояние до метрополии было слишком велико, сами земли не могли много предложить по части обогащения, отличались неблагополучным климатом и населены были исключительно воинственными аборигенами. И как раз последнее обстоятельство послужило причиной того, что испанская корона, при заключении мирного соглашения после филиппинских войн, в качестве одного из условий потребовала присылки союзнического контингента. Поначалу действия его не дали обнадеживающих результатов; более того, погиб командующий союзническими силами. Правда, современные историки не склонны были рассматривать назначение на эту должность Като Киёмасы как ошибку правительства; напротив, высказывались версии, что первый сёгун проявил исключительную политическую дальновидность. Ситуация переломилась после того, как на посту командующего Като сменил Санада Нобусигэ, который нанес арауканам сокрушительное поражение в долине Пурен, а затем заключил с вождями мир. Власти Новой Испании отнеслись к этому скептически: сколько уже их было, этих побед над арауканами и мирных соглашений, которые затем оборачивались новым нашествием воинственных туземцев. Однако тут мир оказался прочным – независимо от того, сыграл ли тут решающую роль приобретенный Санадой на Филиппинах опыт, или помогли сотрудничавшие с сёгунатом иезуиты.

В 10-х годах Санада Нобусигэ был отозван из этих земель на маньчжурскую войну, а место его занял младший сын, Санада Нобухидэ. Те же современные историки трактовали это назначение как очередной ловкий политический ход администрации Токугавы. Ибо за Нобухидэ за море потянулись бы чрезмерно рьяные сторонники дома Тоётоми, если таковые еще оставались на островах. Нобухидэ был рожден от младшей жены, дочери казненного Хидецугу, и находился с Тоётоми в кровном родстве. Но, возможно, тут историки перемудрили, и таких сложных замыслов правительство не строило. Так или иначе, Нобухидэ был младшим. В те времена старшим сыновьям, наследникам клана, не пристало служить за морем, им следовало быть опорой бакуфу, фактически же они являлись заложниками. Испанцам тоже не было дела до подобных тонкостей, им предпочтительнее было иметь буферное государство между Новой Испанией и еще не до конца замиренными мапуче, чем расплачиваться с союзниками наличными. И они едва ли не силой впихнули японцам эти территории в счет уплаты долга. И, вероятно, даже посочувствовали несчастному Нобухидэ, которому в управление достался этот беспокойный и малопригодный для земледелия край.

В последующие десятилетия от сочувствия не осталось и следа. Потому что когда в заморской провинции Присолнечной перестали беспрерывно воевать и занялись изысканиями, то там обнаружились месторождения железной руды, и медной, и угля, и селитры, и серебра… трудно сказать, что там не обнаружили. А земля, при надлежащей обработке, не то что вполне плодородна – она способна приносить богатые урожаи. В общем, когда в Заморской провинции начали добывать золото, обида стала совсем уж нестерпимой; в Новой Испании вспомнили, что вообще-то это их земля, а под власть японцев она попала по какому-то тотальному недоразумению.

Весь XVIII век в этой части континента прошел под знаком испано-японских войн. И неизвестно, чем бы они завершились, если б японцы воевали в одиночку. Тем более что мапуче еще не забыли, чья это на самом деле земля и кое-кто из вождей предпринял попытки отвоевать независимость страны Арауко. И паровые двигатели еще не были изобретены, поэтому удаленность от метрополии по-прежнему оставалась сильным фактором. Но к этому времени Португалия, также имевшая свои колонии – и, следовательно, свои интересы в этом регионе, – всеми силами стремилась избавиться от зависимости от Испании. Другим союзником, как и прежде, оставались иезуиты. Их миссии были едва ли не самыми лакомыми кусками на континенте, и Испания давно стремилась эти куски проглотить. Собственными силами, даже при полной поддержке местного населения, «божьи республики» защититься не могли и вынуждены были прибегнуть к поддержке японцев. Зато у иезуитов были рычаги влияния, способные предотвратить объединение католических стран против угнездившихся в Новом Свете язычников, а испанская корона очень рассчитывала, что папа римский призовет к новому крестовому походу. Стараниями иезуитов население заморской провинции, даже если не брать в расчет переселенцев из Европы, во многом стало христианским. Еще одно роднило «божьи республики» и Заморскую провинцию – там было запрещено рабство. Из-за этого происходило множество локальных конфликтов с компаниями, промышлявшими работорговлей и воспринимавшими континент как свои законные охотничьи угодья. Да, минувший век был отмечен для заморских провинций множеством войн, иногда длительных и кровопролитных. Но в конечном итоге Испания предпочла изменить свою политику – иначе не избежать было бы восстаний во всех колониях, а развитие промышленности сделало рабство невыгодным для всех.

В настоящее время Заморская провинция переживала период расцвета. Помимо добычи полезных ископаемых, здесь выращивали в изобилии кукурузу, пшеницу, виноград и еще множество разнообразных культур. Провинция, по площади превосходившая многие европейские страны, стала «мировой житницей», поставляя на рынок великое множество товаров – от зерновых и вина до каучука. Особенно повысился торговый оборот после того, как под эгидой Евро-Азиатского альянса был построен канал, разделивший Северный и Южный континенты.

Поэтому капитан Эномото мог быть уверен, что относительно снабжения у него проблем не будет. Насчет всего прочего такой уверенности не было.

Пунктом назначения была столица провинции – город Барупараисо-Дзёдоини. Таково было его официальное название, чаще же город называли просто Барупараисо. Ни к розам – «бара», ни к Чистой Земле[25] название не имело никакого отношения, а было переделкой именования прежнего испанского порта Вальпараисо, «Райская долина», куда Санада Нобусигэ перенес свою ставку из разрушенного войной Консепсьона. Никому из команды «Марии Каннон» не случалось бывать здесь раньше, и приходилось продвигаться с особым вниманием. Как бы ни были точны лоции, при такой оживленной навигации, как в акватории Барупараисо, следовало двигаться осторожно, дабы избежать столкновения. Мало того что это один из важнейших международных портов на пути к Великому каналу, так Барупараисо обладает собственными флотилиями, рыболовецкими и китобойными. Впрочем, в стране, раскинувшейся вдоль побережья Тихого океана, этим никого не удивишь. И как страна растянулась по побережью, так и город тянулся вдоль береговой полосы. На первый взгляд он казался исключительно большим.

– Это из-за землетрясений, – сообщил Сакамото-сэнсэй, который не преминул выбраться на палубу и присоединиться к офицерам, свободным от вахты.

– Вы о чем, Рёма-доно?

– Трясет здесь часто, хуже чем у нас на островах. Потому жилые дома запрещено строить больше чем в один этаж. В точности как у нас в старину. Вот жилые кварталы такими большими и кажутся.

Инженер пробормотал что-то насчет пережитков прошлого, на что Сакамото возразил, что Барупараисо вполне себе современный городишко, в чем господа офицеры вскоре сами убедятся.

Капитан уже был в курсе, что Сакамото бывал в Арауканской провинции, хотя сам он говорил, что в Барупараисо был всего лишь проездом и почти все свое время провел в Сирояма, на научной конференции, а Сирояма – это аж в пустыне Атакама, у ёкаев на выселках.

– Сойдем на берег, развлечемся, – продолжал неугомонный этнограф. – Сейчас, если память мне не врет, а она мне не врет никогда, канун Киёмаса-мацури, это один из главных здешних праздников.

– Везет нам с праздниками, – заметил Ватари.

– В этом и состоит прелесть жизни моряка… и исследователя тоже.

Сакамото-сэнсэй оказался прав. Като Киёмаса считался местными христианами первым японским мучеником Арауканы, и память его почиталась в провинции повсеместно, а в Барупараисо особенно. Во всех церквях можно было увидеть ретаблос[26] с посвящениями святому воину. Одним из популярнейших сюжетов в местной живописи была сцена «Дон Като поражает ягуара», каковой ягуар, по здешним верованиям, как хищник ночной и зверь рыкающий, являлся воплощением диавола.

На мацури[27], проводившемся в честь мученичества Като, шла процессия, собиравшая толпы зрителей. На платформах, влекомых по главному проспекту, представали различные эпизоды из жития мученика, разыгрываемые либо живыми актерами, либо гигантскими куклами. Помимо неизменной борьбы с ягуаром, здесь можно было увидеть все события жизни Като: вот он трудится простым кузнецом в бедной деревне, вот встает в ряды воинов, что сражаются под знаменем с золотой тыквой, вот блаженный Луис Фройс благословляет дона Като на дальнейшие подвиги, вот Киёмаса поражает бесчисленные полчища корейцев, а вот он при Сэкигахаре сражается на стороне дома Токугавы… И так далее, вплоть до кульминационного момента: злобные язычники, подстрекаемые злым духом Чивату, козлом-что-ходит-как-человек, захватив в плен престарелого полководца, вырывают ему сердце, а затем поедают его тело, дабы приобщиться к его силе и отваге.

И по этому случаю, прокомментировал Сакамото-сэнсэй, многие мясные блюда подаваемые в эти дни, носят имя мученика. Лично он рекомендует «печень Киёмасы», на самом деле говяжью, томленную в томатном соусе с пряностями, что должно символизировать пролитую кровь. Причем совершенно неясно было, шутит сэнсэй или нет.

Притом, добавил этнограф, если отвлечься от праздников и кушаний, самым интересным в этой истории является вот что. Язычники действительно убили Като Киёмасу и даже, возможно, съели – только в прошлом веке местные племена отказались от каннибальских обычаев. Только Като никогда не был крещен, более того, во время службы дому Тоётоми прославился как ревностный преследователь христиан. И, естественно, никогда не был канонизирован католической церковью. Что нисколько не волновало местных священнослужителей, поскольку культ мученика Като способствовал единению всех жителей провинции – аборигенов, японцев, переселенцев из Европы, число которых с начала века, особенно после голодных лет в Ирландии, увеличилось в разы. И если благодаря этому культу мапуче отказались от поедания человечины, этот культ следует всячески поощрять.

Даже старший помощник вынужден был признать, что рассказы господина Сакамото бывают очень полезны и способствуют просвещению. Но капитан Эномото лекцию про Киёмасу не слушал и тем более смотреть на мацури не пошел. У него на повестке стояло нечто более важное – встреча с губернатором Арауканы, господином Санадой Нобуцуна.

Послание от него уже ожидало капитана, когда «Мария Каннон» пришвартовалась в порту Барупараисо. Эномото не был удивлен. Навигация, как сказано, была оживленная, средства связи – отличные, и губернатор заранее знал, когда прибудет броненосец. Принимать капитана он собирался в городском университете. Что могло показаться удивительным только на первый взгляд.

Арауканской провинцией управляли не владетели-князья, а назначенные правительством бакуфу губернаторы. То, что чаще всего они происходили из клана Санада (причем из разных ветвей) – было скорее данью традиции, чем необходимостью. И да, прошли те времена, когда эти Санада были полководцами.

Доктор математики Санада Нобуцуна был, в отличие от своих воинственных предков, человеком сугубо штатским и, до того как император и сёгун призвали его на государственную службу, преподавал физику и математику в Технологическом институте Эдо. Ватари, который учился там же, но позже, рассказывал, что в институте о профессоре Санаде ходили легенды – настолько это был разносторонний ученый и блестящий преподаватель. Впрочем, и на службе бакуфу он проявил себя как талантливый администратор, и карьеру сделал не из-за славного имени. Он управлял провинцией пятнадцать лет, и при нынешнем положении дел и речи не было, чтоб передвинуть его с поста губернатора. При этом губернатор не забывал и о науке. Прежде всего, значительная часть доходов провинции шла на образование и научные исследования, в особенности в области геологии, химии и других отраслей естественных наук, имеющих отношение к добыче и обработке полезных ископаемых. Во многом исследования в этой сфере были сосредоточены в научном центре Сироямы, по старому – Бланка Пеньяс, одном из главных промышленных городов провинции. Но, разумеется, дело этим не ограничивалось.

Университет в Барупараисо по технической оснащенности и разнообразию проводимых исследований мог соперничать с аналогичными учебными заведениями Эдо, Парижа, Санкт-Петербурга и Саламанки. Санада Нобуцуна и сам продолжал трудиться в области академических исследований, и небезуспешно. Его монография «Динамика астероида» была удостоена серебряной медали Французской академии. Хотя на преподавание времени у него не оставалось, он лично курировал ряд исследований, проводимых в университете.

Конечно, многие читавшие об этом полагали все подобные действия Санады чудачествами высокопоставленного чиновника, либо наоборот – выходками эксцентричного профессора, дорвавшегося до возможности удовлетворять научное любопытство за государственный счет. Многие – но не Эномото. Он знал, что исследования, проводимые под руководством профессора Санады были одной из причин, по которой «Мария Каннон» отправилась с Такасаго к берегам Южной Америки. Он знал, а Сато, вероятно, догадывался.

Вполне естественно, что такой человек как Санада Нобуцуна назначил капитану встречу не в губернаторском дворце, а в университете. Где, как сообщалось в полученном Эномото приглашении, должна впервые состояться демонстрация новых технических достижений здешних ученых.

И вот теперь, сидя в аудитории, капитан наблюдал многое из того, что не успел увидеть на улицах Барупараисо: волов, тянущих по главному проспекту платформы с куклами и комедиантами (среди них было немало мужчин, на мацури – такое допускалось), процессию девушек, разбрасывающих по улицам розовые лепестки, плещущие на ветру полотнища с изображением пискульки: нынешние Санада предпочитали мирный герб «шести монетам», маски в виде черепов на актерах и зрителях, и сами черепа – сахарные, металлические, деревянные как напоминание о мученичестве дона Като.

Только все это мелькало на полотнище, размещенном над кафедрой, и было окрашено в черно-белые цвета, и двигалось как-то странно, дергаясь, то убыстряя, то замедляя ход. Но все равно – ожившие фототипии, подумать только!

Зажегся свет, доктор Аракава Джон, изобретатель аппарата, что демонстрировал эти картины, вернулся к комментариям.

– Техника проецирования движущихся изображений была в общих чертах известна в Европе еще в период Сэнгоку. Это так называемая laterna magica, или «фонарь Бен-Бецалеля». С небольшими усовершенствованиями подобное проецирование в течение столетия применялось как в познавательных, так и в развлекательных целях. Признайтесь, дамы и господа, разве хоть кто-нибудь из вас не посещал в детстве световые театры, чтобы изучить панораму битвы при Сэкигахаре или проследить за приключениями «десятки храбрецов Санады» на Филиппинах? Разумеется, все это было нарисовано художниками, причем не самого высокого пошиба. Но даже с изобретением фототипии ничего принципиально не изменилось. Но, по мере того как совершенствовались и находили все новое применение вычислительные машины, техника передачи изображения должна была сделать качественный скачок. И, осмелюсь заметить, она его сделала. Система Бэббиджа-Лавлейс была усовершенствована в нашем институте, и, получив возможность оцифровывать с ее помощью фототипии, наша лаборатория добилась эффекта, который вы только что имели возможность наблюдать. Запечатленные на пластинах изображения получили возможность двигаться. И движет ими не кисть художника, а сама жизнь. Поэтому сферу деятельности, стоящую на грани между наукой и искусством, я бы назвал витатипией или витаграфией. Если у вас есть вопросы, прошу задавать.

Первым, кто поднял руку, был франтоватый господин с подкрученными усиками. Господин, похоже, представлял деловые круги как потенциальный спонсор.

– А почему ваша витаграфия не передает цветов, кроме черного и белого? Или это вообще невозможно?

– Мы полагаем, что в принципе это возможно, и работаем над этим.

Следующей вступила немолодая дама с пухлым блокнотом в руках, очевидно, репортерша.

– Аракава-сэнсэй! Является ли ваше изобретение уникальным, или у него есть какие-то аналоги?

– Я бы рад сказать, уважаемая госпожа, что наш витаграфоскоп является первым и единственным в мире. Однако мне известно, что исследования в этой области ведутся в Англии, Франции, Австрии и России. И хотя мы обогнали другие страны, не исключаю, что их действия также окажутся результативны. Но, вероятно, их аналоги витаграфоскопа будут отличны от нашего.

Неожиданно для себя Эномото также поднял руку.

– Вполне вероятно, что подобное изобретение может быть использовано, чтобы воспроизводить и передавать изображения военных объектов или передвижений войск противника. В таком случае не лучше ли было его засекретить? Не опасно ли устраивать открытую демонстрацию?

Аракава Джон определенно растерялся, не ожидая подобного вопроса, и промедлил, подыскивая подходящие слова. Но в этот миг раздался другой голос, низкий, спокойный.

– Это хороший вопрос… Поэтому позвольте мне ответить за своего ученика.

Говорил пожилой человек, сидевший за столом рядом с кафедрой. Высокий лоб с залысинами, очки, темный сюртук со значком Эдосского технологического на лацкане.

Все, включая Эномото, знали, кто это.

– В какой-то мере вы правы, тайса. Мир без войн остается мечтой, и, полагаю, со временем найдутся люди, которые будут использовать витаграфоскоп для названных вами целей, как сейчас используют фототипию. Однако до этого должно пройти немало времени. Возможно, десятилетия. Дело в том, что видимая зрителями иллюзия непрерывности движений пока что иллюзией и остается. Достигнута она только после обработки фототипий с помощью цифровой машины. Непосредственно при съемке передвижение объектов пока не фиксируется. Это первая причина. Вторая же состоит в том, что витаграфоскоп в его нынешнем состоянии занимает несколько комнат в данном здании. Со временем, несомненно, машина станет более компактной, но пока что именно ее громоздкость мешает применению научного открытия в военных и шпионских целях.

– Благодарю вас, ваше превосходительство.

– Не стоит благодарности. Я ценю ваше научное любопытство, тайса, и после презентации сам с удовольствием покажу вам лабораторию.

Капитан мог только мысленно аплодировать маневру губернатора. Возможно, вопрос, заданный Эномото, с научной точки зрения глуп, но благодаря тому, что капитан выставил себя дураком, его дальнейшее общение с Санадой не вызовет интереса.

– Вообще-то вы были правы, – сказал Санада Нобуцуна, когда они покинули аудиторию, оставив Аракаву на растерзание особо настырным журналистам. – Такая техническая новинка, как витаграфоскоп, безусловно, привлечет к себе внимание иностранных держав. И в Барупараисо, как во всяком большом портовом городе, немало шпионов. О да, они заинтересуются витаграфоскопом. И это хорошо.

– Вы потому и устроили открытую презентацию, чтоб их выявить?

– Ну такими делами пусть занимается контрразведка провинции. Нет, это был отвлекающий прием. Пусть наши враги – а также друзья и союзники – занимаются витаграфоскопом…

Санада умолк, но Эномото про себя докончил фразу профессора: «…а не настоящими секретными разработками».

Они пересекли внутренний двор университета и вошли в соседний корпус. Охранники, которых Эномото не видел прежде, приветствовали поклонами губернатора и его гостя.

Помещение, через которое прошли Санада и капитан, очень мало напоминало то, что описывал в своих романах господин Верн, и уж совсем ничего здесь не напоминало владения механика Ватари на родном броненосце. Несколько молодых людей, попавшихся на глаза капитану, были заняты какими-то расчетами, и, поздоровавшись с Санадой, к этим расчетам и вернулись. Очевидно, визит губернатора был для них не в диковинку.

В большой светлой комнате их встретил человек, представленный капитану как Оно Юдзиро, руководитель отдела.

Эномото осмотрелся. Помимо металлических шкафов и ящиков явно нехозяйственного назначения, здесь имелись кадки с причудливо подстриженными карликовыми акациями и еще какими-то местными растениями. На доске, где в обычных учреждениях вывешивают срочные объявления, были прикреплены вырезки из иностранных газет – политические карикатуры, иногда самого враждебного свойства. Излюбленным их мотивом являлось изображение солнца – символа Присолнечной – в виде спрута, норовящего обвить своими щупальцами весь мир. Эномото видывал подобные картинки столько раз, что они уже не раздражали.

– А это свежая? – Санада указал на картинку, где спрут обнимался с медведем, причем оба, похоже, жаждали задушить друг друга в объятиях.

– Да, это из нового выпуска «Вест-Индских курантов», сегодня принесли, – отвечал Оно-сэнсэй.

– Возможно, – сказал Санада, – вы, Эномото-тайса, хотели бы спросить, зачем мои сотрудники вывешивают здесь эти глупые картинки. А чтобы не забывать о цели своей работы. И они имеют непосредственное отношение к нашей беседе. Садитесь, прошу вас. Оно-сэнсэй в курсе дела.

Разместившись в кресле возле керамической вазы, почему-то обвитой проводами, губернатор сказал:

– На Такасаго вам сообщили о конечной цели экспедиции.

– Да. Содружество Галаад.

– Пока вы шли сюда, ситуация там еще больше накалилась. Если раньше можно было говорить, что страна на грани гражданской войны, то теперь, как сообщает наш консул, война уже началась. В ближайшее время Галаад ждет хаос, если только не найдется силы, способной навести там порядок. В прежнее времена правительство бакуфу установило бы этот порядок силами одного экспедиционного корпуса, но сейчас – не прежние времена, а я, – Санада усмехнулся, – не мой великий предок. Мы должны считаться с нынешними условиями игры. Евро-Азиатский альянс высылает наблюдателей, а странами, которые их предоставляет, выбраны Спрут и Медведь.

– Япония и Россия. Мы уже говорили об этом с его светлостью Мацудайрой. Он также говорил мне, что ДеРюйтерштаадт вполне может вторгнуться на территорию Галаада.

– Да, за ситуацией наверняка пристально следит не только губернатор в Нойе-Амстердаме, но и штатгальтер.

Капитан понимал, куда клонит Санада. По старой памяти, главными соперниками Присолнечной многие считали Англию и Францию, но нынешний век, век технического прогресса и бурного колониального строительства выводил на мировую арену сильных игроков, диктовавших свои условия. Газетчики могли сколь угодно острить, именуя Голландскую конфедерацию «недоимперией», но владения ее располагались во всех частях света, включая Южный континент. Говорили, что весь мир еще не зарос тюльпанами лишь потому, что многочисленные штаты Голландии слишком широко разбросаны и значительную часть времени совершенно невозможно заставить деньги и пушки разных провинций смотреть в одну сторону. Но в том, что касается Галаада, разногласий быть не должно. Галаад – это хлопок, это табак, это доступ к ресурсам индейских территорий, это дешевая рабочая сила. Да, в Голландской конфедерации не так давно отменили рабство, ибо того требует членство в Евро-Азиатском альянсе. Но условия труда работников на плантациях или фабричных рабочих в Нойе-Амстердаме мало отличаются от рабских. И трудятся там отнюдь не гордые сыны Низинных провинций, а уроженцы бедных стран, приехавших в конфедерацию в поисках лучшей доли. Однако производство в ДеРюйтерштаадте растет, рабочих рук не хватает.

– Вы полагаете, ваше превосходительство, что штатгальтер начнет интервенцию?

– Нет, я думаю, они будут работать тоньше. И в старом правительстве содружества, и среди инсургентов есть люди, которые активно ищут помощи у третьей стороны. ДеРюйтерштаадт в этом отношении наиболее удобен. Это соседи и практически единоверцы. И правительство Голландской конфедерации не упустит возможности, особенно если в качестве платы за помощь будут предложены территориальные уступки. Присоединив часть Галаада – причем вполне легитимно и с согласия самих жителей, Нойе-Амстердам фактически вобьет клин в Содружество. А там…

Санада красноречиво умолк.

– Наши задачи? – спросил Эномото.

– Ваше присутствие там уже послужит сдерживающим фактором. Евро-Азиатский альянс продемонстрирует силу – и в то же время присылка такого корабля, как «Мария Каннон», ясно показывает, что мы намерены воздерживаться от агрессии. Но, возможно, вам придется действовать в соответствии с обстоятельствами, а они меняются быстро. Потому вы и вынуждены были сперва отправиться к нам, а не напрямую к берегам Галаада.

Здесь в беседу вступил Оно-сэнсэй.

– Причина, по которой многие военные корабли еще не оборудованы средствами радиосвязи, – радиус действия передатчиков сильно ограничен, а сигналы легко перехватываются противником. Впрочем, Эномото-тайса, вам это прекрасно известно. Однако в нашей лаборатории разработали качественно новый тип передатчика на основе искровой технологии. И мы намерены установить его на вашем корабле. Таким образом, вы будете на прямой связи с командованием.

– Надеюсь, передатчик занимает не столько места, сколько витаграфоскоп?

– Прототип занимал. – Оно-сэнсэй не поддержал шутки. – Однако совсем недавно мы закончили испытания мобильного передатчика. Он будет установлен у вас, а если результат будет удовлетворительным – и на других боевых кораблях.

– А как насчет перехвата сигнала?

– Об этом я как раз и собирался сказать. В научном центре в Сирояме создана шифровальная машина, совместимая с нашим передатчиком. Созданный ею код взломать без знания исходной программы невозможно. Такая машина у вас тоже будет.

– Это жизненно необходимо, – сказал Санада. – Не забывайте, что вы будете работать совместно с русскими, а они преследуют свои интересы. Я очень высокого мнения о контр-адмирале Попове, который командует эскадрой, идущей на соединение с вами. Тем опаснее его это делает.

– Я понял, ваше превосходительство. Но сумеет ли наш инженер в краткий срок освоить работу с этим передатчиком?

– Вряд ли, – ответил Оно. – Принципы работы различны, а времени для обучения у нас нет. Поэтому мы предоставим вам своего специалиста.

– Еще один консультант? – Тон Эномото был сдержан, но капитан думал, что второго Рёму вынесет с трудом, пусть и в интересах империи.

– Я бы определил эту должность как «оператор», – уточнил Оно-сэнсэй. – Она прибудет завтра или послезавтра.

– Она?

– Я не могу доверить столь важное задание человеку, которого мало знаю, – веско произнес Санада. – Так что я поручил эту миссию своей племяннице Комацу.


Неизвестно, что вызвало большее потрясение среди офицеров «Марии Каннон»: перспективы установки новой сверхсекретной техники или грядущее появление барышни Санада.

Вообще-то в армии женщины служили уже давно. Предпосылки этому были даны еще в давно отгремевшую эпоху Сэнгоку, когда большинство дочерей самураев обучались боевым искусствам: не забавы ради, а для того, чтобы при необходимости оборонять семейные владения. Во времена широкой – по всем направлениям – экспансии Присолнечной женщин стали принимать в армию официально, сначала в колониальные войска, потом и в метрополии. Школьные учебники пополнились жизнеописаниями Цурухимэ, Каи-химэ, княгини Ии Наоторы и прочих героинь, способных воодушевить девочек военной карьерой. И сейчас, в эпоху гораздо более мирную, женщины-военнослужащие не были чем-то диковинным, хотя европейцы обращали внимание на это, как на пережиток дикого феодального варварства. Но то армия, а флот – совсем другое дело. В военном флоте, в силу специфики службы, присутствие женщин не приветствовалось. Впрочем, с распространением такого рода войск, как морская пехота, женщины на кораблях все же стали появляться. Но на судах типа «Марии Каннон» их не было никогда.

И вот – извольте если не любить, то жаловать. И вдобавок Комацу-химэ – не просто государственная служащая, она барышня знатного рода, Санада, не кто-нибудь!

Санада Комацу, супруга Санады Нобуюки и дочь Хонды Тадакацу, была одной из тех героинь, чьи биографии помещали в учебники и популярные книги для девочек. Но в роду Санада она почиталась не за воинские умения (кого у них этим удивишь?), а за то, что после битвы при Сэкигахаре поддерживала свекра и деверя, угодивших в опалу и в ссылку. Поэтому ее имя часто давали девочкам во всех ветвях рода Санада. Впрочем, все это лирика и никак не отменяло грядущих проблем. Химэ необходимо предоставить отдельную каюту. И барышня из такой семьи наверняка прибудет не одна, а с прислугой. И во что тогда превратится боевой корабль, спрашивается?

Когда у пирса, где был пришвартован линкор, остановилось три кареты, стало похоже, что оправдываются худшие опасения. В Барупараисо обычно ездили в открытых экипажах, но эти были закрыты, и даже окна задернуты шторками. А потом на мостовую высыпали носильщики в синей рабочей одежде и потащили наружу коробки и ящики.

Стоявший на палубе Судзуки схватился за голову.

– Это сколько ж у нее барахла-то?!

Подтянувшиеся матросы и офицеры сначала были в панике, в которую их не смог повергнуть и гром корейских пушек, а потом принялись роптать. Старпом вполголоса приказал им умолкнуть.

Вслед за носильщиками в поле зрения появилась молодая дама – или девица, в деловом костюме из тонкого сукна, с саквояжем в руках. Главное, чем она обращала на себя внимание, – рост. Она была выше окружающих ее мужчин. Это обстоятельство, да и черты лица, затененного шляпой, свидетельствовали, что девушка, несомненно, смешанной крови. Черты же эти можно было назвать довольно привлекательными. Но экипаж не настроен был оценивать ее красоту.

– Заносите, – сурово произнесла она. – И если что повредите, тюрьмой не отделаетесь.

– Сударыня, – коммандер Сато обратился к ней со всей возможной вежливостью, – доставлять какие-либо грузы на боевой корабль возможно только с разрешения капитана.

– Тогда где капитан? – Она обвела взглядом толпившихся на палубе моряков.

Напряжение снял Сакамото, который неизвестно как материализовался на пирсе и, раскинув руки, устремился к даме.

– Мэри, радость моя! Сто лет не виделись! Ты все хорошеешь!

– А ты все такое же трепло, Рёма-кун, – без удивления отозвалась та. – Так я и знала, что эта авантюра без тебя не обойдется.

– Вы знакомы? – спросил Сато.

– Да, встречались на научных конференциях. Так, где капитан? Где ваши инженер и механики, тысяча ёкаев им в печенку? Необходимо выгрузить оборудование и приступить к установке!

И капитан, как дэусу из машины, наконец соизволил явиться.

– Госпожа?

– Оператор Санада О'Рэйли Мэри Комацу, – отрапортовала она по всей форме. – Прибыла в ваше распоряжение. Разрешите приступать к погрузке, установке и монтажу оборудования?

– Так это все оборудование? А ваши личные вещи?

Мэри Комацу взглянула на капитана с некоторым удивлением. Затем подняла саквояж.

– Все здесь.

– В таком случае приступайте.

5. Генерал

Лето 1865 года


Сказал Бог Израилев, говорил о мне скала Израилева: владычествующий над людьми будет праведен, владычествуя в страхе Божием[28]

Джон Камминс слушает Мофрута Мэйсона, поздравляющего храбрейшего из воинов Галаада с новым званием, и знает, что Господь не глаголет устами генерального судьи. Они все привыкли вещать цитатами из Писания, эти советники в Нью-Бетлехеме. Камминс и сам знает Святую книгу не хуже. Он встает и ложится со стихами из псалмов на устах. И он привык слышать голос Господа в грохоте пушек и треске ружейных выстрелов, видеть Его в столпах огненных и столпах облачных на поле брани и умеет отличать истину от фальши.

Дети Хамовы, что воздают хвалу Всевышнему после тяжкого дня на плантациях, краснокожие, что взывают к Нему, чтоб тот укрепил их руки, сжимающие винтовку или томагавк, – более имеют Бога в сердце своем, чем люди, призванные служить царству Его на земле.

– Вы как будто недовольны наградой, – говорит генеральный судья. – Просите – и дано будет вам.

Голос его как мед, голос генерала Камминса, час назад – еще полковника Камминса, резок и сух.

– Я недоволен. Не награда мне нужна, а сражение. Почему вы вернули меня в столицу? Почему не дали завершить начатое?

– Брат мой, в храбрости вашей не усомнится ни один человек в Галааде. Но именно потому, что вы посвятили себя лишь воинскому служению, то не способны смотреть на вещи широко. Мы не можем погрузить Содружество в хаос войны. И обязаны привести заблудших овец на мирное пастбище, иначе в стране начнется голод.

– Кто же теперь наши овцы: Союз племен или гидеониты? Настоятельно прошу разъяснить, чем те овцы отличаются от козлищ.

– Генерал, не следует понимать так буквально. Признаю, что был недальновиден. Кто мог знать, что извечные наши враги объединятся? И это, без сомнения, чудо, что вам удалось отбить их наступление. Но нельзя злоупотреблять чудесами Господними и ждать их повторения. Нам нужно собрать свои силы – и одновременно попытаться убедить мятежников сложить оружие.

– Оружие можно заставить сложить только оружием.

– Не говорите, словно маловер…

Камминс отвечает не сразу. Он смотрит на собеседника в упор, и тот отводит глаза. Не диво: все знают, что Камминс, Каменный Джон, в юности прошел воинские испытания у индейцев и во время пыток ни разу не закрыл и не опустил глаз. Тогда они были голубыми, эти глаза. С возрастом стали блекло-серыми. В рыжих волосах и бороде генерала белые пряди теснят медные. На лице Камминса – устрашающего вида шрамы, и любой человек рядом с ним чувствует себя меньше, чем привык себя оценивать.

– Называете меня маловером, судья? Есть вещи, в которые я верю безусловно. Например, в то, что нельзя договориться со всеми сразу – с мятежниками, с ДеРюйтерштаадтом, с заморскими филистимлянами. Господь может произвести Давида от моавитянки – но даже ему не под силу сделать Моав другом Израилю в одно мгновение, если воля Моава лежит к другому. Вам не преуспеть в безнадежном деле, даже если вы руководствуетесь благими намерениями, а не стремлением сохранить свой пост.

Лицо Мэйсона багровеет. Он одних лет с Камминсом, но выглядит моложе. Его лицо и тело не дубили ветер, дождь и снег, не обжигало пламя, не полосовали вражеские клинки. Камминс суров – генеральный судья может лишь показаться суровым.

– Вы неправильно истолковали мои намерения! – возвышает он голос. – Вам ли не знать, что превосходство по части вооружения нам обеспечивают закупки у иностранцев…

– …иностранцев, которые также стали снабжать оружием мятежников. Вам бы лучше подумать о том, как наладить производство подобного вооружения самим.

– И еще раз повторю – не дело воина рассуждать о таких вещах. При нынешнем положении дел нам не догнать ни ДеРюйтерштаадт, ни Англию. У нас не хватает сил и ресурсов, особенно сейчас, когда наши враги провозгласили отмену рабства, и нам, вероятно, придется сделать то же самое…

– Вы хотите поступить как нерадивый отец, бросающий неразумных детей?

– О чем вы говорите, генерал?

– Не притворяйтесь, что не понимаете. Эти «освободители», – Камминс произнес слово с величайшим презрением, – призывают к тому, чтоб мы отринули свой долг перед теми, кто волей Господней отдан нам на попечение. Они хотят, чтоб мы выбросили ханаанитов из-под опеки, перестали обучать их грамоте и ремеслам, кормить их детей, покоить старость – и в конечном счете отдали на расправу Молоху нашего времени – потогонным фабрикам!

– Вы сами себе противоречите, генерал. То самое оружие, за создание которого вы так ратуете, корабли новейшего типа, паровые машины – все это производится на столь ненавистных вам заводах и фабриках. Без них не видать нам новой промышленности.

– Не делайте из меня глупца. Да, я за то, чтобы в Галааде развивалась промышленность, но где, в каком законе, божеском или человеческом, сказано, что фабрики обязаны быть геенной огненной, а рабочие – бесправными? Только разумными методами мы можем добиться торжества народа Божьего.

– Вот к вашему разуму, генерал, я и взываю. – Мэйсон не лгал. При всей решительности Камминса, тот действовал всегда со всей возможной взвешенностью. Большинство жителей Галаада полагали, что Камминс во всех случаях поступает, повинуясь только велениям сердца и совести, но те, кто знал его близко, считали его даже слишком осторожным человеком. О нет, за собственную жизнь и безопасность генерал не тревожился, а вот людей своих берег. На это генеральный судья и делал ставку. – Вы сетовали, что вас отозвали с линии фронта и не позволили окончательно разгромить врага. Так я вам скажу – не там вы ищете настоящего врага, не там!

– Объяснитесь.

– Вам не хуже меня известно, что не только мятежники являются нашим внутренним врагом. Вы посвятили свою жизнь борьбе с язычниками, но гидеониты – зло не меньшее. И не только ересью отравляют они умы, они также вновь и вновь берутся за оружие.

– Все так, но разве у Совета не хватает стражей для борьбы с ними? Для чего вы это мне выкладываете, судья?

– Если бы речь шла об обычных вылазках еретиков по принципу «бей-беги», уличных убийствах и поджогах, я, разумеется, не стал бы вас беспокоить. К сожалению, сейчас речь идет о делах более опасных и значительных.

– Вы об угрозах преподобного Эпеса утопить в море всех, кто ведет дела с иностранцами? По правде говоря, иногда я и сам не прочь это сделать. И удерживает меня лишь то, что по части мореплавания иноземцы во многом нас превосходят.

– Наставника гидеонитов именно это обстоятельство не смущает, а, напротив, вдохновляет. Вы, вероятно, уже знаете, что не так давно в Хевроне открылось консульство Российской империи.

– Нет, не знал, на войне недосуг следить за такими вещами. Но при той политике, что вы проводите, не в обиду будь сказано, консульством больше, консульством меньше – какая разница?

– Однако для преподобного Эпеса и его последователей именно это обстоятельство стало последней каплей. Другие чужеземцы – либо еретики, все же чтущие Писание, либо откровенные язычники. Русские – ни то и ни другое, а значит, хуже еретиков и язычников, вместе взятых. И пребывание их на святой земле Галаада совершенно недопустимо. Те, кто оскверняет берега страны нашей, должны быть не изгнаны – уничтожены. Вместе со своим мерзостным гнездилищем, разумеется. Все это провозглашалось совершенно открыто, и, надо думать, сие было одной из причин, по которой Россия высылает к Хеврону свои боевые корабли. Эскадра невелика, но оснащена новейшим оружием, как мне сообщили.

– Если сообщили вам, судья, то и до ушей Соррифосина Эпеса эти сведения должны были дойти.

– Безусловно. И далее, генерал, следует самая важная часть плана преподобного, которая известна только посвященным. Когда корабли неверных встанут на рейде, последует вооруженная атака на русское консульство. С уничтожением консульства и всех, кто там находится. Как вы думаете, чем ответит эскадра?

– Залповым огнем по городу, – медленно ответил Камминс, – или высадкой десанта. Первое вероятнее. Нужно быть полным глупцом, чтоб этого не понимать.

– Соррифосин Эпес, да поступит с ним Господь как со смоковницей, совсем не глупец. Именно на это он и рассчитывает. Обстрел святого города Хеврона должен послужить сигналом к общему восстанию против засилья иноземцев и их пособников.

– Это возможно, – медленно произнес Камминс. Взглянул Мэйсону в лицо. Многие ломались под этим взглядом. Но генеральный судья, пусть и не стоял под вражеским огнем, не ходил в атаку и не позволял жечь себя раскаленным железом, тоже многое повидал в жизни. – Откуда у вас такие сведения?

– Генерал, у вас есть свои лазутчики в стане врага. Неужто вы предполагаете, что у меня их нет?

Камминс не торопился с ответом. Разумеется, он во многом действовал, опираясь на данные разведки, – ибо так поступал еще Иисус Навин во дни Иерихона. Но вопрос Мэйсона означал также и утверждение – он своих источников не выдаст. Ибо сам Камминс поступил бы так же.

Но это было не важно.

Эпес угадал: прямая военная агрессия вызовет восстание не только в Хевроне, но и в других городах Галаада. И все филистимляне на берегу будут уничтожены. И, как человек истово верующий, Джон Камминс должен был это одобрить. И одобрил бы, если б замысел претворялся в жизнь каким-то иным образом. И если бы замысел не принадлежал Эпесу.

– Бомбардировка города повлечет за собой большие жертвы, – может быть, все-таки эти люди не ведают, что творят.

– Именно потому она и нужна. Иначе народ Галаада не поднимется. Так рассуждают гидеониты. Впрочем, сдается, вы все еще мне не верите. Потому я и отозвал вас с войны – чтобы вы имели возможность проверить эти сведения лично. Вы говорили, что готовы согласиться с Эпесом по части его отношения к чужеземцам? Что ж, у вас будет возможность решить, чью сторону принять.

Позже он будет снова задавать себе вопрос, – хотя не дело воина предаваться излишним размышлениям, – решился бы он на то, что сделал, если бы замысел восстания принадлежал не Эпесу, не Соррифосину Простизагреху Эпесу. Потому что так же не дело воина руководствоваться в своих решениях личными пристрастиями, а в том, что касалось Эпеса, Камминс был пристрастен.

Ненависть, пожалуй, слишком громкое слово. Скорее, он испытывал к духовному наставнику гидеонитов глубокую личную неприязнь. Не потому, что тот был преступником против властей предержащих. Здесь Камминс вполне мог сохранять беспристрастность. И не потому, что наставник во праведности сам был недостаточно праведен. Даже враги признавали, что в своих обыкновениях Эпес был безупречен. Пожалуй, в этом и было дело. За всю воинскую жизнь Камминс убедился, что переизбыток добродетели столь же опасен, как недостаток. Гидеониты считали нынешнюю власть греховной и растленной, себя же – ревнителями истинной чистоты Завета. И Эпес ратовал за чистоту более всего. Он выступал не только за изгнание и уничтожение чужеземцев. Того же он требовал в отношении краснокожих, сих моавитян и мадианитян Нового Света. Особенную ярость вызывали у него смешанные браки. Их он считал мерзостью перед Господом и призывал добрых граждан уподобиться Финеесу, сыну Елеазара, что пронзил во чрево Зимри из колена Симеонова, возлегшего вместе с мадианитянкой, каковая распущенность вызвала гнев Господень. Также требовал Эпес, чтоб потомки сих богомерзких союзов были лишены всех гражданских прав. А это вызывало недовольство даже в рядах гидеонитов, ибо в Галааде слишком многие не могли бы назвать свою кровь абсолютно чистой. Среди первых поселенцев женщин было мало, и основатели страны поневоле брали в жены дщерей Моава и Мадиама. И уж совсем негоже стало считать такие союзы греховными, когда среди краснокожих распространилась истинная вера и они сами стали называть своих противников сынами Моава и Эдома.

Однако Камминс должен был признаться себе: причина того, что проповеди Эпеса вызывали у него неприятие, была даже не в нарушении буквы и духа Писания. А они были нарушены, ибо всякому памятно, что бабкою царя Давида была Руфь-моавитянка, всем сердцем принявшая слово Божие. Но всю жизнь провоевавший с краснокожими – и крещеными, и язычниками – Джон Камминс хорошо узнал их обычаи и до некоторой степени сроднился с ними. Нет, он не мог сказать, что стал похож на врага. Но он знал, что таких врагов следует уважать, а тех из них, кто стал друзьями, – ценить. Вот почему призывы Эпеса не находили отклика в его душе.

Но это было еще до разговора с генеральным судьей.

Поскольку Мэйсон отказался назвать свои источники, Камминс, безусловно, намерен был сам выяснить все подробности готовящейся диверсии. Будучи не склонен верить на слово никому, и представителям власти в особенности, – генерал все же полагал, что если судья и сказал не всю правду, то в главном не солгал. Именно потому, что замысел исходил от человека абсолютной нравственной чистоты и полностью далекого от войны. Военные – если они действительно военные, а не прикрываются этим именем, – всегда учитывают число жертв и на своей стороне стараются свести их к минимуму. Так считал Камминс. Но духовные вожди ради высокой цели готовы на все и не пожалеют никого.

И убедить их в том, что они не правы, не представляется возможным. Ибо цели их действительно высоки, а намерения чисты. Так что выход только один – предугадать и предупредить их действия. И недостаточно обеспечить русское консульство подобающей охраной. Кстати, если об этом станет известно, это только подогреет рвение сторонников преподобного. А ведь среди них есть люди и более яростно настроенные. Джереми Сеттл, например. Он молод, пылок и не зря заслужил от соратников прозвище Пламенный. Если он прознает о том, что правительственные силы собираются помешать замыслам гидеонитов, это может сподвигнуть его на более чем решительные действия.

О том, какими могут быть эти действия, генерал Камминс догадывался. Он воевал не только с индейцами, и образ мыслей гидеонитов понимал немногим хуже. Теперь оставалось проверить эти догадки.


Библейская школа в Нью-Бетлехеме находилась под патронатом Джедедии Уайтинга, одного из самых почтенных столичных коммерсантов. Располагалась она на высоком речном берегу, рядом с пристанью. Как считалось – для удобства тех, кто прибывает по Иордану из отдаленных селений для того, чтобы изучать слово Божие. Недоброжелатели – а таковые есть и у самых добродетельных людей – объясняли это тем, что Уайтинг превратил подвалы школы в филиал своего торгового склада, и отсюда перегружаются на барки тюки и бочки с товаром, поскольку Джедедия Уайтинг продавал первоклассный табак, а также виски. И уж совсем тихо передавались слухи о том, что все эти сложности заведены для того, чтобы в случае облавы по реке могли уйти те, кто в этой школе тайком собирается.

Все три объяснения были правильными. Ибо гидеониты сурово порицали употребление крепких напитков, а вовсе не торговлю ими. И Уайтинг, в своем быту не употреблявший даже имбирного пива, принадлежал если не к вождям гидеонитов, то к верным их последователям.

Он не мог не сознавать, что, предоставляя возможность гонимым братьям собираться в Библейской школе, он подвергает опасности и свою жизнь, и, что важнее, свой бизнес. Но если б Уайтинг отказал им – было бы еще хуже. Братья Гидеоновы не терпели в своей среде ни предательства, ни непослушания. Поэтому оставалось только соблюдать все меры предосторожности. Благо, если за школой следили, отличить заговорщиков от обычных учителей и учеников на взгляд было трудно. Не говоря уж о том, что многие учителя и ученики сами были заговорщиками.

И теперь, в ночи, Уайтинг, крупный, кряжистый мужчина, – прямой портрет тех первопоселенцев, что приплыли сюда из Старого Света во дни господства Баалова, – благоговейно внимал преподобному Эпесу. Духовный наставник гидеонитов едва достал бы коммерсанту до плеча, он был сухощав, сед, с редкой бородкой, солидности в нем не было никакой, но ее с лихвой заменяла способность подчинять себе внимание окружающих. Среди присутствующих он царил. А здесь были люди, пользующиеся большим влиянием в братстве.

Хотя и не все. Скарборо, например, отсутствовал, что не преминул отметить Эпес, помянув «этого полукровку, попущением Господним носящего имя Ездры».

– Наставник, я бы не стал отвергать человека, столь много сделавшего для нашего братства, пока есть еще возможность склонить его действовать на нашей стороне, – отвечал Сеттл. При всем почтении, которое он питал к преподобному, Пламенный был здесь единственным, кто решался противоречить Эпесу. Преподобному по годам он годился в сыновья. Был красив собою, с тонкими чертами лица и большими выразительными глазами. Немало благочестивых девиц и даже замужних женщин мечтало, чтоб взор этих глаз обратился в их сторону. Напрасно, единственной любовью Пламенного Сеттла была свобода Галаада. – Не вы ли говорили, что в решающий миг все силы братства Гидеонова должны подняться против филистимлян и детей Исава, а у брата Эзры достанет и отваги, и дерзости повести их за собой.

– Дерзости у него много больше, чем надобно, – отвечал Эпес. – Оттого и не следует доверять ему наши решения. Ибо только самые достойные могут осуществить наш замысел.

Достойные – а их собралось здесь более дюжины, и каждый представлял общины братства по всему Галааду, – внимательно прислушивались.

– Когда поднимется весь праведный народ Галаада, – а он поднимется, если наш план осуществится, – ни к чему нам будут те, кто ищет собственных выгод в служении и обнаруживает прихоти. Мы град Господень на земле, и Господь – защита наша, и погубить нас может лишь нерадение!

Братья, внимавшие Эпесу, закивали, однако молодой Сеттл продолжал стоять на своем.

– Тогда почему мы медлим? Разве не лучше уничтожить гнездо нечестивцев, прежде чем те обступят нас? Те, кто с войной знаком не понаслышке, знает: кто первым вступает в бой, тому Господь дарует победу.

– Поспешность не угодна Господу, – отрезал Эпес. – Неужто ты считаешь, неразумный, что мое рвение к победе меньше твоего? Но народ наш воистину жестоковыен и сплотится лишь тогда, когда увидит кровь братьев своих, что вопиет к небесам. Иного выхода нет. Язычники должны пролить кровь праведников, и она скрепит дело. Корабли же язычников, сии порождения Вельзевуловы, еще не приблизились к гавани Хеврона. Только тогда, когда они покажутся на рейде, мы выступим, и ни часом раньше.

Спор продолжался, и, хотя иные братья в сердце своем поддерживали Сеттла, авторитет преподобного Эпеса был слишком высок, чтоб ему противоречить. И Эпес одержал верх, провозгласив:

– Ступайте, братья, отправляйтесь к своим товарищам и предупредите, чтоб ждали моего сигнала. Трезвитесь, бодрствуйте и помните: дьявол, враг наш, рыщет кругом, словно лев рыкающий, ища, кого поглотить.

Под «львом рыкающим» он, несомненно, имел в виду агентов Государственного Совета или армейской разведки. Но даже если таковые и следили за школой Уайтинга нынче ночью, им не удалось заметить, как тайно разошлись участники собрания.

Сеттл покинул школу в сопровождении своего ближайшего помощника Ихавода Грина. Последний настоял на том, что должен убедиться в благополучии

Пламенного и проводить его до места ночлега. Останавливаться в гостинице по нынешним временам было небезопасно, но Сеттлу предоставил убежище старый друг его покойного отца, владелец токарной мастерской. Место было удобным еще и потому, что здесь Пламенный мог встречаться со своими последователями, приходившими в мастерскую под видом заказчиков. Ради этого можно было мириться с шумом станков. Но сейчас, перед рассветом, в доме царила тишина, и никто не мешал разговору.

Сеттл был, пожалуй, рад, что Грин пошел с ним. Он нисколько не боялся нападения, ибо с отроческих лет участвовал в стычках с индейцами и правительственными войсками. Но ему надо было кому-то излить душу, ибо доводы преподобного не убедили Сеттла. Грин же в этом отношении особенно подходил как собеседник: у него были обширные связи среди рыбаков и владельцев кораблей, ведущих торговлю как на реке Иордан, так и вдоль морского побережья.

– План преподобного сам по себе вполне хорош, – сказал Джереми, когда они расположились в комнате Сеттла над мастерской, – но именно его достоинства могут навлечь беду. Кровь способна скрепить дело Божие, но что, если крови прольется чересчур много?

– Ты даже не представляешь, брат Сеттл, насколько ты прав, – отвечал Ихавод Грин. Светловолосый, светлобородый, несколько медлительный, он казался прямой противоположностью порывистому Сеттлу, коего был на десяток лет старше. – Я пытался донести сведения, которые мне доставили рыбаки, до преподобного, но он не пожелал слышать. Вся надежда только на тебя.

– Что такое? Ты не говорил мне.

– До собрания не успел, а на собрании опасался, но рыбаки, заходившие далеко в море, видели суда, что движутся к Чесапикскому заливу, и уверяют, что они отличаются от всех тех, что мы видели доныне. Они оснащены большим количеством орудий, чем боевые корабли прежнего образца, и есть все основания считать, что мощность и дальнобойность этих орудий превосходят нам известные. Ты понимаешь, о чем я? Если они подвергнут бомбардировке Хеврон, последствия могут быть непоправимы. Но когда я сообщил об этом преподобному, тот ответил, что два корабля не смогут разрушить город, но их достаточно, чтоб пробудить гнев горожан. Преподобный судит людей по себе, но есть люди и люди. Даже самых добродетельных и верных может сломить страх, если страх достаточно велик. Да, бойцы братства Гидеонова не боятся ни пушек, ни ружейного огня, но что сделают простые горожане, когда ядра станут сыпаться на их дома и Хеврон охватит пламя? Я не берусь судить.

– В гавани находится не менее полудюжины военных кораблей, закупленных правительством у голландцев и французов. – Сеттл также явил осведомленность, свидетельствующую о том, что он размышлял о грядущей атаке с моря.

– Да, они там стоят, но что пользы в них, если команды верны совету и не откроют огонь без приказа? А если даже и откроют, враги к тому времени будут готовы к нападению и, при своем вооружении, отразят его без труда. Ах, если бы в нашем распоряжении было хотя бы три-четыре линейных корабля! Среди братьев достаточно тех, кто знает морское ремесло, и мы могли бы собрать собственные команды. Противостоять тем левиафанам, что надвигаются на Хеврон, можно лишь имея численный перевес и имея преимущество внезапности. Но что толку в пустых мечтаниях? У нас имеется и стрелковое оружие, и пушки, а во