Book: Две Крепости (Мансуров)



Две Крепости (Мансуров)

Джон Рональд Руэл Толкиен

Властелин Колец: Две Крепости

Две Крепости (Мансуров)

Две Крепости (Мансуров)

Книга третья

Три Кольца — для властителей эльфов

под серебряным светом луны;

Семь Колец — для правителей гномов

из волшебной подземной страны;

Девять — смертным, чьи дни уж давно

сочтены;

И Единое — всех их собрать,

В цепь зловещую всех их связать

Под владычеством Мордора Черного

В царстве мрачном, где тени легли.

Глава 1

Смерть Боромира

Арагорн торопливо взбирался по холму, вновь и вновь наклоняясь к земле. Шаг у хоббитов легкий, и следы их нелегко прочесть даже Следопыту, но недалеко от вершины тропу пересекал ручей, и здесь он нашел то, что искал.

«Я прочел знаки верно, — сказал он себе. — Фродо шел на вершину холма. Интересно, что он там увидел? Однако он вернулся тем же путем и вновь спустился к подножию».

Арагорн заколебался. Он хотел сам пройти к высокому сиденью, надеясь увидеть что-нибудь такое, что разрешит его затруднение, но время не ждало. Перепрыгнув через ручей, он пробежал по большим плоским каменным плитам и поднялся по ступенькам на вершину. Здесь он сел на сиденье и огляделся. Но солнце словно затмилось, а мир был туманным и далеким.

Он посмотрел на Север, но не увидел там ничего, кроме отдаленных холмов. Лишь где-то вдали большая птица, похожая на орла, широкими кругами медленно опускалась к земле.

И тут до его чуткого слуха откуда-то снизу, с западного берега Реки, донеслись звуки. Арагорн напрягся. Он различил крики и хриплые голоса орков. Потом глубокий могучий звук большого рога ударился о холмы и эхом отдался в дальних ущельях, поднявшись над ревом водопадов.

— Рог Боромира! — воскликнул Арагорн. — Ему нужна помощь! — Он спрыгнул со ступеней и побежал по дороге. — Увы! Злая судьба преследует меня сегодня! Что бы я ни делал — одни неудачи. Где же Сэм?

Крики стали громче, потом снова приутихли; еще раз отчаянно протрубил рог, и в ответ раздались яростные возгласы орков. Звук рога внезапно смолк. Арагорн выбежал к последнему спуску, но прежде, чем он добрался до подножия, звуки совсем замерли. Он свернул влево и побежал туда, откуда прежде доносились голоса. Выхватив меч, он мчался среди деревьев, выкликая:

— Эарендил! Эарендил!

Примерно в миле от Парт-Галена на небольшой поляне недалеко от озера он нашел Боромира. Тот сидел прислонясь спиной к большому дереву — как будто отдыхал. Но первое, что увидел Арагорн, — множество стрел с черным оперением, пронзившие грудь воина; рука его сжимала меч, сломанный у рукояти; вокруг валялись груды убитых орков.

Арагорн склонился к нему. Боромир открыл глаза, пытаясь заговорить. Наконец он с трудом вымолвил:

— Я хотел отобрать Кольцо у Фродо. Увы. Я наказан. — Взгляд его остановился на мертвых врагах — их лежало вокруг не меньше двадцати. — Невысоклики пропали. Орки схватили их, но, думаю, они живы. Орки схватили их и связали.

Он помолчал и устало закрыл глаза. Но через некоторое время заговорил вновь:

— Прощай, Арагорн! Иди в Минас-Тирит и спаси мой народ! Я проиграл.

— Вот уж нет! — возразил Арагорн, целуя его в лоб. — Ты победил. Мало кто одерживал такую победу. Покойся с миром. Минас-Тирит не погибнет.

Боромир улыбнулся.

— Куда они ушли? Был ли с ними Фродо? — спросил Арагорн.

Но Боромир молчал.

— Увы! — воскликнул Арагорн. — Умер сын Дэнетора, повелителя башни Стражи! Какой печальный конец! Теперь Братство распалось. Это я допустил ошибку. Напрасно Гэндальф доверял мне. Что мне теперь делать? Боромир поручил мне защиту Минас-Тирита, и того же жаждет мое сердце, но где Кольцо и где его Хранитель? Как мне теперь найти их?

Он стоял едва сдерживая слезы и сжимал руку Боромира. Так и застали его Гимли и Леголас, спустившиеся с западного склона. Гимли держал в руках топор, а Леголас — свой длинный нож. Выйдя на поляну, они остановились в изумлении и горестно склонили головы, ибо им стало ясно, что произошло.

— Увы! — сказал Леголас, подходя к Арагорну. — Мы убили в лесу много орков, но здесь от нас было бы больше пользы. Мы поспешили сюда на звук рога, но, кажется, слишком поздно. Боюсь, вы тяжело ранены.

— Боромир мертв, — ответил Арагорн. — Я же невредим — меня с ним не было. Он пал, защищая хоббитов, пока я находился на вершине.

— Хоббиты! — воскликнул Гимли. — Где они? Где Фродо?

— Не знаю, — устало ответил Арагорн. — Но перед смертью Боромир успел сказать, что орки их связали. Он считал, что хоббиты живы. Я послал его вслед за Мерри и Пиппином, но не спросил, были ли здесь Фродо и Сэм Гэмджи, не спросил… пока не стало слишком поздно. Мне сегодня ничего не удается. Что же теперь делать?

— Прежде всего позаботимся о павшем, — сказал Леголас. — Мы не можем оставить его лежать здесь, среди подлых орков.

— Но надо поторопиться, — добавил Гимли. — Он и сам не захотел бы нас задерживать. Мы должны идти по следу орков, пока есть надежда, что хоть кто-то из наших товарищей жив.

— Но мы не знаем, с ними ли Хранитель Кольца, — заметил Арагорн. — Можем ли мы покинуть его? Разве не следует вначале его поискать? Опять перед нами ужасный выбор!

— Тогда давайте вначале исполним наш долг, — сказал Леголас. — У нас нет ни времени, ни орудий, чтобы достойно похоронить нашего товарища и воздвигнуть над ним курган. Может, просто сделаем насыпь из камней?

— Это трудно и долго, — возразил Гимли. — К тому же здесь нет камней.

— Тогда положим его в лодку вместе с его оружием и оружием сраженных им врагов, — предложил Арагорн. — Мы направим ее к водопадам Рауроса. Пусть примет его Андуин. Река Гондора позаботится о том, чтобы никто не осквернил его кости.


Они быстро обыскали тела орков и сложили их мечи, разбитые шлемы и щиты в одну кучу.

— Смотрите! — воскликнул Арагорн. — Вот след! — Из груды оружия он извлек два ножа с лезвиями в виде длинных листьев, украшенные золотом; поискав еще, он нашел и черные ножны, усыпанные мелким красным жемчугом. — Это не оружие орков! — заметил он. — Их носили хоббиты. Орки, несомненно, ограбили их, но побоялись оставить у себя ножи, зная, откуда они. Это работа западных мастеров, на них заклинания против проклятий Мордора. Что ж, наши друзья остались безоружны. Я возьму эти ножи, — быть может, когда-нибудь удастся вернуть их хозяевам.

— А я, — сказал Леголас, — соберу все стрелы, какие смогу найти, потому что мой колчан пуст.

Он подобрал несколько целых стрел, длиннее обычных орочьих, и тщательно осмотрел их.

А Арагорн, взглянув на убитых, заметил:

— Здесь не все из Мордора. Кое-кто с Севера, из Мглистых гор, насколько я знаю что-то об орках и их племенах. А есть и другие, которых я не знаю. Доспехи у них совсем другие.

Их было четверо — крупных, смуглых орков, косоглазых, толстоногих и большеруких. Вместо обычных кривых коротких сабель орков у них были короткие мечи с широкими лезвиями, а также тисовые луки, размером и формой подобные лукам людей. Щиты их украшал странный герб — рука в центре черного поля, а на шлемах спереди красовалась руна «С» из какого-то белого металла.

— Такой герб мне еще не встречался, — озадачился Арагорн. — Что он означает?

— «С» — это Саурон, — сказал Гимли. — Это понятно.

— Нет, — возразил Леголас. — Саурон не использует эльфийские руны.

— Он и своим настоящим именем не пользуется, — добавил Арагорн. — И белым цветом. Орки, служащие Барад-Дуру, носят знак красного глаза. — Он постоял немного в задумчивости. — Я думаю, «С» — это Саруман, — промолвил он наконец. — Зло овладело Изенгардом, и Запад более не безопасен… Этого и боялся Гэндальф: каким-то образом предатель Саруман узнал о нашем путешествии. Вероятно, он знает и о гибели Гэндальфа. Преследователи из Мории могли избежать стражей Лориэна или обогнули эту землю и пришли в Изенгард другим путем. Орки передвигаются быстро. К тому же у Сарумана много других способов узнавать новости. Помните птиц?

— У нас нет времени разгадывать загадки, — заторопился Гимли. — Давайте унесем Боромира.

— Но потом нам все равно придется их разгадывать, если мы хотим правильно выбрать путь, — ответил Арагорн.

— Может, правильного выбора и нет, — тихо произнес Гимли.

Взяв свой топор, гном срубил несколько ветвей. Их связали тетивами луков и накрыли носилки плащами. На них они отнесли тело своего товарища и добытые им трофеи к берегу. Дорога была короткой, но потрудиться пришлось — Боромир был высоким и крепким.

Арагорн остался возле тела товарища, а Гимли и Леголас поторопились к Парт-Галену. Туда было больше мили. Через некоторое время они вернулись на лодках.

— Странное дело! — сказал Леголас. — На берегу было только две лодки. Третьей мы не нашли.

— А орки там были? — спросил Арагорн.

Следов их мы не обнаружили, — ответил Гимли. — И потом, орки забрали бы или уничтожили все лодки и поклажу.

Они опустили Боромира в лодку, подложив ему под голову свернутый эльфийский плащ. Длинные волосы его они расчесали и распустили по плечам. Его золотой пояс из Лориэна ярко сверкал. Рядом с ним они положили шлем, на колени — обломки меча и разбитый рог, а в ногах — мечи врагов. Затем, прикрепив нос одной лодки к корме другой, спустили их на воду. Лодки печально поплыли вдоль берега, но вскоре их подхватило быстрое течение, и зеленая лужайка Парт-Галена осталась позади. Крутые склоны Тол-Брандира сверкали; был полдень, и, когда они подплыли ближе, впереди заискрилась пена Рауроса. Гром водопада сотрясал безветренный воздух.

С печалью отвязали они погребальную лодку, и она заскользила вниз по течению; Боромир лежал в ней, исполненный мира и покоя. Поток подхватил его, а вторая лодка осталась на месте, удерживаемая веслами. Боромир проплыл мимо, и вскоре лодка его превратилась в черную точку на золотом фоне, а затем и вовсе исчезла. Раурос ревел не умолкая. Река приняла Боромира, сына Дэнетора: не стоять ему больше по утрам на Белой башне Минас-Тирита! Но и много лет спустя в Гондоре рассказывали, как его лодка миновала водопады и вынесла его через Осгилиат и устье Андуина в Великое море.

Некоторое время трое товарищей молчали, глядя ему вслед. Затем Арагорн заговорил.

— Его будут ждать, глядя вдаль с Белой башни, — сказал он, — но он не вернется ни с Моря, ни с Гор.

Потом он медленно запел:

Через Рохан мчится ветер по болотам и полям,

Рыщет ветер по дорогам и печаль приносит нам.

«Что ты видел в дальних странах, что за весть ты мне несешь?

Не встречал ли Боромира на заре иль в свете звезд?» —

«Да, я видел Боромира, он скакал через леса

Там, на Севере суровом, где в тумане небеса». —

«Долго я в унынье горьком с башен Запада глядел,

Не сверкнул ли шлем на солнце, мощный рог не прогудел?»

Затем его сменил Леголас:

Ветер южный зноем дышит средь пустых полей,

Ветер южный, что приносит запахи морей.

«Ты скажи мне, ветер южный, ветер жаркий и сухой,

Не встречал ли Боромира в тех краях, в дали морской?» —

«Не ищи ты Боромира и не спрашивай о нем,

Много рыцарей отважных полегло в краю морском». —

«О, как много, Боромир, на юг путей,

Но никто тебя не видел средь морей…»

И вновь запел Арагорн:

Ветер северный в ворота королевские стучал,

Ветер мрака, ветер стужи, у ворот он завывал.

«Ветер, ветер, свищешь громко ты в лесах,

Не видал ли Боромира на холмах?» —

«Там у Рауроса он лежит, сломан меч его, в бою изрублен щит,

Там он спит у дальних берегов, спит, сраженный стрелами врагов». —

«Боромир, тоской сердца полны, не увидишь ты своей страны,

Но покуда этот мир стоит, будет помнить о тебе Минас-Тирит».

Они развернули лодку и направились против течения к Парт-Галену.

— Восточный ветер вы оставили мне, — заметил Гимли, — но я ничего не скажу о нем.

— Так и должно быть, — сказал Арагорн. — В Минас-Тирите не спрашивают известий у восточного ветра. Что ж, Боромир пустился в дорогу, а теперь и мы должны сделать свой выбор.

Он быстро, но тщательно осмотрел зеленую лужайку, часто наклоняясь к земле.

— Здесь орков не было, — сказал он. — Больше ничего определенного сказать нельзя. Мы здесь так натоптали! Не могу понять, возвращался ли сюда кто-нибудь из хоббитов. — Он вернулся на берег к тому месту, где в реку впадает ручеек. — Вот здесь следы яснее, — объявил он. — Хоббит заходил в воду и вышел из нее; но непонятно, как давно это было.

— Как же вы разгадаете эту загадку? — спросил Гимли.

Арагорн не торопился с ответом. Он вернулся в лагерь и осмотрел поклажу.

— Двух тюков не хватает, — сказал он, — и один из них, несомненно, принадлежит Сэму: он был очень тяжелым и большим. Вот вам и ответ: Фродо уплыл на лодке, и его слуга вместе с ним. Фродо, должно быть, вернулся, пока нас не было. Я встретил Сэма, поднимаясь на холм, и велел ему следовать за мной; но он, как видно, не послушался. Он угадал намерения своего хозяина и вернулся сюда до того, как Фродо уплыл. От Сэма не так легко отделаться!

— Но почему он бросил нас даже не попрощавшись? — спросил Гимли. — Странный поступок!

— Но мужественный, — сказал Арагорн. — Я думаю, Сэм был прав. Фродо не хотел вести с собой в Мордор друзей на верную смерть. Но он знал, что сам должен идти. Что-то случилось после того, как он нас покинул, — что-то, что помогло ему побороть страх и сомнения.

— Может, орки напали на него и он бежал? — предположил Леголас.

— Несомненно, бежал, — подтвердил Арагорн, — но, по-моему, не от орков.

Арагорн не стал говорить, что на самом деле думает о причине внезапного побега Фродо. Последние слова Боромира он надолго сохранил в тайне.

— Что ж, кое-что теперь ясно, — подытожил Леголас. — Фродо по эту сторону Реки нет, значит, только он мог взять лодку. И Сэм — с ним: только он мог взять свой тюк.

— Теперь надо нам выбирать, — сказал Гимли, — взять ли оставшуюся лодку и следовать за Фродо или пойти пешком по следу орков. И на том и на другом пути надежды мало. Драгоценное время потеряно.

— Дайте мне подумать! — сказал Арагорн. — Я должен сделать выбор и переломить злую судьбу этого несчастного дня! — Некоторое время он стоял молча. — Я пойду по следу орков, — сказал он наконец. — Я повел бы Фродо в Мордор и пошел бы с ним до самого конца, но если мы выступим сейчас на поиски, то тем самым обречем пленников на пытки и смерть. Сердце мое на этот раз говорит ясно: судьба Хранителя Кольца больше не в моих руках. Братство сыграло свою роль. Но мы, оставшиеся, не должны покинуть своих товарищей, пока у нас есть силы. Идемте! Мы должны выступить немедленно. Бросим здесь все, без чего можно обойтись. Будем идти днем и ночью.

Они вытащили из воды последнюю лодку и отнесли ее к деревьям. В нее они сложили вещи, в которых не очень нуждались и которые не могли нести с собой. К полудню они покинули Парт-Гален и вернулись на поляну, где пал Боромир. След орков отыскался сразу, большого искусства для этого не потребовалось.

— Никто другой не оставляет таких следов, — сказал Леголас. — Похоже, им в радость топтать и крушить, уничтожать все, что растет, даже если оно не мешает им идти.

— Но, несмотря на это, они ходят быстро и не устают, — заметил Арагорн. — А вскоре нам придется отыскивать их след на твердой голой земле.

— Тогда вперед! — воскликнул Гимли. — Гномы тоже умеют ходить быстро и устают не скорее орков. Но охота будет долгой — они слишком далеко ушли.

— Да, — согласился Арагорн, — нам всем не помешала бы выносливость гномов. Однако, в путь! Есть надежда или нет, мы все равно будем преследовать наших врагов. И горе им, если мы окажемся быстрее! Мы устроим такую охоту, о которой все три народа — эльфы, гномы и люди — будут рассказывать легенды. Итак, в путь, Три Охотника!

Как олень, устремился он вперед. Он летел среди деревьев и вел их за собой, неутомимый и быстрый. Приозерный лес остался позади. Они взбирались по длинным склонам, темневшим на фоне неба, окрашенного алым закатом. Смеркалось. Охотники серыми тенями затерялись в сумерках.



Глава 2

Всадники Рохана

Тьма сгущалась. Туман окутывал деревья и нависал над бледным берегом Андуина, но небо было чистым. Загорелись звезды. Растущая луна поднялась на западе, и тени от скал были черны. Путники подошли к подножию каменных холмов и замедлили шаг: идти по следу стало труднее. Здесь высокогорья Эмин-Муила тянулись с севера на юг двумя неровными холмистыми полосами. Западные склоны круто обрывались вниз, но восточные, изрытые множеством лощин и узких ущелий, оказались более пологими. Всю ночь три товарища шли по этой каменистой земле, взбираясь на вершину первого, самого высокого хребта, чтобы спуститься во тьму глубокой извилистой долины по другую сторону.

Здесь в холодный предрассветный час они немного отдохнули. Луна давно зашла, над ними сверкали лишь звезды. Первые лучи дня еще не показались над темными холмами. На мгновение Арагорн растерялся: след орков вел в долину, но здесь исчезал.

— Куда они свернули, как вы думаете? — спросил Леголас. — К северу, в сторону Изенгарда или Фангорна? Или к югу, чтобы пересечь Энтвош?

— В любом случае к Реке они не пойдут, — ответил Арагорн. — И хотя мощь Рохана уменьшилась, а сила Сарумана возросла, они все же изберут кратчайший путь через земли Рохиррима. Поищем на Севере!

Долина глубокой впадиной извивалась меж холмов, по дну ее среди булыжников протекал ручей. Справа от спутников хмурился утес, слева уходили вдаль большие склоны, тусклые и затененные. Путники прошли около мили на север. Арагорн все время искал след, наклонясь к земле и осматривая все складки и ложбины, уходящие в глубь западного хребта. Леголас шел немного впереди. Неожиданно эльф вскрикнул, остальные подбежали к нему.

— Мы догнали кое-кого из тех, за кем охотимся, — сказал он. — Смотрите.

Они внимательно взглянули на то, что вначале приняли за булыжники, лежащие у подножия холма. На самом деле это оказалась груда тел: пять мертвых орков. Они были изрублены жестокими ударами, а двое обезглавлены. Земля была влажна от их темной крови.

— Вот и еще одна загадка! — сказал Гимли. — Но в темноте мы ничего не поймем, а ждать нельзя.

— Однако это обнадеживает, — заметил Леголас. — Враги орков — вероятно, наши друзья. Кто живет в этих холмах?

— Никто, — ответил Арагорн. — Рохиррим редко приходят сюда, а Минас-Тирит отсюда далеко. Может, какой-то отряд людей оказался тут по неизвестным нам причинам. Но думаю, едва ли.

— Кто же это тогда? — спросил Гимли.

— Должно быть, наши враги привели своих врагов за собой, — ответил Арагорн. — Это северные орки издалека. Среди убитых нет ни одного большого орка с теми странными гербами. Я думаю, произошла ссора — обычное дело для этого подлого народа. Может быть, шел спор о выборе пути.

— Или о пленниках, — предположил Гимли. — Будем надеяться, что они не встретили здесь свой конец.

Арагорн осмотрел землю вокруг, но больше не нашел никаких следов. Они пошли дальше. Небо на востоке побледнело, звезды померкли; медленно разливался серый свет. Немного дальше к Северу путники подошли к оврагу, на дне которого из-под камня вытекал тонкий ручеек, пересекая каменистую тропу. Здесь росло несколько кустов, а по берегам ручья кое-где виднелась трава.

— Наконец-то! — воскликнул Арагорн. — Вот и следы. После ссоры орки пошли вверх по течению ручья.

Преследователи быстро свернули и двинулись по новой дороге. Они приободрились, будто их освежил ночной отдых, и резво прыгали с камня на камень. Наконец они достигли вершины серого холма, и неожиданный порыв холодного утреннего ветра тронул их волосы и всколыхнул плащи.

Обернувшись, они увидели, как за рекой вспыхнули далекие холмы. Занимался день. Красный край солнечного диска показался из-за отрога.

Перед ними на запад простиралась однообразная равнина. Но вот ночные тени развеялись, и мир снова стал разноцветным: зелень плыла над широкими лугами Рохана, белые туманы сверкали в долинах ручьев и рек, далеко слева, лигах в тридцати, сине-фиолетовые Белые горы вздымали свои блестящие черные пики, а венчавшие их сверкающие снежные шапки окрасились розовым цветом утра.

— Гондор! Гондор! — воскликнул Арагорн. — Как бы я хотел взглянуть на тебя вновь в более счастливый час! Но пока моя дорога не лежит на юг, к твоим светлым потокам.

О, Гондор, Гондор!

Ты простер свои обширные пределы

От Моря до Высоких гор,

Где ветер Запада средь Белых башен веет,

Где Древо, освещенное луной,

Повсюду льет свет серебристый свой.

О, стены гордые! И ты, крылатая корона!

                                      О, золотой могучий трон!

О, Гондор, Гондор! Увидим ли Серебряное древо,

И будет ли, как прежде, ветер мчать между

                                    Горами и далеким Морем?

— Идемте! — сказал Арагорн, отворачиваясь от Юга и устремляя взор на Северо-Запад, куда пролегал их путь.

Хребет, на котором стояли товарищи, круто обрывался у самых ног. Внизу, в четырех-пяти милях, проходил широкий неровный выступ, неожиданно заканчивающийся крутым утесом, — это была Восточная стена Рохана. Здесь кончался Эмин-Муил, а дальше, сколько хватало взгляда, тянулись зеленые равнины Рохиррима.

— Смотрите! — воскликнул Леголас, указывая на бледное небо. — Снова этот орел! Он очень высоко! Похоже, он летит от этих земель на Север. Как быстро он мчится! Смотрите!

— Нет, даже мои глаза не могут разглядеть его, мой добрый Леголас! — сказал Арагорн. — Он, должно быть, очень далеко. Интересно, с каким поручением он летит, если это та самая птица, которую я видел раньше? Но зато я вижу кое-что более близкое и важное. Кто-то движется по равнине.

— Их много, — подтвердил Леголас. — Большой отряд продвигается пешком. Но я не могу сказать, кто это. До них не менее двенадцати лиг. На плоской равнине точно оценить расстояние трудно.

— Тем не менее, я думаю, что теперь нам не нужно отыскивать след, — сказал Гимли. — Давайте спустимся в долину.

— Сомневаюсь, что нам удастся найти дорогу короче той, которой воспользовались орки, — добавил Арагорн.

Теперь они шли по следу Врага при свете дня. Казалось, орки спешили изо всех сил. Вновь и вновь преследователи находили потерянные или брошенные вещи: мешки из-под еды, корки, куски твердого черного хлеба, изорванный черный плащ, тяжелый сапог с железной подковкой, разбитой о скалы. След вначале вел на Север по вершине хребта, затем они подошли к ущелью, глубоко врезавшемуся в скалу; по дну его с шумом бежал ручей. В этом узком ущелье неровная тропа, как крутая лестница, спускалась на равнину.

На дне путников неожиданно встретили травы Рохана. Они зеленым морем разливались от самых подножий Эмин-Муила. Ручей исчезал в густых зарослях водяных растений; путники слышали, как он журчит в зеленом туннеле, спускаясь по пологому склону и устремляясь к далеким топям долины Энтвоша.

Казалось, зима осталась позади, на холмах. Воздух здесь был нежнее и теплее, напоенный приятным ароматом, как будто и впрямь началась весна и сок разливался по каждой ветке и листу. Леголас глубоко вздохнул.

— Ах! Запах зелени! — воскликнул он. — Куда лучше всякого сна. Побежали!

— Здесь удобней бежать налегке, — заметил Арагорн. — Пожалуй, мы пойдем быстрей, чем орки с их железными подковами. Может быть, удастся сократить расстояние.

Они двинулись цепочкой, как стая собак, учуявшая добычу. Глаза их засияли оживлением и надеждой. Прямо на Запад вел протоптанный орками широкий след — сладкие травы Рохана почернели там, где проходили орки. Вскоре Арагорн свернул в сторону.

— Стойте! — крикнул он. — Не ходите за мной!

Он быстро побежал направо, в сторону от главного следа: туда вели следы, отделившиеся от главного пути, — следы маленьких необутых ног. Однако вскоре их перекрыли следы орков, также шедшие от главного следа. Потом все следы резко повернули обратно и затерялись на общей тропе. В самой дальней точке Арагорн наклонился и поднял что-то из травы, потом бегом вернулся к своим спутникам.

— Да, — сказал он, — следы совершенно ясны: это следы хоббита. Я думаю, Пиппина. Он меньше Мерри. И взгляните на это!

В его руке что-то блеснуло под лучами солнца: только что распустившийся буковый лист, такой прекрасный и необычный в этой безлесной долине.

— Брошь с эльфийского плаща! — воскликнули одновременно Гимли и Леголас.

— Листья Лориэна зря не падают, — заметил Арагорн. — Это знак для тех, кто идет по следу. Я думаю, именно с этой целью Пиппин убежал в сторону.

— Значит, Пиппин жив! — обрадовался Гимли. — А кроме того — в сознании да и на ногах держится. Это утешает — мы преследуем орков не напрасно.

— Будем надеяться, что он не слишком уж дорого заплатил за свою храбрость, — сказал Леголас. — Идемте! Быстрей! Мысль о том, что этих веселых малышей гонят, как скот, жжет мне сердце.

Солнце высоко поднялось и уже начало медленно клониться к закату. Легкие облака надвинулись с Моря на далеком Юге, но ветер вскоре унес их. Солнце садилось. Тени росли. Охотники продолжали свой путь. Прошел целый день после гибели Боромира, и орки все еще намного опережали преследователей. На равнине их не было видно.

Когда опустился ночной мрак, Арагорн остановился. Лишь два раза за весь день они недолго отдыхали, и теперь двенадцать лиг отделяло их от Восточной стены, у которой они стояли на рассвете.

— Снова перед нами трудный выбор, — проговорил Арагорн. — Будем ли мы отдыхать ночью или пойдем, пока у нас еще есть силы и воля?

— Если мы ляжем спать, а враги отдыхать не будут, они оставят нас далеко позади, — сказал Леголас.

— Но ведь даже орки должны делать привалы? — спросил Гимли.

— Орки редко открыто ходят под солнцем, но эти решились, — сказал Леголас. — А уж ночью они едва ли станут отдыхать.

— Но если мы пойдем ночью, мы можем потерять их след, — возразил Гимли.

— След прямой и не отклоняется ни вправо, ни влево, насколько я вижу, — не соглашался с ним Леголас.

— Может, я и смог бы вести вас во тьме, — попытался внести ясность Арагорн, — но если они свернут в сторону, завтра днем снова отыскать их след будет непросто.

— К тому же, если они свернут, мы поймем это только днем, — добавил Гимли. — Если пленникам удастся бежать или отряд разделится и наших друзей уведут на Восток, к Великой реке, к Мордору, мы пройдем мимо и никогда не узнаем об этом.

— Верно, — подтвердил Арагорн. — Но если я правильно прочел следы, орки Белой Руки победили и весь отряд движется теперь к Изенгарду.

— И все же трудно судить, что они решат, — засомневался Гимли. — И как быть, если пленники решатся бежать? Во тьме мы бы не заметили след, который привел к броши.

— Орки после этого случая удвоят бдительность, а пленники еще больше устанут, — возразил Леголас. — Они больше не смогут бежать, если только мы не поможем им. Как это сделать, пока не знаю, но вначале надо их догнать.

— Я — гном, и не самый слабый из нашего рода. Я много путешествовал. И все-таки даже я не могу пробежать всю дорогу до Изенгарда без остановок, — сказал Гимли. — Мое сердце тоже горит, и я хочу как можно быстрее выступить в путь, но сначала я должен хоть немного отдохнуть. А если уж мы должны отдохнуть, то лучше всего сделать это ночью.

— Я ведь говорил, что выбрать будет нелегко, — заметил Арагорн. — На чем же мы остановимся?

— Вы наш предводитель, — сказал Гимли, — и опытный Следопыт. Вам и выбирать.

— Сердце мое велит идти дальше, — высказал свое мнение Леголас. — Но мы должны держаться вместе. Я соглашусь с вашим решением.

— Вы предоставляете делать выбор неудачнику, — промолвил Арагорн. — С тех пор как мы прошли Аргонат, я принимаю одно неверное решение за другим. — Он замолчал, глядя на Север и Запад в надвигающуюся ночь. — Мы не пойдем в темноте, — продолжил он наконец. — По-моему, слишком велика опасность потерять след или пропустить что-то важное. Если бы луна была достаточно яркой! Но, увы! Луна рано заходит, и она еще молодая и бледная.

— К тому же сегодня ночью облачно, — пробормотал Гимли. — Если бы госпожа подарила нам свет, который она дала Фродо!

— Этот подарок сослужит ему лучшую службу, — возразил Арагорн. — На него возложена великая миссия. Наши же задачи — всего лишь незначительный эпизод в истории великих деяний. Может быть, наша погоня вообще напрасна и мы не в силах ни ухудшить, ни улучшить положение. Ну вот, я и сделал выбор. Давайте получше используем время!

Он a на землю и тут же уснул, потому что не спал с ночи, проведенной в тени Тол-Брандира. Незадолго до рассвета он проснулся и встал. Гимли продолжал спать, но Леголас стоял, глядя на Север во тьму, задумчиво и молчаливо, как молодое дерево в безветренную ночь.

— Они далеко, — печально обратился он к Арагорну. — Сердце мое чувствует, что они не отдыхали этой ночью. Только орел смог бы догнать их теперь.

— И все же мы должны идти за ними, — сказал Арагорн. Наклонившись, он разбудил гнома. — Пора! Мы должны идти. След остывает!

— Но еще темно, — осторожно произнес Гимли. — Даже Леголас с вершины холма не сумеет разглядеть их до восхода солнца.

— Боюсь, я не увижу их ни с холма, ни с равнины, ни под луной, ни под солнцем, — отозвался Леголас.

— Там, где бессильно зрение, может помочь звук земли, — сказал Арагорн. — Земля должна стонать под их тяжелыми ногами.

Он растянулся на земле, прижался ухом к дерну и лежал неподвижно так долго, что Гимли решил, что он потерял сознание либо снова уснул. Наступил рассвет, вокруг них медленно разливалось серое зарево. Наконец Арагорн встал, и теперь друзья смогли разглядеть его лицо; оно было бледным и мрачным.

— Голос земли неясен, — пояснил он. — На много миль вокруг нас нет никаких путников. Слаб и далек звук шагов наших врагов. Но громко слышен цокот копыт. Я понял, что слышал их даже во сне и они тревожили мои сновидения — лошади, скачущие на Запад. Но теперь они еще дальше от нас и направляются на Север. Что там случилось?

— Идемте! — воскликнул Леголас.

Так начался третий день погони. Час за часом преследователи то шли, то бежали под облаками и под солнцем, и никакая усталость не могла укротить сжигавший их огонь. Они почти не разговаривали. Они проходили по пустынным местам, теряясь в своих эльфийских плащах на фоне серо-зеленых полей; даже в самый полдень ничей взор, кроме острого глаза эльфов, не мог бы заметить их, пока они не оказались бы совсем рядом. Часто они благодарили про себя Владычицу Лориэна за подарок — лембас, который можно было есть даже на бегу.

Весь день след врагов вел прямо на Северо-Запад, нигде не сворачивая и не прерываясь. В конце дня начался длинный безлесный подъем, ведший к цепи низких горбатых холмов. След орков стал менее отчетлив, когда свернул на Север, к этим холмам, — земля здесь была тверже, а трава ниже. Далеко слева серебряной нитью на зеленом фоне извивалась река Энтвош. Арагорн то и дело удивлялся, почему они не видят ни следа зверя, ни человека. Рохиррим теперь обитали большей частью далеко на юге, в лесистых предгорьях Белых гор, скрытых туманом и облаками; однако раньше Повелители лошадей пасли здесь, в северо-восточной части своего королевства, большие стада, и тут часто встречались пастухи, жившие в палатках даже зимой. Но теперь местность была пустынна, и повсюду царило молчание, не вызывающее, впрочем, мыслей о мире.

В сумерках охотники снова остановились. Теперь дважды по двенадцать лиг прошли они по равнинам Рохана, и стена Эмин-Муила потерялась в дымке на Востоке. Молодая луна блестела в туманном небе, но давала мало света, а звезд и вовсе не было видно.

— Напрасно мы сделали привал, — сказал Леголас. — Орки бежали, как будто сам Саурон подстегивал их хлыстами. Боюсь, они успели добраться до Леса и темных холмов и уже идут в тени деревьев.

Гимли скрипнул зубами:

— Горький конец всем нашим надеждам и трудам.

— Надеждам — может быть, но не трудам, — возразил Арагорн. — Мы не повернем назад… Но я устал. — Он обернулся, взглянув назад, на пройденный путь. — Что-то странное в этой земле, не нравится мне эта тишина. И даже эта бледная луна мне не нравится. Звезд не видно; я устал, как никогда в жизни, как ни один Следопыт не уставал, идя по следу. Чья-то злая воля ведет наших врагов, а в наши сердца вселяет усталость.

— Верно! — воскликнул Леголас. — Я это чувствую с того момента, как мы спустились со стены Эмин-Муила. Эта злая воля — перед нами, а не позади. — И он указал на равнины Рохана, простершиеся на темнеющем западе под полумесяцем луны.

— Саруман! — пробормотал Арагорн. — Нет, он не заставит нас повернуть назад! Однако нам придется еще раз остановиться. Смотрите, даже луна зашла за облако. Но с рассветом мы двинемся дальше, на Север.



Как обычно, первым встал Леголас.

— Проснитесь! Проснитесь! — восклицал он. — Красный рассвет! Что-то странное поджидает нас на краю Леса. Доброе или злое, я не знаю, но я слышу зов. Вставайте!

Остальные вскочили и тотчас двинулись дальше. Медленно приближались холмы; путники добрались до них за час до полудня. Зеленые склоны убегали прямо на Север. Земля под ногами была сухой, а трава невысокой; от Реки, слабо просвечивающей сквозь густые заросли тростников и камыша, охотников отделяло примерно десять миль. Чуть к западу от южного склона располагался большой круг, где трава была вытоптана множеством ног. От него снова уходил след орков, поворачивая на Север через предгорья. Арагорн остановился и внимательно осмотрел следы.

— Они здесь немного отдохнули, — заметил он, — но эти последние следы очень старые. Боюсь, Леголас, ваше сердце говорило правду: прошло трижды по двенадцать часов с тех пор, как на этом месте стояли орки. Если они и дальше шли с такой скоростью, то вчера на закате они достигли границ Фангорна.

— Ни на Севере, ни на Западе ничего не видно. Только трава тонет в дымке, — тревожился Гимли. — Увидим ли мы Лес, если взберемся на Холмы?

— Он еще очень далеко, — ответил Арагорн. — Если я правильно помню, эти склоны тянутся лиг на восемь к Северу, потом сворачивают на северо-запад, к Энтвошу, а дальше еще остается около пятнадцати лиг.

— Что ж, идемте, — сказал Гимли. — Не надо думать о милях. А все-таки шлось бы легче, будь на сердце легко.

Солнце уже садилось, когда череда холмов осталась позади. Много часов путники шли без отдыха. Теперь они двигались медленно, и Гимли горбился от усталости. И в труде, и в пути гномы тверды как камень, но бесконечная погоня начала сказываться и на нем, когда надежда покинула его сердце. Арагорн шел следом, угрюмый и молчаливый, снова и снова наклоняясь и осматривая след. Только Леголас ступал легко, как всегда; ноги его, казалось, едва касались земли, не оставляя даже следов; иного пропитания, кроме эльфийского хлеба, ему не требовалось, а спал он, если это можно назвать сном, даже на ходу и с открытыми глазами, блуждая мыслями в причудливом мире эльфийских сновидений.

— Поднимемся на тот зеленый Холм! — сказал он.

Путники вскарабкались по длинному склону и оказались на вершине. Этот Холм, круглый и гладкий, стоял одиноко у северной оконечности гряды. Солнце закатилось, и уже сгущались вечерние тени. Путники остались одни в сером бесформенном мире. Только далеко на Северо-Западе на фоне угасающего света виднелась более густая тьма — Мглистые горы и Лес у их подножия.

— Ничего не видно, и куда идти — непонятно, — ворчал Гимли. — Придется снова остановиться и переждать ночь. Холодает!

— Ветер северный, от снегов, — пояснил Арагорн.

— А утром был восточный, — заметил Леголас. — Отдыхайте, если можете. Но не отчаивайтесь. Неизвестно, что будет завтра. Утро вечера мудренее.

— С того времени, как мы пустились в погоню, утро наступало уже трижды, — возразил Гимли.

Ночь была холодной. Арагорн и Гимли спали беспокойно; просыпаясь, они видели Леголаса — тот стоял рядом с ними или бродил взад-вперед, тихонько напевая что-то на своем языке. Так прошла ночь. Вместе смотрели они, как медленно занимается рассвет в небе, теперь чистом и безоблачном. Ветер с Востока и развеял туман; в резком свете перед ними открылась мрачная обнаженная местность.

Впереди и на Востоке виднелись ветреные нагорья Рохана, которые уже мелькнули перед ними много дней назад от Великой реки. К Северо-Западу простирался темный лес Фангорна, в десяти лигах начинались его тенистые окраины, а дальше он терялся в голубоватой дымке. Еще дальше, как бы плавая в сером облаке, видна была высокая вершина Метедраса, последнего пика Мглистых гор. Из Леса навстречу им выбегал Энтвош; здесь он сужался, и течение его становилось быстрым, а берега густо заросли кустарником. След орков поворачивал от склонов к Реке.

Арагорн посмотрел на Реку и перевел взгляд на Лес. Заметив на зеленом фоне быстро движущееся темное пятно, он упал на землю и внимательно прислушался. Леголас, стоящий рядом с ним, заслонил тонкой рукой от света свои яркие эльфийские глаза. Он увидел не пятно, не тень, а маленькие фигурки всадников. Острия их копий блестели в утреннем свете, как слабые звезды, которых не различает смертный взгляд. Далеко впереди темный столб дыма поднимался тонкими извивающимися кольцами.

Было тихо, и Гимли слышал, как шуршит в траве ветер.

— Всадники! — воскликнул Арагорн, вскакивая на ноги. — Множество Всадников на быстрых конях приближаются к нам.

— Да, их больше ста, — уточнил Леголас. — Желты их волосы и ярки копья. Их предводитель очень высок.

Арагорн улыбнулся:

— Остры глаза эльфов.

— Ничего подобного. До них не больше пяти лиг, — парировал Леголас.

— Пять лиг или одна, — вздохнул Гимли, — мы не можем спрятаться от них на этой голой равнине. Будем ли мы ждать их или продолжим путь?

— Будем ждать, — решил Арагорн. — Я устал, а охота наша не удалась. По крайней мере, другие легко опередили нас: эти всадники возвращаются по следу орков. Мы можем получить от них новости.

— Или копья, — заметил Гимли.

— У них три лошади без всадников, но хоббитов среди них я не вижу, — сказал Леголас.

— Я не сказал, что мы узнаем хорошие новости, — заметил Арагорн. — Но хорошие они или дурные, мы будем ждать их здесь…

Три товарища покинули вершину холма, где их легко было заметить на фоне бледного неба. Немного спустившись, они остановились и, закутавшись в плащи, сели рядом на траве. Время тянулось медленно и тяжело. Дул резкий пронзительный ветер. Гимли чувствовал беспокойство.

— Что вы знаете об этих всадниках, Арагорн? — спросил он. — Не внезапной ли смерти мы здесь дожидаемся?

— Я бывал среди них, — ответил Арагорн. — Они горды и упрямы, но сердце у них правдивое; они великодушны в мыслях и деяниях; храбры, но не грубы, мудры, но учености не знают; они не пишут книг, но поют много песен, как пели дети людей до пришествия Темных лет. Но я не знаю, что произошло здесь позже, не знаю, как ведут себя рохиррим, оказавшись между предателем Саруманом и угрозой, исходящей от Саурона… Они издавна были друзьями людей Гондора, хотя и не похожи на них. Давным-давно, в забытые годы, их привел с Севера Эорл Юный, и они скорее сродни людям Берда из Дейла и Беорнингам из Леса; среди тех тоже много высоких и красивых людей, как и среди всадников Рохана. По крайней мере, орков они не любят.

— Но Гэндальф говорил, будто они платят дань Мордору, — сказал Гимли.

— Я верю в это не больше, чем Боромир, — ответил Арагорн.

— Скоро мы узнаем правду, — заметил Леголас. — Они приближаются.

Наконец даже Гимли услышал отдаленный топот копыт. Всадники, двигаясь по следу, свернули от Реки и скакали к склонам. Они неслись как ветер.

До путников доносились возгласы чистых, сильных голосов. Вот всадники приблизились с шумом, подобным грому, и передний промчался у подножия Холма, ведя отряд на юг по западному краю склонов. За ним скакали остальные — длинная череда одетых в кольчуги всадников, быстрых, сияющих и прекрасных.

Лошади были крупные, сильные и породистые; их серая шерсть блестела, длинные хвосты развевались на ветру, а гривы были туго заплетены. Всадники были им под стать: высокие, с длинными ногами и руками; их волосы, бледно-желтые, выбивались из-под легких шлемов и были заплетены в косы; лица их были строги и серьезны. В руках они держали длинные копья из ясеня, раскрашенные плащи и щиты были заброшены за спины, а на поясе у каждого висел длинный меч.

Парами скакали они мимо; и хотя время от времени кто-нибудь из них поднимался в стременах и всматривался вперед или по сторонам, они, казалось, не замечали троих странников, сидевших молча и следивших за ними. Отряд уже почти проскакал мимо, когда Арагорн внезапно встал и громко воскликнул:

— Какие новости с Севера, всадники Рохана?

Поразительно быстро и умело всадники остановили лошадей и повернули, рассыпавшись. Вскоре три товарища обнаружили, что вокруг них смыкается кольцо; всадники были и перед ними, и по сторонам, и сзади. Арагорн стоял молча, а остальные двое сидели, не двигаясь, и гадали, как повернутся события.

Без слов, без крика всадники неожиданно остановились. Лес копий был направлен на незнакомцев; некоторые всадники держали в руках луки, и стрелы уже лежали на тетивах. Потом один из них, высокий человек, гораздо выше остальных, выехал вперед; с макушки его шлема свисал конский хвост. Он приблизился, и острие его копья оказалось в футе от груди Арагорна. Арагорн не шевельнулся.

— Кто вы и что вы делаете в этой земле? — спросил всадник на общем языке Запада; речь его по манере и тону напоминала речь Боромира, уроженца Гондора.

— Я — Скороход, — ответил Арагорн. — Я приехал с Севера. Я преследую орков.

Всадник соскочил с лошади. Отдав коня другому, он извлек меч и встал лицом к лицу с Арагорном, пристально и не без удивления разглядывая его. Наконец он заговорил снова.

— Вначале я подумал, что вы сами орки, — сказал он, — но теперь вижу, что это не так. Вы плохо знаете орков, если решились на такую погоню. Они быстры и хорошо вооружены, и их много. Вместо охотников вы стали бы добычей, даже если сумели бы догнать их. Но в вас есть что-то странное, Скороход. — Он снова оглядел своими острыми глазами Следопыта. — Это не имя человека. И одежда ваша слишком странная. Откуда вы взялись? Выпрыгнули из травы? Как вы скрылись от нашего взгляда? Вы эльфы?

— Нет, — ответил Арагорн. — Только один из нас эльф — Леголас из Лесного королевства в отдаленном Чернолесье. Но мы пришли через Лотлориэн, и с нами — дары и милости его Владычицы.

На мгновение в глазах всадника удивление вспыхнуло с новой силой, но тотчас взор его стал холодным.

— Значит, в Золотом лесу и впрямь правит Владычица, о которой говорится в старых сказках! — воскликнул он. — Говорят, мало кто может избежать ее чар. Странные времена настали! Но если вы снискали ее расположение, значит, вы тоже маги и чародеи? — Он повернулся и холодно взглянул на Леголаса и Гимли. — Почему вы молчите? — спросил он их.

Гимли встал и прочно расставил ноги, руки его ухватили рукоять топора, глаза блеснули.

— Скажите мне свое имя, хозяин лошадей, и я скажу вам свое, — ответил он.

— Что касается этого, — сказал всадник и поглядел сверху вниз на гнома, — то чужестранец должен назвать себя первым. Но так уж и быть. Я Эомер, сын Эомунда, третий Маршал Риддермарка.

— Тогда слушайте меня, Эомер, сын Эомунда, третий Маршал Риддермарка! Гимли, гном, сын Глоина, должен предостеречь вас от глупых слов. Вы дурно говорите о той, чья красота превышает ваше понимание, и лишь слабый разум может служить вам оправданием.

Глаза Эомера сверкнули, люди Рохана гневно заговорили друг с другом и придвинулись ближе, нацелив копья.

— Я срубил бы вам голову вместе с бородой, господин гном, не будь она так низко от земли, — стал угрожать Эомер.

— Он не один, — молниеносно отреагировал Леголас, натягивая лук и накладывая стрелу на тетиву. — Вы умрете прежде, чем успеете нанести удар.

Эомер поднял меч, и все могло бы окончиться плохо, но Арагорн быстро стал между ними и поднял руку.

— Прошу прощения, Эомер! — воскликнул он. — Когда вы будете знать больше, чем сейчас, вы поймете, почему разгневали моих товарищей… Мы не несем зла Рохану — ни его людям, ни лошадям. Не выслушаете ли вы наш рассказ, прежде чем ударить?

— Выслушаю, — сказал Эомер, опуская меч. — Но чужеземцы в Риддермарке проявили бы мудрость, если бы в наши сомнительные времена были менее высокомерны. Вначале назовите мне свое истинное имя.

— Вначале скажите, кому вы служите, — потребовал Арагорн. — Вы друзья или враги Саурона, Властелина Тьмы из Мордора?

— Я служу только Повелителю Марки, королю Теодену, сыну Тенгела, — ответил Эомер. — Мы не служим власти Черной земли, но мы и не в открытой войне с ней; и если вы бежите от нее, то лучше вам оставить эту землю. На всех наших границах неспокойно, и мы под угрозой, хотя мы хотим только свободы, хотим жить, как жили раньше, оставаясь самими собой, не служа иноземцам, добрым или злым. В лучшие времена мы с радостью встречали гостей, но сейчас непрошеный чужеземец увидит, что мы быстры и жестоки. Кто вы? Кому вы служите? По чьему приказу вы охотитесь за орками в нашей земле?

— Я никому не служу, — ответил Арагорн Эомеру, — но слуг Саурона я преследую в любых землях. Мало кто из смертных знает об орках больше меня. Орки, которых мы преследуем, захватили двух наших товарищей. В таком крайнем случае человек, у которого нет лошади, пойдет пешком и не будет просить разрешения идти по следу. Не будет он считать и головы своих врагов, разве что мечом. Я не безоружен.

Арагорн распахнул плащ. Эльфийская одежда блеснула, и яркое лезвие Андурила засияло, как внезапная вспышка пламени.

— Эарендил! — воскликнул он. — Я Арагорн, сын Араторна, меня называют Элессар, эльфийский камень, Дунадан, потомок Исилдура, сына Элендила, из Гондора. Вот меч, который был разбит и скован вновь. Поможете вы мне или нет? Выбирайте быстро!

Гимли и Леголас в изумлении глядели на своего товарища: таким они его никогда не видели. Казалось, он стал выше ростом, в то время как Эомер съежился; в лице Арагорна они увидели отражение власти и могущества каменных королей. На мгновение Леголасу показалось, что белое пламя сверкает на челе Арагорна, как сияющая корона.

Эомер отступил на шаг назад и с благоговейным страхом посмотрел на него, а потом опустил взгляд.

— Действительно, необычные времена, — пробормотал он. — Сны и легенды оживают на глазах. Поведайте мне, господин, — сказал он, — что привело вас сюда? И каково значение ваших темных слов? Уже давно Боромир, сын Дэнетора, отправился на поиски ответа, и лошадь, которую мы дали ему, вернулась без всадника. Какая судьба привела вас с Севера?

— Судьба, которую мы выбрали сами, — ответил Арагорн. — И можете передать Теодену, сыну Тенгела: война ожидает его, война с Сауроном. Никто не может жить сейчас так, как жил раньше, и мало кто может сохранить то, что называет своим. Но об этих великих делах мы поговорим позже. Если будет возможность, я сам явлюсь к королю. Теперь у меня срочное дело, и я прошу вас помочь или, по крайней мере, сообщить новости. Вы слышали, что мы преследуем орков, захвативших наших друзей. Что вы можете сказать нам?

— Что вам не нужно больше их преследовать, — сказал Эомер. — Орки уничтожены.

— А наши друзья?

— Мы не видели никого, кроме орков.

— Это странно, — сказал Арагорн. — Обыскивали ли вы убитых? Не было ли тел, не похожих на тела орков? Они должны быть маленькими, детьми, на ваш взгляд; они не обуты, а одеты в серое.

— Там не было ни гномов, ни детей, — ответил Эомер. — Мы пересчитали всех убитых, собрали все оружие, потом сложили тела и сожгли их, как полагается по нашему обычаю. Пепел все еще дымится.

— Мы говорим не о детях и не о гномах, — сказал Гимли. — Наши друзья — хоббиты.

— Хоббиты? — удивился Эомер. — А кто это? Странное название.

— Странное название странного народа, — сказал Гимли. — Они очень дороги нам. Вероятно, вы слышали в Рохане слова, обеспокоившие Минас-Тирит. Они говорили о невысокликах. Эти хоббиты и есть невысоклики.

— Невысоклики! — рассмеялся всадник, стоявший рядом с Эомером. — Невысоклики! Это же маленькие человечки из старых песен и сказок Севера! Мы перенеслись в легенду или ходим по нашей зеленой земле среди бела дня?

— Возможно, и то и другое, — спокойно ответил ему Арагорн. — Ибо не мы, а те, кто придет за нами, сочинит легенды о наших днях. Зеленая земля, говорите вы? О ней тоже сложено немало легенд, хоть вы и ходите по ней среди бела дня.

— Время не ждет, — сказал всадник, не обратив внимания на слова Арагорна. — Мы должны торопиться на Юг, господин. Оставим этих чужаков с их выдумками. Или свяжем их и отвезем к королю?

— Спокойно, Эостен! — прикрикнул Эомер на своем языке. — Оставь меня ненадолго. Пусть эоред соберется на дороге и готовится скакать к Энтвейду.

Эостен, бормоча что-то, отошел и заговорил с остальными. Затем все они отъехали дальше, оставив Эомера наедине с тремя товарищами.

— Все сказанное вами очень странно, Арагорн, — сказал Эомер. — Но вы говорите правду, это ясно; люди Марки не лгут, потому их тоже нелегко обмануть. Однако вы не сказали всего. Не расскажете ли поподробнее о своем деле, чтобы я мог принять решение?

— Я вышел из Имладриса, как его называют в старых сказаниях, много недель назад, — ответил Арагорн. — Со мной был Боромир из Минас-Тирита. Я должен был вместе с ним идти в город его отца Дэнетора и помочь его народу в войне против Саурона. Но у отряда, с которым я путешествовал, было другое дело. О нем я не могу говорить вам сейчас. Нашим предводителем был Гэндальф.

— Гэндальф! — воскликнул Эомер. — Гэндальф Серый известен в Марке, но я должен предупредить вас, что его имя больше не служит залогом королевского расположения. Он много раз на памяти людей бывал гостем в нашей земле, приходя по своей воле. Он предвестник странных происшествий; некоторые говорили, что он приносит с собой зло.

И действительно, последний раз он появился летом, и с тех пор все дела пошли плохо. Начались неприятности с Саруманом. До того времени мы считали Сарумана своим другом, но Гэндальф пришел и предупредил нас о том, что Изенгард готовит внезапное нападение. Он сказал, что сам был пленником в Ортханке и с трудом бежал оттуда, и попросил нашей помощи. Но Теоден не пожелал его слушать, и Гэндальф ушел. Не произносите имя Гэндальфа громко в присутствии Теодена! Он разгневан. Ведь Гэндальф взял коня по кличке Обгоняющий Тень, лучшего из королевских коней, предводителя меаров, на котором может ездить только Повелитель Марки. Его предком был великий конь Эорла, знавший человеческую речь. И семь ночей назад Обгоняющий Тень вернулся, но король по-прежнему в гневе, потому что конь одичал и никого к себе не подпускает.

— Значит, Обгоняющий Тень нашел путь с далекого Севера, потому что там он расстался с Гэндальфом, — заключил Арагорн. — Но, увы! Гэндальф не будет больше ездить на нем! Он упал в темную пропасть в подземельях Мории и не выйдет оттуда.

— Это плохая новость, — расстроился Эомер, — по крайней мере для меня и многих, хотя и не для всех, как вы увидите, прибыв к королю.

— Эта новость печальней, чем может показаться жителям этой земли, хотя не пройдет и года, как все поймут это, — заключил Арагорн. — Но когда падает великий, меньшие должны продолжать путь. Мне пришлось вести наше Братство на долгом пути из Мории. Мы прошли через Лориэн — хорошо бы вам узнать правду об этой земле, прежде чем говорить о ней, — и потом спустились по Великой реке до водопада Рауроса. Здесь Боромир был убит теми самыми орками, которых вы уничтожили.

— Ваши новости — сплошное горе! — в отчаянии воскликнул Эомер. — Эта смерть — большая потеря для Минас-Тирита и для всех нас. Это был достойный человек! Он редко бывал в Марке, потому что большей частью вел войны на восточных границах; но я его видел. Он показался мне больше похожим на быстрых сынов Эорла, чем на ваших гондорцев; он стал бы вождем своего народа, когда пришло бы время. Но мы не получали никаких сообщений об этом горе из Гондора. Когда он погиб?

— Сегодня четвертый день с его смерти, — ответил Арагорн, — и вечером того же дня мы выступили из тени Тол-Брандира.

— Пешком? — воскликнул Эомер.

— Да, как вы нас видите.

В глазах Эомера отразилось крайнее удивление.

— Скороход — неподходящее имя для вас, сын Араторна, — сказал он. — Я назвал бы вас крылоногим. О деяниях трех друзей должны петь во многих землях. Сорок пять лиг прошли вы до того, как кончился четвертый день! Сильны потомки Элендила! А теперь, господин, что вы посоветуете мне делать? Я должен как можно быстрее вернуться к Теодену. В присутствии своих людей я вынужден говорить осторожно. Верно, что мы еще не вступили в открытую войну с Черной землей и у трона короля стоят трусливые советчики. Но война приближается. Мы не можем отказаться от старого союза с Гондором, и, если Гондор будет воевать, мы поможем ему. Так говорю я и те, кто меня поддерживает. Моя область, область третьего Маршала, — это Восточная Марка, и я отогнал все табуны и стада, отвел их за Энтвош; здесь остались только сторожевые посты, отряды и быстрые разведчики.

— Значит, вы не платите дань Саурону? — спросил Гимли.

— Не платим и никогда не будем, — ответил Эомер с гневным блеском в глазах, — хотя до меня доходили слухи о том, что кто-то распространяет эту ложь. Несколько лет назад Повелитель Черной земли пожелал за большую цену купить у нас лошадей, но мы отказали ему, потому что он использует животных для злых дел. Тогда он послал в набеги орков, и те стали уводить у нас лошадей, выбирая всегда черных, которых теперь осталось мало. Потому-то наша ненависть к оркам возросла. Но сейчас главная наша забота — Саруман. Он объявил себя Повелителем всех этих земель, и между нами много месяцев шла война. Он взял к себе на службу орков, и волчьих всадников, и злых людей, он закрыл для нас проход, так что мы осаждены с Востока и с Запада. Плохо иметь дело с таким врагом: он хитрый волшебник и умеет принимать множество обликов. Говорят, он ходит тут и там, в облике старика в плаще с капюшоном, очень похожий на Гэндальфа, как вспоминают теперь многие. Его шпионы пролезают в каждую щель, а его птицы злыми вестниками непрестанно кружат в небе. Я не знаю, чем все это кончится, потому что сердце мое говорит: друзья Сарумана живут не только в Изенгарде. Но когда вы придете в дом короля, сами увидите. Или вы не пойдете? Я, может, зря надеюсь, что вы посланы мне в помощь в минуту сомнения и нужды?

— Я приду, когда смогу, — сказал Арагорн.

— Идемте сейчас! — не унимался Эомер. — Потомок Элендила будет сильной поддержкой сыновьям Эорла в злую минуту. На Западе уже сейчас идут сражения, и, боюсь, они плохо кончатся для нас. В этот северный поход я отправился без королевского разрешения, и в мое отсутствие его дом остался с малой охраной. Но три ночи назад разведчики сообщили мне, что видели отряд орков, спускавшийся с Восточной стены; они сказали, что у некоторых из них были значки Сарумана. Я заподозрил, что случилось то, чего я больше всего боялся: что заключен союз между Ортханком и башней Тьмы. Поэтому я погнал свой эоред, людей из моей Марки; мы догнали орков перед наступлением ночи два дня назад у границ Энтского леса. Тут мы окружили их и вчера на рассвете дали бой. Я потерял пятнадцать своих людей и двенадцать лошадей. Увы! Орков оказалось больше, чем мы рассчитывали. К ним присоединились и другие, пришедшие с Востока через Великую реку. Вы легко разглядите их след немного севернее от этого места. И еще другие орки пришли из Леса. Большие орки, тоже со знаком Белой Руки Изенгарда. Эти сильнее и злее всех.

Тем не менее мы покончили с ними. Но мы слишком долго были в отъезде. Нужно торопиться. Пойдете ли вы с нами? Вы видите — у нас есть лишние лошади. И есть работа для мечей. Мы найдем работу и для топора Гимли и лука Леголаса, если они простят мои резкие слова, касающиеся владычицы Леса. Я говорил так, как говорят люди моей земли, и я с радостью узнаю о ней больше.

— Благодарю вас за эти прекрасные слова, — промолвил Арагорн, — сердце мое жаждет идти с вами, но я не могу покинуть своих друзей, пока остается надежда.

— Надежды нет, — сказал Эомер. — Вы не найдете своих друзей на Севере.

— Но они не остались сзади. Мы нашли ясный знак недалеко от Восточной стены: по крайней мере один из них был еще жив. А между Стеной и этим местом мы не нашли других следов. Никто не сворачивал от главного следа, если только мое искусство мне не изменило.

— Тогда что же стало с ними?

— Не знаю. Их могли убить и сжечь вместе с орками; но вы говорите, что это не так. Я могу только предположить, что их увели в Лес до начала битвы, может быть, еще до того, как вы окружили своих врагов. Можете ли вы поклясться, что никто не выскользнул из ваших сетей таким образом?

— Я могу поклясться, что ни один орк не сбежал после того, как мы увидели их, — заверил Эомер. — Мы достигли окраины Леса раньше их, и если после этого кому-то и удалось выскользнуть из нашего окружения, то только не орку; такое существо должно обладать способностями эльфов.

— Наши друзья одеты так же, как и мы, — возразил Арагорн, — а вы прошли мимо нас при свете дня.

— Об этом я забыл, — озадачился Эомер. — Трудно быть уверенным в чем-то среди подобных чудес. Весь мир становится необыкновенным. Эльф в компании с гномом путешествуют по нашим степям; можно говорить с Владычицей Леса и остаться в живых; и меч, который был сломан еще до того, как отцы наших отцов приехали в Марку, снова возвращается к войне! Как может человек решить, что делать в такие времена?

— Но добро и зло остались прежними, — сказал Арагорн. — Они все те же у гномов, эльфов и людей. Дело человека — различать их и в Золотом лесу, и в собственном доме.

— Это верно, — согласился Эомер. — Я не сомневаюсь ни в вас, ни в том, чего жаждет мое сердце. Но я не могу делать все, что хочу. Наш закон не позволяет чужеземцам свободно разъезжать по нашим полям, и только король может дать такое разрешение… Этот закон стал особенно строг в наши опасные дни. Я прошу вас добровольно пойти со мной, но вы не хотите. Но ведь не могу же я бросить сто человек в битву против троих!

— Не думаю, чтобы ваш закон имел отношение к такому случаю, — усмехнулся Арагорн. — Я не совсем чужеземец; я бывал в этой земле и раньше, и не однажды; я ехал с войском Рохиррима, хотя и под другим именем и в другой одежде. Вас я не видел: вы слишком молоды, но я разговаривал с Эомундом, вашим отцом, и с Теоденом, сыном Тенгела, и никогда в прежние дни ни один высокий военачальник этих земель не принуждал человека отказываться от такой погони, как моя. Мой долг ясен — идти дальше. Вы должны сделать выбор, сын Эомунда. Помогите нам или, по крайней мере, не мешайте. Или попытайтесь исполнить ваш закон. Если вы так поступите, меньше ваших воинов вернется к королю, меньше станет участвовать в войне.

Эомер некоторое время молчал, потом заговорил:

— Мы оба должны торопиться. С каждым часом ваши надежды тают, а моих товарищей раздражает задержка. Мой выбор таков: можете идти. Более того, я дам вам лошадей. Прошу только об одном: когда завершите свои поиски или поймете, что они напрасны, верните лошадей к Энтвейду, где в Эдорасе в золотом чертоге сидит теперь Теоден. Тогда вы докажете, что я не ошибся. Я рискую собой — быть может, всей своей жизнью, — в надежде на вашу честность. Не обманите меня!

— Не обманем, — пообещал Арагорн.

Всадники сильно удивились, бросали мрачные и недоверчивые взгляды, когда Эомер отдал приказ передать свободных лошадей чужеземцам, но лишь Эостен осмелился высказаться открыто:

— Может, это и хорошо для этого лорда из Гондора, если он говорит правду. Но кто слышал о том, чтобы лошадь Марки давали гному?

— Никто, — ответил Гимли. — И не беспокойтесь: никто и не услышит об этом. Я предпочитаю идти пешком, чем сидеть на спине у такого большого и свирепого животного.

— Но вы должны ехать, иначе задержите нас, — заметил Арагорн.

— Вы можете сесть со мной, друг Гимли, — предложил Леголас. — Тогда все будет хорошо.

Арагорну дали большую темно-серую лошадь.

— Ее имя Хасуфель, — сказал Эомер. — Пусть она носит вас лучше и приведет к большей удаче, чем Гарульфа, своего бывшего хозяина.

Меньшую и более легкую, но норовистую и живую лошадь дали Леголасу. Звали ее Арод. Леголас попросил снять с нее седло и уздечку.

— Мне они не нужны, — сказал он и легко вспрыгнул на лошадь.

К удивлению всадников, Арод был спокоен и послушен, он двигался взад и вперед по первому слову всадника; эльфы знали, как обращаться с лошадьми. Гимли помогли сесть позади Леголаса. Он вцепился в своего друга, но держался спокойнее, чем Сэм Гэмджи в лодке.

— Прощайте! Желаю вам отыскать то, что вы ищете! — воскликнул Эомер. — Возвратите этих лошадей, и пусть тогда наши мечи сверкают вместе!

— Я приду, — сказал Гимли. — Слова о госпоже Галадриэль все еще стоят между нами. Я должен научить вас вежливым речам.

— Посмотрим, — ответил Эомер. — Так много странного произошло, что учиться хвалить прекрасную госпожу под ласковыми ударами гномьего топора будет уже неудивительно… Прощайте!

На этом они расстались. Быстры были кони Рохана. Когда немного погодя Гимли оглянулся, отряд Эомера был уже далеко позади. Арагорн не оглядывался: он смотрел на след, по которому они скакали, низко пригнув голову к шее Хасуфель. Вскоре они оказались у берегов Энтвоша и здесь увидели другой след, о котором говорил им Эомер. След шел с Востока.

Арагорн спешился и осмотрел землю, затем, прыгнув в седло, проехал немного на Восток, держась в стороне от следа и стараясь не наступить на него. Потом снова спешился и еще раз осмотрел след.

— Мало что можно обнаружить, — сказал он, вернувшись. — Главный след затоптан всадниками, когда они скакали назад. Но этот след с Востока свеж и ясен… Никто не возвращался по нему назад к Андуину. Теперь мы должны ехать медленнее, чтобы быть уверенными, что ни один след не сворачивает в сторону. С этого места орки уже знали, что их преследуют; они могли предпринять попытку как-то спрятать пленников до того, как их догонят.

День подходил к концу. Дымка затянула солнце. Одетые деревьями склоны Фангорна приближались, медленно темнея по мере того, как солнце клонилось к западу. Путники не видели никаких следов ни справа, ни слева; иногда им встречались трупы орков со стрелами в спине или в горле.

Наконец, к вечеру они подъехали к краю Леса и на большой поляне за первыми деревьями обнаружили большое кострище: угли были еще горячи и дымились. Рядом лежала целая груда шлемов, кольчуг, щитов, сломанных мечей, луков, стрел и другого оружия. В середине на кол была насажена большая голова орка, на разрубленном шлеме можно было различить белый знак. Дальше, недалеко от Реки, с шумом выбегавшей из Леса, высилась могильная насыпь. Она была воздвигнута совсем недавно: сырую землю покрывал свежесрезанный дерн. На ней лежало пятнадцать копий.

Арагорн со своими товарищами обыскал поле битвы, но свет тускнел, быстро приближался туманный вечер. До ночи они не обнаружили никаких следов Пиппина и Мерри.

— Больше мы ничего не можем сделать, — печально сказал Гимли. — Мы разгадали много загадок с тех пор, как выступили из Тол-Брандира, но эту нам разгадать не удастся. Я думаю, что сгоревшие кости хоббитов смешались с оркскими. Это будет тяжелая новость для Фродо, если только он доживет, чтобы услышать ее, и тяжелая новость для старого хоббита, который ждет в Ривенделле. Элронд был против их участия.

— А Гэндальф — за, — возразил Леголас.

— Но Гэндальф решил и сам идти, и он погиб первым, — ответил Гимли. — Предвидение подвело его.

— Гэндальф заботился не о собственной безопасности и не о том, чтобы уберечь других, — сказал Арагорн. — К тому же есть такие дела, которые легче начать, чем довести до конца, даже если знаешь, что конец будет темным. Но я еще не собираюсь уходить с этого места. В любом случае мы должны дождаться утреннего света.

Они разбили лагерь немного в стороне от поля битвы под развесистым деревом; оно походило на ореховое, но широкие коричневые листья, сохранившиеся на нем с прошлого года, напоминали сухие ладони с длинными пальцами. Они зловеще шуршали на ночном ветру.

Гимли дрожал. Они захватили с собой только по одному одеялу.

— Давайте разожжем костер, — предложил гном. — Опасности меня больше не заботят. И пусть сбегутся орки, как мошкара слетается летом на огонь.

— Если наши хоббиты прячутся где-то в Лесу, костер может привлечь их, — подхватил Леголас.

— А может привлечь и других, не орков и не хоббитов, — предостерег Арагорн. — Мы близки к земле предателя Сарумана. К тому же мы на самом краю Фангорна, а говорят, что опасно трогать деревья в этом Лесу.

— Но рохиррим устроили здесь вчера большой костер, — возразил Гимли, — и, как видите, рубили для него деревья. А потом благополучно ушли отсюда.

— Их было много, — не согласился Арагорн, — и им нет дела до гнева Фангорна, потому что они приходят сюда редко и не ходят между деревьями. Но наша дорога ведет нас в Лес. Поэтому будьте осторожны! Не срубайте живых деревьев!

— В этом нет необходимости, — сказал Гимли. — Всадники оставили достаточно щепок и ветвей, а в Лесу много бурелома.

И он отправился собирать дрова и разводить костер. Арагорн сидел молча, прислонившись спиной к дереву и глубоко задумавшись, а Леголас стоял на опушке, глядя в сгущающуюся тьму Леса и наклонившись вперед, словно прислушивался к каким-то отдаленным голосам.

Когда гном разжег яркий костерок, три товарища уселись вокруг него. Леголас взглянул на ветви дерева над ними:

— Смотрите! Дерево радуется огню!

Может, танцующие тени обманывали глаза, но путники увидели, как ветви наклонились к пламени, листья терлись друг о друга, будто замерзшие руки, попавшие в тепло.

Наступило молчание, и все внезапно ощутили присутствие темного незнакомого Леса — такого близкого и полного тайн. Через некоторое время Леголас снова заговорил:

— Келеборн предупреждал нас не заходить далеко в Фангорн. Знаете ли вы почему, Арагорн? Что рассказывал об этом лесе Боромир?

— Я слышал много рассказов и в Гондоре, и в других местах, — ответил Арагорн, — но если бы не слова Келеборна, я счел бы эти рассказы просто байками, которые люди сочиняют по невежеству. Я как раз хотел вас спросить, сколько правды в этих рассказах. Если уж лесной эльф этого не знает, откуда знать человеку?

— Вы путешествовали больше меня, — сказал Леголас. — В своей земле я ничего не слышал, кроме песен об онодрим — люди зовут их энтами, — живших здесь много лет назад: Фангорн очень стар, старше, чем могут помнить эльфы.

— Да, он стар, — подтвердил Арагорн, — стар, как Лес у Больших курганов, и даже еще старше. Элронд говорил, что эти два леса похожи, это последние остатки могучих лесов прежних дней, в которых Перворожденные жили, когда люди еще не пробудились. Но Фангорн хранит свои тайны. Я о нем ничего не знаю.

Они установили дежурство, и первым очередь выпала Гимли. Остальные легли и почти мгновенно уснули.

— Гимли, — сонно пробубнил Арагорн. — Помните: в Фангорне опасно срубить даже ветку с живого дерева. Но не отходите далеко в поисках сухих ветвей. Лучше пусть погаснет огонь. Будите меня в случае необходимости!

С этими словами он уснул. Леголас лежал неподвижно, сложив руки на груди, и с открытыми глазами блуждал в стране сновидений, как поступают все эльфы. Гимли, сгорбившись, сидел у костра и задумчиво водил пальцем по лезвию своего топора. Деревья шумели. Других звуков не было.

Неожиданно Гимли поднял голову: на краю освещенного пространства стоял старик и опирался на посох; на нем был серый плащ, шляпа с широкими полями была надвинута на глаза. Гимли вскочил, слишком удивленный в этот момент, чтобы вскрикнуть, хотя в мозгу его мелькнула мысль, что их захватил Саруман. Арагорн и Леголас, разбуженные внезапным движением гнома, сели. Старик не говорил и не шевелился.

— Ну, отец, что мы можем для вас сделать? — спросил Арагорн, вскакивая на ноги. — Грейтесь, если замерзли! — Он сделал шаг вперед, но старик исчез. Даже следов его поблизости не было видно, а далеко идти они не решились. Луна зашла, и ночь была очень темной.

Неожиданно Леголас издал крик:

— Лошади! Наши лошади!

Лошади исчезли. Колышки, к которым они были привязаны, оказались выдернуты. Три товарища стояли молча и неподвижно, угнетенные новым ударом судьбы. Они находились на краю Фангорна, и бесконечные лиги лежали между ними и людьми Рохана, их единственными друзьями в этой обширной и опасной земле. Им показалось, что где-то далеко в ночи слышно ржание лошадей. Потом все затихло, только по-прежнему шуршал холодный ветер.

— Что ж, они ушли, — сказал наконец Арагорн. — Мы не можем найти их или поймать; так что, если они не вернутся по своей воле, нам придется обходиться без них. Мы начали свой путь пешком, пешком и закончим.

— Пешком! — возмутился Гимли. — Далеко так не уйдешь! — Он подбросил дров и сгорбился у костра.

— Всего несколько часов назад вы не хотели садиться на роханскую лошадь, — засмеялся Леголас. — С тех пор вы стали всадником.

— У меня не было выбора, — сказал Гимли. — Если хотите знать, что думаю я, — произнес он спустя некоторое время, — я думаю, это был Саруман. Кто еще? Вспомните слова Эомера: он бродит как старик в плаще с капюшоном. Так он говорил. Он исчез с нашими лошадьми или просто испугал их. Нас ждут большие неприятности, попомните мои слова!

— Я запомню их, — сказал Арагорн. — Правда, у этого старика была шляпа, а не капюшон. Но я не сомневаюсь, что твоя догадка верна и что мы здесь в большой опасности и днем и ночью. Однако же сейчас мы ничего не можем сделать, только отдыхать. Теперь я буду дежурить, Гимли, мне сейчас нужно скорее подумать, чем спать.

Ночь тянулась медленно. Леголас сменил Арагорна. Гимли сменил Леголаса. Ничего не происходило. Старик больше не появлялся, и лошади не вернулись.

Глава 3

Урук-хай

Пиппин лежал в темном и беспокойном сне: ему казалось, что он слышит собственный голос, эхом отдающийся в темном туннеле: «Фродо, Фродо!» Но вместо Фродо из тени на него смотрели сотни отвратительных орковских физиономий, сотни мерзких рук со всех сторон хватали его. Где же Мерри?

Он пришел в себя. Холодный ветер дул ему в лицо. Он лежал на спине. Наступал вечер, и небо над ним темнело. Он повернулся и обнаружил, что сон немногим хуже пробуждения. Руки и ноги у него были крепко связаны. Рядом лежал Мерри, бледный и с грязной повязкой на лбу. А вокруг стояло и сидело множество орков.

Медленно отделяясь от сна, в голове Пиппина всплыло воспоминание. Конечно, он и Мерри побежали в Лес. Что случилось с ними потом? Почему они так побежали, не спросив Скорохода? Они бежали и кричали… Он не мог вспомнить, долго ли это продолжалось. Неожиданно они столкнулись с большим отрядом орков. Те завопили, и тут из-за деревьев выбежало еще множество орков. Они с Мерри выхватили свои ножи, но орки и не желали с ними сражаться, а старались захватить их, даже когда Мерри ударил нескольких орков ножом по рукам и ногам. Дружище Мерри!

Потом из-за деревьев выбежал Боромир, он убил много орков, остальные бежали. Но убежали они недалеко, тут же вернулись, и все началось вновь. На этот раз их было не менее сотни, некоторые очень большие. Они пустили целый дождь стрел — все в Боромира. Боромир затрубил в свой рог так, что Лес зазвенел, и вначале орки растерялись и отступили; но когда не послышалось никакого ответа, кроме эха, они атаковали еще более яростно. Больше Пиппин ничего не помнил. Последнее его воспоминание — прислонившийся к дереву Боромир, весь утыканный стрелами; затем наступила тьма.

«Наверное, меня ударили по голове, — сказал он сам себе. — Сильно ли ранен бедный Мерри? Что произошло с Боромиром? Почему орки не убили нас? Где мы и куда направляемся?»

Ни на один вопрос не было ответа. Он чувствовал холод и боль. «Хотел бы я, чтоб Гэндальф не переубедил Элронда и мы не пошли бы, — подумал он. — Что проку от меня в этом путешествии? Я лишь помеха — просто лишний груз… А теперь меня похитили, и я поклажа для орков. Надеюсь, что Скороход или кто-нибудь еще придет и освободит нас! Но вправе ли я надеяться на это? Не нарушит ли это наших планов?»

Он попытался освободиться. Один из орков, сидящий рядом, засмеялся и сказал что-то товарищу на своем отвратительном языке.

— Отдыхай, пока можешь, маленький дурень! — обратился он к Пиппину на общем языке, который в его устах звучал почти так же отвратительно. — Отдыхай, пока можешь! Вскоре мы зададим работу твоим ногам. Еще соскучишься по отдыху, пока мы не вернемся домой.

— Будь моя воля, ты пожалел бы, что не умер, — сказал другой. — Я заставил бы тебя попищать, жалкая крыса. — Он склонился над Пиппином, приблизив свои желтые клыки к его лицу. В руке он держал черный нож с длинным зазубренным лезвием. — Лежи спокойно, или я тебя ткну этим, — прошипел он. — Не привлекай к себе внимания, а не то я могу забыть о приказе. Будь прокляты изенгардцы! Углук у багронк ша пушдуг Саруман-глоб бубхош скай, — произнес он длинную гневную речь на своем языке, постепенно переходя на бормотанье и фырканье.

Испуганный Пиппин лежал тихо, хотя боль в руках и ногах становилась все сильнее, а камни врезались ему в спину. Чтобы отвлечься, он внимательно вслушивался в происходящее вокруг. Слышалось множество голосов, и в речи орков звучали ненависть и гнев: начиналось что-то вроде ссоры, которая становилась все более горячей.

К своему удивлению, Пиппин обнаружил, что понимает большую часть сказанного: большинство гоблинов использовали общий язык. Очевидно, здесь присутствовали члены двух или трех разных племен, и они сами не понимали языков друг друга. Гневные споры касались того, что делать дальше: куда направиться и что делать с пленниками?

— Нет времени убить их должным образом, — сказал один.

— Это верно, — ответил другой. — Но почему бы не убить их быстро и прямо сейчас? Они помеха для нас, а мы торопимся. Наступает вечер, и нам нужно идти.

— Приказ, — сказал третий голос, похожий на низкое рычание. — Убейте всех, кроме невысокликов. Их следует доставить живыми и как можно быстрее. Таков приказ, полученный мной.

— Для чего они нужны? — спросило сразу несколько голосов. — Почему живыми?

— Я слышал, что у одного из них есть что-то очень нужное для войны, какие-то эльфийские планы или еще что. Во всяком случае, они оба должны быть допрошены.

— Это все, что ты знаешь? Почему бы не обыскать их самим и не найти то, что нужно? Мы можем найти и использовать это для себя.

— Очень интересное замечание, — фыркнул голос, более мягкий, но и более злобный, чем остальные. — Я могу доложить об этом… Пленников нельзя обыскивать или грабить — таков приказ, полученный мной.

— И мной тоже, — сказал глубокий голос. — Живыми и в том виде, в каком захвачены, — не грабить. Это приказ.

— Но мы его не получали, — сказал один из прежних голосов. — Мы пришли из Мории убивать и мстить за своих. Я хочу убить, а потом вернуться назад на Север.

— Возвращайся, — сказал насмешливый голос. — Я Углук. Я здесь командую. Я возвращаюсь в Изенгард кратчайшей дорогой.

— Разве Саруман — хозяин Великого глаза? — спросил злобный голос. — Мы должны немедленно вернуться в Лугбурц.

— Если бы можно было переправиться через Реку, мы могли бы вернуться, — ответил другой голос. — Но нас слишком мало, чтобы пробиться к мостам.

— Я переправился через Реку, — сказал злой голос. — А крылатый назгул ждет нас севернее на восточном берегу…

— Может быть, может быть! Значит, вы убежите с нашими пленниками и получите всю плату и награды в Лугбурце, а мы останемся здесь, пешие в стране лошадей?.. Нет, мы должны идти вместе. Эти земли опасны, полны бунтовщиков и разбойников.

— Ага, значит, мы должны идти вместе, — насмехался Углук. — Я не доверяю тебе, маленькая свинья. Ты ничего не знаешь, кроме своего хлева. По мне, вы хоть все убегайте. Мы бойцы Урук-хай! Мы убили великого воина. Мы захватили пленников. Мы слуги Сарумана мудрого, Белой Руки. Рука даст нам мясо человека для еды. Мы пришли из Изенгарда и вернемся туда, а вы пойдете по тому пути, который мы выберем. Я Углук. Я сказал все.

— Ты сказал достаточно, Углук, — сказал злобный голос. — Интересно, как к этому отнесутся в Лугбурце? Там могут решить, что плечи Углука нужно освободить от пустой головы. Могут спросить, откуда пришли эти странные идеи. На самом ли деле они исходят от Сарумана? И о чем он думает, сидя в своей берлоге под грязным Белым знаком? Они согласятся со мной, с Гришнаком, своим верным посланником. И я, Гришнак, говорю так: Саруман глупец, грязный предательский глупец. Но Великий глаз знает о нем.

Множество громких возгласов на языке орков ответило ему, послышался звон оружия. Пиппин осторожно повернулся, стараясь увидеть, что происходит. Его охрана присоединилась к схватке. В полумгле он увидел большого черного орка, вероятно Углука, стоявшего лицом к лицу с Гришнаком, низкорослым кривоногим существом, широкоплечим, с длинными руками, свисающими почти до земли. Их окружило множество орков меньшего роста. Пиппин предположил, что они с Севера. Они обнажили свои мечи и ножи, но не решались напасть на Углука.

Углук крикнул, и подбежало много других орков такого же роста, как и он. Затем Углук без предупреждения прыгнул вперед и двумя короткими ударами срубил головы двух своих противников. Гришнак отступил и исчез в тени. Остальные побежали, а один, переступая через лежащего Мерри, споткнулся и с проклятием упал на него. Но этим Мерри, вероятно, спас ему жизнь, потому что Углук перепрыгнул через него и уложил другого орка своим коротким мечом. Это был желтозубый охранник. Тело его упало на Пиппина; руки его все еще сжимали длинный зазубренный нож.

— Бросайте оружие! — закричал Углук. — И больше не говорите глупостей. Отсюда мы идем прямо на Запад. Вниз по склонам и вновь вдоль Реки к Лесу. И будем идти день и ночь. Ясно?

«Если этому уроду понадобится еще хоть немного времени, чтобы захватить контроль над бандой, у меня есть шанс», — подумал Пиппин. Надежда проснулась в нем. Конец черного ножа уперся ему в руку и скользнул к запястью. Он почувствовал, как ручеек крови стекает по руке, почувствовал холодное прикосновение стали к коже.

Орки готовы были тронуться в путь, но некоторые из северян по-прежнему проявляли недовольство, и изенгардцы убили еще двоих, прежде чем остальные покорились. Было много ругани и суматохи. На какое-то время Пиппин остался без охраны. Ноги его были крепко связаны, но руки только перехвачены веревками у запястий. Он мог двигать ими вместе, хотя веревка и была стянута прочно. Пиппин отпихнул мертвого орка в сторону и, стараясь даже не дышать, начал тереть веревку о лезвие ножа. Лезвие было острым, а мертвая рука крепко держала его. Вскоре веревка оказалась перерезана! Пиппин быстро придал ей прежний вид, свободными петлями обвив вокруг запястий. Потом он лег и замер без движения.


— Поднимите пленников! — закричал Углук, добавив: — Не пытайтесь что-либо сделать с ними! Если они не будут живы, когда мы вернемся, кто-нибудь еще поплатится за это!

Орк схватил Пиппина, как мешок, и потащил лицом вниз. Другой так же схватил Мерри. Рука орка, как лапа хищника, железной хваткой сжимала руку Пиппина, когти вонзились в его тело. Он закрыл глаза и снова погрузился в беспамятство.

Неожиданно его снова бросили на каменистую почву. Была ночь, но серп луны уже почти исчез на Западе. Они находились на каменном краю утеса, который, казалось, поднимался из моря бледного тумана. Поблизости слышался звук падающей воды.

— Разведчики наконец вернулись, — проговорил рядом с ним орк.

— Ну, что вы обнаружили? — прорычал голос Углука.

— Только одинокого всадника, да и тот двигался к Западу. Сейчас все спокойно.

— Сейчас? А надолго ли? Глупцы. Вы должны были убить его. Он поднимет тревогу. И проклятые лошадники уже к утру будут здесь. Нам нужно уходить вдвое быстрее.

Тень склонилась над Пиппином. Это был Углук.

— Садись, — сказал Углук. — Мои парни устали тащить тебя. Мы начнем спуск, и ты должен идти сам. Не кричи и не пытайся бежать. У нас есть средства отучить тебя от этих попыток, и они тебе не понравятся, хотя и не уменьшат твоей ценности для хозяина.

Он разрезал веревку на ногах Пиппина и, схватив его за волосы, поставил на ноги. Пиппин упал, но Углук снова ухватил его за волосы. Несколько орков захохотали. Углук сунул Пиппину в зубы горлышко фляжки и влил ему в рот немного жидкости; и Пиппин почувствовал, как огонь разлился по всему его телу. Боль в руках и ногах исчезла. Он мог стоять.

— Теперь другой! — сказал Углук.

Пиппин видел, как он подошел к Мерри, который лежал поблизости, и пнул его. Мерри застонал. Грубо схватив его, Углук поднял и усадил его, затем сорвал повязку с головы. Он смазал рану какой-то темной мазью из маленькой деревянной коробочки. Мерри закричал и дико забился.

Орки начали хлопать в ладоши и улюлюкать.

— Не может принять лекарство, — насмехались они. — Сам не понимает, что для него хорошо. Ай! Как мы потом повеселимся!

Но в данный момент Углук не желал веселиться. Ему нужна была скорость, и он хотел поставить на ноги своих невольных спутников. Он лечил Мерри по методу орков, и лекарство действовало быстро. Заставив Мерри глотнуть из фляжки, он перерезал его веревки на ногах и поставил на ноги. Мерри стоял, он был бледен и угрюм, но держался вызывающе. Рана на лбу не была опасна, но шрам остался у него на всю жизнь.

— Привет, Пиппин! — сказал он. — Ты тоже участвуешь в этой маленькой вылазке? Когда же мы получим ужин и постель?

— Придержи язык! — пригрозил Углук. — Не разговаривайте друг с другом! Обо всех ваших выходках я расскажу, и хозяин с вами разберется. Будет вам ужин — посмотрим, как вы его переварите!

Отряд орков начал спускаться по узкому ущелью, ведущему на туманную равнину. Мерри и Пиппин, разделенные двумя десятками орков, спускались вместе с ними. На дне они ступили на траву, и сердца хоббитов дрогнули.

— Теперь прямо! — крикнул Углук. — На Запад и немного к Северу.

— Но что мы будем делать на восходе солнца? — спросил один из северян.

— Продолжим путь, — ответил Углук. — А что вы думали? Сидеть на траве и ждать, когда белокожие присоединятся к нашему пикнику?

— Но мы не можем идти при солнечном свете.

— Сможете, если я пойду за вами, — сказал Углук. — Двигайтесь! Или никогда больше не увидите свои любимые норы! Клянусь Белой Рукой! Что толку посылать в дорогу этих горных червяков, лишь наполовину обученных? Идите, разрази вас гром!

Отряд продолжал путь. Гоблины шли в беспорядке, бранясь и ссорясь; но двигались они быстро. Каждого хоббита сторожили трое охранников. Пиппин шел далеко сзади, в хвосте. Он размышлял, долго ли сможет выдержать такую скорость: с самого утра он ничего не ел. У одного из охранников был хлыст. Но пока орковский напиток продолжал действовать, Пиппин шел, продолжая размышлять.

Снова и снова перед его глазами возникало худощавое лицо Скорохода, склонившегося к темному следу. Но что может разглядеть даже опытный Следопыт в общем следе отряда орков? Маленькие следы Пиппина и Мерри были затоптаны многочисленными подкованными железом сапогами.

Они прошли около мили от утеса, и тут начался спуск в глубокую низину, где почва была мягкой и влажной… Здесь лежал туман, тускло отражая последние лучи луны. Темные фигуры орков впереди расплывались и становились невидимыми.

— Эй! Стойте! — закричал Углук сзади.

Пиппину неожиданно пришла в голову мысль, и он тут же начал действовать. Метнувшись вправо и увернувшись от рук охранников, он нырнул в туман. Упав, он распростерся на траве.

— Стойте! — закричал Углук.

На мгновение воцарилась суматоха. Пиппин вскочил и побежал. Но орки гнались за ним. Неожиданно справа от него и немного впереди появились еще фигуры.

«Убежать не удастся! — подумал Пиппин. — Но, надеюсь, я оставил достаточно ясные следы на влажной земле».

В него вцепились две большие руки, он упал, отцепляя брошь с плаща. Тут же его схватило несколько длинных рук с жесткими когтями.

«Здесь она будет лежать до конца времен, — подумал Пиппин. — Хотя не знаю, зачем я это сделал. Если остальным удалось спастись, они, вероятно, пошли вслед за Фродо».

Хлыст обвился вокруг его ног, он с трудом сдержал крик.

— Довольно! — крикнул Углук, подбегая. — Он еще должен идти. Пусть оба прибавят шагу. Но не думай, что это все, — добавил он, поворачиваясь к Пиппину. — Я не забуду. Расплата лишь откладывается.

Ни Мерри, ни Пиппин не могли вспомнить большей части этого перехода. Кошмары и злая реальность смешались в их представлении… Они шли, стараясь не терять из виду темного следа, время от времени подгоняемые хлыстами. Если они останавливались или спотыкались, их хватали и некоторое время тащили.

Тепло орковского напитка исчезло. Пиппин снова ощутил холод и боль. Неожиданно он упал лицом в траву. Жесткие руки с острыми когтями ухватили и подняли его. Его снова понесли как мешок, и тьма сомкнулась над ним: он не мог сказать, была ли это темнота второй ночи или тьма в его глазах.

Смутно слышал он многочисленные голоса орков: по-видимому, они требовали остановки. Что-то кричал Углук. Пиппин почувствовал, что летит на землю; коснувшись ее, он почти тут же уснул. Но ненадолго спасся он от боли — вскоре он вновь почувствовал на себе жесткие руки. Его долго толкали и трясли, наконец тьма отступила, он снова оказался в реальном мире и увидел, что уже утро. Выкрикивая приказы, орк грубо швырнул Пиппина на траву.

Пиппин полежал немного, борясь с отчаянием. Голова у него кружилась; по теплу, разлившемуся в теле, он предположил, что ему дали еще глоток орковского напитка. Над ним наклонился орк и бросил ему кусок хлеба и полоску сушеного мяса. Пиппин с жадностью съел черствый серый хлеб, но мяса не стал есть. Он был голоден, но не настолько, чтобы есть мясо, брошенное ему орком: кто знает, чье оно могло быть.

Он сел и огляделся. Мерри был поблизости. Они сидели на берегу быстрой узкой реки. Впереди виднелись Горы; высокий пик отражал первые лучи солнца. Перед Горами виднелись темные леса.

Слышалось множество криков и споров, и казалось, вот-вот снова вспыхнет ссора между северными и изенгардскими орками. Одни указывали на Юг, другие — на Восток.

— Хорошо, — сказал Углук. — Предоставьте это мне. Пусть боевые Урук-хай, как обычно, выполнят всю работу. Если боитесь белокожих, бегите! Бегите! Вон там лес! — Он указал вперед. — Идите туда! Это ваша лучшая надежда. Убирайтесь! И побыстрее, пока я не срубил еще несколько голов, чтобы добавить разума остальным.

Было еще много споров, ругани и проклятий, после чего большая часть северян бросилась вдоль Реки по направлению к Горам. Хоббиты остались с изенгардцами — угрюмыми смуглыми орками, которых было не меньше восьмидесяти, косоглазыми, с короткими широколезвенными мечами. Лишь несколько самых храбрых северян осталось с ними.

— По крайней мере, разделались с Гришнаком, — сказал Углук.

Многие изенгардцы тоже с тревогой поглядывали на Юг.

— Я знаю, — ухмыльнулся Углук. — Проклятые лошадники учуяли нас. Это твоя вина, Снага. Тебе и другим разведчикам следовало бы отрубить уши. Но мы бойцы, мы поедим лошадиного мяса, а может, и кое-чего получше.

В этот момент Пиппин увидел, что кто-то из орков указывает на Восток. Оттуда доносились хриплые крики. И вот снова появился Гришнак, а за его спиной — несколько десятков длинноруких и кривоногих орков. На их щитах был нарисован красный глаз. Углук шагнул им навстречу.

— Значит, вы вернулись? — спросил он. — Подумали немного?

— Я вернулся, чтобы проследить за выполнением приказа и чтобы пленники были в безопасности, — ответил Гришнак.

— Неужели? — усмехнулся Углук. — Напрасные усилия. Я сам прослежу за выполнением приказа. А еще для чего ты вернулся? Ты убежал второпях. Может, забыл что-нибудь?

— Я забыл здесь дурака, — фыркнул Гришнак. — Но с ним осталось несколько крепких парней, которых мне жаль. Я знал, он заведет их в беду. Я пришел помочь им.

— Великолепно! — засмеялся Углук. — Но если у тебя не хватает мужества для борьбы, ты выбрал неверный путь. Твоя дорога — в Лугбурц. Белокожие приближаются. Что случилось с твоим драгоценным назгулом? Или под ним подстрелили другую лошадь? Если ты привел его с собой, это может оказаться полезным. Или он ни на что не способен?

— Назгул, назгул, — отвечал Гришнак, дрожа и облизывая губы, как будто у этого слова был неприятный вкус. — Ты говоришь о том, чего не понимаешь, Углук. Назгул! Ах! Однажды ты пожалеешь, что сказал это. Обезьяна! — выпалил он. — Ты должен знать, что назгул — это зрачок Великого Глаза. А крылатый назгул? Его пока еще нет. Он позволит им показаться по эту сторону Реки, но не скоро. Они для войны — и для других целей.

— Похоже, ты много знаешь, — съязвил Углук. — Больше, чем тебе пойдет впрок. Но пусть в Лугбурце думают, как да почему. А тем временем урук-хай, как всегда, выполнят грязную работу. Не дрожи здесь! Собери свою толпу! Остальные свиньи убежали в лес. Тебе лучше последовать за ними. Ты не вернешься к Великой реке живым.

Изенгардцы схватили Мерри и Пиппина и потащили их на спинах. Отряд снова выступил. Они шли час за часом, останавливаясь только для того, чтобы передать хоббитов свежим носильщикам. То ли потому что они были быстрее и сильнее, то ли по какому-то плану Гришнака, изенгардцы обогнали вскоре орков из Мордора, и отряд Гришнака сомкнулся сзади. Скоро они начали догонять и ранее ушедших северян. Лес приближался.

Пиппин весь был в синяках, одежда его изорвалась, голова болела; рядом он видел грязные челюсти и волосатые уши несшего его орка. Прямо перед ним мелькали согнутые спины, крепкие толстые ноги, поднимающиеся и опускающиеся: вверх-вниз, вверх-вниз, безостановочно, будто они были сделаны из проволоки и рога; они отбивали кошмарные секунды бесконечного времени.

В полдень отряд Углука догнал северян. Они еле тащились в ярких лучах зимнего солнца, светившего с бледного холодного неба; их головы были опущены, языки высунуты.

— Червяки! — насмехались изенгардцы. — Конец вам пришел! Белокожие поймают вас и съедят. Они приближаются!

Крик Гришнака показал, что это была не просто насмешка. Показались всадники, быстро приближавшиеся; они были еще очень далеко, но стремительно нагоняли орков, надвигаясь как прилив на песчаный берег.

Изенгардцы побежали с удвоенной скоростью, что удивило Пиппина, который думал, что у них нет больше сил. Солнце садилось за Мглистые горы, тени потянулись по земле. Солдаты Мордора подняли головы и тоже прибавили в скорости. Темный Лес был совсем близко. Они уже миновали несколько одиночных деревьев. Местность начала подниматься все более круто, но орки не останавливались. Углук и Гришнак кричали, подгоняя их и выжимая из них последние силы.

«Они убегут», — подумал Пиппин. Он попытался повернуть голову, чтобы посмотреть назад. Всадники, скакавшие с Востока, уже почти нагнали последних орков. Солнце отражалось от их шлемов и копий, сверкало в их светлых развевающихся волосах. Они окружили орков, не давая им рассеяться и тесня их вдоль линии Реки.

Пиппин не знал, к какому народу они принадлежат. Он пожалел теперь, что слишком мало узнал в Ривенделле, слишком мало внимания обращал на карты. Но тогда казалось, что руководство путешествием находится в опытных руках, он не думал, что когда-нибудь будет отрезан от Гэндальфа, и от Скорохода, и даже от Фродо. Все, что он мог припомнить о Рохане, было то, что конь Гэндальфа — Обгоняющий Тень — происходил из этой земли. Это звучало обнадеживающе.

«Но откуда они узнают, что мы не орки? — подумал он. — Не думаю, чтобы они когда-нибудь слышали здесь о хоббитах. Мне следовало бы радоваться тому, что эти орки, по-видимому, будут уничтожены, но все же хотелось бы спастись».

Было весьма похоже, что их с Мерри убьют вместе с похитителями, и люди Рохана даже не будут подозревать об их присутствии. Некоторые из всадников оказались лучниками, искусно стрелявшими со скачущих лошадей. Они на ходу стреляли в орков, и те начали падать. Орки яростно отстреливались, не осмеливаясь остановиться, но всадники быстро ускакали за пределы досягаемости стрел орков. Так повторялось много раз, и вот уже стрелы достигли изенгардцев. Один из них, бежавший перед Пиппином, упал и больше не поднялся.

Ночь подошла, а всадники не приближались для битвы. Много орков погибло, но оставалось еще не менее двух сотен. В сумерках они подошли к холму. Окраина Леса была совсем близко, не далее чем в полумиле, но они не могли идти дальше. Всадники окружили их. Небольшой отряд не послушался команды Углука и попытался убежать в Лес; потом из всего отряда вернулось лишь трое.

— Ну, вот мы и пришли, — насмехался Гришнак. — Отличное руководство! Надеюсь, что великий Углук поведет нас и дальше.

— Посадите невысокликов! — приказал Углук, не обращая внимания на Гришнака. — Ты, Лугдуш, возьмешь еще двоих и будешь их охранять. Их не должны убить, даже если грязные белокожие прорвутся. Понятно? Пока я жив, они мне нужны. Но они не должны кричать, и их не должны освободить. Свяжите им ноги.

Последняя часть приказа была безжалостно выполнена. Однако Пиппин обнаружил, что впервые он оказался рядом с Мерри. Орки невероятно шумели, крича и лязгая оружием, и хоббитам удалось немного пошептаться.

— Мне это не нравится, — сказал Мерри. — Я вряд ли смогу уползти, даже если бы был свободен.

— Лембас! — прошептал Пиппин. — Лембас. У меня есть немного. А у тебя? Мне кажется, что они отобрали у нас только мечи.

— Да, у меня есть сверток в кармане, — ответил Мерри, — но лембас, должно быть, раскрошился. И я не могу дотянуться ртом до кармана.

— И не нужно. Я… — Но тут свирепый пинок убедил Пиппина в том, что их стражи начеку.

Ночь была холодной и тихой. Вокруг холма, на котором находились орки, горели сторожевые костры — их золотой блеск в темноте образовывал кольцо. Костры находились на пределе досягаемости выстрела из большого лука, но всадники не показывались на фоне огня; и орки потратили много стрел, пока Углук не остановил их. Всадники не подавали ни звука. Позже ночью, когда луна вышла из дымки, их изредка можно было увидеть — они двигались за кострами.

— Они ждут солнца, будь они прокляты! — проворчал один из охранников.

— Почему бы не собраться вместе и не прорваться? Хотел бы я знать, о чем думает этот старый Углук.

— Сейчас узнаешь! — выпалил Углук, выступая из темноты. — Ты считаешь, что я вообще не думаю? Разрази тебя гром! Ты хуже всей этой толпы, хуже червяков и обезьян из Лугбурца. Ничего хорошего не выйдет из нападения на них. Их слишком много, они быстры и прикончат нас. Эти червяки способны лишь на одно: они видят в темноте, как кошки. Но белокожие видят ночью лучше, чем другие люди, так я слышал. И не забудь про лошадей. Говорят, те могут разглядеть ночью даже воздух. Но одной вещи эти всадники не знают: в лесу скрывается Маухур со своими парнями, и в любое время они могут выйти оттуда.

Слова Углука, по-видимому, удовлетворили изенгардцев, но другие орки были испуганы и недовольны. Они поставили нескольких часовых, и большинство их лежали на земле, отдыхая в приятной темноте. Снова стало очень темно; луна на западе зашла за густое облако, и Пиппин не мог разглядеть ничего даже в нескольких футах от себя. Костры не отбрасывали света на вершину холма. Всадники, однако, не собирались ограничиться простым ожиданием рассвета, они не хотели дать врагам отдых. Внезапные крики на восточном склоне холма заставили всех вскочить. Несколько всадников подъехали ближе, спешились, подкрались к лагерю и, убив нескольких орков, тут же исчезли. Углук с трудом предотвратил панику.

Пиппин и Мерри сели. Их охранники-изенгардцы ушли с Углуком. Но если у хоббитов и возникли мысли о бегстве, то они тут же угасли. Длинные волосатые руки схватили их обоих за шеи и свели вместе. В полутьме они увидели огромную голову и отвратительную рожу Гришнака; его смрадное дыхание коснулось их лиц. Он начал их ощупывать. Пиппин задрожал, когда холодные чужие пальцы скользнули по его спине.

— Ну, мои мальчики! — прошептал Гришнак. — Наслаждаетесь отдыхом? Или нет? Немного неудачное место, может быть, — с одной стороны мечи и хлысты, с другой — копья! Маленький народец не должен был вмешиваться в дела, которые слишком велики для него. — Его пальцы продолжали шарить. Глаза горели.

Пиппин внезапно догадался: Гришнак знает о Кольце. Он ищет его, пока Углук занят. Вероятно, хочет взять его себе. Холодный страх охватил сердце Пиппина; в то же время он лихорадочно соображал, как же можно использовать желание Гришнака.

— Не думаю, чтобы вы нашли его так, — прошептал он. — Его нелегко найти.

— Найти его? — повторил Гришнак, и его пальцы замерли и ухватили Пиппина за плечо. — Что найти? О чем это ты говоришь, малыш?

Несколько мгновений Пиппин молчал. Потом из глубины его горла вырвалось:

— Голлм, голлм. Ничего, моя прелесть, — добавил он.

Хоббиты почувствовали, как сжались пальцы Гришнака. Орк тихо присвистнул.

— Вот он что имел в виду? Очень, очень опасно, мои малыши!

— Возможно, — сказал Мерри, угадавший замысел Пиппина. — Возможно, и не только для нас. Но вы лучше знаете свои дела. Хотите получить его или нет? И что вы нам за него дадите?

— Хочу ли я? Хочу ли я? — как бы в удивлении повторял Гришнак. — Что я дам за него? Что вы имеете в виду?

— Мы имеем в виду, — сказал Пиппин, осторожно выбирая слова, — что обыск во тьме ничего хорошего не даст. Мы можем сберечь вам время и избавить от беспокойства… Но вначале вы должны развязать нам ноги, или мы ничего не сделаем и не скажем.

— Мои дорогие маленькие глупцы, — просвистел Гришнак, — все, что вы имеете и знаете, будет у вас взято в должное время — все! Вы еще пожалеете, что мало знаете, чтобы удовлетворить спрашивающего, и весьма скоро. Не будем торопиться на допрос. О, не будем! Как вы думаете, для чего вам сохранили жизнь? Пожалуйста, дорогие малыши, поверьте мне: мы это сделали не из-за доброты. Это даже не ошибка Углука.

— Этому легко поверить, — сказал Мерри. — Но вы еще не доставили добычу домой. И, учитывая происходящее, не похоже, чтобы вам это легко удалось. А если мы придем в Изенгард, великий Гришнак не получит ничего — Саруман возьмет все, что найдет. Если вы хотите получить что-либо для себя, сейчас время действовать.

Гришнак начал терять спокойствие. Имя Сарумана, казалось, особенно разгневало его. Время проходило, и суматоха в лагере затихала. Углук и изенгардцы могли вернуться каждую минуту.

— У вас есть оно? — выпалил Гришнак.

— Голлм, голлм! — сказал Пиппин.

— Развяжите мне ноги, — потребовал Мерри.

Они чувствовали, что орк дрожит от сдерживаемой ярости.

— Будь вы прокляты, грязные маленькие паразиты! — со свистом прошептал он. — Развязать вам ноги? Я развяжу все суставы в ваших телах. Думаете, я не смогу обыскать вас до костей? Я разрублю вас на куски. Мне не нужна помощь ваших ног, чтобы уволочить вас с собой.

Неожиданно он схватил их. Сила его рук была ужасна; он зажал хоббитов под мышками, закрыв в то же время их рты ладонями. Потом, низко наклонившись, двинулся вперед. Он шел быстро и тихо, пока не добрался до края холма. Здесь, выбрав место, где можно было проскользнуть незамеченным, он, как злая тень, скользнул в ночь вниз по склону, направляясь к вытекающей из Леса Реке. Там была широкая поляна, посреди которой горел один костер.

Пройдя дюжину ярдов, Гришнак остановился, всматриваясь и вслушиваясь. Вокруг было тихо. Он медленно двинулся дальше, согнувшись почти пополам. Потом снова остановился, как бы приготовившись к рывку. В этот момент справа от него появилась темная фигура всадника и фыркнула лошадь. Человек что-то крикнул.

Гришнак упал, прикрыв собой хоббитов, потом вытащил свой меч. Видимо, он решил скорее убить своих пленников, но не допустить, чтобы их освободили. Меч его сверкнул во тьме. Но тут в темноте раздался свист стрелы; направленная искусным лучником или судьбой, она пробила правую руку орка. Он выронил меч и закричал. Послышался топот копыт. Гришнак побежал, но копье догнало его и пробило насквозь. Он издал отвратительный вопль и замер.

Хоббиты лежали, прижавшись к земле там, где их оставил Гришнак. На помощь товарищу прискакал другой всадник. Лошадь его легко перепрыгнула через хоббитов, но сам всадник не заметил их, лежащих в эльфийских плащах и боявшихся пошевелиться.

Наконец Мерри шевельнулся и тихо прошептал:

— Все идет к лучшему, но как бы нас самих не проткнули!

Ответ пришел почти немедленно. Крики Гришнака встревожили орков. По воплям и проклятиям на вершине хоббиты догадались, что их исчезновение обнаружено; Углук, вероятно, срубил еще несколько голов. Неожиданно справа, из-за кольца костров от Леса, донеслись крики орков. Очевидно, Маухур напал на осаждающих. Слышался топот копыт. Всадники приблизились к вершине, рискуя получить орковскую стрелу, но все же стараясь не допустить, чтобы к осажденным оркам подоспело подкрепление. Часть их поскакала навстречу вышедшим из Леса оркам. Неожиданно Мерри и Пиппин поняли, что находятся за пределами кольца костров, — путь к спасению был открыт.

— Если бы наши руки и ноги были свободны, мы могли бы уйти, — сказал Мерри. — Но я не могу дотянуться до узлов и перекусить их зубами.

— И не старайся, — ответил Пиппин. — Я все пытаюсь сказать тебе: мои руки не связаны, петли — одна видимость. Но вначале нужно съесть немного лембаса.

Он сбросил веревку с рук и вытащил сверток. Лепешки действительно раскрошились, но, к счастью, оставались в обертке из листьев. Каждый из хоббитов съел по два или три кусочка. И вкус лембаса напомнил им прекрасные лица, и смех, и хорошую пищу спокойных дней, теперь уже ушедших далеко в прошлое. Некоторое время они задумчиво жевали, сидя во тьме и не обращая внимания на крики и звуки близкой схватки. Пиппин первым вернулся к действительности.

— Мы должны уходить, — сказал он. — Подожди немного.

Меч Гришнака лежал рядом, но он был слишком тяжел; поэтому Пиппин подполз и обыскал тело орка, вытащил из ножен длинный острый нож. Потом он быстро перерезал веревки на ногах.

— Вперед! — скомандовал он. — Согревшись немного, мы, может, сумеем встать на ноги и идти, а пока лучше двигаться ползком.

Они поползли. Трава была глубокой и пружинящей, и это помогло им, но продвигались они слишком медленно. Они сделали большой крюк, чтобы обогнуть костер, и поползли вперед, пока не добрались до берега Реки, журчащей во тьме между крутыми берегами. Тут они оглянулись.

Шум затих. Очевидно, Маухур со своими «парнями» был убит или отогнан. Всадники вернулись к своему молчаливому зловещему дежурству. Но оно не должно было длиться долго. Ночь подходила к концу. Небо начало бледнеть.

— Надо спрятаться, — решил Пиппин, — иначе нас увидят. Не очень утешительно, если всадники обнаружат, что мы не орки, после того как убьют. — Он встал и попробовал шагнуть. — Веревки врезались, как проволока, но теперь ноги уже согрелись. Я могу идти. А ты, Мерри?

Мерри встал:

— Да, я тоже могу. Лембас оживит кого угодно! Он гораздо приятнее, чем этот орковский напиток. Интересно, из чего его делают? Пожалуй, лучше и не знать. Попьем воды и смоем все мысли о нем.

— Не здесь, тут слишком крутой берег, — ответил Пиппин. — Идем дальше.

Они медленно двинулись вдоль Реки. За ними светлел восток. По дороге они обменивались впечатлениями, легко болтая в хоббитской манере о том, что произошло с ними после пленения. Пожалуй, никто, услыхав их сейчас, не догадался бы, что они только что жестоко страдали и пережили смертельную опасность. Даже сейчас у них почти не было надежды снова найти друзей или безопасное укрытие.

— Ты действовал отлично, господин Тукк, — сказал Мерри. — Заслужил целую главу в книге старого Бильбо, если только у меня будет возможность рассказать ему об этом. Хорошая работа, особенно догадка о намерениях этого волосатого злодея. Неплохо ты ему подыграл! Но я думаю: найдет ли кто-нибудь наш след и увидит ли твою брошь? Мне не хотелось бы потерять свою, но я надеюсь, что твоя послужит доброму делу. Да, не так-то просто держаться с тобой в ногу. Но теперь кузен Брендибэк возьмет дело в свои руки. Вряд ли ты знаешь, где мы находимся. А вот я в Ривенделле времени зря не терял. Мы сейчас идем на Запад вдоль Энтвоша. Широкий последний отрог Мглистых гор перед нами, а еще ближе — лес Фангорна.

Темные очертания Леса возвышались прямо перед ними. Казалось, ночь, уползая от надвигающегося дня, стремилась найти убежище под сводами больших деревьев.

— Веди вперед, господин Брендибэк! — сказал Пиппин. — Или веди назад. Нас предупреждали о Фангорне. Ты не забыл?

— Нет, — ответил Мерри, — но все же, кажется мне, это лучше, чем возвращаться в гущу битвы.

Он вошел под огромные ветви. Деревья казались необыкновенно старыми. С них свисали длинные бороды лишайника, раскачиваясь на ветру. Оказавшись в тени, хоббиты оглянулись на склон холма. Сейчас в тусклом полумраке они напоминали маленькие таинственные фигурки детей эльфов, с удивлением глядящих из лесной чащи на свой первый восход солнца.

Далеко над Великой рекой, над бурыми землями, во многих лигах отсюда, начинался день, красный как пламя. Гром боевых рогов приветствовал его. Всадники Рохана неожиданно ожили. Снова послышался звук рога, ему ответили другие.

Мерри и Пиппин слышали далеко разносившееся в холодном воздухе ржание боевых коней и пение воинов. Над Краем Мира огненной аркой поднялось солнце. С громкими криками всадники поскакали, солнце сверкало на их кольчугах и копьях. И орки тоже закричали и принялись пускать оставшиеся у них стрелы. Хоббиты видели, как упало несколько всадников, но линия их неудержимо двигалась на вершину холма и вскоре захлестнула ее. Орки разбежались, а всадники гонялись за ними поодиночке и приканчивали бегущих. Но один отряд орков, держась вместе, упорно пробивался к Лесу. Прямо по склону он приближался к скрывающимся в Лесу наблюдателям. Казалось несомненным, что оркам удастся уйти, — они смяли трех преградивших им дорогу всадников.

— Мы смотрели слишком долго, — промолвил Мерри. — Это Углук! Я не хочу снова встретиться с ним.

Хоббиты повернулись и поспешили в глубь Леса.

Так получилось, что они не видели последней схватки, когда Углука догнали и заставили принять бой на самом краю Фангорна. Тут он и был убит Эомером, третьим Маршалом Марки, который спешился и сражался с ним на мечах. А на широком поле всадники охотились за немногими уцелевшими орками.

Потом они похоронили своих павших товарищей и спели им хвалебную песнь, разожгли большой костер и развеяли пепел своих врагов. Так кончился этот набег орков, и ни одна весть о нем не достигла ни Мордора, ни Изенгарда, но дым погребения поднялся высоко в небо и был замечен многими внимательными глазами.

Глава 4

Древобрад

Тем временем хоббиты шли так быстро, как только позволял темный густой Лес. Они двигались вдоль ручья, стекающего со склонов Гор в западном направлении, и углублялись в Лес все дальше и дальше. Постепенно их страх перед орками ослабевал и шаг замедлялся. Странное ощущение удушья охватило их, как будто воздух был слишком густым или слишком разреженным для дыхания.

Наконец Мерри остановился.

— Мы не можем дальше идти так, — задыхаясь, вымолвил он. — Мне не хватает воздуха.

— Во всяком случае, нужно попить, — сказал Пиппин. — У меня пересохло горло.

Цепляясь за большой корень дерева, что, извиваясь, уходил в речку, он добрался до воды и набрал ее в сложенные ладони. Вода была чистой и холодной, и Пиппин напился вволю. Мерри последовал за ним. Вода освежила их и, казалось, подбодрила. Некоторое время они сидели на берегу, опустив ноги в воду и всматриваясь в деревья, которые молча, ряд за рядом, стояли вокруг них. Куда бы они ни посмотрели, везде взгляд натыкался на сплошную темную стену.

— Надеюсь, мы еще не заблудились? — спросил Пиппин, откидываясь к стволу дерева. — Ну, в крайнем случае пойдем вдоль речки — Энтвош или как ее там называют. Выйдем тем же путем, что и пришли.

— Если ноги понесут нас, — отозвался Мерри, — и если можно будет дышать.

— Да, — сказал Пиппин, — здесь очень душно. Это напоминает мне старую комнату во дворе Тукков в Туккборо: огромный зал, где много поколений никто не двигал и не менял мебель. Говорят, старый Тукк жил в ней год за годом и постепенно старел и ветшал вместе со своей комнатой. А к его смерти — уже больше ста лет — там ничего не менялось. Так повелось со времен старого Геронтия, моего прапрадеда. Но в этом Лесу еще душнее. Взгляни на эти неопрятные бороды из мха! А эти старые высохшие деревья с листьями, которые все никак не опадут! Ужасно! Не могу представить себе, как выглядит здесь весна, если она сюда приходит.

— Но солнце, во всяком случае, сюда изредка заглядывает, — заметил Мерри. — Не похоже на то, как Бильбо описывал Чернолесье. Там было все темно и черно, и живут там мрачные существа. А здесь лишь сумрачно и страшновато. Наверно, звери сюда даже не заглядывают.

— Ни звери, ни хоббиты, — сказал Пиппин. — И мне не нравится мысль о путешествии через этот Лес. Вероятно, на сотни миль тут нечего поесть. Как наши запасы?

— Плохо, — ответил Мерри. — Мы убежали без ничего, у нас только два маленьких свертка с лембасом.

Они посмотрели на то, что осталось от эльфийского хлеба: кусочки, которых с трудом хватит на пять дней. И все.

— И нет ни одежды, ни одеял, — продолжал Мерри. — Ночью мы будем мерзнуть.

— Что ж, надо решать, что делать, — заметил Пиппин. — Полдень близится.

Они заметили впереди в Лесу желтый просвет; лучи солнечного света, казалось, внезапно прорвали кровлю густого Леса.

— Смотри! — сказал Мерри. — Солнце, должно быть, скрывалось за облаками, пока мы шли под деревьями, а теперь выглянуло или поднялось достаточно высоко. Пойдем посмотрим!

Но идти оказалось дальше, чем они думали. Почва круто поднималась и становилась все каменистее. По мере того как они шли, свет разгорался ярче, и вскоре хоббиты увидели перед собой скальную стену — склон холма или обрыв горного отрога. Деревья на этой стене не росли, и солнечные лучи падали прямо на ее каменную поверхность. Ветви деревьев у ее подножия как будто тянулись к теплу. Если раньше все казалось древним и седым, то здесь Лес блестел всеми оттенками коричневого и гладкой серо-черной корой, похожей на отполированную кожу. Стволы деревьев светились слабой зеленью, будто стояла ранняя весна.

На каменной поверхности стены было что-то вроде лестницы — возможно, природной, потому что ступени были глубокими и неровными. Высоко, почти на уровне самых верхних веток, виднелось углубление в скале. Там ничего не росло, кроме травы на самом краю; здесь же стоял большой старый пень с двумя склоненными ветвями, похожий на согнутую фигуру старика, греющегося на солнце.

— Поднимемся! — весело воскликнул Мерри. — Глотнем воздуха и посмотрим на местность.

Они принялись карабкаться на скалу. Если лестницу все-таки кто-то вырубил в скале, то предназначали ее явно для ног побольше, чем у хоббитов. Наконец они поднялись на край углубления, к самому подножию старого пня; повернувшись спиной к холму, они перевели дух и посмотрели на Восток. Теперь друзья увидели, что углубились в Лес всего на три или четыре мили, — кроны деревьев спускались вниз, к равнине. Там, у самого края Леса, поднимался высокий столб дыма. Ветер гнал его в сторону хоббитов.

— Ветер переменился, — сказал Мерри. — Он снова дует на Восток. Здесь холодно.

— Да, — ответил Пиппин. — Боюсь, что это лишь случайный просвет, и скоро все опять станет серым. Жаль! Этот старый Лес выглядит так приятно в солнечном свете! Он даже начинает мне нравиться.

— Тебе нравится Лес! Это хорошо! Очень мило с твоей стороны, — послышался странный голос. — Повернитесь и дайте мне взглянуть на ваши лица. Вы-то мне оба не нравитесь, но не будем торопиться! — Большая узловатая рука легла на плечи хоббитов и мягко, но настойчиво повернула обоих; потом их подхватили две большие руки.

Они увидели перед собой необыкновенное лицо. Оно принадлежало большому, как тролль, существу, не менее четырнадцати футов ростом, очень сильному, с продолговатой головой и совсем без шеи. То ли существо было одето во что-то похожее на серо-зеленую кору, то ли это на самом деле была кора — судить было трудно. Во всяком случае, руки были покрыты не корой, а коричневой гладкой кожей. На каждой из больших ног было по семь пальцев. Нижнюю часть длинного лица прикрывала широкая седая борода, кустистая и густая вверху, а ближе к концу тонкая и похожая на мох. Но в первый момент хоббиты ничего этого не заметили, они видели только глаза. Эти глубокие глаза теперь осматривали их, медленно и торжественно, но в то же время очень проницательно. Глаза были коричневые, но в глубине их мерцал зеленоватый огонек. Впоследствии Пиппин не раз старался передать свое первое впечатление от них следующими словами: «Чувствуешь, что за ними стоит что-то очень древнее, многие века памяти и долгого, медленного, упорного размышления. Но внешне они принадлежат настоящему, как солнце сверкающему на листьях обширной кроны или на поверхности очень глубокого озера. Не знаю, но мне показалось, будто что-то, росшее в земле, спавшее между корнями и листьями, между глубокой землей и небом, неожиданно проснулось и рассматривает вас со спокойной уверенностью, которая дается бесконечными годами».

— Хрум, хум, — бормотал голос, глубокий голос, похожий на звук большого деревянного инструмента. — Очень странно! Не нужно торопиться — это мой девиз. Но я услышал ваши голоса раньше, чем увидел вас, и они мне понравились — приятные тоненькие голоса, они напомнили мне что-то такое, что я не смог вспомнить. Если бы я увидел вас раньше, чем услышал, я растоптал бы вас, приняв за маленьких орков, и лишь потом обнаружил бы свою ошибку. Очень странно! Корень и ветка, очень это странно!

Пиппин, по-прежнему изумленный, не чувствовал испуга. Под взглядом этих глаз он испытывал лишь любопытство, но совсем не страх.

— Кто вы? — спросил он. — И откуда?

Странное выражение промелькнуло в старых глазах, что-то вроде предостережения; глубокие источники закрылись.

— Хрум, — ответил голос, — я энт, так, по крайней мере, вы меня так называете. Да, энт, вот какое слово. Одни называют меня Фангорном, другие — Древобрадом. Древобрад подойдет.

— Энт? — переспросил Мерри. — А кто это? Как вы сами себя называете? Как ваше настоящее имя?

— Ху, ху! — ответил Древобрад. — Ху! Вот так вопрос! Не надо торопиться. Сначала я спрашиваю. Вы в моей стране. Кто вы такие, интересно мне знать? Не узнаю вас. Вас нет в старых списках, которые я учил, когда был молод. Но это было много-много лет назад, и с тех пор могли появиться новые списки. Посмотрим! Посмотрим! Как же это?

Вот послушайте ученье о Живых Созданьях.

О народах четырех говорят в сказаньях:

Прежде — старшие из всех, это — дети эльфов;

Гном-копатель, что живет в темных подземельях;

И землерожденный энт, старше гор чей век;

Ну, и тот, коней владыка, смертный человек.

Хм, хм, хм.

Бобр-строитель, лань-прыгунья,

Пчела — охотница за медом, вепрь-боец,

Пес голодный, заяц трусливый…

Хм, хм.

Орел в вышине, вол на пастбище,

Олень, увенчанный рогами, ястреб быстрый,

Лебедь всех белее, змея всех холоднее…

Хум-хм, хум-хм… Как там дальше?.. Рум-тум, рум-тум, рум-ти-тум-тум. Это был длинный список. Но вас там не было.

— Может, нас и нет в старых списках и старых сказках, — сказал Пиппин. — Но мы уже существуем очень давно. Мы хоббиты.

— Почему бы не добавить новую строчку? — спросил Мерри. — Хоббиты малы ростом, они живут в норах. Поставьте нас за четырьмя, сразу после людей, и все будет правильно.

— Хм! Неплохо, неплохо, — согласился Древобрад. — Подходит. Значит, вы живете в норах? Очень подходит. Но кто назвал вас хоббитами? Слово не похоже на эльфийское. А эльфы придумали все старые слова, от них все началось.

— Никто не называл нас, мы сами себя так зовем, — сказал Пиппин.

— Хум, хмы! Хорошо! Но не так торопливо! Вы зовете себя хоббитами? Но это еще не все. У вас должны быть еще имена.

— Я Брендибэк, Мериадок Брендибэк, хотя большинство зовут меня просто Мерри.

— Я Тукк, Перегрин Тукк, но обычно меня зовут Пиппин.

— Хм, торопливый вы народ, я вижу, — заметил Древобрад. — Вы оказываете мне честь своим доверием, но не всегда будьте такими. Есть энты и энты, вернее, существа, похожие на энтов, но они не энты. Я буду вас звать Мерри и Пиппин — хорошие имена. Но я не собираюсь сообщать вам свое настоящее имя, по крайней мере пока. — В его глазах мелькнуло странное выражение, похожее на улыбку. — Это займет слишком много времени: мое имя все время растет, а я живу долго, очень долго; поэтому мое имя похоже на рассказ. Настоящие имена рассказывают историю вещи, во всяком случае, в моем языке, в энтском языке, как вы могли бы сказать. Это прекрасный язык, но нужно очень много времени, чтобы сказать на нем что-нибудь, поэтому мы ничего не говорим, если только дело не стоит того, чтобы тратить на него так много времени.

А теперь, — глаза его стали очень яркими и внимательными, — скажите мне, что происходит? Что вы здесь делаете? Я слышу и замечаю, а к тому же чую и ощущаю очень многое из того, из этого, из этого а-лалла-лалла-румба-каманда-линд-ор-буруме. Прошу прощения, это часть моего имени; не знаю, какое слово есть в других языках. Вы знаете, что я имею в виду. Я стоял и смотрел на прекрасное утро и думал о солнце, и о траве под деревьями, и о лошадях, и об облаках, и о мире. Что происходит? Что делает Гэндальф? И эти — бурарум, — он издал глухой рокочущий звук, похожий на звук большого органа, — эти орки и молодой Саруман в Изенгарде. Я люблю новости. Но не очень торопитесь.

— Происходит многое, — начал Мерри, — и даже если мы поспешим, то придется рассказывать очень долго. Вы сами велите не торопиться. Должны ли мы рассказывать все? Не будет ли с нашей стороны грубостью, если мы сначала спросим, что вы хотите сделать с нами и на чьей вы стороне. И знаете ли вы Гэндальфа?

— Да, я знаю его — это единственный маг, который по-настоящему заботится о деревьях, — оживился Древобрад. — А вы его знаете?

— Да, — печально ответил Пиппин, — мы его знали. Он был нашим большим другом и предводителем.

— Тогда я могу ответить на другие ваши вопросы, — предложил Древобрад. — Я не собираюсь ничего с вами делать без вашего позволения. Но мы должны кое-что сделать с вами вместе. Я ничего не знаю о разных сторонах и иду своим путем, но вы можете идти со мной хотя бы временно. Но почему вы говорите о господине Гэндальфе так, будто его история пришла к концу?

— Да, — вздохнул Пиппин, — история продолжается, но Гэндальф в ней больше не участвует.

— Ху, давайте говорите! — заинтересовался Древобрад. — Хум, хм, хм, ну, я не знаю, что сказать. Давайте!

— Если вы хотите знать больше, мы расскажем вам, — ответил Мерри, — но это займет много времени. Не отпустите ли вы нас? Может, мы лучше посидим здесь вместе на солнышке. Вы скоро устанете держать нас.

— Хм, устану? Нет, я не устану. Я нелегко устаю и никогда не сижу. И очень нелегко сгибаюсь. Но здесь слишком жарко. Давайте оставим… Ну, как вы это называете?

— Холм? — предположил Пиппин. — Углубление? Лестницу?

Древобрад задумчиво повторял его слова:

— Холм? Да, это оно. Но это слишком торопливое слово для того, что стоит здесь от начала мира. Ну, не важно. Давайте оставим его и пойдем.

— Куда мы пойдем? — спросил Мерри.

— Ко мне домой, в один из моих домов, — ответил Древобрад.

— А это далеко?

— Не знаю. Вы, может быть, решите, что далеко. Но какое это имеет значение?

— Видите ли, мы потеряли все свои вещи, — объяснил Мерри. — У нас мало еды.

— О! Хм! Не беспокойтесь об этом. Я дам вам напиток, который позволит вам зеленеть и расти долго, очень долго. И если вы решите расстаться со мной, я могу вас доставить в любое место моей страны, куда захотите. Идемте!

Мягко, но крепко держа хоббитов на сгибах своих рук, Древобрад поднял и опустил сначала одну большую ногу, потом другую и двинулся к краю углубления. Пальцы его ног, похожие на корни, цеплялись за землю. Осторожно и важно опускался он со ступеньки на ступеньку.

Оказавшись среди деревьев, он зашагал в глубину Леса, не слишком отдаляясь, впрочем, от ручья. Большинство деревьев, казалось, спало и не обращало на него внимания; но некоторые вздрагивали, а другие поднимали ветви над его головой, когда он приближался. Он шел и все время разговаривал сам с собой длинными словами, струящимися мелодичными потоками звуков.

Хоббиты некоторое время молчали. Они, как ни странно, чувствовали себя в безопасности, им было удобно, было о чем подумать и чему удивиться. Но наконец Пиппин решился заговорить снова.

— Древобрад, — сказал он, — не могу ли я спросить вас кое о чем? Почему Келеборн предупреждал нас о вашем Лесе? Он говорил нам, чтобы мы не рисковали и не входили в него.

— Хм, он так говорил? — пробормотал Древобрад. — И я сказал бы то же самое, если бы вы пришли другим путем. Не рискуйте, я сказал бы, входить в леса Лаурелиндоренана! Так называли его эльфы, но теперь они сократили название: Лотлориэн зовут они его. Возможно, они и правы; может, их Лес увядает, а не растет. Земля долины поющего золота — вот чем эта страна была когда-то. А теперь она — дремлющий цветок. Но это странное место, и никто из нас не входит туда. Я удивлен, что вы вышли оттуда, но еще больше удивлен тем, что вы вошли туда. Этого не случалось с чужеземцами уже много лет. Это странная земля.

Да, это так. Жители ее в беде. Да, в беде. Лаурелиндоренан линделорендон малинорнелион огнемалин… — бормотал он про себя. — Я думаю, они уходят из здешнего мира, — сказал он. — И сама страна, и Золотой лес уже не таковы, какими были, когда Келеборн был молод. Да: таурелиломеа-тумбалеморна тумбалетареа ломеанор, так они говорили обычно. Мир меняется, но слова эти остаются правдивы.

— Что это значит? — спросил Пиппин. — Что — правдиво?

— Деревья и энты, — сказал Древобрад. — Я сам не понимаю многого, поэтому не могу объяснить и вам. Некоторые из нас остаются истинными энтами и живут так, как у нас принято, но многие становятся сонливыми, похожими на деревья, как вы могли бы сказать. Большинство из деревьев — это просто деревья, конечно, но многие просто спят. Многих легко разбудить, а кое-кто становится похожим на энтов. Так продолжается все время.

Когда это происходит с деревом, оказывается, что у некоторых деревьев дурные сердца. С древесиной это не связано, я не это имею в виду. Я знавал добрых старых ив здесь, вниз по Энтвошу, увы, давным-давно ушедших! Они были совершенно пустые, они распадались на куски, но благоухали, как молодой лист. Но есть деревья в долинах у гор, звучат как колокол, но очень плохие внутри. И кажется, таких деревьев становится все больше. В этой стране некоторые места стали опасными.

— Как Старый лес на Севере? — спросил Мерри.

— Да, да, что-то подобное, но много хуже. Я не сомневаюсь, что какая-то Тень от Великой Тьмы легла на земли к Северу. Но в этой земле есть долины, куда никогда не проникала тьма, и там есть деревья старше меня. Мы делаем, что можем. Мы поддерживаем чужеземцев и храбрецов, мы учим и воспитываем, мы ходим и сеем. Мы пастухи деревьев, мы старые энты. И нас осталось мало. Овцы уподобляются пастухам, а пастухи овцам. Энтам нравятся эльфы, меньше интересуются они делами людей и стараются держаться в стороне от них. И однако, энты больше похожи на людей, и они больше склонны к переменам, чем эльфы, они быстрее принимают цвет окружения, так можно сказать. Некоторые из моих родичей сейчас очень похожи на деревья, и нужно что-то очень важное, чтобы разбудить их. И они говорят лишь шепотом. Но иногда мои деревья могут сгибать ветви и разговаривать со мной. Эльфы когда-то первыми начали будить деревья. Они учили их говорить и сами учились языку деревьев. Они очень хотели говорить со всеми, эти старые эльфы. Но потом пришла Великая Тьма, и они уплыли за Море или убежали в далекие долины и спрятались там, и стали петь песни о днях, которые больше не вернутся. О, когда-то давно сплошной Лес стоял отсюда до гор Луны, и это была лишь восточная окраина Леса. Что это были за дни! Было время, когда я мог целый день ходить и петь, и слышал только эхо собственного голоса в холмах. И леса были подобны лесам Лотлориэна, только гуще, сильнее, моложе. А аромат в воздухе!.. Я проводил целые недели, только вдыхая его.

Древобрад замолчал, продолжая двигаться почти бесшумно. Потом снова начал бормотать про себя, и постепенно бормотание перешло в песню. Вскоре хоббиты начали разбирать слова.

Весной в ивовых лугах Тасаринана я бродил.

Ах! Вид и запах весны в Нан-Тасарионе!

Как прекрасно здесь! — так я сказал.

Летом в ильмовых рощах Оссирианда я бродил.

Ах! Свет и музыка лета у Семи Рек Оссира!

Нет прекраснее этого! — так я решил.

Осенью к букам Нелдорета я пришел.

Ах! Багрянец шепчущих листьев в Таур-на-Нелдор!

Прекраснее этого, похоже, я не встречал.

Зимой к соснам на взгорье Дортониона я поднялся.

Ах! Ветер, и белизна, и черные ветви зимой

                                                             на Орд-на-Тон!

Голос мой взмыл к небесам.

Увы! Ныне все земли эти скрыты под толщей воды,

И я в Амбароне, в Тауреморне, в Альдаломэ брожу,

В земле моей, в Фангорна стране, где корни длинны,

А годы гуще лежат, чем листья, укрывшие землю

                                                         в Тауреморналомэ.

Он умолк и зашагал дальше, и во всем Лесу не было слышно ни звука.

День подходил к концу, и тьма сгущалась у стволов деревьев. Наконец хоббиты смутно различили перед собой крутое взгорье — зеленое основание высокого Метедраса. Вниз по склону спускался узкий Энтвош, шумно прыгая с камня на камень им навстречу. Справа от ручья был длинный склон, покрытый травой, в сумерках совсем серой. Ни одного дерева не росло здесь, и склон был открыт небу; звезды сверкали в разрывах между облаками.

Древобрад поднимался по склону, не замедляя шага. Неожиданно хоббиты увидели перед собой широкое отверстие. Два больших дерева стояли здесь с обеих сторон, как живые столбы, но ворот не было, кроме переплетающихся ветвей. Когда старый энт приблизился, деревья подняли ветви, и листья их задрожали. Это были вечнозеленые деревья, и листья их, темные и гладкие, сверкали в сумерках. За ними открылась широкая ровная площадка, как будто пол огромного зала, врезанного в склон холма. По обеим сторонам возвышались скалы высотой футов пятьдесят, и вдоль каждой стены стояли ряды деревьев, которые ближе к стенам увеличивались в росте.

В дальнем конце скальной стены был изгиб — что-то вроде углубления с полукруглой крышей: это была единственная крыша в зале, если не считать ветвей деревьев, которые закрывали все небо, оставляя только узкий просвет в середине. А маленький ручеек, сбегая со скал, образовывал занавес из капель перед входом в углубление. Серебристые капли со звоном падали на землю. Вода снова собиралась в каменном бассейне среди деревьев и оттуда текла к выходу из зала, чтобы соединиться с Энтвошем в его путешествии по Лесу.

— Хм! Вот мы и пришли! — сказал Древобрад, нарушая долгую тишину. — Я принес вас сюда за семь тысяч энтийских шагов, но сколько это будет в мерах вашей земли, я не знаю. Во всяком случае, мы у подножия последней Горы. Часть названия этого места на вашем языке звучала бы как зал Источника. Я люблю его. Мы останемся здесь на ночь.

Он поставил их на траву между рядами деревьев, и они пошли за ним по направлению к большой арке. Хоббиты заметили, что Древобрад при ходьбе не сгибает коленей, но шагает очень широко. Он вначале ставил на землю большие пальцы ног (а они действительно были большие и очень широкие), а потом уже опускал ступню.

Несколько мгновений Древобрад стоял под дождем из падающих капель глубоко дыша, потом засмеялся и прошел внутрь. Там стоял большой стол, но не было никаких стульев. В дальнем конце ниши было почти совсем темно. Древобрад поднял два больших кувшина и поставил их на стол. Казалось, они были полны воды. Он подержал над ними руки, и они немедленно начали светиться — один золотым, а другой сочным зеленым цветом; и полутьма рассеялась, как будто летнее солнце проглянуло сквозь кровлю из молодых ветвей. Оглянувшись, хоббиты заметили, что деревья во дворе тоже начали светиться, вначале слабо, но постепенно свечение усиливалось, пока каждый лист не налился светом — золотым, зеленым или красным, как мед, а стволы деревьев стали похожи на колонны, высеченные из светящегося камня.

— Ну, теперь мы можем поговорить, — сказал Древобрад. — Я думаю, вы хотите пить. А может, вы и устали. Выпейте это!

Он отошел в глубину ниши, и хоббиты увидели там несколько каменных кувшинов с тяжелыми крышками. Древобрад снял одну из крышек и большим ковшом наполнил три чашки, одну очень большую, а две поменьше.

— Это энтский дом, — сказал он, — и в нем нет сидений. Но вы можете сидеть на столе.

Подхватив хоббитов, он посадил их на большую каменную плиту в шесть футов высотой; здесь они сидели, покачивая ногами и потягивая напиток.

Он был похож на воду, которую они пили из Энтвоша у границ Леса, но в нем ощущался какой-то слабый запах или привкус, который трудно было бы описать: он напомнил хоббитам запах Дальнего леса, принесенный издалека холодным ночным ветром. Действие напитка начало ощущаться в пальцах ног; поднимаясь в каждый сустав, оно приносило оживление и бодрость всему телу, вплоть до корней волос. И в самом деле, хоббиты почувствовали, что волосы у них на голове поднялись, начали раскачиваться и шевелиться. Что же касается Древобрада, то он вначале опустил ноги в бассейн за аркой, потом одним длинным медленным глотком выпил напиток из большой чашки. Хоббитам показалось, что он никогда не остановится.

Наконец он поставил чашку.

— Ах! Ах! — вздохнул он. — Хм, хум, нам теперь легче будет разговаривать. Вы можете сидеть на полу, а я лягу; это не даст напитку подняться в голову и усыпить меня.

Справа стояла большая кровать на низких ножках, всего лишь в фут высотой, покрытая толстым слоем сухой травы и папоротника. Древобрад, лишь чуть-чуть изогнувшись в середине, мягко опустился на эту кровать и положил руки под голову, глядя в потолок, на котором мелькали пятна света, как бывает при движении листвы на солнечном свете. Мерри и Пиппин сели рядом с ним на подушки из травы.

— Теперь рассказывайте и не торопитесь! — сказал Древобрад.

Хоббиты начали рассказывать историю своих приключений от выхода из Удела… Рассказывали они не очень последовательно, постоянно перебивая друг друга. Древобрад часто прерывал говорившего и возвращался к какому-то раннему месту или забегал вперед, задавая вопросы о последующих событиях. Хоббиты ничего не сказали о Кольце и не объяснили, почему и куда они шли, а Древобрад об этом не спрашивал.

Но зато он чрезвычайно заинтересовался Черными всадниками, Элрондом, Ривенделлом и Старым лесом, Томом Бомбадилом, подземельями Мории, Лотлориэном и Галадриэлью. Он снова и снова заставлял их описывать Удел. По этому поводу он сделал странное заключение:

— Вы там не видели… хм… энтов? Ну, не энтов, а энтских жен?

— Энтских жен? — переспросил Пиппин. — А они похожи на вас?

— Да, хм… Ну… Нет. Я теперь уж и не знаю, — задумчиво сказал Древобрад. — Но мне кажется, что ваша страна им бы понравилась.

Особенно интересовался Древобрад всем, что касалось Гэндальфа, а также делами Сарумана. Хоббиты очень жалели, что мало знали о них, и могли повторить лишь путаный рассказ Сэма о том, что Гэндальф говорил на совете. Но они совершенно точно вспомнили, что Углук со своим отрядом пришел из Изенгарда и говорил о Сарумане как о своем хозяине.

— Хм, хум! — сказал Древобрад, когда хоббиты наконец дошли до битвы между орками и всадниками Рохана. — Ну, ну! Целая охапка новостей. Вы не сказали мне всего, но я не сомневаюсь, что вы выполняли желание Гэндальфа. Готовится что-то очень большое, больше, чем я могу видеть. Может, я рано или поздно узнаю это. Клянусь корнем и ветвями, но какое странное дело: появляется маленький народец, которого не было в старых списках, и — смотрите! Девять забытых Всадников начинают охотиться за ними, Гэндальф берет их в великое путешествие, Галадриэль принимает их в Карас-Галадоне, а орки преследуют их на всем протяжении Диких земель. Как будто их подхватил шторм. Надеюсь, они выдержат его!

— А вы сами? — спросил Мерри.

— Хум, хм, я не беспокоюсь из-за больших войн, — сказал Древобрад, — они касаются больше эльфов и людей. Это дело магов — маги всегда беспокоились о будущем. Я ни на чьей стороне, потому что нет никого на моей стороне, если вы меня понимаете: никто не заботится о деревьях так, как я, даже эльфы в наши дни. Но я все же и сейчас предпочитаю эльфов остальным: эльфы давным-давно избавили нас от немоты; это великий дар, и его нельзя забыть, хотя наши пути с тех пор разошлись. И конечно, есть существа, на чьей стороне я не могу быть, я всегда против них… Эти… бурарум, — он издал глубокое и неодобрительное бормотание, — эти орки и их хозяева. Я обеспокоился, когда тень легла на Чернолесье, но когда она переместилась в Мордор, я немного успокоился — Мордор далеко отсюда. Но кажется, ветер поворачивает на Запад и увядание всего Леса не так уж далеко. Старый энт ничем не может отразить бурю, он должен или выстоять, или упасть. Но Саруман! Саруман — это сосед, за ним я могу уследить. Мне кажется, я должен сделать что-то. Я часто задумывался раньше, что мне делать с Саруманом.

— Кто такой Саруман? — спросил Пиппин. — Вы знаете его историю?

— Саруман — маг, — ответил Древобрад. — Больше я ничего не могу сказать. Я не знаю истории магов. Они появились вскоре после того, как большие корабли впервые приплыли по Морю. Но приплыли ли они на этих кораблях, я не знаю. Саруман считался великим среди магов. Он начал бродить и вмешиваться в дела людей и эльфов некоторое время назад; вы, наверное, сказали бы: давным-давно. И он поселился в Ангреносте, или Изенгарде, как его называют люди Рохана. Сначала он сидел тихо, но его известность начала расти. Говорят, его выбрали главой Совета, но это не пошло ему на пользу. Я удивился бы, если бы Саруман не обратился ко Злу. Но во всяком случае, раньше он не причинял беспокойства своим соседям. Я часто разговаривал с ним. Прежде он частенько бродил по моим лесам. В те дни он был вежлив, всегда спрашивал моего позволения (по крайней мере, когда встречал меня), и он очень охотно слушал. Я рассказывал ему множество вещей, которые он никогда не узнал бы сам, но он никогда не отвечал мне тем же. Не могу припомнить, чтобы он рассказывал мне что-нибудь. И он становился все более скрытным: лицо его, как я вспоминаю теперь, все больше походило на окно в каменной стене, окно с закрытыми ставнями.

Думаю, я теперь понимаю, что он замыслил. Он захотел стать Властью. У него вместо разума механизм из стали и колес, и он не заботится о растениях, по крайней мере, если они не служат ему для каких-то целей. Теперь ясно, что он черный предатель. Он связался с грязным народом, с орками. Брм, хум! Хуже того: он что-то готовит с ними, что-то опасное. Эти изенгардцы хуже злых людей. Знак Зла, которым помечает великая тьма орков, не дает им выносить свет солнца, но орки Сарумана могут выносить его, даже если и ненавидят. Как он добился этого? Может, это люди, измененные Саруманом? А может, он смешал расы — людей и орков? Это его дело — черное зло!

Древобрад некоторое время бормотал, как бы про себя произнося какое-то подземное энтское проклятие.

— Недавно я начал размышлять, почему орки осмеливаются проходить через мои леса так свободно, — продолжал он. — Только позже я догадался, что виноват в этом Саруман, что он уже давно разведал все пути и раскрыл мои тайны. Теперь он и его подлые слуги чинят опустошение. Они срубили деревья у границ — хорошие деревья! Некоторые они просто подрубили и оставили гнить, но большинство сплавлено по воде в Ортханк. В Изенгарде все время поднимается дым. Будь он проклят, корень и ветви! Многие из этих деревьев были моими друзьями, я знал их от ореха и желудя: многие умели говорить, а теперь голоса их утрачены. И сейчас только пни и заросли ежевики там, где когда-то был поющий Лес. Я был слишком бездеятелен. Я упустил время. Это нужно прекратить.

Древобрад рывком приподнялся на кровати, встал и затопал к столу. Светящиеся сосуды испускали два потока пламени. Глаза Древобрада засверкали зеленым огнем, борода поднялась и стала похожа на большой веник.

— Я прекращу это! — взревел он. — И вы пойдете со мной. Вы можете помочь мне. И таким образом вы поможете и своим друзьям. Если не остановить Сарумана, у Рохана и Гондора будет Враг не только впереди, но и сзади. Наши дороги лежат вместе — на Изенгард!

— Мы пойдем с вами, — заверил Мерри. — И сделаем все, что сможем.

— Да! — подхватил Пиппин. — Я хочу увидеть свержение Белой Руки. Я хочу быть там, даже если от меня будет мало пользы, я никогда не забуду Углука и переход через Рохан.

— Хорошо! Хорошо! — сказал Древобрад. — Но я говорю быстро. Не следует торопиться. Мне стало жарко. Я должен охладиться и подумать: легче кричать «остановлю!», труднее сделать это.

Он прошел к арке и некоторое время стоял под дождем капель. Потом засмеялся и отряхнулся, и там, где капли падали с него на землю, они вспыхивали красными и зелеными искрами. Вернувшись, он снова лег на кровать и замолчал.

Через некоторое время хоббиты снова услышали его бормотание. Казалось, он что-то считал по пальцам.

— Фангорн, Финглас, Фландриф, да, да, — вздохнул он. — Беда в том, что нас осталось слишком мало, — сказал он, поворачиваясь к хоббитам. — Только трое осталось из первых энтов, что ходили по лесам до наступления Тьмы: только я, Фангорн, и Финглас, и Фландриф — это эльфийские имена, а вы можете называть их Лиственный Локон и С-Кожей-Из-Коры, если вам так больше нравится. И из нас троих Финглас и Фландриф не очень полезны для нашего дела. Лиственный Локон стал очень сонлив, почти как дерево, он все лето стоит неподвижно и в полусне, и луговая трава вырастает ему по колено. Он весь покрыт лиственным волосом. Зимой он просыпается, но в последнее время он слишком малоподвижен и не может далеко ходить. С-Кожей-Из-Коры живет на горных склонах к западу от Изенгарда. Именно там и произошли самые большие неприятности. Он был ранен орками, и большинство его Древесного стада убито и уничтожено. Он ушел высоко в горы и живет там среди любимых берез и не спускается вниз. Конечно, есть немало более молодых энтов, если я только сумею поговорить с ними, если я смогу разбудить их. Мы неторопливый народ. Как жаль, что нас так мало!

— Почему же вас мало, если вы так давно живете в этой стране? — спросил Пиппин. — А может, многие умерли?

— О нет! — воскликнул Древобрад. — Никто не умер сам по себе. Некоторые за долгие годы, конечно, погибли от несчастных случаев, еще больше уподобились деревьям. Но здесь никогда нас не было много, и число наше не увеличивалось. Уже очень давно, ужасное количество лет у нас нет детей. Понимаете, мы потеряли своих жен.

— Как печально! — огорчился Пиппин. — Как могло случиться, что они все умерли?

— Они не умерли, — ответил Древобрад. — Я не говорил, что они умерли. Мы потеряли их, я сказал. Мы потеряли их и не можем найти. — Он вздохнул. — Я думал, все знают об этом. Среди людей и эльфов от Чернолесья до Гондора известны песни о том, как энты искали своих жен. Их не могли совсем забыть.

— Боюсь, что эти песни не преодолели Горы и не известны в Уделе, — заметил Мерри. — Не расскажете ли вы нам побольше или не споете ли одну из песен?

— Да, расскажу, — оживился Древобрад, по-видимому довольный их просьбой. — Но я не могу рассказывать подробно, только весьма коротко. Мы должны вскоре закончить наш разговор; завтра мы созовем Совет, предстоит много работы, возможно, начнется путешествие.

Это необыкновенный и печальный рассказ, — начал Древобрад после паузы. — Когда мир был молод, а леса обширны и дики, энты и их женщины, ах! Красота Фимбретиль, легконогой гибкой ветви, во дни моей нежной юности! — они ходили вместе и селились вместе. Но наши сердца росли по-разному: энты отдавали свою любовь тому, что встречали в мире, а их жены другим вещам, энты любили большие деревья, дикие леса и склоны высоких холмов, они пили воду из горных рек и ели только те плоды, что падали с деревьев. И эльфы научили их разговаривать, и они разговаривали с деревьями. А энтские девушки и женщины занялись деревьями и лугами, что лежат в солнечном сиянии у подножия лесов, они видели терн в чаще, дикое яблоко, ягоду, цветущую весной, зеленые водяные растения летом и зрелые травы в осенних полях. Они не хотели разговаривать со всеми этими растениями, а хотели, чтобы растения слушали их. Женщины энтов приказывали им расти в соответствии со своими желаниями, приносить плоды, которые им бы понравились, Женщины энтов хотели порядка, и совершенства, и мира (под которым они понимали вот что: растения должны оставаться там, где они их посадили). Поэтому они стали устраивать сады и жить в них. А энты продолжали бродить и приходили в сады лишь изредка. Затем, когда Тьма пришла на Север, энтские женщины пересекли Великую реку и устроили новые сады, и ухаживали за полями, и мы видели их еще реже. После того как Тьма была отогнана, земля энтских жен богато расцвела, а их поля были полны зерна. Многие люди учились искусству обращения с растениями у энтских жен и высоко чтили их; но мы для них стали только легендой, тайной в сердце Леса. Но мы все еще здесь, а все сады энтских жен исчезли, теперь люди называют их Бурыми землями.

Я вспоминаю, что когда-то очень давно — во времена войны между Сауроном и людьми Моря — ко мне пришло желание снова увидеть Фимбретиль. Она по-прежнему была прекрасна в моих глазах, когда я в последний раз видел ее, хотя и не очень похожа на энтскую женщину в старину. Потому что энтские жены согнулись и потемнели от своей работы; волосы их выгорели на солнце до цвета спелого зерна, а щеки их стали похожи на красные яблоки. Но их глаза оставались глазами нашего племени. Мы пересекли Андуин и пришли в их холодную землю, но обнаружили ее пустынной: она была сожжена и разграблена всюду, куда бы мы ни шли. Энтских жен нигде не было. Долго мы звали и долго искали; мы спрашивали у всех, кого встречали, куда ушли энтские жены. Некоторые говорили, что никогда не видели их; другие говорили, что видели, как наши женщины шли на Запад, третьи — на Восток, четвертые — на Юг. Но нигде, куда бы мы ни пошли, мы их не находили. Горе наше было велико. Много лет мы искали своих женщин, уходя далеко во все стороны и окликая их по прекрасным именам. А теперь энтские жены — лишь воспоминание, и бороды наши длинны и седы. Эльфы сочинили об этом много песен, и некоторые из этих песен перешли в языки людей. Но мы не сочиняем песен, довольствуемся лишь пением прекрасных имен, когда думаем о наших женщинах. Мы верим, что снова встретимся с ними, когда придет время, и, может, найдем землю, где будем счастливы вместе. Но предсказано, что это произойдет лишь тогда, когда мы утратим все, что имеем. Возможно, что наконец это время приблизилось. Ибо если Саурон в древности уничтожил сады, то теперь Враг стремится уничтожить и все леса.

У эльфов есть песня об этом, по крайней мере так я ее понял. Ее пели по берегам Великой реки. Заметьте, она никогда не была энтской песней: по-энтски это была бы очень длинная песня. Но мы знаем ее и иногда напеваем про себя. Вот как звучит она на вашем языке:

Энт:

Когда Весна листочки развернет,

И ветви бука вновь нальются соком,

Когда ручей лесной резвее потечет,

Когда шаг станет длинным, а дыхание глубоким,

И теплый ветерок овеет лоб,

А горный воздух станет пряным, словно травы,

Вернись ко мне! Вернись и мне скажи,

Скажи мне, что земля моя прекрасна!

Энтица:

Когда Весна придет в мой милый сад,

Покроет землю первыми цветами,

Которые, как снег, на солнышке блестят,

Когда пшеница прорастет зелеными волнами,

Когда дожди и солнце над землей

Наполнят воздух ароматом ясным,

Останусь здесь. К тебе я не приду.

И не зови меня напрасно!

Энт:

Когда в мир Лето жаркое придет,

Когда деревья под покровом листьев дремлют,

И ветер западный прохладу им несет,

Вернись ко мне! Приди и мне скажи,

Скажи мне, что земля моя прекрасна!

Энтица:

Когда согреет Лето благодатный плод,

А ягода нальется цветом черно-красным,

И золотом колосья зазвенят,

И урожай хозяин в город повезет,

Когда трудолюбивая пчела

Наполнит соты золотые медом,

Нальются соком яблоки в саду,

Пусть дует ветер Западный, к тебе я не приду,

Ибо моя земля обильна и прекрасна!

Энт:

Когда настанет дикая Зима,

Убьет и Холм, и Лес морозом лютым,

И ночь на смену дню придет,

И ночь беззвездная короткий день пожрет,

Когда пронижет Лес Восточный ветер,

И ветви голые захлещет горький дождь,

Искать и звать тебя я снова буду,

И буду ждать, когда ко мне придешь!

Энтица:

Когда придет Зима и смолкнет пенье птиц,

И лютый холод все вокруг скует,

И тьма ночная наземь упадет,

И ветвь бесплодную мороз обломит,

Я буду ждать тебя, и встретимся мы вновь,

И вместе по дороге мы пойдем под ледяным дождем!

Оба:

Возьмемся за руки, и вместе мы пойдем

Туда, на Запад, под косым дождем.

И землю там волшебную найдем,

Где обретем покой.

Древобрад кончил петь.

— Вот как все это было, — сказал он. — Разумеется, это эльфийская песня, легкомысленная, торопливая и короткая. Она по-своему красива, но энты могли бы сказать больше по этому поводу, если бы у них было время. А теперь я должен встать и немного поспать. Где вы встанете?

— Мы обычно спим лежа, — ответил Мерри. — Нам будет хорошо и на этом месте.

— Ложитесь, чтобы спать? — удивился Древобрад. — Конечно. Хм, хум, я стал забывчив; это песня заставила меня перенестись в древние времена. Я решил, что говорю с малышами-энтами. Можете лечь на кровать. Я иду постоять под дождем. Доброй ночи!

Мерри и Пиппин взобрались на кровать и закутались в мягкую траву и папоротник. Трава была свежей, теплой и приятно пахла. Свет погас, свечение деревьев тоже померкло. Но они видели стоящего под аркой Древобрада. Он стоял неподвижно с руками, поднятыми над головой. Яркие звезды светили с неба и освещали воду, которая падала на его руки и голову и капала сотнями серебряных капель к его ногам. Слушая звон капель, хоббиты уснули.

Проснувшись, они обнаружили, что во дворе сверкает холодное яркое солнце. По небу плыли клочья высоких облаков, подгоняемые свежим восточным ветром. Древобрада не было видно, но когда Мерри и Пиппин мылись в бассейне у арки, они услышали его бормотание и пение, и вскоре Древобрад появился в проходе между деревьями.

— Хо, хо! Доброе утро, Мерри и Пиппин! — прогудел он, увидев их. — Вы долго спите. Я уже сделал сегодня много сотен шагов. Теперь мы попьем и пойдем на Энтмут.

Он налил им две полные чашки из каменного кувшина, но на этот раз из другого. На вкус напиток отличался от вчерашнего: более густой и земной, более плотный и больше похожий на еду. Пока хоббиты пили, сидя на краю кровати и прикусывая кусочки эльфийского хлеба (не столько от голода, сколько потому, что привыкли жевать за завтраком), Древобрад стоял, напевая по-эльфийски или на каком-то странном языке и глядя на небо.

— А где Энтмут? — спросил Пиппин.

— Ху, а? Энтмут? — переспросил Древобрад, поворачиваясь. — Это не место, это собрание энтов — а это происходит нечасто в наши дни. Но я добился у многих обещания прийти. Мы встретимся на своем обычном месте, люди называют его Дорндингл. Оно к югу отсюда. Мы должны быть там в полдень.

Вскоре они выступили в путь. Древобрад нес хоббитов на руках, как и накануне. Выйдя со двора, они повернули направо, переступили через ручей и двинулись на юг вдоль подножия большого склона с редкими деревьями. Выше хоббиты увидели заросли березы и рябины, а дальше темный сосновый бор. Скоро Древобрад свернул немного в сторону от холма и пошел по густому Лесу, где деревья были больше, выше и толще, чем когда-либо виденные хоббитами. Некоторое время они ощущали легкое удушье, какое охватило их, когда они впервые вошли в Лес, но вскоре оно прошло. Древобрад не разговаривал с ними. Он что-то глухо и задумчиво бормотал про себя, но Мерри и Пиппин не могли уловить ни одного слова. Было похоже на «бум, бум, рум-бум, бурар, бум, бум, дарар, бум, бум, дарар, бум» и так далее, причем мелодия и ритм постоянно менялись. Время от времени хоббитам казалось, что они слышат ответ: гудение и дрожащие звуки, которые, казалось, приходили из-под земли или от ветвей у них над головой, а может, и от стволов деревьев, но Древобрад не останавливался и не поворачивал головы.

Они шли уже довольно долго — Пиппин пытался считать энтские шаги, но быстро сбился после трех сотен, когда Древобрад пошел медленнее.

Неожиданно он остановился, опустил хоббитов на землю, поднес согнутые ладони ко рту и призывно протрубил. Громкое «хум-хум», как звук большого рога, полетело по Лесу и, казалось, эхом отразилось от деревьев. С нескольких направлений издалека донеслись такие же хум-хум, но это было не эхо, а ответ.

Древобрад посадил Мерри и Пиппина к себе на плечи и пошел дальше, вновь и вновь повторяя призыв, и каждый раз ответ звучал ближе и громче. Наконец они подошли к непреодолимой на вид стене из темных вечнозеленых деревьев. Деревьев такого вида хоббиты никогда раньше не видели: они разветвлялись прямо от корней и были густо покрыты темными глянцевитыми листьями, похожими на листья падуба, и почками оливкового цвета.

Повернув налево и огибая эту изгородь, Древобрад в несколько шагов дошел до узкого входа. Через проход вела тропа, сразу круто опускавшаяся в большую лощину, круглую, как чашка, очень широкую и глубокую, со всех сторон окруженную изгородью из тех же деревьев. Дно этой лощины было ровное и покрытое травой. Деревьев на нем не было, за исключением трех прекрасных серебряных берез, очень высоких, стоящих в центре чаши. В лощину вели еще две тропы с Запада и Востока.

Несколько энтов уже прибыли. Другие спускались по тропинкам, а некоторые шли за Древобрадом. Когда они подошли ближе, хоббиты смогли их рассмотреть. Они ожидали увидеть существа, похожие на Древобрада, как один хоббит походит на другого (во всяком случае, для глаза чужеземца), и были очень удивлены, когда ничего подобного не оказалось. Энты отличались друг от друга, как одно дерево от другого: одни — как деревья одного и того же вида, другие — как деревья разных видов, как береза от бука, дуб от пихты.

Здесь было несколько старых энтов, бородатых и согнутых, как крепкие, но старые деревья (хотя ни один из них не выглядел таким древним, как Древобрад); были и высокие сильные энты, с чистыми конечностями и ровной кожей, похожие на лесные деревья в пору их расцвета; но не было ни юных энтов, ни детей. Уже около двух дюжин энтов стояло на широком травянистом дне лощины, а прибывало еще больше.

Вначале Мерри и Пиппин были поражены главным образом разнообразием в их внешнем виде: в форме, цвете, толщине, росте, длине ног и рук, в числе пальцев на руках и ногах (от трех до десяти). Немногие казались более или менее похожими на Древобрада и напоминали буки или дубы. Но были и другие разновидности. Некоторые походили на ореховые деревья — это были энты со множеством пальцев на руках и с длинными ногами; были энты, похожие на лиственницу (самые высокие), березу, рябину и липу. Но когда все энты собрались вокруг Древобрада, слегка склонив головы, бормоча своими медленными музыкальными голосами и глядя внимательно на чужеземцев, хоббиты увидели, что все они принадлежат к одному виду, у всех одинаковые глаза: не такие старые и глубокие, как у Древобрада, но с тем же неторопливым, устойчивым и задумчивым выражением и с теми же зелеными огоньками.

Как только собралась вся компания, образовав широкий круг вокруг Древобрада, начался любопытный, но непонятный разговор. Энты начали медленно бормотать: вначале один, потом к нему присоединился другой, пока все они вместе не стали напевать что-то, какую-то тягучую песню. Мелодия поднималась и опускалась, то становилась громче с одной стороны круга, то затихала, но усиливалась с противоположной стороны. По-видимому, язык был энтский и производил на слух приятное впечатление, но Пиппин не мог ни разобрать, ни понять ни единого слова, и постепенно внимание его рассеялось. Прошло немало времени, а песня все не смолкала. Пиппин поймал себя на мысли, что язык энтов уж слишком нетороплив. Вряд ли они даже успели обменяться приветствиями; сколько же дней займет перекличка их по именам? Интересно, как по-энтийски «да» и «нет», подумал он и зевнул.

Древобрад немедленно повернулся к нему.

— Хм, ха, хой, мой Пиппин! — сказал он, и остальные энты прекратили пение. — Я забыл о том, что вы торопливый народ; к тому же утомительно слушать речь, которую вы не понимаете. Я сообщил ваши имена Энтмуту, все энты видели вас и согласились, что вы не орки и что в старый список должна быть внесена новая строка. Мы пока не продвинулись дальше, но для Энтмута это и так очень быстрая работа. Можете пока пойти в глубь лощины, если хотите. Вон там, у северного края, есть источник с хорошей водой, если вам нужно освежиться. Должно быть сказано еще несколько слов, прежде чем начнется настоящий Мут. Я отыщу вас и скажу, как продвигаются дела.

Он поставил хоббитов на землю. Прежде чем уйти, они низко поклонились. Этот поступок, казалось, очень поразил энтов, судя по их бормотанию и блеску глаз, но скоро они вернулись к своим делам. Мерри и Пиппин поднялись по тропе, идущей с Запада, и посмотрели через отверстие в изгороди. От краев лощины поднимались длинные, одетые деревьями склоны, образуя ряд гребней, а над гребнями, над вершинами лиственниц поднималась крутая и белая вершина высокой горы. К Югу, насколько они могли видеть, уходил Лес, теряясь в серой дымке. Там вдали виднелось слабое зеленое мерцание, и Мерри предположил, что это равнины Рохана.

— Интересно, где Изенгард? — сказал Пиппин.

— Я не знаю точно, где мы, — ответил Мерри, — но это, вероятно, вершина Метедраса, и, насколько я могу вспомнить, кольцо Изенгарда лежит в развилке глубокого ущелья у конца Гор. Это, вероятно, в направлении того большого хребта. Посмотри, левее пика виднеется какой-то дым или туман.

— Как выглядит Изенгард? — спросил Пиппин. — Интересно, что могут сделать против него энты?

— Мне тоже интересно, — отозвался Мерри. — Изенгард — это кольцо из скал или холмов, с плоским пространством посредине, а в центре этого пространства — столб или скала, называемая Ортханк. На ней стоит башня Сарумана. В окружающей стене есть ворота, и, может, не одни, и я думаю, что через них протекает Река; она зарождается в горах и течет к щели Рохана. Не похоже, чтобы энты могли справиться с таким местом. Но у меня странное чувство, когда я думаю об этих энтах: они совсем не так безобидны и забавны, как кажутся. Они выглядят медленными, странными, терпеливыми и даже печальными, но я верю, что их можно разбудить. Если это случится, я не хотел бы быть на стороне их противников.

— Да! — сказал Пиппин. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Такая же разница между старой коровой, задумчиво жующей жвачку, и нападающим быком, и изменение может произойти внезапно. Не знаю, сумеет ли Древобрад поднять их. Я уверен: он считает, что сумеет. Но они не похожи на проснувшихся. Древобрад сам проснулся прошлым вечером, но тут же снова уснул.

Хоббиты повернули назад. Голоса энтов по-прежнему поднимались и опускались в их собрании. Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы взглянуть через изгородь; оно сверкало в вершинах деревьев и озаряло северную сторону долины холодным желтым светом. Там они увидели маленький сверкающий источник. Они пошли по краю большой чаши вдоль вечнозеленой изгороди — приятно было снова идти, никуда не торопясь и ощущая подошвами прохладную траву, — и поднялись к воде. Они немного попили — вода была чистой, холодной, резкой — и сели на поросший мхом камень, следя за игрой солнечных пятен на траве и за тенями облаков, пробегающих по дну лощины. А бормотание энтов продолжалось. Хоббитам казалось, что они очутились в очень странном и отдаленном месте, вне их мира и далеко от всего случившегося с ними. Их охватило огромное желание увидеть лица и услышать голоса своих товарищей, особенно Фродо, Сэма и Скорохода.

Наконец голоса энтов замолкли; хоббиты увидели, что к ним в сопровождении другого энта направляется Древобрад.

— Хм, хум, вот и я снова, — сказал Древобрад. — Вы устали или чувствуете нетерпение, а? Боюсь, что вам еще рано торопиться. Мы закончили первый этап; но я должен еще кое-что объяснить тем, кто живет далеко от Изенгарда, и тем, кого я не успел повидать до Мута; после этого мы будем решать, что делать. Однако принятие решения потребует обдумать многие события. Бесполезно отрицать, что мы задержимся здесь на некоторое время, может быть, на несколько дней. Поэтому я привел вам товарища. У него поблизости дом. Его эльфийское имя — Брегалад. Он говорит, что уже принял решение и ему не нужно оставаться на Муте. Хм, ха, он среди нас самый торопливый энт. Вы пойдете с ним. До свидания!

Древобрад повернулся и ушел.

Брегалад некоторое время рассматривал хоббитов, а они смотрели на него, раздумывая, когда он проявит признаки торопливости. Он был высок и казался одним из самых молодых энтов; кожа на руках и ногах у него была гладкая и ровная, губы ярко-красные, волосы серые. Он мог наклоняться и раскачиваться, как молодое дерево на ветру. Наконец он заговорил, и голос его оказался выше и яснее, чем у Древобрада.

— Хм, ха, мои друзья, идемте прогуляемся, — сказал он. — Я Брегалад, или Быстрый Брус на вашем языке. Но это, конечно, лишь уменьшенное имя. Так зовут меня с тех пор, как я ответил «да» раньше, чем старший энт закончил свой вопрос. И пью я быстро, и ухожу, когда остальные еще только мочат свои бороды. Пойдемте!

Он протянул хоббитам две руки с длинными пальцами. Весь день они шли с ним по Лесу, распевая и смеясь, потому что Быстрый Брус часто и охотно смеялся. Он смеялся, когда солнце пробивалось из-за облаков, он смеялся, когда они подходили к ручью или речке, здесь он наклонялся и смачивал голову и ноги водой; иногда он смеялся при шелесте и шепоте деревьев. Увидев рябину, он останавливался, протянув руки, и пел, и кланялся при этом.

К вечеру он привел их к энтскому дому: это был лишь покрытый мхом камень на зеленом берегу ручья. Вокруг него кольцом росли рябины и, как во всех энтских домах, протекал журчащий ручей. Они еще поговорили, пока тьма не опустилась на Лес. Вдалеке по-прежнему слышались голоса энтов на Энтмуте; но теперь голоса казались глубже и менее неторопливыми, время от времени поднимался один молодой голос, а остальные замолкали. Рядом с ними Брегалад мягко, почти шепотом, говорил на их языке; они узнали, что он принадлежит к племени энтов С-Кожей-Из-Коры и что земля, где он жил, опустошена. Это объяснило хоббитам отчасти его «торопливость».

— В моем доме росли рябины, — тихо и печально сказал Брегалад, — рябины, которые проросли, когда я был ребенком, много лет назад, в спокойном мире. Самые старые из них были посажены энтами, чтобы радовать энтских женщин; но женщины смотрели на них улыбаясь и говорили, что фруктовые деревья в саду цветут красивее. И эти рябины все росли и росли, пока тень их не стала подобной зеленому холму, а их ягоды осенью были обильны и красны. Птицы селились на них. Я люблю птиц, даже когда они поднимают гомон; а рябины хватает на всех. Но птицы стали недружелюбными и жадными, они рвали деревья, бросали ягоды на землю и не ели их. Потом пришли орки с топорами и срубили мои деревья. Я пришел и звал их прекрасными именами, но они не задрожали в ответ, они не слышали меня и не отвечали — они умерли.

О, Орофарнэ, Лассемиста, Карнимириэ!

О, светлая рябина, как сиял в волосах твоих белый цвет!

О, рябина, как светилась ты летним днем!

Помню глянец коры, трепет листьев, прохладный и нежный их говор

И на гордой главе алых гроздьев корону!

О, рябина, теперь ты мертва, твои косы сухи и седы,

И осыпались гроздья рубинов с твоей головы,

Голос светлый навеки затих…

О, Орофарнэ, Лассемиста, Карнимириэ!

Хоббиты уснули под мягкие звуки его песни, которая, казалось, на многих языках оплакивала гибель любимых деревьев.


Следующий день они тоже провели в его обществе и не отходили далеко от его «дома». Большую часть времени они спали под укрытием берега; ветер стал холоднее, а облака толще и ниже; солнце светило реже, а в удалении все поднимались и опускались голоса энтов на Муте, иногда громко и сильно, иногда тихо и печально, иногда быстро, иногда медленно и торжественно, как в панихиде. Пришла вторая ночь, а беседа энтов продолжалась под бегущими облаками и тусклыми звездами.

Мрачный и ветреный, начался третий день. На восходе солнца голоса энтов неожиданно зазвучали громко, потом затихли. По мере того как приходило утро, ветер затих и воздух наполнился ожиданием. Хоббиты видели, что Брегалад внимательно прислушивается, хотя им самим голоса энтов казались почти неразличимыми.

Настал полдень, и солнце, двигаясь на Запад к Горам, посылало длинные желтые лучи через разрывы в облаках. Неожиданно хоббиты почувствовали, что все странно затихло, весь Лес замер в напряженном молчании. Затихли и голоса энтов. Что бы это значило? Брегалад стоял прямо и напряженно, глядя на Север, в сторону Дорндингла.

И тут донесся звонкий громкий звук: рахурма! Деревья задрожали и наклонились, как будто их ударил шквал. Вновь наступило молчание, потом началась торжественная маршевая музыка, гром барабанов, а над ним высокие и сильные голоса:

Шагаем мы под барабан!

Ба-рам-да-рам-да-рам-да-ран!

Это шли энты, все ближе и громче звучала их песня:

Труби, труба! Бей, барабан!

Вперед, вперед! Да-рам-да-ран!

Брегалад подобрал хоббитов и двинулся от своего дома. Вскоре они увидели приближающуюся линию — большими шагами по склону навстречу им двигались энты. Впереди шел Древобрад, затем, по два в ряд, более пятидесяти энтов, отбивая такт руками. Когда они подошли ближе, стал виден блеск их глаз.

— Хум, хум! Вот мы идем с громом, вот мы пришли, наконец! — воскликнул Древобрад, увидев Брегалада и хоббитов. — Присоединяйтесь к Муту! Мы выступаем. Мы движемся на Изенгард!

— На Изенгард! — воскликнули энты множеством голосов.

— На Изенгард!

На Изенгард! Пусть окружен он каменной стеной!

Пусть камень тверд и гол, как кость, но мы идем войной.

Не остановит камень нас, и дверь не устоит,

Под барабан идем вперед, пусть ствол и ветвь горит!

Труби, труба, бей, барабан, повержен будет враг!

По камню стены разнесем, повергнем крепость в прах!

Пусть Враг нам гибелью грозит, пускай сгустится мрак,

Но мы идем, идем, как рок, вперед на Изенгард!

Так они пели, маршируя на Юг.

Брегалад, глаза которого сияли, присоединился к линии рядом с Древобрадом. Старый энт снова посадил хоббитов к себе на плечи, и они гордо двинулись во главе поющего отряда с бьющимися сердцами и высоко поднятыми головами. Хотя они ожидали чего-либо подобного, их поразило изменение в энтах. Казалось, внезапно прорвалось наводнение, долго сдерживаемое какой-то плотиной.

— В конце концов, энты очень быстро приняли решение, верно? — заговорил Пиппин спустя некоторое время, когда в пении наступила пауза и слышны были только ритмичные удары рук и ног.

— Быстро? — переспросил Древобрад. — Хум! Да! Действительно. Быстрее, чем я от них ожидал. Я уже много лет не видел, чтобы они так просыпались. Мы, энты, не любим просыпаться; и мы никогда не поднимаемся, если не уверены, что наши деревья и наша жизнь в опасности. Это не случалось в нашем Лесу со времен войны Саурона с людьми Моря. Это злые дела орков, жестокая вырубка — рарум, — причем даже не для поддержания огня, разгневали нас, как и предательство соседа, который должен был помочь нам. Магам следовало бы знать нас. Ни в эльфийском, ни в энтском, ни в человеческом языке нет достаточных проклятий для такого предательства. Долой Сарумана!

— Вы на самом деле разрушите двери Изенгарда? — спросил Мерри.

— Хм, хум, хо, мы можем! Вы, наверное, не знаете, как мы сильны. Может, вы слышали о троллях? Они очень сильны. Но тролли — это только пародия, сделанная Врагом в период Великой Тьмы в насмешку над энтами, как орки — пародия на эльфов. Мы сильнее троллей. Мы сделаны из костей земли. Мы можем раскалывать камень, как корни деревьев, только быстрее, гораздо быстрее, если наш разум пробужден! Если нас не срубят, не сожгут или не уничтожат колдовством, мы расколем Изенгард на куски, превратим его стены в груду булыжников.

— Но Саруман попробует остановить вас.

— Хм, хум, да, конечно. Я не забыл об этом. Я давно думаю об этом. Но видите ли, большинство энтов моложе меня на множество древесных жизней. Они все поднялись, и все хотят одного — уничтожить Изенгард. Но скоро они начнут остывать, когда мы попьем вечером. Мы будем испытывать жажду. Но пока пусть маршируют и поют. Нам предстоит большой путь, и будет еще время подумать. С чего-то нужно начать.

Некоторое время Древобрад шел распевая вместе с остальными. Но потом он перешел на бормотание и совсем замолчал. Пиппин видел, что лоб его наморщен. И наконец Древобрад поднял голову, и Пиппин увидел, что взгляд его печален, но не несчастен. В нем светился огонек, как будто зеленое пламя коснулось глубины его мыслей.

— Очень вероятно, друзья мои, — медленно сказал он, — очень вероятно, что мы движемся к своей судьбе — последний марш энтов. Но если мы останемся дома и ничего не будем делать, судьба все равно рано или поздно отыщет нас. Эта мысль давно росла в наших сердцах; вот почему мы идем сейчас. Это не поспешное решение. По крайней мере, последний марш энтов достоин песни. Ах, — вздохнул он, — мы сможем помочь другим народам раньше, чем исчезнем. Но я хотел бы, чтобы песни об энтских женах оказались правдивыми. Я очень хотел бы вновь увидеть Фимбретиль. Но песни, друзья мои, подобно деревьям, приносят плоды лишь в свое время и своим особым способом, и иногда они увядают безвременно.

Энты продолжали идти большими шагами… Они опустились в длинную складку местности и двинулись на юг, постепенно начался подъем на высокий западный хребет. Леса остались позади, встречались лишь отдельные группы берез, потом начались голые скалы с одиночными искривленными соснами. Солнце зашло за темный холм впереди. Стало темнеть.

Пиппин оглянулся. Энтов стало больше? Или случилось что-то другое?.. Там, где были голые склоны, по которым они только что проходили, теперь выросли деревья. Но они двигались! Могло ли быть, что проснулся весь Лес Фангорна и теперь движется на войну? Пиппин протер глаза, отгоняя сон, но большие серые тени продолжали двигаться вперед.

Слышался звук, похожий на шум множества ветвей. Энты теперь приближались к вершине хребта, пение прекратилось. Опускалась ночь, и стало тихо: ничего не было слышно, кроме слабого дрожания земли под ногами энтов и шепота множества листьев. Наконец они остановились на вершине и посмотрели в темную яму — глубокое ущелье в горах, Нан-Гурунир, долину Сарумана.

— Ночь лежит над Изенгардом, — сказал Древобрад.

Глава 5

Белый всадник

— Я промерз до костей, — сказал Гимли, хлопая в ладоши и топая ногами.

Наконец-то наступил день. На рассвете товарищи позавтракали, чем могли; теперь, в нарастающем свете дня, они готовы были осматривать почву в поисках следов хоббитов.

— И не забудьте старика! — сказал Гимли. — Я был бы счастлив, если бы увидел отпечаток его ног.

— Почему это? — спросил Леголас.

— Потому что старик, чьи ноги оставляют следы, может оказаться всего лишь тем, чем кажется, — ответил на это гном.

— Может быть, — сказал эльф, — но даже тяжелые башмаки могли и не оставить здесь следов — трава высока и упруга.

— Это не собьет с толку Следопыта, — заметил Гимли. — Для Арагорна достаточно согнутого стебелька травы. Но я не думаю, чтобы он отыскал след. Мы видели ночью злой призрак Сарумана. Я уверен в этом даже при свете дня. Его глаза следят за нами из Фангорна даже сейчас, может быть.

— Очень возможно, — сказал Арагорн, — но я не уверен. Я думаю о лошадях. Вы сказали ночью, Гимли, что они испугались. Но я так не думаю. Вы слышали их, Леголас? Были ли они похожи на испуганных животных?

— Нет, — ответил Леголас. — Я ясно слышал их. Я не уверен из-за темноты и вашего смятения, но мне показалось, что они вели себя как будто в порыве внезапной радости. Они вели себя как лошади, встретившие давно утраченного друга.

— Так я и думал, — сказал Арагорн. — Но я не смогу разгадать загадку, если только они не вернутся. Идемте! Быстро рассветает. Вначале посмотрим, а гадать будем потом. Мы должны начать отсюда, от нашего лагеря, осмотреть все вокруг, двигаясь по склону к Лесу. Наша главная задача — отыскать хоббитов, что мы бы ни думали о ночном посетителе. Если они благодаря какой-либо случайности сбежали, то прячутся среди деревьев, иначе мы бы увидели их. Если между этим местом и Лесом мы ничего не найдем, обыщем в последний раз поле битвы и пороемся в углях. Но мало надежды что-то там найти: всадники Рохана хорошо делают свою работу.

Некоторое время товарищи осматривали землю. Дерево над ними возвышалось печально, его сухие листья теперь безжизненно свисали, подрагивая на холодном восточном ветру. Арагорн медленно двинулся дальше. Он подошел к углям сторожевого костра на берегу Реки, потом начал осматривать землю, приближаясь к вершине холма, на котором проходила битва. Неожиданно он наклонился, приблизив лицо чуть ли не к самой траве. Потом подозвал остальных. Они прибежали.

— Наконец-то мы что-то нашли! — сказал Арагорн. Он показал на сломанный лист, большой бледный лист золотого цвета, увядший и ставший почти коричневым. — Это лист меллорна из Лориэна, а в нем несколько крошек, и еще крошки в траве. И смотрите: вот куски разрезанной веревки!

— А вот и нож, который ее разрезал, — сказал Гимли. Он наклонился и вытащил из кочки, куда чьи-то тяжелые ноги втоптали его, короткий нож с неровным лезвием. Рукоятка, из которой он выпал, лежала рядом. — Это оружие орков, — сказал он, осторожно держа нож и с отвращением глядя на изогнутую рукоятку: она была вырезана в виде отвратительной головы со скошенными глазами и открытым ртом.

— Это самая удивительная загадка из всех, что мы до сих пор встречали! — воскликнул Леголас. — Связанный пленник убегает и от орков, и от окруживших их всадников. Затем, все еще на открытом месте, останавливается и перерезает на себе веревки орковским ножом. Но как и почему? Если его ноги были связаны, как же он шел? А если были связаны руки, как он мог воспользоваться ножом? А если ничего не было связано, зачем он резал веревки? Удовлетворенный своим искусством, он сел и спокойно съел немного путевого хлеба! Это, по крайней мере, показывает, что он был хоббитом. После этого, я думаю, он превратил свои руки в крылья и улетел, распевая среди деревьев. Найти его легко: нам нужно лишь самим приобрести крылья!

— Тут не обошлось без колдовства, — сказал Гимли. — И что делал здесь этот старик? Что вы скажете, Арагорн, о словах Леголаса? Можете ли вы лучше прочесть следы?

— Может быть, — улыбаясь, ответил Арагорн. — Тут есть и другие следы поблизости, не принятые вами во внимание. Я согласен, что пленник был хоббитом и что до прихода сюда у него были связаны руки или ноги. Я думаю, это были ноги. Руки были свободными: в таком случае разгадка становится легче; к тому же, судя по следам, пленника принес сюда орк. В нескольких шагах отсюда пролилась кровь — кровь орка. По всему этому месту видны глубокие отпечатки копыт и след от волочения тяжелого тела. Орк был убит всадником, а позже его тело оттащили к костру. Но хоббита не заметили: ведь была ночь, а на нем был эльфийский плащ. Он был истощен и голоден, поэтому неудивительно, что, разрезав путы ножом своего погибшего врага, он отдохнул и немного поел, прежде чем уходить. Приятно сознавать, что у него в кармане сохранилось немного лембаса, хотя он бежал без всякого багажа. Я говорю «он», хотя надеюсь, что тут были оба: Мерри и Пиппин. Однако по следам нельзя судить определенно.

— А как вы решили, что у одного из наших друзей свободны руки? — спросил Гимли.

— Я не знаю, как это случилось, — ответил Арагорн. — Не знаю и того, почему орк унес их. Не для того, чтобы помочь им бежать, в этом можно быть уверенным. Нет, скорее я думаю, что начинаю понимать то, что удивило меня с самого начала: почему, когда погиб Боромир, орки удовлетворились захватом Мерри и Пиппина. Они не искали остальных из нас, не напали на наш лагерь; наоборот, они как можно быстрее направились в Изенгард. Предположили ли они, что захватили Хранителя Кольца и его верного товарища? Я думаю, нет. Их хозяева не осмелились бы дать оркам такой ясный приказ, даже если и знают что-то сами; они не стали бы говорить им открыто о Кольце; орки — неверные слуги. Нет, я думаю, орки получили приказ захватить хоббитов, живых, любой ценой. Была сделана попытка ускользнуть с драгоценными пленниками до начала битвы. Возможно, предательская, что неудивительно для этого подлого народа: какой-то большой и храбрый орк попытался сбежать, чтобы одному получить всю награду. Такова моя догадка. Могут существовать и другие. Но мы можем рассчитывать, что по крайней мере один из наших друзей сбежал. Наша задача — найти его и помочь ему, прежде чем мы вернемся в Рохан. Нас не должен пугать Фангорн: необходимость увела нашего друга в этот Лес.

— Не знаю, чего нам больше бояться: Фангорна или долгой нашей дороги через Рохан, — сказал Гимли.

— Тогда идемте в Лес, — сказал Арагорн.

Вскоре Арагорн нашел ясные следы. В одном месте на берегу Энтвоша он обнаружил отпечатки ног. Это были следы хоббитов, но очень слабые. Потом у ствола большого дерева на самом краю Леса нашлись новые следы. Земля была обнаженной и сухой, и следы на ней были плохо заметны.

— По крайней мере один из хоббитов стоял тут и смотрел назад, потом повернулся и пошел в Лес, — пояснил Арагорн.

— Значит, мы тоже должны идти, — сказал Гимли. — Но мне не нравится вид этого Фангорна, и нас предостерегали насчет него. Хотел бы я, чтобы след увел нас куда-нибудь в другое место.

— Не думаю, чтобы этот Лес был злым, что бы там о нем ни говорили, — сказал Леголас. Он стоял на опушке Леса, наклонившись вперед, как бы вслушиваясь и вглядываясь широко раскрытыми глазами в тень. — Нет, он не злой; или Зло, которое было в нем, теперь далеко. Я улавливаю только слабое эхо мест, где сердца деревьев черны. И поблизости от нас нет злобы, но есть настороженность и гнев.

— Ну, из-за меня-то он не может сердиться, — уверил Гимли. — Я не сделал ему никакого вреда.

— Это хорошо, — промолвил Леголас. — Но тем не менее Лесу причинили большой вред. Что-то случилось в нем или происходит сейчас; разве вы не чувствуете напряженность? У меня перехватило дыхание.

— Я чувствую, что воздух стал тесным, — растревожился гном. — Этот Лес светлее Чернолесья, но он какой-то затхлый.

— Он старый, очень старый, — ответил ему эльф. — Такой старый, что даже я чувствую себя молодым, каким не чувствовал себя с самого детства. Этот Лес стар и полон воспоминаний. Я был бы счастлив вернуться сюда в мирные дни.

— Уж конечно, — фыркнул Гимли. — Вы ведь лесной эльф, хотя все эльфы — странный народ. Но вы успокоили меня. Куда пойдете вы, туда и я. Но держите свой лук наготове, а я высвобожу на поясе свой топор. Не для деревьев, — добавил он, торопливо посмотрев на дерево, под которым они стояли. — Я не хочу встречаться со стариком без увесистого довода в руке, вот и все. Идемте!

С этими словами трое охотников углубились в Лес Фангорна. Леголас и Гимли предоставили отыскивать след Арагорну. Но он мало что мог увидеть. Почва в Лесу была сухой и покрытой толстым слоем листьев. Предположив, что беглецы не будут удаляться от ручья, Арагорн часто возвращался на берег. Здесь он и нашел место, где Мерри с Пиппином пили воду и охлаждали ноги. Здесь все ясно увидели следы двух хоббитов: одни чуть поменьше других.

— Хорошая новость, — сказал Арагорн. — Но это следы двухдневной давности. Кажется, в этом месте хоббиты повернули от Реки.

— Что же нам делать теперь? — спросил Гимли. — Мы не можем выслеживать их по всему Фангорну. У нас нет припасов. Если мы вскоре не найдем их, мы будем для них бесполезны. Разве что сядем рядом и докажем свою дружбу тем, что вместе умрем с голода.

— Если это действительно все, что мы можем сделать, — сделаем это, — сказал Арагорн. — Идемте!

Наконец они подошли к обрывистому краю холма Древобрада и увидели скальную стену с уходящими вверх каменными ступенями. Солнце пробивалось сквозь торопливые облака, и Лес теперь оказался менее серым и угрюмым.

— Давайте поднимемся туда и осмотримся! — предложил Леголас. — Мне все еще трудно дышать. Я хочу глотнуть свежего воздуха.

Товарищи начали подъем. Арагорн поднимался последним, двигаясь медленно, он внимательно осматривал ступени.

— Я совершенно уверен, что хоббиты были здесь. Но здесь есть и другие следы, очень странные следы, которых я не понимаю. Вряд ли мы можем увидеть оттуда что-нибудь, что помогло бы определить, куда они пошли.

Он огляделся, но не увидел ничего, что могло бы ему помочь. Скала глядела на Юг и Восток, но лишь на восток открывался с нее широкий вид. Здесь видны были кроны деревьев, уходившие рядами к равнинам, откуда они пришли.

— Мы сделали большой круг, — сказал Леголас. — Мы все могли бы безопасно прийти сюда, если бы оставили Великую реку на второй или третий день и двинулись прямо на Запад. Мало кто может предвидеть, куда приведет его дорога, пока он не придет к ее концу.

— Мы вовсе не хотели идти к Фангорну, — раздосадовался Гимли.

— Однако мы здесь — и пойманы в ловушку, — подытожил Леголас. — Смотрите!

— На что смотреть? — спросил Гимли.

— Вон туда, меж деревьев.

— Куда? У меня не эльфийское зрение.

— Говорите тише! Смотрите! — указал Леголас. — Под деревьями, там, откуда мы пришли. Это он. Разве вы не видите, как он переходит от дерева к дереву?

— Вижу, теперь вижу, — прошептал Гимли. — Смотрите, Арагорн! Разве я не предупреждал вас? Там старик. Весь в грязных серых лохмотьях, поэтому я и не увидел его сначала.

Арагорн взглянул и увидел медленно движущуюся согнутую фигуру. Старик был недалеко. Он был похож на нищего, устало бредущего, опираясь на грубый посох. Голова его была опущена, и он не глядел на путников. В других землях они бы приветствовали его добрыми словами, но тут они стояли молча, испытывая чувство странного ожидания: приближалось что-то, полное скрытой силы или угрозы.

Гимли широко раскрытыми глазами смотрел на приближающуюся фигуру. Затем неожиданно, не способный уже сдержаться, он закричал:

— Ваш лук, Леголас! Согните его! Готовьтесь! Это Саруман. Не позволяйте же ему говорить, иначе он околдует нас. Стреляйте!

Леголас взял лук и медленно, как бы преодолевая сопротивление, согнул его. В руке он держал стрелу, но не накладывал ее на тетиву. Арагорн стоял молча, лицо его было напряженным и внимательным.

— Чего вы ждете? В чем дело? — свистящим шепотом спросил Гимли.

— Леголас прав, — спокойно сказал Арагорн. — Мы не можем стрелять в старика без всякого повода, как бы мы ни опасались… Смотрите и ждите!

В этот момент старик пошел быстрее и с неожиданной быстротой приблизился к подножию скальной стены. Тут он неожиданно посмотрел вверх, а они стояли неподвижно, глядя вниз. Не раздавалось ни звука.

Они не видели его лица: на нем был капюшон, а поверх капюшона — шляпа с широкими полями, так что лицо его было в тени, кроме кончика носа и серой бороды. Но Арагорну показалось, что он уловил блеск острых и проницательных глаз из-под шляпы.

Наконец старик прервал молчание.

— Наконец-то мы встретились, друзья, — проговорил он мягким голосом. — Я хочу поговорить с вами. Вы спуститесь или мне подняться к вам? — И, не дожидаясь ответа, он начал подниматься.

— Ну! — воскликнул Гимли. — Стреляйте в него, Леголас!

— Разве я не сказал, что хочу поговорить с вами, — сказал старик. — Опустите лук, господин эльф.

Лук и стрела выпали из рук Леголаса, руки его повисли.

— А вы, господин гном, уберите руку с рукояти топора. Подобные доводы вам не понадобятся.

Гимли стоял неподвижно, как камень, глядя на старика, который резво, как горный козел, взбирался по грубым уступам. Вся усталость, казалось, покинула его. Когда он ступил на площадку, на короткое мгновение мелькнуло что-то белое, как будто под серыми лохмотьями скрывалась белая одежда. Стояла тишина, только дыхание со свистом вырывалось у Гимли.

— Мы встретились снова, говорю я! — сказал старик, подходя к ним. В нескольких шагах от них он остановился, глядя на них из-под капюшона. — И что же вы здесь делаете? Эльф, человек и гном, все одетые по-эльфийски. Несомненно, ваша история достойна внимания. Подобные вещи нечасто встретишь.

— Вы как будто хорошо знаете Фангорн, — заметил Арагорн. — Это верно?

— Не совсем, — ответил старик, — на его изучение можно потратить множество жизней. Но я прихожу сюда время от времени.

— Можем ли мы узнать ваше имя и затем выслушать то, что вы скажете нам? — спросил Арагорн. — Утро проходит, а у нас срочные дела.

— Я уже сказал то, что хотел: что вы здесь делаете и какова ваша история? Что касается моего имени… — Он засмеялся и смеялся долго и негромко.

Арагорн почувствовал, что при этом звуке по телу его пробежал холодок, странная холодная дрожь, но он чувствовал не страх и ужас, а скорее порыв холодного ветра или дождя, который разгоняет тревожный сон.

— Мое имя! — снова заговорил старик. — А разве вы не догадались? Вы слышали его раньше. Да, вы слышали его уже. Но давайте ваш рассказ.

Три товарища стояли молча и ничего не отвечали.

— Некоторые усомнились бы в том, стоит ли ваше дело рассказа, — сказал старик. — К счастью, я кое-что о нем знаю. Вы идете по следам двух молодых хоббитов. Не смотрите так, будто никогда не слышали о хоббитах. Слышали, и я слышал. Они взбирались сюда позавчера и встретили тут кое-кого, кого не ожидали встретить. Удовлетворит ли это вас? Или вы хотите узнать, где они сейчас? Ну, ну, может, я сумею сообщить вам кое-какие новости. Но почему мы стоим? Видите ли, ваше дело теперь уже не такое срочное, как вы считали. Давайте посидим немного.

Старик повернулся и пошел к груде камней у стены углубления.

Немедленно, как будто освободившись от заклинания, все зашевелились и задвигались. Гимли ухватился за рукоять топора. Арагорн выхватил меч, а Леголас подобрал лук.

Старик, не обращая на это внимания, наклонился и сел на низкий плоский камень. При этом его серый плащ распахнулся, и все увидели, что он одет в белое.

— Саруман! — воскликнул Гимли, делая шаг вперед с поднятым топором. — Говори! Отвечай, куда ты спрятал наших друзей! Что ты сделал с ними? Говори, или я сделаю в твоей шляпе такую дыру, что даже магу трудно будет залатать ее!

Старик оказался слишком проворен для Гимли. Он вскочил на ноги и перепрыгнул на вершину большого камня. Тут он распрямился и стал неожиданно очень высоким. Он поднял свой жезл — топор выпал из руки Гимли и со звоном упал на камни. Меч Арагорна, зажатый в неподвижной руке, сверкнул внезапным пламенем. Леголас закричал и выпустил в воздух стрелу, которая исчезла во вспышке пламени.

— Митрандир! — вскричал эльф. — Митрандир!

— Доброй встречи, снова говорю я, Леголас, — сказал старик.

Все смотрели на него. Волосы его были белы, как снег при солнечном свете; сверкала белизной вся его одежда; глаза под густыми бровями были яркими, отбрасывая лучи, как солнце; во всей его фигуре выражалась властность. Они стояли и не могли сказать ни слова, пораженные удивлением, и радостью, и страхом.

Наконец Арагорн зашевелился:

— Гэндальф! Вы вернулись к нам, когда не было никакой надежды, вернулись в крайней необходимости. Что за вуаль опустилась на мои глаза? Гэндальф!

Гимли ничего не сказал, но стал на колени, закрыв глаза.

— Гэндальф! — повторил старик, как бы вспоминая давно забытое слово. — Да, таково было мое имя. Я был Гэндальфом.

Он сошел с камня и, подобрав свой серый плащ, завернулся в него: казалось, солнце неожиданно зашло за тучи.

— Вы по-прежнему можете называть меня Гэндальфом, — промолвил он, и голос его был голосом старого друга и предводителя. — Вставай, мой добрый Гимли! На тебе нет вины, и ты не причинил мне вреда. В сущности, друзья мои, у вас нет такого оружия, которое могло бы мне повредить. Веселее! Мы встретились вновь. У поворота событий. Приближается большая буря, но ход событий поворачивается.

Он положил руку на голову Гимли, гном неожиданно поднял голову и засмеялся:

— Гэндальф! Вы в белом!

— Да, я теперь белый, — ответил Гэндальф. — В сущности, я теперь Саруман — такой Саруман, каким он должен был быть. Но расскажите мне о себе! Я прошел через огонь и воду с тех пор, как мы расстались. Я забыл многое из того, что знал, и узнал многое из того, что забыл. Многое находящееся далеко я могу видеть, но зато многое близкое не вижу. Расскажите мне о себе!

— Что вы хотите знать? — спросил Арагорн. — Все, что произошло с тех пор, как мы расстались на мосту, рассказывать очень долго. Не сообщите ли вы нам сначала новости о хоббитах? Нашли ли вы их, находятся ли они в безопасности?

— Нет, я не нашел их, — вздохнул Гэндальф. — Тьма лежит над долинами Эмин-Муила, и я не знал об их пленении, пока орел не рассказал мне об этом.

— Орел! — воскликнул Леголас. — Я видел орла далеко и высоко в небе последний раз три дня назад, над Эмин-Муилом.

— Да, — сказал Гэндальф, — это был Гваихир, Крылатый владыка, освободивший меня из Ортханка. Я послал его следить за Рекой и собирать новости. У него острое зрение, но и он не может рассмотреть всего, что происходит на холмах и под деревьями. Он видел некоторые происшествия, другие — я сам. Кольцо теперь находится там, где ему не могу помочь ни я, ни те, кто вышел с Хранителем из Ривенделла. Враг чуть не обнаружил его, но все же его удалось скрыть. Я принял в этом участие — я сидел на высоком месте и схватился с башней Тьмы, и Тень отошла. Но я тогда устал, очень устал; и я долго бродил с темными мыслями.

— Значит, вы знаете о Фродо! — обрадовался Гимли. — Как его дела?

— Не могу сказать. Он спасся от большой опасности, но еще большие опасности ждут его впереди. Он решил в одиночестве отправиться в Мордор и двинулся в путь. Это все, что я могу сказать.

— Не один, — уточнил Леголас. — Мы думаем, что Сэм пошел с ним.

— Неужели? — удивился Гэндальф, и глаза его блеснули. — Это для меня новость, хотя она меня и не удивляет. Хорошо! Очень хорошо! Вы облегчили мое сердце. Расскажите мне больше. Садитесь и расскажите мне о своем путешествии.


Товарищи сели на землю у его ног, и Арагорн начал рассказ. Долгое время Гэндальф ничего не говорил и не задавал никаких вопросов. Он уперся в колени руками и закрыл глаза. Наконец, когда Арагорн заговорил о смерти Боромира и о его последнем путешествии по Великой реке, старик вздохнул.

— Вы рассказали не все, что знаете и о чем догадываетесь, Арагорн, — спокойно произнес он. — Бедный Боромир! Я успел заметить, что происходит с ним. Печальное путешествие для такого человека, воина и Повелителя людей. Галадриэль рассказала мне, что он находится в опасности. В конце концов он избежал ее. Я рад. Не напрасно пошли с нами молодые хоббиты, хотя бы из-за Боромира. Но это не единственная роль, которую они сыграли. Их привели в Фангорн, и их приход был подобен падению маленького камня, которое вызывает лавину в горах. Даже сейчас, когда мы говорим, я слышу этот грохот. Саруману лучше не выходить из дому, когда прорвет дамбу!

— В одном вы не изменились, дорогой наш друг, — сказал Арагорн, — вы по-прежнему говорите загадками.

— Что? Загадками? — переспросил Гэндальф. — Нет! Просто я разговаривал сам с собой. Старая привычка: выбирать самого мудрого из всех присутствующих для разговора, — длинные объяснения, необходимые для молодых, утомительны. — Он засмеялся, но теперь смех его звучал тепло и доброжелательно, как сверкание солнечного луча.

— Я немолод даже по счету людей из Древних домов, — сказал Арагорн. — Не откроете ли вы более ясно мне свой разум?

— Что мне сказать? — вздохнул Гэндальф и помолчал, задумавшись. — Вот вкратце как я представляю себе положение вещей в данный момент, если вы хотите узнать мои мысли, насколько это возможно. Враг, конечно, давно уже знает, что Кольцо обнаружено и что оно находится у хоббита. Он знает только численность нашего Братства, вышедшего из Ривенделла, и к каким народам мы относимся. Но он еще не догадывается о нашей цели. Он предполагает, что мы все направляемся в Минас-Тирит: он так поступил бы на нашем месте. И это, по его мнению, было бы действительно сильным ударом по его власти. В сущности, он очень боится, что появится некто могущественный, владеющий Кольцом, пойдет на него войной, сбросит его с трона и займет его место. То, что мы хотим сбросить его, но занять его место не хотим, даже не приходит ему в голову. Даже в своих темных снах он не догадывается, что мы хотим уничтожить Кольцо. В этом, возможно, наша удача и надежда. Ибо, ожидая войну, он начал войну, ожидая удара, он первый нанес удар. Силы, которые он готовил долго, теперь пришли в движение раньше, чем он ожидал. Мудрый глупец! Если бы он использовал свои силы для охраны Мордора, чтобы никто не мог войти в него, а все свое искусство направил на поиски Кольца, тогда действительно у нас не оставалось бы надежды: ни Кольцо, ни его Хранитель не могли бы долго скрываться от него. Но теперь его глаза устремлены скорее вдаль, чем на собственный дом, и больше всего он следит за Минас-Тиритом… Очень скоро все силы его обрушатся на Минас-Тирит как буря.

Он знает также, что слуги, которых он послал против нас, вновь потерпели неудачу. Они не нашли Кольцо. Не смогли они и захватить хоббитов в качестве заложников. Если бы они сумели сделать это, для нас это был бы тяжелый удар, он мог бы быть роковым. Но не будем омрачать свои сердца мыслями о том, что могло бы постигнуть хоббитов в башне Тьмы. Враг потерпел неудачу — пока. Благодаря Саруману.

— Значит, Саруман не предатель? — спросил Гимли.

— Предатель, — ответил Гэндальф. — Вдвойне предатель. Ну, не странно ли? Из всего, что нам пришлось вынести за последнее время, нет ничего прискорбней, чем предательство Сарумана. Саруман как повелитель и военачальник стал очень силен. Он угрожал людям Рохана и помешал им оказывать помощь Минас-Тириту. Но предательское оружие опасно для самого Хранителя. Саруман сам задумал захватить Кольцо или использовать для этого захваченных хоббитов. Поэтому, споря друг с другом, наши враги сумели довести хоббитов только до Фангорна, куда иначе те никогда не попали бы.

К тому же у наших врагов появились новые сомнения. Благодаря всадникам Рохана ни единого слова о битве не проникнет в Мордор; но Властелин Тьмы знает, что два хоббита были захвачены в Эмин-Муиле и отвезены в Изенгард вопреки сопротивлению его слуг. Теперь он должен опасаться и Минас-Тирита, и Изенгарда. Если Минас-Тирит падет, враг обрушится на Изенгард.

— Жаль, что наши друзья находятся между ними, — сказал Гимли. — Если бы Изенгард стоял бок о бок с Мордором, они бы сражались друг с другом, а мы смотрели бы и ждали.

— Победитель стал бы очень силен и освободился бы от сомнений, — возразил Гэндальф. — Но Изенгард не может бороться с Мордором, пока Саруман сам не завладел Кольцом. А теперь он никогда не добьется этого. Он еще не знает о грозящей ему опасности. Он многого не знает. Он так хотел быстро захватить добычу, что не мог ждать дома и вышел навстречу своим слугам. Но он явился слишком поздно — битва была уже закончена, и он ничем не мог помочь своим прислужникам. Я заглянул в его разум и увидел там сомнение. Саруман не знает Леса и не умеет читать следы. Он думает, что Всадники убили и сожгли на поле битвы всех орков, но не знает, были ли у орков пленники. Он не знает о ссоре между своими слугами и орками из Мордора. Не знает он и о крылатом посланце.

— Крылатый посланец! — воскликнул Леголас. — Я стрелял в него из лука Галадриэли у Сарн-Гебира и сбил его с неба. Он вселил в нас страх. Кто он?

— Он тот, кого нельзя убить стрелой, — ответил Гэндальф. — Вы лишь убили его коня. Это было доброе дело, но Всадник вскоре снова сел на коня. Потому что он назгул, один из Девятерых, которые сейчас ездят на крылатых конях. Вскоре ужас перед ними одолеет последние армии наших друзей, закрыв от них солнце. Но им не позволено было пересекать Реку, и Саруман не знает о новой форме, которую приняли Призраки Кольца. Участвовало ли оно в битве? Было ли оно найдено? Что, если Теоден, Повелитель Марки, придет и узнает о его власти? Он видит эту опасность, поэтому он вернулся в Изенгард, чтобы удвоить и утроить свои силы против Рохана. Но рядом с ним все время находится другая опасность, которую он не видит, занятый своими планами. Он забыл о Древобраде.

— Теперь вы снова говорите с собой, — заметил Арагорн с улыбкой. — Древобрада я не знаю. И я догадываюсь лишь о части планов Сарумана, но я не вижу, какую пользу принесло бы ему пребывание в Изенгарде двух хоббитов, не считая того, что это похищение заставило нас потратить время и силы на долгую и бесполезную погоню.

— Подождите минуту! — воскликнул Гимли. — Я хочу вначале кое-что узнать. Кого мы видели прошлой ночью: вас или Сарумана?

— Вы определенно видели не меня, — ответил Гэндальф, — поэтому я могу предположить, что вы видели Сарумана. Очевидно, мы так похожи, что твое желание проделать неизлечимую дыру в моей голове вполне извинительно.

— Хорошо! Хорошо! — сказал Гимли. — Я рад тому, что это были не вы.

Гэндальф снова засмеялся:

— Да, мой дорогой гном, хорошо, когда оказываешься прав во всем. Я отлично это знаю. Я вовсе не виню тебя за любезный прием. Разве могу я это делать, если сам много раз советовал своим друзьям сохранять осторожность, когда они имеют дело с Врагом? Будь благословен, Гимли, сын Глоина! Может, однажды ты увидишь нас с Саруманом рядом и тогда сможешь нас отличить.

— Но хоббиты! — вмешался Леголас. — Мы зашли так далеко, разыскивая их, а вы, по-видимому, знаете, где они. Где они теперь?

— Они с Древобрадом и с энтами, — ответил Гэндальф.

— Энты! — воскликнул Арагорн. — Значит, есть истина в древних легендах о жителях глубин Леса, о великанах, пасущих стада деревьев? Значит, энты все еще живут на земле? Я думал, что они лишь воспоминание о Древних днях, если вообще не вымысел людей Рохана.

— Вымысел людей Рохана! — воскликнул Леголас. — Нет, каждый эльф в Диких землях поет песни о древних онодрим и их давнем горе. Но даже среди нас они только воспоминание. Если бы я встретил одного из них, идущего по земле, тогда бы я действительно почувствовал себя молодым. Но Древобрад — это перевод слова Фангорн на общий язык. Вы же говорите о нем как о личности. Кто такой Древобрад?

— Ах! Слишком много вопросов сразу, — отрезал Гэндальф. — То немногое, что я о нем знаю, составило бы слишком длинный и неторопливый рассказ, на который у нас теперь нет времени. Древобрад — это Фангорн, страж Леса; он старейший из энтов, старейшее живое существо, которое еще ходит под солнцем по Средиземью. И я надеюсь, Леголас, что вы встретитесь с ним. Мерри и Пиппину повезло: они встретили его здесь, на том самом месте, где мы сидим. Он пришел сюда два дня назад и отнес их в свое жилище, далеко к подножию Гор. Он часто приходит сюда, особенно когда испытывает беспокойство, когда слухи из внешнего мира тревожат его. Я видел четыре дня назад, как он шел меж деревьев, и, я думаю, он заметил меня, потому что он остановился; но я не заговорил с ним, так как был занят своими мыслями и устал от борьбы с Оком Мордора; а он тоже не заговорил и не назвал меня по имени.

— Может, он тоже решил, что вы Саруман, — предположил Гимли. — Но вы говорите о нем как о друге. Я думал, Фангорн опасен.

— Опасен! — воскликнул Гэндальф. — И я опасен, очень опасен, более опасен, чем любой встреченный вами; бо́льшая опасность для вас — только явиться живыми перед троном Властелина Тьмы. И Арагорн опасен, и Леголас. И ты полон опасности, Гимли, сын Глоина; ты опасен по-своему. Конечно, лес Фангорна опасен — опасен для тех, кто приходит в него с топором. И сам Фангорн тоже опасен, но тем не менее мудр и добр. Но теперь его медленный гнев выплеснулся наружу, и весь Лес полон им. Приход сюда хоббитов и новости, принесенные ими, подстегнули его; гнев Фангорна разлился, как наводнение, но его поток направлен против Сарумана и топоров Изенгарда. Происходит то, что не бывало с самых Древних дней; энты проснулись и поняли, что они сильны.

— Что же они будут делать? — в изумлении спросил Леголас.

— Не знаю, — ответил Гэндальф. — Думаю, что они и сами не знают этого.

Он замолчал, склонив в задумчивости голову.

Остальные смотрели на него. Пятно солнечного света сквозь бегущие облака упало на его руки, которые лежали сложенными на коленях. Они казались наполненными светом, как чашка водой. Наконец он поднял голову и взглянул на солнце.

— Утро подошло к концу, — сказал он. — Мы скоро должны идти.

— Мы увидимся со своими друзьями и с Древобрадом? — спросил Арагорн.

— Нет, — ответил Гэндальф. — Не эта дорога предстоит нам. Я говорил слова надежды. Но только надежды. Надежда — еще не победа. Война надвигается на нас и наших друзей, война, в которой лишь Кольцо может дать нам уверенность в победе. Я полон печалью и страхом: многое будет уничтожено и многое потеряно. Я Гэндальф, Гэндальф Белый, но Черный может оказаться сильнее.

Он встал и посмотрел на Восток, защитив глаза, как будто видел вдали то, что никто из них не должен был видеть. Потом покачал головой.

— Нет, — сказал он мягко, — оно ушло за пределы нашей досягаемости. Будем довольны по крайней мере этим. Нас больше не будет искушать стремление использовать Кольцо. Нас ждут многие опасности, но самая смертоносная опасность нас миновала. — Он повернулся. — Идем, Арагорн, сын Араторна! Не сожалейте о своем выборе в долине Эмин-Муил, не считайте преследование бесполезным. Вы, вопреки сомнениям, выбрали тропу, которая кажется правильной; выбор был сделан, и он вознагражден. Потому что мы встретились вовремя, иначе могли бы встретиться слишком поздно. Но поиск ваших товарищей завершен. Вы должны идти в Эдорас и искать Теодена в его чертогах. Блеск Андурила должен явиться в битве, которую уже недолго ждать. В Рохане идет война, и Теодену приходится плохо.

— Значит, мы больше не увидим веселых молодых хоббитов? — спросил Леголас.

— Я не говорил этого, — ответил Гэндальф. — Кто знает? Имейте терпение. Идите туда, куда вы должны идти, и надейтесь! В Эдорас! Я тоже иду туда.

— Это долгий путь для человека, идущего пешком, и молодого, и старого, — заметил Арагорн. — Боюсь, битва давно уже кончится, когда я приду туда.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал Гэндальф. — Вы пойдете со мной?

— Да, мы пойдем вместе, — ответил Арагорн. — Но я не сомневаюсь, что вы явитесь туда раньше нас, если захотите.

Он встал и посмотрел на Гэндальфа. Остальные молча следили, как они смотрят друг на друга. Серая фигура человека Арагорна, сына Араторна, была высока и крепка, как камень, рука его лежала на рукояти меча; он выглядел как король, приведший из туманного моря своих подданных.

Перед ним стояла фигура старика, белая, как озаренная внутренним светом, согнутая под грузом лет, однако обладающая властью, что сильнее могущества короля.

— Разве я не сказал правду, Гэндальф, — спросил Арагорн, — что вы можете прийти, куда захотите, быстрее меня? И я повторяю: вы наш предводитель и наше знамя. Властелин Тьмы имеет девять слуг, но у нас есть один, сильнее этих Девяти, — Белый всадник. Он прошел через огонь и пропасть, и они должны бояться его. И мы пойдем туда, куда он поведет нас.

— Да, мы все пойдем за вами, — согласился Леголас. — Но вначале мне очень хочется услышать, Гэндальф, что произошло с вами? Расскажите своим друзьям, как вы спаслись.

— Я и так задержался надолго, — ответил Гэндальф. — Времени мало. Но даже если бы я затратил целый год, я не рассказал бы вам всего.

— Тогда расскажите, что хотите и что позволяет вам время, — попросил Гимли. — Давайте, Гэндальф, расскажите, как вы боролись с Балрогом!

— Не упоминайте его имени! — сказал Гэндальф, и на мгновение лицо его исказилось от боли; он сидел молча и выглядел старым, как смерть. — Долго я падал, — медленно сказал он наконец, как будто воспоминания давались ему с трудом. — Долго я падал, и он падал со мной. Его огонь был вокруг меня. Я был обожжен. Потом мы упали в глубокую воду и все вокруг покрыл мрак. Вода была холодна, как прикосновение смерти, она почти заморозила мое сердце.

— Глубока пропасть, перекрытая мостом Дурина, и никто не измерял ее, — прибавил Гимли.

— Но у нее есть дно, за пределами света, — продолжал Гэндальф. — Туда я упал наконец, к самому основанию камня. Он все еще был со мной. Огонь его погас, и он превратился в покрытое слизью существо, более сильное, чем удав. Мы боролись глубоко под землей, где не знают хода времени. Вновь и вновь рубил я его, пока наконец он не скрылся в темном туннеле. И эти туннели не были сделаны народом Дурина, Гимли, сын Глоина. Глубоко-глубоко — глубже самых глубоких шахт гномов — земля кишит безымянными существами. Даже Саурон не знает их. Они старше его. Я бродил там, но не буду говорить об этом, чтобы не омрачать сияние дня. В этом отчаянии моей единственной надеждой был мой противник, и я преследовал его, идя за ним по пятам. Он и привел меня снова к тайным ходам Казад-Дума: слишком хорошо знал он их. Мы поднимались вверх, пока не достигли основания бесконечной лестницы.

— Она давно потеряна, — сказал Гимли. — И многие говорят, что она существует лишь в легендах, а другие утверждают, что она разрушена.

— Она существует, и она не разрушена, — возразил Гэндальф. — Она поднимается из глубочайшего подземелья к высочайшему пику, извиваясь спиралью из многих тысяч ступеней, пока наконец не приводит в башню Дурина, вырезанную в скале Зиракзигил, вершине Сильвертины. Здесь, над Келебдилом, находится одинокое отверстие в снегу, и перед ним узкая площадка, крошечный островок над туманным миром. Солнце ярко светит там. Но ниже лежит толстый слой облаков. Он выбрался в это отверстие, и, когда я последовал за ним, он вновь вспыхнул пламенем. Никого не было вокруг, иначе спустя века пели бы песни о битве на вершине. — И неожиданно Гэндальф рассмеялся. — Но о чем бы говорилось в этих песнях? Те, кто глядел снизу, решили бы, что на вершине бушует буря. Они услышали бы удары грома и увидели бы молнии, ударявшие в Келебдил и отскакивающие огненными языками. Не довольно ли этого? Большой столб дыма поднимался над нами, дыма и пара. Лед растекался дождем. Я сбросил своего врага вниз, и он упал с огромной высоты, ударившись о склон горы. Затем тьма овладела мной, я лишился мыслей, я бродил вне времени на далеких дорогах, о которых я не буду ничего рассказывать.

Обнаженным явился я на свет — и вот родился вновь и лежал обнаженным на вершине горы. Башня за мной разрушилась в пыль, отверстие исчезло; разбитая лестница покрылась обгоревшими обломками камня. Я был один, забытый, без надежды услышать хотя бы звук рога с земли. Я лежал, глядя вниз и вверх, и звезды кружились над моей головой, и каждый день был длинным, как земной век. Слабо доносился до моих ушей гул со всех земель: рождение и смерть, песни и плач, и медленный стон камня. Там и нашел меня, в конце концов, Гваихир, Крылатый владыка, подобрал и унес.

«Я осужден быть твоей ношей, друг, в нужде», — сказал я ему.

«Вы были ношей, — отвечал он, — но не сейчас. Вы теперь в моих когтях легче, чем лебединое перо. Солнце просвечивает сквозь вас. Я думаю, что я вам не нужен, и если я вас выпущу, вы тихонько опуститесь на землю, вас понесет ветром».

«Не выпускай меня, — выдохнул я, снова ощущая в себе жизнь, — неси меня в Лотлориэн».

«Это и поручила мне госпожа Галадриэль, которая послала меня на поиски вас», — ответил Крылатый владыка.

Так я оказался в Карас-Галадоне и обнаружил, что вы уже ушли оттуда.

Я жил там, в безвременном времени этой земли. Выздоровев, я обнаружил, что одет в белое. Я давал советы и сам получал их. Потом незнакомыми дорогами направился сюда и принес с собой послания некоторым из вас.

Арагорну меня просили передать следующее:

Элессар, Элессар, где ныне дунаданы?

Где ныне бродит твой народ, в какие скрылся страны?

Настало время, близок час, Забытый вновь придет,

И Серых воинов отряд уже спешит вперед.

Но ведущая к морю тропинка темна,

И дорога твоя — это мертвых страна.

Леголасу она послала такие слова:

Ты долго жил под деревом, о, Леголас Зеленый Лист!

Не знал печали-горя ты, но Моря берегись!

Едва услышишь чайки крик ты сквозь прибой морской,

Тоска тебя охватит вмиг, утратишь ты покой.

Гэндальф замолчал и закрыл глаза.

— Значит, мне она ничего не передала? — спросил Гимли и опустил голову.

— Темны ее слова, — заметил Леголас, — и мало значат они для тех, кто получил их.

— Это не утешение, — сказал Гимли.

— Неужели вы хотели бы, чтобы она открыто говорила с вами о вашей смерти? — спросил Леголас.

— Да, если ей больше нечего сказать.

— Что это? — спросил Гэндальф, открывая глаза. — Да, я думаю, что могу догадаться, что означают ее слова. Прошу прощения, Гимли! Я задумался над смыслом ее посланий. Вам она тоже послала слова, не темные и не печальные. «Гимли, сыну Глоина, — сказала она, — вы передайте приветствие его госпожи. Носитель Локона, куда бы ты ни пошел, мои мысли с тобой. Но будь осторожен и используй топор не против всякого дерева!»

— В счастливый час вы вернулись к нам, Гэндальф! — воскликнул гном, подпрыгивая и напевая что-то на странном языке гномов. — Идемте! — закричал он, хватая топор. — Голова Гэндальфа в безопасности, но мы должны найти другую, к которой я могу приложиться своим топором.

— Этого не придется долго искать, — сказал Гэндальф, вставая с камня. — Идемте! Мы истратили все время, которое отведено на встречу расставшихся друзей. Нужно торопиться.

Он вновь завернулся в свой старый изорванный плащ и пошел впереди.

Следуя за ним, они быстро спустились с высокого убежища и пошли по Лесу вдоль берега Энтвоша. Они не произнесли ни слова, пока не стояли вновь на траве за пределами Фангорна. Их лошадей не было видно.

— Они не вернулись, — констатировал Леголас. — Поход будет утомительным.

— Я не могу идти. Время не позволяет, — сказал Гэндальф. Подняв голову, он испустил долгий пронзительный свист. Звук этот был так ясен и резок, что все стояли пораженные, услышав такой звук из старых, окруженных бородой уст. Трижды свистнул он; и тут им показалось, что восточный ветер донес до них слабое отдаленное ржание. Вскоре послышался топот копыт, вначале лишь как слабое дрожание земли, которое ощутил только Арагорн, который лег на траву, потом топот становился все громче и громче.

— Скачет несколько лошадей, — заметил Арагорн.

— Конечно, — сказал Гэндальф. — Мы все слишком тяжелая ноша для одной.

— Их три, — уточнил Леголас, глядя на равнину. — Смотрите, как они бегут! Вот Хасуфель, а рядом с ней мой друг Арод! Но впереди скачет другой конь, очень большой конь. Я таких не видел раньше.

— И не увидите, — промолвил Гэндальф. — Это Обгоняющий Тень. Он вождь меаров, предводителей лошадей, и даже Теоден, король Рохана, никогда не ездил на лучшем. Разве он не сияет, как серебро? Разве не бежит он ровно, как быстрый ручей? Он пришел ко мне, это конь Белого всадника. Мы вместе поскачем на битву.

Когда старый маг говорил эти слова, большая лошадь поднялась по склону холма и поскакала к ним; шерсть ее сверкала, грива развевалась на ветру. Остальные две следовали за ней. Увидев Гэндальфа, Обгоняющий Тень замедлил бег и громко заржал; потом, подскакав к нему, он склонил свою гордую голову и уткнулся носом в шею старика.

Гэндальф приласкал его:

— Далек путь от Ривенделла, мой друг. Но ты мудр, быстр и всегда приходишь вовремя. Далекая предстоит нам дорога.

Скоро подскакали и две другие лошади и спокойно остановились, как бы ожидая приказов.

— Мы немедленно отправляемся в Медуселд, чертог вашего хозяина Теодена, — серьезно обратился к ним Гэндальф. Они наклонили головы. — Время не ждет, поэтому, с вашего позволения, мои друзья, мы отправимся. Мы просим вас скакать как можно быстрее. Хасуфель понесет Арагорна, а Арод — Леголаса. Я посажу перед собой Гимли, и Обгоняющий Тень понесет нас обоих. Мы подождем только, пока они напьются.

— Теперь я частично разгадал одну ночную загадку, — сказал Леголас, легко вспрыгивая на спину Арода. — Ускакали ли они от жажды или страха, наши лошади встретили Обгоняющего Тень, своего вождя, и приветствовали его с радостью. Вы знали, что они поблизости, Гэндальф?

— Да, я знал, — ответил маг. — Я мысленно просил его торопиться, потому что еще вчера он был далеко к Югу от этих земель. Он может быстро отнести меня назад.

Гэндальф поговорил с Обгоняющим Тень, и конь быстро понес его вперед, примеряясь, однако, к ходу остальных лошадей. Через некоторое время он быстро свернул и, выбрав место с отлогим берегом, перешел Реку и поскакал на Юг по плоской равнине, где не росло ни одного дерева. Ветер гнал бесконечные волны по многим милям травы. Не было видно ни малейшего признака дороги или тропы, но Обгоняющий Тень не останавливался и не колебался.

— Он отправился прямо к чертогу Теодена у склонов Белых гор, — сказал Гэндальф. — И так будет быстрее. К востоку, где пролегает главная дорога, земля тверда, но Обгоняющий Тень знает здесь все болота и ямы.

Много часов скакали они по лугам и речным долинам. Часто трава была так высока, что доходила всадникам до колен, и их лошади, казалось, плыли в серо-зеленом море. Они проскакали много скрытых омутов и миновали множество влажных предательских болот, но Обгоняющий Тень всюду находил путь, а другие лошади шли по его следу. Солнце медленно опускалось на Запад. Глядя вперед, всадники на мгновение увидели, как будто красное пламя поднялось по траве. С двух сторон отроги Гор светились красным. Поднялся дым и, закрыв солнечный диск, окрасил все в кровавый цвет.

— Там лежит ущелье Рохана, — сказал Гэндальф. — Оно к Западу от нас. Там Изенгард.

— Я вижу большой дым, — удивился Леголас. — Что бы это могло быть?

— Сражение и война! — ответил Гэндальф. — Вперед!

Глава 6

Король золотого чертога

Они ехали в лучах заходящего солнца, ехали в сумерках и в надвигающейся ночи. Когда они наконец остановились и спешились, даже Арагорн выглядел усталым. Гэндальф позволил им отдохнуть лишь несколько часов. Леголас и Гимли спали, Арагорн лежал на спине, вытянувшись во весь рост, но Гэндальф стоял опираясь на посох и глядя во тьму на Восток и на Запад. Стояла полная тишина. Когда путники поднялись, небо было затянуто длинными облаками, подгоняемыми холодным ветром. Под холодным лунным светом двинулись они в путь так же быстро, как и днем.

Часы проходили, а скачка все продолжалась. Гимли задремал и упал бы с лошади, если бы Гэндальф не подхватил его и не разбудил. Хасуфель и Арод, усталые, но гордые, следовали за своим неутомимым предводителем, серая тень которого была едва видна впереди. Пролетали мили. Луна ушла на Западе за облака.

Стало холоднее. Медленно тьма на Востоке сменялась серым рассветом.

Слева далеко, над черными стенами Эмин-Муила, поднимались красные столбы света. Яркий и чистый, начинался рассвет. Ветер дул вдоль дороги, сгибая траву. Неожиданно Обгоняющий Тень остановился и заржал. Гимли указал вперед.

— Смотрите! — воскликнул он, и они подняли свои усталые глаза. Перед ними возвышались горы мха, увенчанные белыми спорами. Травянистая местность поднималась холмами и опускалась в туманные темные долины, не тронутые заревом рассвета. По ним пролегал их путь в сердце Гор. Сразу перед ними широко открывалась долина среди холмов. В глубине ее они увидели высокий холм с одинокой вершиной; у входа в долину, как часовые, стояли одинаковые холмы. У ног путников, как серебряная нить, извивался ручей. У его истока показались первые лучи солнца.

— Говорите, Леголас! — велел Гэндальф. — Расскажите нам, что видите перед собой!

Леголас посмотрел вперед, прикрывая глаза от восходящего солнца:

— Я вижу белый ручей, вытекающий из снегов. Там, где он выходит из тени долины, возвышается к Востоку зеленый холм. Ров, мощная стена и колючая изгородь окружают его. За стеной видны крыши домов; в центре на зеленой террасе стоит большой дворец. Мне кажется, что крыша его покрыта золотом. Ее блеск озаряет всю землю. Золотые столбы у входа во дворец. Там стоят люди в блестящих кольчугах; но остальные внутри двора спят.

— Эдорасом называется этот двор, — пояснил Гэндальф, — а золотой чертог зовется Медуселд. Здесь живет Теоден, сын Тенгела, король Марки Рохана. Мы доберемся туда с началом дня. Ясная дорога лежит перед нами. Но ехать нужно осторожно: приближается война, и рохирримы, Повелители коней, не спят, даже если так кажется издали. Не обнажайте оружие, не говорите высокомерных слов, пока мы не окажемся перед троном Теодена.

Утро было ясное, пели птицы, когда путники подъехали к ручью. Он быстро бежал по равнине, поворачивая к подножию холмов и образуя широкую петлю, устремляясь навстречу Энтвошу. Земля была зеленая; по влажным лугам и по травянистым берегам ручья росло множество ив. Через ручей вел брод, подступы к которому были утоптаны лошадьми. Путники миновали его и оказались на ведущей вверх широкой дороге с колеей.

У подножия холма, окруженного стеной, они оказались в тени множества высоких зеленых курганов. На западных склонах их трава была белой, как будто покрытой снегом; среди травы светилось бесчисленное количество маленьких цветов.

— Смотрите! — воскликнул Гэндальф. — Как прекрасны и ярки эти глаза травы! Вечными называют их, потому что они цветут круглый год и растут в местах, где лежат мертвые люди. Смотрите: мы пришли к Великим могилам, где лежат предки Теодена.

— Семь могил слева и девять справа, — заметил Арагорн. — Много поколений сменилось с тех пор, как был построен золотой чертог.

— Пятьсот раз с тех пор опадали красные листья в Чернолесье, где мы живем, — уточнил Леголас, — хотя для нас это малый промежуток времени.

— Но для всадников Марки это было очень давно, — сказал Арагорн, — для них рассказы о строительстве этого дворца — легенда, теряющаяся в тумане времен. Теперь они называют эту землю своим домом, своей собственностью, и язык их изменился и отличается от языка их северных родственников.

Он тихим голосом запел песню на языке, незнакомом эльфам и гномам; но они слушали, потому что их околдовала суровая мелодия.

— Вероятно, это язык рохирримов, — предположил Леголас, — он похож на эту землю; он богат и обширен, но в то же время жесток и строг, как горы. Но я не понимаю слов, чувствую только печаль, свойственную смертным людям.

— Вот как это звучит на общем языке, — сказал Арагорн, насколько я могу перевести:

Где ныне конь и всадник?

Где рог, что трубил когда-то?

Где шлем и кольчуга?

Где волосы, летящие по ветру?

Где огонь, что пылал?

Где звонкие струны арфы?

Где весна и плоды,

Где тучная нива?

Они прошли, как дождь над горой,

Как ветер, летящий в лугах.

Дни закатились на западе,

Пали в тень за холмами.

Кто может собрать дым

Давно сгоревшего Леса?

Кому дано увидеть, что с Моря

Возвращаются ушедшие годы?

Так говорил давным-давно забытый поэт в Рохане, вспоминая, как высок и прекрасен был Эорл Юный, ехавший с Севера. Его конь Фолароф, отец лошадей, был крылатый. Так поют люди по вечерам.

С этими словами путники миновали молчаливые могилы. Поднимаясь по извилистой дороге на зеленый склон холма, они подъехали наконец к широкой обветренной стене и воротам Эдораса.

Здесь сидело много воинов в ярких кольчугах. Они вскочили и преградили им путь копьями.

— Стойте, чужеземцы! — воскликнули они на языке Риддермарка, потребовав, чтобы путники сказали им свои имена и дело, которое привело их сюда. В глазах их было удивление, но не было дружелюбия; и они мрачно поглядывали на Гэндальфа.

— Я хорошо понимаю вашу речь, — ответил он им, — но мало кто из чужеземцев умеет это. Почему вы не говорите на общем языке, как это принято на Западе, если хотите, чтобы вам ответили?

— Такова воля короля Теодена: никто не должен пройти через эти ворота, если он не знает наш язык и если он не друг нам, — ответил один из стражников. — Мы никого не пропускаем, кроме наших людей и тех, кто пришел из гондорского Мундбурга. Кто вы, одетые так странно и едущие верхом на лошадях, подобных нашим? Никогда не видели мы столь необычных всадников, не видели такого гордого коня, как один из тех, что несут вас. Это один из меаров, если только на наши глаза не наложено заклятие. Говорите, может, вы чародеи, шпионы Сарумана, привидения, посланные им? Говорите, и побыстрее!

— Мы не привидения, — ответил Арагорн, — и ваши глаза вас не обманывают. Это ваши собственные лошади, как вы, несомненно, догадались. Но вор-конокрад редко возвращается к конюшне. Вот эти Хасуфель и Арод, данные нам два дня назад Эомером, третьим Маршалом Марки. Мы привели их обратно, как и обещали ему. Разве Эомер не вернулся и не предупредил о нашем прибытии?

Беспокойство промелькнуло в глазах всадника-стражника.

— Об Эомере я ничего вам не скажу, — ответил он. — Если то, что вы говорите, правда, тогда король Теоден, несомненно, вас захочет выслушать. Может, ваш приход и не совсем внезапен. Две ночи назад к нам приходил Змеиный Язык и сказал, что по приказу Теодена ни один чужеземец не должен пройти через ворота.

— Змеиный Язык? — переспросил Гэндальф, пристально вглядываясь в стражника. — Не говорите больше ничего! Но мы пришли не к Змеиному Языку, а к самому Повелителю Марки. Я тороплюсь. Пошлите сообщить о нашем приходе! — Глаза Гэндальфа сверкнули.

— Да, я пойду, — медленно ответил тот. — Но какие имена должен я сообщить? И что мне сказать о вас? Вы кажетесь старым и усталым, но я чувствую в вас силу и какую-то власть.

— Ты хорошо видишь и хорошо говоришь, — заметил маг. — Я Гэндальф. Я вернулся. И смотрите! Я привел назад коня. Это великий Обгоняющий Тень, который не покоряется ничьей руке. А рядом со мной Арагорн, сын Араторна, потомок королей, — он направляется в Мундбург. Здесь также наши товарищи: эльф Леголас и гном Гимли. Иди и скажи своему хозяину, что мы у ворот и хотим поговорить с ним, если он позволит нам пройти в его зал.

— Странные имена вы носите! Но я сообщу их, как вы просите, и узнаю волю своего господина, — ответил стражник. — Подождите здесь немного, и я принесу вам ответ. Но не надейтесь на многое! Сейчас темные дни.

Он быстро ушел, оставив чужеземцев под бдительными взглядами своих товарищей.

Через некоторое время он вернулся.

— Следуйте за мной! — приказал он. — Теоден разрешил вам войти; но любое оружие, которое у вас есть, будь это просто посох, вы должны оставить у порога. Стражники его сохранят.

Темные ворота раскрылись. Путешественники цепочкой прошли мимо стражников. Они увидели широкую дорогу, выложенную большими плитами и ведущую наверх, к широким пролетам каменных ступеней. Много деревянных домов с темными дверями миновали они. Рядом с дорогой в каменном канале текла, журча и всплескивая, быстрая, чистая вода. Наконец они пришли на вершину холма. Здесь на зеленой террасе стояла платформа, из подножия которой вытекал ручей: источником его служило каменное изваяние лошадиной головы; под ней находился каменный бассейн, куда устремлялась вначале вода. Наверх вела широкая каменная лестница, на верху ее с обеих сторон были белые, высеченные из камня сиденья. Здесь сидели другие стражники, положив на колени обнаженные мечи. Золотые волосы опускались им на плечи; солнце отражалось в больших щитах, ярко горели их длинные кольчуги; они казались выше обычных людей.

— Двери перед вами, — сказал стражник. — Я должен вернуться к своим обязанностям у ворот. Прощайте! И пусть Повелитель Марки будет милостив к вам.

Он повернулся и быстро двинулся назад по дороге. Остальные поднялись по лестнице к высоким стражникам. Молча стояли они наверху, не произнося ни слова, пока Гэндальф не ступил на мощеную площадку над лестницей. Тут стражники неожиданно приветствовали путников на своем языке.

— Привет, пришельцы издалека! — произнесли они и повернули мечи рукоятями к путникам в знак мира. Зеленые камни сверкнули в солнечном свете. Один из стражников выступил вперед и заговорил на общем языке.

— Я страж ворот Теодена, — сказал он. — И мое имя Гама. Я должен попросить вас сложить оружие, прежде чем вы войдете.

Леголас отдал ему в руки свой нож с серебряной рукоятью, лук и колчан.

— Берегите их, — попросил он, — потому что они из Золотого леса и сама госпожа Галадриэль дала их мне.

Удивление промелькнуло в глазах человека, и он торопливо положил оружие к стене, как бы боясь притронуться к нему.

— Я обещаю вам, что никто не притронется к нему.

Арагорн стоял в нерешительности:

— Я не хочу откладывать меч или доверять Андурил другому человеку.

— Такова воля Теодена, — не отступал Гама.

— Я не уверен, что воля Теодена, сына Тенгела, пусть даже он Повелитель Марки, должна возобладать над волей Арагорна, сына Араторна, потомка Элендила.

— Это дом Теодена, а не Арагорна, даже если он король Гондора, — возразил Гама, быстро ступая к двери и преграждая путь. Меч в его руке теперь был обращен острием к путникам.

— Пустой разговор, — махнул рукой Гэндальф. — Требование Теодена беспочвенно, но бесполезно отказываться. У короля есть право требовать повиновения, разумен его приказ или неразумен.

— Верно, — согласился Арагорн, — и я выполнил бы приказ хозяина дома, будь это даже лесная хижина, если бы речь шла о другом мече, а не об Андуриле.

— Каким бы ни было его название, — настаивал Гама, — вы положите его, если не хотите в одиночку сражаться с воинами Эдораса.

— Не в одиночку! — вспылил Гимли, трогая пальцем лезвие своего топора и мрачно глядя на стражника, как будто это было молодое дерево, которое Гимли задумал срубить топором. — Не в одиночку!

— Тише, тише! — сказал Гэндальф. — Мы же друзья. Или должны быть друзьями: если мы поссоримся, единственной наградой нам будет смех Мордора. У меня срочное дело. Вот, по крайней мере, мой меч, добрый Гама. Береги его. Он называется Глемдринг, и он сделан эльфами давным-давно. Позвольте же мне пройти. Идемте, Арагорн.

Арагорн медленно отстегнул меч и сам приложил его к стене:

— Здесь я оставлю его, но советую вам не трогать его и никому этого не позволять. В этих эльфийских ножнах лежит меч, который был сломан и теперь сплавлен вновь. Тельчар первым изготовил его в древние времена. Смерть ждет любого человека, кроме потомка Эарендила, обнажившего этот меч.

Стражник отступил назад на шаг и с изумлением посмотрел на Арагорна:

— Кажется, вы прилетели на крыльях песен из забытых дней. Все будет, как вы говорите, господин.

— Ну, — сдался Гимли, — в компании Андурила мой топор может остаться здесь без стыда. — И он положил топор на пол. — А теперь ведите нас говорить с вашим хозяином.

Стражник стоял в нерешительности.

— Ваш посох, — обратился он к Гэндальфу. — Простите меня, но его тоже нужно оставить у двери.

— Глупость! — сказал Гэндальф. — Предусмотрительность — это одно, а невежливость — это совсем другое. Я стар. Если я не буду опираться на посох при ходьбе, мне придется сидеть здесь и ждать, пока Теоден сам не придет поговорить со мной.

Арагорн засмеялся:

— У каждого есть что-нибудь слишком дорогое, чтобы доверить это другому. Но неужели вы лишите старика его поддержки?

— Посох в руке мага может быть не просто опорой старости, — сказал Гама. Он с сомнением посмотрел на ясеневый посох, на который опирался Гэндальф. — Но в трудных случаях человек должен полагаться на свой рассудок. Я верю, что вы друзья и люди чести, у вас нет злых целей. Можете войти.

Охранники подняли тяжелый брус на двери и медленно повернули ее внутрь на петлях. Путники вошли. Внутри им показалось темно и тепло после чистого воздуха на холме. Зал был длинным, полным тени и полусвета; могучие столбы поддерживали очень высокий потолок. Тут и там яркие столбы солнечного света падали сквозь расположенные высоко в восточной стене окна. В башенке на крыше, через которую проходила тоненькая струйка дыма, было видно бледное голубое небо. Когда их глаза привыкли, путники увидели, что весь пол вымощен камнями множества цветов; извилистые руны и странные изображения видны были под ногами. Они увидели теперь, что столбы покрыты богатой резьбой, тускло сверкавшей золотом. Множество гобеленов висело на стенах, а по их широкому пространству двигались герои древних легенд, некоторые потускневшие от возраста. На одну из этих фигур падал солнечный свет — юноша на белом коне. Он дул в большой рог, и его желтые волосы развевались на ветру. Лошадь подняла голову, ее красные ноздри раздувались, как будто она ржала, учуяв воздух битвы. Пенистая вода, зеленая и белая, завивалась у ног юноши.

— Взгляните на Эорла Юного! — сказал Арагорн. — Так он ехал с Севера на битву на полях Келебранта.

Четверо товарищей прошли вперед, мимо огня, ярко пылавшего в большом очаге в центре зала. Здесь они остановились. В дальнем конце зала, за очагом, у выходившей на Север стены, был помост с тремя ступенями; посредине помоста стоял большой позолоченный трон. На нем сидел человек, настолько согбенный от возраста, что казался гномом; его волосы были белы и густы и большими прядями падали из-под тонкого золотого обруча, надетого на лоб. В центре лба сиял единственный белый бриллиант. Борода, как снег, лежала у него на коленях; но глаза его горели ярким светом, когда он взглянул на незнакомцев. Рядом с троном стояла одетая в белое женщина. У ног короля на ступенях сидел сморщенный человек с бледным мудрым лицом и тяжелыми веками, прикрывающими глаза.

Наступило молчание. Старик на троне не двигался. Наконец Гэндальф заговорил:

— Привет, Теоден, сын Тенгела! Я вернулся. Потому что надвигается буря, и все друзья должны собраться вместе, иначе их уничтожат поодиночке.

Старик медленно встал, тяжело опираясь на короткий черный посох с рукоятью из белой кости; и теперь путники увидели, что, хотя он и согнут, он все еще был высок, а в юности должен был быть очень высоким и гордым.

— Приветствую вас, — сказал он, — если вы ждете приветствия. Но по правде говоря, сомнительно, чтобы вас встретили с радостью, господин Гэндальф. Вы всегда были вестником горя. Беда следует за вами, как вороны. Я не хочу вас обманывать, когда я услышал, что Обгоняющий Тень вернулся без всадника, я обрадовался возвращению коня, но еще больше обрадовался отсутствию всадника; и когда Эомер принес известие о вашей гибели, я не горевал. Но новости издалека редко оказываются правдивыми. Вы пришли снова! И с вами придет еще худшее Зло, чем раньше. Почему же я должен приветствовать вас, Гэндальф Ворон Бури? Ответьте мне.

Он снова медленно сел на трон.

— Вы говорите справедливо, Повелитель, — сказал человек, сидящий на ступеньках помоста. — Не прошло и пяти дней, как пришло горькое известие о том, что Теодред, ваш сын, убит за западными болотами — ваша правая рука, второй Маршал Марки. У меня мало веры в Эомера. Мало людей осталось бы охранять ваши стены, если бы ему было позволено править. А теперь мы получили известие из Гондора, что на Востоке зашевелился враг. И в такой час возвращается этот чужеземец. Почему в самом деле мы должны приветствовать вас, Ворон Бури? Латспеллом назову я вас — Приносящим дурные вести. И я уверен, что вы их принесли…

Он угрюмо засмеялся, поднял на мгновение свои тяжелые веки и взглянул на путников темными глазами.

— Вы считаетесь мудрецом, мой друг Змеиный Язык, и, несомненно, служите большой поддержкой своему хозяину, — мягко ответил Гэндальф. — Но двумя путями может прийти человек со злыми новостями. Он может быть создателем Зла, но может также прийти, чтобы оказать помощь в трудную минуту.

— Это верно, — сказал Змеиный Язык, — но есть и третий путь — путь тех, кто роется в костях, вмешивается в дела и горести других людей, питается мертвечиной и жиреет во время войны. Какую помощь приносили вы нам, Ворон Бури? И какую принесли сейчас? Когда мы виделись в последний раз, мы помогли вам. Тогда мой Повелитель предложил вам выбрать любую лошадь и уезжать, и в своей наглости вы выбрали Обгоняющего Тень. Мой Повелитель был искренне опечален, но некоторые считали, что за избавление от вас это не слишком дорогая цена. Я думаю, что и на этот раз происходит то же самое: вы ищете помощи, а не предлагаете ее. Вы привели с собой людей? У вас есть лошади, мечи, копья? Это я называю помощью, в этом мы сейчас нуждаемся. Но кто эти, следующие за вами по пятам? Трое оборванных бродяг в сером, и вы из всех четверых больше всего похожи на нищего!

— Вежливость стала редкой гостьей в вашем чертоге, Теоден, сын Тенгела, — вымолвил Гэндальф. — Разве вестник, пришедший от ворот, не сообщил имена моих товарищей? И редко какой Повелитель Рохана принимал у себя таких гостей. Оружие, лежащее у вашего порога, сильнее множества смертных людей, даже самых сильных. Сера их одежда, ибо изготовили ее эльфы, но она помогла им пройти через великие опасности к вашему чертогу.

— Значит, правда то, что сообщил Эомер: вы в союзе с магами из Золотого леса? — спросил Змеиный Язык. — Неудивительно: там всегда плели сети Зла.

Гимли шагнул вперед, но почувствовал, как рука Гэндальфа сжала его плечо, и замер как камень.

В Двимордене, в Лориэне

Вечно сияет яркий свет,

Но редко очи смертного видят его:

Он сокрыт от непрошеных глаз.

Галадриэль! Галадриэль!

Чиста вода в твоем колодце,

Светла звезда в белой руке твоей!

Беспорочно свежи лист и земля

В Двимордене, в Лориэне, —

Светлее мыслей Смертных людей.

Так мягко пропел Гэндальф, и неожиданно его облик изменился. Отбросив в сторону изорванный плащ, он распрямился и больше не опирался на посох. Он заговорил ясным холодным голосом:

— Мудрый говорит лишь о том, что знает. Грима, сын Галмода, ты превратился в змею без разума. Поэтому молчи и держи свой раздвоенный язык за зубами. Я не для того прошел через огонь, и воду, и смерть, чтобы перебраниваться с ничтожеством.

Он поднял свой посох. Послышался удар грома. Солнечный свет погас в восточных окнах; в зале неожиданно стало темно, как ночью. Огонь в очаге погас, остались лишь тлеющие угли. Только Гэндальф, белый и высокий, виден был перед почерневшим очагом.

Во тьме они услышали свистящий голос Змеиного Языка:

— Разве я не советовал вам, Повелитель, отобрать у него посох? Этот дурак Гама предал нас.

Вспыхнуло пламя, как будто молния разорвала крышу. Затем наступила тишина. Змеиный Язык упал, закрыв лицо.

— Теперь, Теоден, сын Тенгела, будете ли вы слушать меня? — спросил Гэндальф. — Просите ли вы о помощи? — Он поднял посох и указал на высокое окно. Тьма в нем начала рассеиваться, через отверстие далеко и высоко видна стала полоска чистого неба. — Не все темно. Соберите мужество, Повелитель Марки! Лучшей помощи вам не найти. Я не даю советов отчаявшимся. Но вам хочу дать совет, я хочу сказать вам свои слова. Будете ли вы слушать? Они предназначены не для всех ушей. Я прошу вас выйти за дверь и взглянуть на мир. Слишком долго сидели вы в тени и верили лживым словам и дурным побуждениям.

Теоден медленно встал с трона. В зале слегка посветлело. Женщина, стоявшая у трона, взяла короля под руку, и неверными шагами старик медленно спустился с помоста и пошел по залу. Змеиный Язык остался лежать на полу. Они подошли к дверям, и Гэндальф постучал в них.

— Откройте! — крикнул он. — Выходит Повелитель Марки!

Двери открылись, со свистом ворвался свежий воздух. На вершине холма гулял ветер.

— Отошлите охранников вниз, к подножию лестницы, — сказал Гэндальф. — И вы, леди, оставьте его ненадолго со мной. Я позабочусь о нем.

— Иди, Эовин, дочь сестры! — сказал старый король. — Время страха прошло.

Женщина повернулась и медленно вошла в дом. Проходя в дверь, она оглянулась. Серьезным и задумчивым был ее взгляд, когда она с холодной жалостью смотрела на старого короля. Прекрасно было ее лицо, а длинные волосы подобны реке из золота. Стройна и высока была она в своем белом платье, вышитом серебром. Но, дочь королей, она казалась сильной и твердой, как сталь. Так впервые в полном свете дня Арагорн увидел Эовин, госпожу Рохана, и подумал, что она прекрасна, прекрасна и холодна, как бледное весеннее утро. И она неожиданно осознала его присутствие — высокий потомок королей, умудренный многими зимами, одетый в серый плащ и таящий в себе скрытую силу. На мгновение она застыла как камень, потом повернулась и быстро ушла.

— Теперь, Повелитель, — сказал Гэндальф, — взгляните на свою землю! Вновь вдохните свежий воздух!

С порога на вершине высокой террасы они видели за ручьем зеленые поля Рохана, теряющиеся в отдалении в серой дымке. Занавеси переносимого ветром дождя опускались вниз. Небо над головой и к Западу было темным и грозовым, далеко среди вершин скрытых холмов сверкали молнии. Но подул северный ветер, и буря, пришедшая с Востока, постепенно уходила к Югу, к Морю. Неожиданно в просвете облаков показалось солнце. Падающие струи сверкали, как серебро, а далеко, как гладкое стекло, блестела Река.

— Здесь не так уж темно, — сказал Теоден.

— Да, — согласился Гэндальф, — и годы не так уж тяжело легли на ваши плечи, как некоторые хотели заставить вас думать. И отбросьте свой посох.

Черный посох выпал из руки короля и со звоном ударился о камень.

Король распрямился, медленно, как человек, тело которого онемело от долгой утомительной работы. Высокий и стройный, стоял он, и глаза его стали голубыми, когда он взглянул на чистое небо.

— Темны были мои сны в последние годы, — сказал он, — но я чувствую, что проснулся. Жаль, что вы не пришли раньше, Гэндальф. Боюсь, что вы пришли слишком поздно и увидите лишь последние дни моего дома. Недолго осталось стоять высокому залу, построенному Брого, сыном Эорла. Огонь поглотит высокий трон. Что можно сделать?

— Многое, — ответил Гэндальф. — Но вначале пошлите за Эомером. Правильно ли я догадался, что вы держите его в заключении по совету Гримы, которому по заслугам дали прозвище Змеиный Язык?

— Это верно, — сказал Теоден. — Он противился моим приказам и угрожал Гриме смертью в моем зале.

— Человек может любить вас и в то же время не любить Змеиного Языка и его советы, — заметил Гэндальф.

— Может быть. Я поступлю так, как вы говорите. Позовите ко мне Гаму. Он проявил себя как плохой привратник, пусть он будет гонцом. Виновный приведет виновного на суд, — проговорил Теоден, и голос его был угрюм, но тут он взглянул на Гэндальфа и улыбнулся, и тут же много морщин на его лице разгладились и не появлялись больше.

Когда Гама, получив задание, ушел, Гэндальф отвел Теодена к высокому каменному сиденью, а сам сел рядом на верхнюю ступеньку лестницы. Арагорн и его товарищи стояли поблизости.

— Нет времени рассказывать вам все, что вы должны услышать, — сказал Гэндальф, — но если надежда меня не обманывает, скоро придет время, когда я смогу говорить подробнее. Смотрите! Вы в опасности, даже больше, чем навевал Змеиный Язык. Но теперь вы проснулись. Вы живете. Гондор и Рохан не должны стоять порознь. Враг силен, но у нас есть надежда, о которой он не догадывается.

Теперь Гэндальф говорил быстро. Голос его был тихим и таинственным, и никто, кроме короля, не мог слышать его слов, и по мере того, как он говорил, глаза Теодена начали сверкать; наконец он встал с сиденья, распрямился во весь рост, рядом с ним стоял Гэндальф, и вместе они с высокого места смотрели на Восток.

— Именно здесь, — произнес Гэндальф негромким, но ясным голосом, — лежит наша главная надежда, где залег наш самый большой страх. Судьба наша все еще висит на волоске. Но если мы продержимся еще немного — у нас есть шанс.

Остальные тоже повернулись к Востоку… Через многие лиги смотрели они туда, и надежда и страх боролись в их мыслях, устремленных туда, за темные горы, в землю Тени. Где теперь Хранитель Кольца? Какой тонкой, в сущности, была нить, на которой висела их судьба! Леголасу, с его далеко видящими глазами, показалось, что он уловил что-то белое: где-то там солнце случайно коснулось вершины башни Стражи. И где-то еще дальше, в бесконечной дали, поднимался крошечный язык пламени.

Теоден снова медленно сел, как будто усталость вновь стремилась овладеть им вопреки воле Гэндальфа. Он повернулся и посмотрел на свой большой дом.

— Увы! — сказал он. — Жаль, что мне выпали эти злые дни и пришлись на мою старость, вместо мира, которого я жажду. Увы, юные погибают, а старики живут…

Он уперся в колени сморщенными руками.

— Ваши пальцы скорее вспомнили бы о былой силе, если бы вы сжимали рукоять меча, — сказал Гэндальф.

Теоден встал и провел рукой по своему боку, но меч не висел у него на поясе.

— Куда Гама девал его? — пробормотал он.

— Возьмите этот, дорогой Повелитель! — произнес ясный голос. — Он всегда на вашей службе.

Два человека быстро поднялись по ступеням и теперь стояли в нескольких шагах от короля. Одним из них был Эомер. На голове его не было шлема, на груди — кольчуги, но в руке он держал обнаженный меч; поклонившись, он протянул его своему господину рукоятью вперед.

— Как это могло случиться? — строго спросил Теоден. Он повернулся к Эомеру, и люди с удивлением увидели, что стоит он гордо и прямо. Куда девался старик, которого они привыкли видеть согнутым в кресле или опирающимся на посох?

— Это сделал я, Повелитель, — дрожа, ответил Гама. — Я понял, что Эомер должен быть освобожден. Такая радость была в моем сердце, что я, возможно, ошибся. Но так как он снова был свободен и он Маршал Марки, я принес ему его меч, как он просил меня.

— Чтобы положить его у ваших ног, мой Повелитель, — добавил Эомер.

Мгновение Теоден молча смотрел на склонившегося Эомера. Никто не шевелился.

— Вы не возьмете меч? — спросил Гэндальф.

Теоден медленно протянул руку. Когда его пальцы коснулись рукояти, то всем присутствующим показалось, что в его руку вернулись крепость и сила. Неожиданно он поднял лезвие и со свистом взмахнул им в воздухе. При этом он издал громкий крик. Голос его прозвучал ясно, когда он на языке Рохана призвал к оружию:

Вставайте, вставайте, всадники Теодена!

Сгустилась Тьма на Востоке, воспряли Злые силы!

Коней седлайте, трубите в рог!

Вперед, народ Эорла!

Стража, услышав призыв, выбежала на лестницу. Воины с удивлением глядели на своего Повелителя и затем, как один человек, обнажили свои мечи и склонили их к его ногам.

— Веди нас! — сказали они.

— Весту Теоден хал! — воскликнул Эомер. — Какая радость видеть, что вы вновь стали самим собой. Никто больше никогда не скажет, что вы, Гэндальф, приносите горе!

— Возьми свой меч, Эомер, сын моей сестры! — сказал король. — Иди, Гама, и отыщи мой собственный меч! Грима хранил его. И приведи с собой Гриму. А теперь, Гэндальф, вы сказали, что дадите мне совет, если я выслушаю его. Каков же ваш совет?

— Вы уже выполнили его, — ответил Гэндальф. — Верьте Эомеру больше, чем человеку с кривым разумом! Отбросьте сожаления и страх. Возьмите дело в свои руки. Все, кто может ездить верхом, должны быть посланы на Запад, как и советовал Эомер: мы вначале должны отразить угрозу Сарумана, пока есть время. Если это нам не удастся, мы погибли. Если мы одержим победу, тогда займемся другой задачей. Тем временем оставшиеся здесь женщины, дети и старики должны отправиться в убежища в Горах. Готовы ли у вас такие убежища на случай злых дней? Пусть возьмут с собой продовольствие, но пусть не задерживаются и не берут с собой никакого имущества. Ставка — их жизнь.

— Этот совет кажется мне теперь хорошим, — согласился Теоден. — Пусть весь мой народ будет готов! Но вы мои гости — верно вы сказали, Гэндальф, что вежливость в моем доме поубавилась. Вы ехали всю ночь, а теперь уже кончается утро. Вы не спали, не ели. Сейчас будут готовы помещения для гостей, там вы отдохнете после еды.

— Нет, Повелитель, — сказал Арагорн. — Не время сейчас отдыхать. Люди Рохана должны выступить сегодня, и мы — лук, меч и топор — поедем с ними. Мы принесли сюда свое оружие не для отдыха, Повелитель Марки. И я пообещал Эомеру, что наши мечи будут сражаться рядом.

— Теперь у нас есть надежда на победу! — воскликнул Эомер.

— Надежда есть, — согласился Гэндальф. — Но Изенгард силен. И приближаются другие опасности. Не откладывайте, Теоден, задуманное. Быстро ведите своих людей в крепость Дунхарроу в горах!

— Вы сами не знаете, как велико ваше умение излечивать. Я сам поведу войско и паду в первых рядах, если понадобится, — заверил король.

— Тогда даже поражение Рохана будет прославлено в песнях, — сказал Арагорн.

А воины, стоявшие поблизости, гремя оружием, закричали:

— Повелитель Марки поведет нас! Вперед, эорлинги!

— Но ваши люди не должны оставаться без охраны и руководства, — заметил Гэндальф. — Кто будет управлять ими вместо вас?

— Я подумал об этом, — ответил Теоден. — А вот и мой советник.

В этот момент из зала вышел Гама. За ним, ухватившись за двух других воинов, шел Грима Змеиный Язык. Лицо его было бледным. Глаза блестели в свете солнца.

Гама поклонился и протянул Теодену длинный меч в ножнах, украшенных золотом и зелеными драгоценными камнями:

— Вот, Повелитель, Херугрим, ваш древний меч. Он лежал в сундуке Гримы. Он не хотел отдавать мне ключи. В сундуке много других вещей, которые люди считают потерянными.

— Ты лжешь, — прошипел Змеиный Язык. — А этот меч твой хозяин сам отдал мне на хранение.

— А теперь он потребовал его обратно, — сказал Теоден. — Тебе это не нравится?

— Конечно нет, Повелитель, — ответил Змеиный Язык. — Я забочусь о вас и всех ваших делах как можно лучше. Не утомляйтесь, иначе вы дорого заплатите за эту вспышку. Пусть другие имеют дело с этими пришельцами. Ваша еда уже на столе. Не хотите ли пройти туда?

— Хочу, — сказал Теоден. — И пусть на тот же стол поставят еду для моих гостей. Войско выступает сегодня. Вышлите вперед вестников! Пусть созовут всех живущих поблизости. Пусть все, кто способен носить оружие, все, у кого есть лошадь, ждут у ворот до второго часа после полудня. — Дорогой Повелитель! — воскликнул Змеиный Язык. — Этого я и опасался. Этот маг околдовал вас. И никто не останется охранять золотой чертог ваших отцов и ваши сокровища? Никто не останется охранять Повелителя Марки?

— Если это и колдовство, — ответил Теоден, — оно кажется мне привлекательнее твоего шепота. Твое лечение чуть не заставило меня ходить на четвереньках, как животное. Нет, никто не останется, даже Грима. Грима поедет тоже. Иди! У тебя еще есть время очистить ржавчину со своего меча.

— Милосердия, Повелитель! — завопил Змеиный Язык, опускаясь на землю. — Пожалейте того, кто износился на вашей службе. Не отсылайте меня от себя! Я останусь с вами, когда все остальные предадут вас. Не отсылайте прочь своего верного Гриму!

— Мне тебя жаль, — сказал Теоден. — И я вовсе не отсылаю тебя от себя. Я иду на Восток, с моими людьми. Прошу тебя идти со мной и доказать свою верность.

Змеиный Язык переводил взгляд с одного лица на другое. В его взгляде было выражение загнанного хищника, который ищет брешь в цепи своих врагов. Он облизал губы длинным бледным языком:

— Такое решение можно было ожидать от Повелителя из дома Эорла, хотя он и стар. Те, кто действительно любит его, разделили с ним годы его старости… Да, я вижу, что пришел слишком поздно. А другие, кого смерть моего Повелителя огорчит меньше, переубедили его. Если я не могу помешать им, выслушайте меня напоследок, Повелитель! Один из тех, кто знает вас и беспрекословно вам повинуется, должен остаться в Эдорасе. Поручите это верному слуге. Пусть ваш советник Грима сохранит здесь все до вашего возвращения — и, клянусь, мы можем его увидеть, хотя для мудрых надежда на это слабая.

Эомер засмеялся:

— А если эта просьба не избавит вас от участия в войне, благороднейший Змеиный Язык, какое почетное поручение вы себе попросите? Тащить мешок с едой в горы — если кто-нибудь доверит его вам?

— Нет, Эомер, вы не вполне поняли Змеиного Языка, — сказал Гэндальф, устремляя на того свой проницательный взгляд. — Он храбр и хитер. Даже сейчас он ведет игру с опасностью. Он уже заставил меня потратить несколько часов моего драгоценного времени. — Вниз, змея! — добавил он внезапно страшным голосом. — Вниз, на живот! Давно ли купил тебя Саруман? Какая тебе обещана награда? Когда все будут мертвы, ты получишь свою часть сокровищ и женщину, которую пожелаешь. Давно ты уже смотришь на нее из-под прикрытых век и следишь за нею.

Эомер выхватил меч.

— Я знал это, — пробормотал он. — Из-за этого я хотел убить его, забыв закон этого зала. Но есть и другие причины…

Он сделал шаг вперед, но Гэндальф остановил его:

— Эовин сейчас в безопасности. Но ты, Змеиный Язык, уже сделал, что мог, для своего истинного хозяина. Ты заслужил награду. Но Саруман склонен забывать свои обещания. Советую тебе быстро направиться к нему и напомнить о себе, пока он не забыл твоей верной службы.

— Ты лжешь, — оскалился Змеиный Язык.

— Это слово слишком часто и легко выходит из твоих уст, — ответил Гэндальф. — Я не лгу. Смотрите, Теоден, на эту змею. Вы не можете ни взять его с собой, ни оставить здесь. Лучше всего было бы его убить. Но когда-то он ведь был человеком и по-своему служил вам. Дайте ему лошадь, и пусть он немедленно уезжает, куда хочет. По его выбору вы сможете судить о нем.

— Ты слышал, Змеиный Язык? — спросил Теоден. — Вот тебе на выбор: либо ты отправляешься со мной на войну, и пусть битва покажет, кто из нас прав, либо уходи, куда хочешь. Но в этом случае, если мы снова встретимся, я не буду таким милосердным.

Змеиный Язык медленно встал. Он посмотрел на всех полуприкрытыми глазами. Последним он взглянул в лицо Теодену и открыл рот, как бы собираясь что-то сказать. И тут он выдал себя. Руки его задвигались. Глаза засверкали. Такая злоба была в них, что люди отступили от него. Он оскалил зубы, потом со свистящим дыханием сплюнул под ноги королю и двинулся вниз по лестнице.

— За ним! — приказал Теоден. — Проследите за тем, чтобы он никому не причинил вреда, но самого его не задерживайте. Дайте ему лошадь, если он захочет.

— И если какая-нибудь понесет его, — добавил Эомер.

Один из стражников побежал вниз по лестнице. Другой подошел к источнику у подножия террасы и набрал в шлем воды. Ею он начисто вымыл камни, оскверненные Змеиным Языком.

— А теперь, гости мои дорогие, идемте! — позвал Теоден. — Идемте, и подкрепитесь, поскольку позволяет время.

Они прошли обратно в большой зал. В городе внизу слышались крики глашатаев и звуки боевых рогов. Король должен был выехать, как только жители города и живущие поблизости от него вооружатся и соберутся.

За королевский стол сели Эомер и четверо гостей, была здесь и леди Эовин. Они ели и пили торопливо. Все молчали, пока Теоден расспрашивал Гэндальфа о Сарумане.

— Кто может знать, как далеко зашло его предательство? — вопросил Гэндальф. — Он не всегда был злым. Раньше я не сомневался в том, что он друг Рохана; и даже когда сердце его становилось холоднее, он считал вас полезными для себя. Но он уже давно замыслил вашу гибель, нося маску дружбы, пока он не подготовился. В эти годы задача Змеиного Языка была легкой, и все, что вы делали, быстро становилось известным в Изенгарде: ведь ваша земля открыта, и чужеземцы приходили и уходили из нее. А шепот Змеиного Языка звучал в ваших ушах, отравляя ваши мысли, охлаждая сердце, ослабляя мускулы; остальные видели это, но не могли ничего сделать, потому что вы не хотели с ним расстаться.

Но когда я бежал и предупредил вас, для тех, кто хотел видеть, маска была сорвана. После этого игра Змеиного Языка стала опасной, но он делал все, чтобы задержать вас, чтобы не дать вам собрать свои силы. Он действовал хитро: использовал слабости людей или раздувал их страхи, как подсказывали обстоятельства. Разве вы не помните, как он настойчиво советовал, чтобы ни один человек не был избавлен от охоты на диких гусей на Севере, в то время как истинная опасность находилась на Востоке? И он убедил вас запретить Эомеру преследовать вторгнувшихся орков. Если бы Эомер не нарушил приказ Змеиного Языка, высказанный вашими устами, орки уже достигли бы Изенгарда, приведя с собой пленников. Это, конечно, была бы не та добыча, которой больше всего жаждет Саруман, но это члены моего Братства, участники тайного дела, о котором даже с вами, Повелитель, я не могу говорить открыто. Страшно подумать, что пришлось бы им испытать и что мог бы узнать Саруман, нам на погибель!

— Я восхищен Эомером, — сказал Теоден. — Правдивое сердце может обладать упрямым языком.

— Скажите также, — заметил Гэндальф, — что для неверных глаз у правды искривленное лицо.

— Да, глаза мои были почти слепы, — согласился Теоден. — Но больше всего я восхищаюсь вами, мой дорогой гость. Вновь вы пришли ко мне вовремя. Я хочу наградить вас по вашему выбору. Назовите только что-либо принадлежащее мне — кроме моего меча.

— Вовремя ли я пришел или нет, еще видно будет, — ответил Гэндальф. — Что касается подарка, Повелитель, то я выберу то, что мне необходимо. Дайте мне Обгоняющего Тень! Он был дан мне на время. Но теперь я поеду на нем к большой опасности и не могу рисковать тем, что не принадлежит мне. К тому же нас связывает любовь.

— Ваш выбор хорош, — отметил Теоден, — и теперь я с радостью отдаю вам коня. Но это драгоценный дар. Нет коня, равного Обгоняющему Тень. В нем воплотились могучие кони прошлого. А вам, мои остальные гости, я предлагаю в подарок то, что можно найти в моем арсенале. Мечи вам не нужны, но у меня есть шлемы и кольчуги искусной работы, подарки моим предкам из Гондора. И выбирайте себе, что хотите, и пусть мои подарки хорошо послужат вам!


Принесли вооружение из королевского арсенала, и Арагорн и Леголас оделись в сверкающие кольчуги. Они выбрали себе также шлемы и круглые щиты; щиты были выложены золотом и усажены драгоценными камнями — зелеными, красными и белыми. Гэндальф не взял себе оружия, а Гимли не нуждался в кольчуге, потому, что если бы и нашлась в кладовых Эдораса подходящая для его фигуры стальная рубашка, она все же не могла сравниться с его собственной, выкованной под Горой на Севере. Но он выбрал кожаную шапку с железными полосами, которая хорошо сидела на его круглой голове; маленький щит он тоже взял. На нем, белая на зеленом фоне, была изображена бегущая лошадь — герб дома Эорла.

— Пусть он верно служит вам, — пожелал Теоден. — Он был сделан для меня в дни Тенгела, когда я был еще мальчиком.

Гимли поклонился.

— Я горжусь, Повелитель Марки, тем, что буду носить вашу эмблему, — поблагодарил он. — И я согласен скорее нести на себе лошадь, чем чтобы она несла меня. Собственные ноги нравятся мне больше. Но может, я приду туда, где смогу сражаться стоя.

— Очень может быть, — сказал Теоден.

Король встал, и тут же к нему подошла Эовин с чашей.

— Ферту Теоден Дал! — произнесла она. — Прими эту чашу и выпей в счастливый час. Да ждет тебя здоровье и удача во всех делах!

Король выпил вино, и Эовин предложила его другим гостям. Когда она остановилась перед Арагорном, она внезапно замолчала и посмотрела на него; глаза ее сверкали. Он взглянул на ее прекрасное лицо и улыбнулся. Когда он взял чашу, руки их соприкоснулись, и он заметил, что она задрожала от этого прикосновения.

— Будь здоров, Арагорн, сын Араторна! — пожелала она.

— Будь здорова, госпожа Рохана! — ответил он, но лицо его стало встревоженным, и он не улыбался.

Когда все выпили, король вышел из зала. У дверей его ждали стражники, стояли глашатаи; все военачальники и вожди, жившие в Эдорасе или поблизости, собрались тут же.

— Смотрите! Я отправляюсь в путь, и похоже, что это будет мой последний поход, — сказал Теоден. — У меня нет детей. Теодред, мой сын, убит. Я назначаю Эомера, своего племянника, наследником. Если же никто из нас не вернется, выберите себе Повелителя по своей воле. Но кому-то я сейчас должен доверить своих людей, кто-то должен править вместо меня. Что вы скажете?

Все молчали.

— Разве вы никого не назовете? В кого верят мои люди?

— В дом Эорла, — ответил Гама.

— Но я не могу оставить Эомера, — сказал король, — а он последний из этого Дома.

— Я не называл Эомера, — ответил Гама. — И он не последний. Есть еще Эовин, дочь Эомунда, его сестра. Она бесстрашна, и у нее благородное сердце. Все любят ее. И пусть она будет Повелительницей эорлингов, пока вы отсутствуете.

— Да будет так! — сказал Теоден. — Пусть глашатаи объявят народу, что их поведет леди Эовин.

Потом король сел в кресло перед дверьми, и Эовин, поклонившись, приняла от него меч и прекрасную кольчугу.

— Прощай, племянница! — сказал король. — Темен этот час, но, может быть, мы вернемся в золотой чертог. В Дунхарроу можно обороняться очень долго, а если битва окончится нашим поражением, все, кто уцелеет, придут туда.

— Не говори так! — ответила она. — Каждый день до вашего возвращения будет для меня годом… — Но, говоря это, она смотрела на стоявшего поблизости Арагорна.

— Король вернется, — сказал Арагорн. — Не бойтесь! Наша судьба ждет нас не на Западе, а на Востоке.

Король в сопровождении Гэндальфа спустился по лестнице. Остальные шли поодаль. Когда они подошли к воротам, Арагорн оглянулся. Эовин одиноко стояла у входа в зал на вершине лестницы, меч был поставлен перед ней прямо, и ее руки лежали на его рукояти. Она была одета в кольчугу и сияла на солнце серебром.

Гимли шел рядом с Леголасом, положив топор на плечо.

— Ну, наконец-то мы выступаем, — вздохнул он. — Человеку нужно сказать много слов, прежде чем он начнет действовать. Топору беспокойно в моих руках. Я не сомневаюсь, что эти рохиррим умеют воевать. Но все же мне не нравится эта война. Как я доберусь до поля битвы? Я хочу идти, а не болтаться, как мешок, в седле Гэндальфа.

— Более безопасное сиденье, чем многие другие, я думаю, — промолвил Леголас. — Но несомненно, Гэндальф высадит вас, когда начнется битва. Топор не оружие для всадника.

— А гном не всадник. Я буду рубить шеи оркам, а не брить головы людям, — сказал Гимли, перехватывая рукоять топора.

У ворот они увидели большое войско. Молодые и старые, все сидели в седлах. Собралось более тысячи воинов. Их копья были похожи на частый лес. Громко и радостно закричали они, когда вперед вышел Теоден. Подвели королевскую лошадь по кличке Снежная Грива и лошадей Арагорна и Леголаса. Гимли, хмурясь, стоял в нерешительности. К нему подошел Эомер, ведя свою лошадь.

— Приветствую вас, Гимли, сын Глоина! — воскликнул он. — У меня еще не было времени научиться вежливым словам под вашей палкой, как вы обещали мне. Но не забыть ли нам нашу ссору? Я обещаю больше не говорить злых слов о Госпоже Леса.

— Я временно забуду свой гнев, Эомер, сын Эомунда, — пообещал Гимли, — но если вы своими глазами увидите госпожу Галадриэль, то объявите ее Прекраснейшей, иначе наша дружба кончится.

— Да будет так! — согласился Эомер. — А пока простите меня, и в знак прощения я прошу вас ехать со мной. Гэндальф будет впереди с Повелителем Марки, но мой конь Светлоног понесет нас обоих.

— Спасибо, — ответил довольный Гимли. — Я с радостью поеду с вами, если Леголас, мой друг, поедет рядом.

— Пусть будет по-вашему, — сказал Эомер. — Леголас слева от меня, Арагорн — справа, и никто не осмелится противостоять нам.

— Где Обгоняющий Тень? — спросил Гэндальф.

— Бегает в поле, — ответили ему. — Он не подпускает к себе людей. Вот там, у брода, он, как тень, мелькает у ив.

Гэндальф свистнул и громко позвал коня. Тот издалека затряс головой и понесся к войску как стрела.

— Так появился бы западный ветер, если бы он был видимым, — заметил Эомер, когда большой конь подскакал к магу.

— Подарок сделан, — промолвил Теоден, — но слушайте все! Я называю своего гостя, Гэндальфа Серого странника, мудрейшего из советчиков и желаннейшего из всех чужеземцев, Повелителем Марки и вождем всех эорлингов и так будет, пока живет мой род. И я дарю ему Обгоняющего Тень, принца среди лошадей.

— Благодарю вас, король Теоден, — произнес Гэндальф. Он неожиданно снял серый плащ, отбросил шляпу и прыгнул на спину коня. На нем не было ни шлема, ни кольчуги. Снежно-белые волосы развевались по ветру, белая одежда ослепительно сияла на солнце.

— Смотрите на Белого всадника! — воскликнул Арагорн, и все подхватили его слова.

— Наш король и Белый всадник! — закричали они. — Вперед, эорлинги!

Загремели трубы, заржали лошади. Копья ударились о щиты. Король поднял руку, и с шумом, подобным неожиданному удару бури, войско Рохана двинулось на Запад.

Далеко на равнине видела Эовин блеск их копий, одиноко стоя у входа в молчащий дворец.

Глава 7

Хелмское ущелье

Солнце склонялось к Западу, когда они выехали из Эдораса, и оно слепило глаза воинам, окутывая поля Рохана золотой дымкой. Утоптанная дорога вела на Северо-Запад у подножия Белых гор, и войско двигалось по ней, поднимаясь на холмы и спускаясь в долину, пересекая множество ручьев и рек. Далеко впереди и справа возвышались Мглистые горы; с каждой милей они становились темней и выше. Солнце медленно опускалось за ними. Приближался вечер.

Войско двигалось вперед. Необходимость подгоняла его. Боясь приехать слишком поздно, оно двигалось с максимальной скоростью, редко останавливаясь. Быстры и выносливы были лошади Рохана, но впереди лежало еще много лиг. Сорок лиг и даже больше отделяло Эдорас от берегов и бродов через Изен, где они надеялись встретить королевских людей, отражавших натиск войск Сарумана.

Ночь смыкалась вокруг них. Наконец они остановились, чтобы устроить лагерь. Они ехали уже пять часов и углубились далеко в западные равнины, но более половины пути лежало еще впереди. Большим кругом под звездным небом и серпом луны разбили они лагерь. Они не разжигали костров, потому что не были уверены в ходе событий, но установили круговую охрану и разослали повсюду разведчиков, мелькавших как тени на равнине. Ночь медленно проходила без новостей и тревоги. На рассвете прозвучал рог, и менее чем через час войско вновь выступило.

Над головой туч еще не было, но в воздухе повисла тяжесть, было слишком жарко для этого времени года. Восходящее солнце окуталось дымкой, а за солнцем, медленно по небу, поднималась тьма, как будто с Востока надвигалась большая буря. А на Северо-Западе, у подножия Мглистых гор, казалось, тоже сгущалась Тьма, Тень медленно поползла от долины Мага.

Гэндальф проехал назад, туда, где рядом с Эомером ехал Леголас.

— У вас острые глаза вашего волшебного народа, Леголас, — сказал он, — они могут за милю отличить воробья от зяблика. Скажите мне, видите ли вы что-нибудь там, в Изенгарде.

— Много миль разделяет нас, — заметил Леголас, глядя туда и прикрывая глаза ладонью. — Там движется большая Тень, огромные Тени передвигаются на берегу Реки, но что это такое, я не могу сказать. Это не туман и не облако, обманывающее мои глаза. Чья-то воля наложила Тень на землю, и эта Тень движется вниз по Реке. Как будто сумерки бесконечного Леса спускаются с холмов.

— А за ними идет буря из Мордора, — сказал Гэндальф. — Будет черная ночь.

К концу второго дня пути тяжесть в воздухе усилилась. В полдень темные тучи затянули небо, мрачный полог с большими волнующимися краями затмил меркнувший свет. Солнце исчезло, кроваво-красное в дымном тумане. Копья всадников засверкали огнем, когда последние лучи света коснулись отвесных пиков Трихирна. Теперь войско находилось очень близко от северного отрога Белых гор — три неровных зубца смотрели на закат солнца. В последних красных лучах воины авангарда увидели черное пятнышко — какой-то всадник скакал им навстречу. Они остановились, поджидая его.

Он подъехал, усталый человек в измятом шлеме и с изрубленным щитом. Медленно он спешился и стоял некоторое время тяжело дыша. Наконец он заговорил.

— Здесь ли Эомер? — спросил он. — Вы пришли наконец, но слишком поздно и со слишком малыми силами. Со времени гибели Теодреда дела идут плохо. Нас отогнали вчера от Изена с большими потерями; много нас погибло при переходе через Реку. Ночью же свежие силы перешли через Реку и напали на наш лагерь. Весь Изенгард, должно быть, опустел. Саруман вооружил диких людей Гор и пастухов Дунланда из-за реки и их тоже напустил на нас. Нас победили численностью, защитная стена разбита. Эркенбранд из Вестфолда собрал уцелевших и увел их в свою крепость у Хелмского ущелья. Остальные рассеяны. Где Эомер? Скажите ему, что впереди нет надежды. Он должен вернуться в Эдорас до того, как там окажутся волколаки Изенгарда.

Теоден все это время молчал, скрытый от воина своей стражей. Но теперь он двинул свою лошадь вперед.

— Стань передо мной, Кеорл, — сказал он. — Я здесь. Последнее войско эорлингов идет вперед. Оно не вернется без сражения.

Лицо воина озарилось радостью и удивлением. Он взял себя в руки и поклонился, протянув зазубренный меч королю.

— Приказывай, Повелитель! — воскликнул он. — И прости меня! Я думал…

— Ты думал, что я остался в Медуселде, согнутый, как старое дерево под зимним небом. Так и было, когда ты выехал на войну. Но западный ветер стряхнул снег с ветвей, — продолжал Теоден. — Дайте ему свежую лошадь! Пусть скачет на помощь Эркенбранду!

Пока Теоден говорил, Гэндальф проехал немного вперед и смотрел на Север, на Изенгард, и на Запад, на садящееся солнце. Потом вернулся.

— Скачите, Теоден! — сказал он. — Скачите к Хелмскому ущелью! Не идите к броду через Изен и не задерживайтесь на равнине! Я же должен вас оставить на некоторое время. И Обгоняющий Тень понесет меня по срочному делу. — Повернувшись к Арагорну, Эомеру и воинам королевской стражи, он воскликнул: — Берегите Повелителя Марки до моего возвращения! Ждите меня у ворот Хелма. Прощайте!

Он шепнул что-то Обгоняющему Тень, и большой конь понесся, как стрела из лука. Пока все смотрели на него, он уже исчез — вспышка серебра в солнечном закате, ветер на радужной траве, тень, мелькнувшая и исчезнувшая из виду. Снежная Грива фыркнул и напрягся, готовый следовать за ним, но лишь быстрая крылатая птица могла состязаться с ним в скорости.

— Что это значит? — спросил один из воинов у Гамы.

— Гэндальф Серый торопится, — ответил Гама. — Он всегда приходит и уходит неожиданно.

— Змеиный Язык, будь он здесь, не затруднился бы объяснить это, — сказал другой воин.

— Верно, — согласился Гама, — но что касается меня, то я подожду, пока не увижу Гэндальфа вновь.

— Может, тебе придется долго ждать, — заметил второй воин.

Войско свернуло в сторону от дороги к броду через Изен и двинулось к Югу. Опустилась ночь, а они продолжали путь. Холмы становились ближе, но высокие пики Трихирна по-прежнему смутно возвышались на фоне темнеющего неба. Все еще в нескольких милях, на дальней стороне долины Вестфолд, в Горы вдавался большой зеленый участок, а из него в Горы уходило узкое ущелье. Люди называли это ущелье Хелмским, по имени древнего героя, который оборонялся здесь во время войны. Крутое и узкое, оно уходило в Горы с Севера в тени Трихирна, с обеих сторон его возвышались, как могучие башни, высокие утесы, закрывающие свет.

У ворот Хелма, перед входом в ущелье, на скальном возвышении стояли высокие и древние стены, а внутри их высокая башня. Люди рассказывали, что во времена прошлой славы Гондора морские короли построили здесь крепость руками гигантов. Ее назвали Хорнбург, потому что труба, звучащая у входа в ущелье, многократным эхом отражалась в глубине, как будто давно забытые армии выходили из пещер под Горами. Люди древности проложили стену от Хорнбурга к южному утесу, преграждая вход в ущелье. Под ней по широкому руслу протекал глубокий ручей. Он извивался у подножия скалы Хорнрок и, пройдя через широкий зеленый участок в форме клина, спускался от ворот в долину Хелма. Оттуда через глубокую долину он направлялся в долину Вестфолд. Здесь в Хорнбурге, у ворот Хелма, находился Эркенбранд, начальник области Вестфолда у границ Марки. В черные дни, когда угроза войны становилась все яснее, он, проявив мудрость, восстановил стену и усилил крепость.

Всадники находились еще в широкой долине перед входом в ущелье, когда впереди послышались крики разведчиков и звуки рога. Из тьмы со свистом полетели стрелы. Разведчики быстро поскакали назад и доложили, что всю долину занимают всадники на волках и что множество орков и диких людей спешат к югу со стороны брода через Изен, направляясь к ущелью Хелма.

— Мы видели много наших убитых при отступлении, — сказал разведчик, — и встретили несколько групп, бредущих без предводителей. Никто не знает, что случилось с Эркенбрандом. Вероятно, его догнали здесь до того, как он успел добраться до ворот Хелма.

— Видели ли вы там Гэндальфа? — спросил Теоден.

— Да, Повелитель. Многие видели старика в белом, скакавшего взад и вперед как ветер. Некоторые решили, что это Саруман. Говорят, до наступления ночи он направился к Изенгарду. Говорят также, что раньше видели Змеиного Языка. Он направлялся на Север с отрядом орков.

— Плохо придется Змеиному Языку, если Гэндальф его догонит, — сказал Теоден. — А пока же я утратил обоих своих советников: старого и нового. Но в этих условиях нам не остается ничего, кроме выполнения совета Гэндальфа, мы пойдем к воротам Хелма, есть там Эркенбранд или нет. Известно ли, каков размер войска, пришедшего с Севера?

— Оно очень велико, — сказал разведчик. — Бегущие считают каждого врага дважды, но я говорил с храбрыми людьми и не сомневаюсь, что главные силы Врага во много раз превосходят нас по численности.

— Значит, нам нужно быть быстрыми, — сказал Эомер. — Ударим по врагу, который находится между нами и крепостью. В ущелье Хелма есть пещеры, где могут спрятаться сотни; и тайные пути ведут отсюда в холмы.

— Не доверяйте тайным путям, — заметил король. — Саруман давно шпионил здесь, разузнавая секреты. Но в некоторых местах наши могут защищаться долго. Идемте!

Арагорн и Леголас ехали теперь с Эомером в авангарде. Они продвигались вперед в сгущающейся ночи все медленнее и медленнее, по мере того как дорога поднималась, углубляясь в Горы. Они встретили лишь нескольких врагов. Тут и там встречались банды грабителей-орков, но они разбегались, прежде чем всадники успевали догнать и убить их.

— Боюсь, что пройдет немного времени, — сказал Эомер, — и известие о нашем приходе дойдет до предводителя врагов — Сарумана или того, кого он назначил начальником.

Позади слышался гул войны. Во тьме они слышали звуки хриплого пения. Забравшись глубоко в ущелье, они оглянулись и увидели факелы, бесчисленные точки огня на черных полях сзади, разбросанные, как красные цветы, и извивающиеся вверх от низин длинными мерцающими линиями. Тут и там вспыхивали большие языки пламени.

— За нами движется большое войско, — заметил Арагорн.

— Они несут с собой факелы и жгут стога и деревья, а также хижины. Это была богатая долина со многими фермами. Горе моему народу!

— Если бы был день, мы могли бы броситься на них с Гор как буря! — воскликнул Арагорн. — Меня огорчает необходимость бежать перед ними.

— Нам не нужно бежать дальше, — сказал Эомер. — Долина Хелма уже недалеко, через нее проходит древний ров и вал, в четверти мили от входа в Хелмское ущелье. Там мы сможем повернуть и начать сражение.

— Нет, нас слишком мало, чтобы оборонять долину, — возразил Теоден. — В ширину она не менее мили, и вход в пропасть очень широк.

— У входа в пропасть может остаться наш арьергард, — предложил Эомер.

Не было ни звезд, ни луны, когда всадники подъехали к бреши, через которую с шумом протекал ручей. Рядом с ним проходила дорога от Хорнбурга. Неожиданно перед ними появился вал — высокая тень перед темной ямой. Когда они подъехали, их окликнул часовой.

— Повелитель Марки направляется к воротам Хелма, — ответил Эомер. — Я Эомер, сын Эомунда.

— Это хорошая новость, когда у нас уже не осталось надежды, — обрадовался часовой. — Но торопитесь! Враг идет за вами по пятам.

Войско прошло через брешь и остановилось на газоне внутреннего склона. Здесь они с радостью узнали, что Эркенбранд оставил много людей оборонять ворота Хелма, а еще больше прошли через брешь внутри.

— Вероятно, у нас осталось на ногах не менее тысячи, — предположил Гамлинг, старый воин, командовавший теми, кто охранял проход. — Но большинство из них видели слишком много зим, как и я, или слишком мало, как мой внук. Какие новости от Эркенбранда? Вчера до нас дошло известие, что он отступает сюда со всеми оставшимися всадниками Вестфолда; но сюда он не пришел.

— Боюсь, что и не придет, — заметил Эомер. — Наши разведчики ничего не узнали о нем, а Враг заполнил всю долину за нами.

— Я хотел бы, чтобы он спасся, — вздохнул Теоден. — Он был могучим воином. В нем ожила мощь Хелма Молоторукого. Но мы не можем ждать его здесь. Мы должны ввести все наши войска за стену. Достаточно ли у вас запасов? Мы привезли с собой мало провизии, потому что торопились на битву, а не в осаду.

— За нами в пещерах пропасти скрывается народ Вестфолда: старики и дети, женщины и девушки, — сказал Гамлинг. — Но здесь собраны большие запасы пищи, а также стада и корм для них.

— Это хорошо, — одобрил Эомер. — Враги сожгли и уничтожили все, что осталось в долине.

— Если они собираются приобрести наше добро у ворот Хелма, им придется дорого заплатить за него, — сказал Гамлинг.

Король и его всадники проехали дальше. Там, где мост пересекал ручей, они спешились. Длинной цепочкой провели они лошадей вверх по склону и вошли в ворота Хорнбурга. Здесь их встретили с радостью и обновленной надеждой: теперь здесь было достаточно людей для обороны и Хорнбурга, и стены.

Эомер быстро привел своих людей к готовности. Король со своей охраной остался в Хорнбурге, здесь находилось также большинство людей из Вестфолда. Большую часть своих сил Эомер разместил на стене, потому что здесь защита была наиболее слабой. Лошадей отвели глубже в ущелье с небольшой охраной.

Стена была в двадцать футов высотой и такой толщины, что четыре человека могли пройти по ней в ряд; по верху стены проходил парапет, через который мог перегнуться только очень высокий человек. Тут и там в нем были проделаны бойницы, через которые можно было стрелять. Сзади на эту стену вели три пролета лестницы, но спереди стена была ровной, большие камни так были подогнаны друг к другу, что между ними невозможно было найти щель.

Гимли стоял на стене, облокотившись на бруствер. Леголас сидел рядом с ним, поглаживая рукой лук и вглядываясь вперед, в темноту.

— Это мне нравится больше, — проговорил Гимли, топая по камню. — Сердце мое оживает, когда мы приближаемся к Горам. Здесь отличные скалы. У этой страны отличные кости. Я чувствовал их под ногами, когда мы поднимались сюда из долины. Дайте мне год и сотню моих родственников, и я превратил бы это место в такую крепость, от которой армии откатывались бы, как вода.

— Я не сомневаюсь в этом, — сказал Леголас. — Но вы — гном, а гномы — странный народ. Мне это место не нравится и еще меньше понравится при дневном свете. Но вы успокаиваете меня, Гимли, и я рад стоять рядом с вами, рядом с вашими крепкими ногами и вашим острым топором. Я хотел бы, чтобы среди нас было больше вашего народа. Но еще больше я обрадовался бы сотне добрых лучников из Чернолесья. Нам они необходимы. У Рохиррим по-своему хорошие лучники, но их здесь слишком мало.

— Пока для стрельбы из лука темно, — заметил Гимли. — В сущности, сейчас можно только спать. Спать! Я так хочу спать, как ни один гном не хотел. Езда верхом — утомительная работа. Но топор беспокоен в моей руке. Дайте мне побольше орковских шей и простор для размаха, и вся усталость с меня спадет.

Медленно тянулось время. Далеко внизу в долине горели разбросанные огни. Медленно приближались войска Изенгарда. Видны были медленно движущиеся линии факелов.

Неожиданно от стены послышались крики. У входа загорелось множество факелов и пылающих ветвей. Потом они рассыпались и погасли. По полю к воротам Хорнбурга скакали люди. Возвращался арьергард войска вестфолдцев.

— Враг близко! — кричали они. — Мы истратили стрелы и наполнили всю долину мертвыми орками. Но это не остановит их надолго. Они во многих местах пересекли ручей и идут, многочисленные, как муравьи. Но мы научили их не носить с собой факелы.

Была середина ночи. Небо было совершенно темным, и неподвижность воздуха предвещала бурю. Неожиданно облака осветились вспышкой пламени. Ветвистая молния ударила в восточных холмах. На мгновение наблюдатели на стенах увидели все пространство между стеной и долиной, освещенное белым светом: оно все кишело черными фигурами, некоторые были широкие и приземистые, другие высокие, с высокими шлемами и поднятыми щитами. Сотни и сотни новых вливались в долину, устремляясь к стене. Гром прогремел в долине. Пошел проливной дождь.

Стрелы, частые как дождь, со свистом взвились в воздух и со звоном и стуком ударились о камень. Некоторые достигли цели. Атака на ущелье Хелма началась, но изнутри не раздалось ни звука, не вылетела ни одна ответная стрела.

Нападающие остановились, удивленные зловещим молчанием скал и стены. Вновь и вновь молнии разрывали тьму. Потом орки закричали, размахивая копьями и мечами, и пустили тучу стрел на укрепление. Люди Марки удивленно глядели на них, — казалось, перед ними расстилалось поле темного зерна, убираемого жатвой войны, и каждый колос горел языком пламени.

Загремели трубы. Враги бросились вперед — некоторые к стене, другие — к склону, ведущему к воротам Хорнбурга. Впереди шли орки высокого роста, за ними — дикие люди из Дунланда. Сверкнула молния и отразилась от каждого шлема и щита; повсюду виднелся знак Изенгарда — рука. Нападающие достигли вершины скалы и устремились к воротам.

Только тогда пришел ответ: туча стрел встретила их и град камней.

Нападающие остановились, заколебались и повернули назад; затем ударили снова, были отбиты и снова напали, и каждый раз, как надвигающееся море, они останавливались на более высоком месте. Снова прозвучали трубы, и вперед бросилась толпа ревущих людей. Они держали свои большие щиты над головой, как крышу, и несли два огромных ствола дерева. За ними крались орковские лучники, посылая тучи стрел в лучников на стене… Им удалось пробиться к воротам. Стволы, раскачиваемые сильными руками, ударили в ворота с громким гулом. Если один из людей у таранов падал от удара камня или стрелы, его место тут же занимал другой. Снова и снова раскачивались и ударяли большие тараны.

Эомер и Арагорн стояли вместе на стене. Они слышали рев голосов и удары таранов; затем при очередной вспышке они заметили опасность, угрожающую воротам.

— Идем! — сказал Арагорн. — Пора обнажить мечи!

Они побежали по стене, спустились по лестнице и направились к внешнему двору Хорнбурга. По пути они собрали небольшую группу сильных воинов с мечами. Там был небольшой запасной выход, ведший на Запад, навстречу поднимались скалы. Отсюда узкая тропа вела к большим воротам между стеной и крутым утесом. Арагорн и Эомер вышли через эту дверь, их люди шли за ними. Два меча блеснули, как один, вырвавшись из ножен.

— Гутвин! — закричал Эомер. — Гутвин за Марку!

— Андурил! — подхватил Арагорн. — Андурил за Дунадан!

Сбоку ударили они по диким людям. Андурил поднимался и опускался, сверкая белым пламенем. Крики прозвучали по стене и в крепости:

— Андурил! Андурил вышел на войну! Меч, который был сломан, сверкает вновь!

Ошеломленные этим, нападающие выпустили тараны и повернулись, собираясь сражаться; но их стена из щитов была разбита молниеносными ударами, и они были опрокинуты, рассечены надвое и прижаты к скале. Орковские лучники начали дико стрелять и затем обратились в бегство.

На мгновение Эомер и Арагорн остановились перед воротами. В отдалении прогремел гром. Далеко, среди Гор на Юге, сверкали молнии. С Севера подул резкий ветер. Он разорвал облака, и в разрывах появились звезды. Над холмами поднялась луна.

— Мы пришли недостаточно быстро, — сказал Арагорн, глядя на ворота. Их большие петли и стальные брусья были согнуты и разбиты; многие бревна были расщеплены.

— Но мы-то не можем стоять здесь, защищая ворота, — возразил Эомер. — Смотрите! — Он указал на склон. За ручьем снова собирался большой отряд орков и людей. Засвистели стрелы и стали ударяться о камни вокруг них. — Идемте! Мы должны вернуться и посмотреть, не удастся ли укрепить ворота изнутри.

Они повернулись и побежали. В этот момент несколько дюжин орков, лежавших неподвижно среди убитых, вскочили и молча бросились за ними. Двое упали Эомеру под ноги, он споткнулся, и следующее мгновение они навалились на него. Но тут маленькая черная фигурка, которую раньше никто не заметил, выпрыгнула из тени с хриплым криком:

— Барук казад! Казад ай-мену!

Дважды взметнулся топор. Два орка упали обезглавленными. Остальные бежали.

Эомер поднялся на ноги еще до того, как к нему подбежал Арагорн. Боковой выход закрыли, зажав изнутри стальной балкой и завалив камнями. Когда все благополучно оказались внутри, Эомер обернулся.

— Благодарю вас, Гимли, сын Глоина! — сказал он. — Я не знал, что вы были с нами на вылазке. Но на этот раз непрошеный гость оказался лучшим товарищем. Как вы оказались здесь?

— Я пошел за вами, — ответил Гимли, — но взглянул на диких людей, и они показались мне слишком большими для меня, поэтому я сидел у камня и смотрел на вашу игру мечами.

— Мне нелегко будет отплатить вам, — заметил Эомер.

— Еще до конца ночи может представиться немало возможностей, — засмеялся гном. — Я удовлетворен. До сих пор с самого выхода из Мории я не рубил ничего, кроме дров. Уложил двух.

— Двух? — переспросил Леголас. — Я действовал лучше, хотя теперь мне придется искать стрелы: все свои я истратил. Я уложил по крайней мере двадцать.

Небо быстро прояснилось, ярко светила луна. Но свет ее принес мало надежды для всадников Рохана. Казалось, врагов стало больше, и через брешь в долину вливались все новые. Вылазка дала лишь временный выигрыш. Нападение на ворота возобновилось. Вокруг стены войска ревели, как море. От одного конца до другого кишели орки и дикари. Они бросали на парапет веревки с крюками быстрее, чем защитники успевали сбрасывать их вниз или обрубать. Были подняты сотни длинных лестниц. Многие обрушились, но еще больше заняло их место. Орки прыгали на них, как обезьяны в темных лесах Юга. Мертвые и раненые лежали у стены грудами, как галька на берегу моря в бурю. Эти отвратительные груды все росли, но враги все прибывали.

Люди Рохана устали. Все их стрелы были истрачены, мечи зазубрились, щиты избиты. Трижды Арагорн и Эомер устраивали вылазки и трижды сверкал Андурил, отгоняя врагов от стены.

И тут сзади, в глубине пропасти, поднялся шум. Орки, как крысы, пробрались в тени утесов и ждали, пока наверху завяжется горячая схватка и почти все защитники будут заняты обороной стены. Тогда они ворвались в пропасть и оказались среди людей, напав на охрану.

С яростным криком, отразившимся от утесов, Гимли спрыгнул со стены.

— Казад! Казад!

Он нашел себе работу.

— Эй! — закричал он. — Орки внутри стены. Эй! Сюда, Леголас! Здесь работы хватит для нас обоих! Казад ай-мену!

Гамлинг, стоя на стене Хорнбурга, услышал голос гнома, перекрывший шум схватки.

— Орки в ущелье! — закричал он. — Хелм! Хелм! Вперед, хелминги!

С этим криком он побежал вниз по лестнице, и множество вестфолдцев последовали за ним.

Их удар был яростным и неожиданным, и орки дрогнули перед ними. Вскоре они были зажаты в узком ущелье и все перебиты или сброшены с высокого обрыва.

— Двадцать один! — воскликнул Гимли. Он взмахнул топором и уложил последнего орка. — Мой счет увеличился, господин Леголас.

— Нам нужно заложить эту крысиную дыру, — сказал Гамлинг. — Говорят, гномы искусны в работе с камнем. Помогите нам, мастер!

— Мы не обрабатываем камни ни боевым топором, ни голыми руками, — сказал Гимли. — Но я помогу, чем смогу.

Они собрали, сколько смогли найти, булыжников и обломков скал, и под руководством Гимли вестфолдцы заложили внутренний конец подземного канала, оставив только узкую щель. Ручей, глубокий, раздувшийся от наводнения, забурлил, и медленно начал разливаться в пруд от утеса до утеса.

— Наверху будет суше, — сказал Гимли. — Идемте, Гамлинг, посмотрим, что делается на стене!

Он поднялся наверх и увидел Леголаса рядом с Арагорном и Эомером.

Эльф вытирал свой длинный нож. В атаках наступил перерыв, так как попытка пробиться через подземный канал потерпела неудачу.

— Двадцать один! — воскликнул Гимли.

— Хорошо! — сказал Леголас. — Но мой счет достиг двух дюжин. Тут была работа для ножа.

Эомер и Арагорн устало опирались на мечи. Снова громко зазвучал шум битвы. Но Хорнбург продолжал держаться прочно, как остров в море. Его ворота лежали в руинах, но за баррикаду из балок и камней не прошел ни один враг.

Арагорн посмотрел на бледные звезды и луну, теперь склоняющуюся к западным холмам, окружавшим долину.

— Ночь длинна, как год, — отметил он. — И скоро ли настанет день?

— Рассвет близко, — сказал Гамлинг, который поднялся на стену рядом с Арагорном. — Но, боюсь, рассвет не принесет нам надежду.

— Рассвет всегда вселяет в людей надежду, — возразил Арагорн.

— Но эти создания из Изенгарда, эти полуорки-полулюди, выращенные грязным искусством Сарумана, не боятся солнца, — сказал Гамлинг. — Не боятся и дикие люди с холмов. Разве вы не слышите их голосов?

— Я слышу их, — ответил Эомер, — но для моих ушей их голоса напоминают рев зверей или крик птиц.

— Многие кричат на языке Дунланда, — ответил Гамлинг. — Я знаю этот язык. И это древний язык людей, на котором когда-то говорили во многих долинах Марки. Слушайте! Они ненавидят нас и радуются — наша судьба кажется им очевидной. «Король, король! — кричат они. — Мы захватим их короля! Смерть Форгейлу! Смерть соломенноголовым! Смерть грабителям с Севера!» Так они называют нас. За полтысячи лет не забыли они своей обиды, когда повелители Гондора отдали Марку Эорлу Юному и заключили с нами союз. Саруман воспламенил старую ненависть. Когда они поднимаются, это опасный и жестокий народ. Они не отступят ни на рассвете, ни в сумерках, пока Теоден не будет захвачен или пока они сами не будут убиты.

— Тем не менее день принесет мне надежду, — произнес Арагорн. — Разве не сказано, что Хорнбург не будет взят, пока его защищают люди?

— Так говорили менестрели, — заметил Эомер.

— Оправдаем их слова и нашу надежду.

В этот момент раздался звук труб. Послышался грохот, блеснуло пламя, поднялся столб дыма. Воды глубокого ручья с шумом и пеной вырвались вперед; их больше ничего не сдерживало — зияющая брешь образовалась в стене. Через эту брешь вливалось войско Сарумана.

— Выдумка Сарумана! — воскликнул Арагорн. — Они снова пробрались в подземный канал, пока мы разговаривали, и зажгли огонь Ортханка у нас под ногами. Эарендил, Эарендил! — вскричал он, устремляясь к бреши. Но тут же сотни лестниц поднялись под укреплениями. Через брешь и стены, как черная волна, заливающая песок, хлынули нападающие. Защита была сметена. Некоторые всадники отступили в глубь пропасти, сражаясь и падая, продвигаясь шаг за шагом к пещерам. Остальные прорывались к крепости.

Широкий мощеный склон поднимался от стены к воротам Хорнбурга. На нем стоял Арагорн. В его руке сверкал Андурил, и ужас перед этим мечом удерживал врагов, пока мимо Арагорна один за другим проходили защитники стены. На верху лестницы стоял Леголас. Лук его был натянут, последняя стрела лежала на тетиве, он всматривался вперед, готовый выстрелить в первого же орка, который осмелится приблизиться к лестнице.

— Все, кто мог добраться, уже внутри, Арагорн, — крикнул он. — Поднимайтесь!

Арагорн повернулся и побежал по лестнице, но споткнулся от усталости.

Немедленно враги устремились вперед. С криками вверх бежали орки, вытянув вперед руки, чтобы схватить Арагорна. Передний упал с последней стрелой Леголаса в горле, но другие перепрыгнули через него. Но тут же большой камень, пущенный сверху, покатился по лестнице, сметая орков. Арагорн добежал до двери, и она быстро захлопнулась за ним.

— Дела идут плохо, друзья мои, — сказал он, вытирая рукой пот со лба.

— Очень плохо, — согласился Леголас. — Но не безнадежно, пока вы с нами. Где Гимли?

— Не знаю, — ответил Арагорн. — Последний раз я видел его, когда он сражался у основания стены, но враги разделили нас.

— Увы! Это злая весть, — расстроился Леголас.

— Он крепок и силен, — подбодрил Арагорн. — Будем надеяться, что он сумеет пробиться к пещерам. Там на некоторое время он будет в безопасности. В большей, чем мы. Такое убежище должно понравиться гному.

— Я буду надеяться на это, — согласился Леголас. — Но лучше бы он пришел сюда. Я хотел бы сказать господину Гимли, что мой счет достиг тридцати девяти.

— Если он пробьется к пещерам, он превзойдет ваш счет, — засмеялся Арагорн. — Я никогда не видел такого ловкого топора.

— Я должен идти поискать стрелы, — сказал Леголас. — Кончится ли когда-либо эта ночь, чтобы я мог получше целиться?


Арагорн прошел в крепость. Здесь, к своему отчаянию, он узнал, что Эомер не пробился в Хорнбург.

— Нет, он не вернулся от стены, — сказал один из вестфолдцев. — Когда я в последний раз видел его, он собирал вокруг себя людей, чтобы пробиваться ко входу в крепость. С ним были Гамлинг и гном; но я не мог пойти с ними.

Арагорн прошел через внутренний двор и поднялся на высокую башню. Здесь у узкого окна стоял король, глядя на долину.

— Какие новости, Арагорн? — спросил он.

— Стена прорвана, Повелитель, и защита ее сметена, но многие пробились в крепость.

— Эомер здесь?

— Нет, Повелитель. Но многие ваши люди отступили в пропасть; некоторые утверждают, что с ними был и Эомер. В узком ущелье они сумеют отразить врага и прорваться в пещеры. Есть ли у них там надежда, я не знаю.

— Больше, чем у нас. Там хранятся запасы провизии. И воздух там свежий из-за щелей в скалах. Никто не сможет ворваться в пещеры, если их защищают решительные люди. Они могут продержаться там долго.

— Орки применили колдовство Ортханка, Повелитель, — сказал Арагорн. — Они использовали взрыв и огонь и благодаря этому захватили стену. Им же они могут завалить вход в пещеру и замуровать защитников. Но сейчас мы должны обратить все мысли к собственной обороне.

— Я мучаюсь в этой тюрьме, — сказал Теоден. — Если бы я мог взять копье и поскакать по полю впереди моего войска, то я, может быть, вновь ощутил бы радость битвы. Но здесь от меня мало пользы.

— Здесь вас, по крайней мере, охраняют в самой сильной крепости Марки, — заметил Арагорн. — Здесь больше надежды защитить вас, чем в Эдорасе или даже в Дунхарроу в горах.

— Говорят, Хорнбург никогда не уступал нападающим, — сказал Теоден. — Но теперь же сердце мое в сомнении. Мир меняется, и то, что раньше считалось сильным, теперь небезопасно. Как может крепость противостоять такому количеству врагов и такой ненависти? Если бы я знал, что Изенгард собрал такую силу, я бы, наверное, не решился выступить, несмотря на все искусство Гэндальфа. Его совет не кажется сейчас таким хорошим, как при свете утреннего солнца.

— Не судите о совете Гэндальфа, пока все не кончилось, Повелитель, — заметил Арагорн.

— Конца ждать недолго, — возразил король. — Но я не хочу быть захваченным здесь, как старый барсук в норе. Хасуфель, Снежная Грива и лошади моей охраны находятся во внутреннем дворе. Когда придет рассвет, я прикажу трубить в рог Хелма и выеду вперед. Поедете со мной, сын Араторна? Может быть, мы сумеем пробиться или погибнем так, что будем достойны песни — если останется кто-нибудь, чтобы воспеть наш конец.

— Я поеду с вами, — сказал Арагорн.

Получив разрешение, он вернулся на стену крепости и обошел ее по кругу, подбадривая людей и помогая там, где нападение было сильно. С ним шел Леголас. Вспышки огня поднимались снизу. Забрасывались веревки с крюками, ставились лестницы. Вновь и вновь поднимались орки на стену, и снова обороняющиеся сбрасывали их.

Наконец Арагорн остановился над большими воротами, утыканными стрелами врагов. Поглядев вперед, он увидел, что восточный край неба бледнеет. Тогда он поднял руку ладонью вперед в знак перемирия.

Орки завопили и заулюлюкали.

— Спускайся! Спускайся! — кричали они. — Если хочешь говорить с нами, спускайся! Приведи с собой своего короля! Мы боевые Урук-хай. Мы вытащим его из норы, если он не выйдет сам. Приведи своего прячущегося короля!

— Король остается или выходит по своей воле, — сказал Арагорн.

— Тогда что здесь делаешь ты? — спросили они. — Зачем ты выглядываешь? Хочешь увидеть величину нашей армии? Мы боевые Урук-хай!

— Я хочу увидеть рассвет, — сказал Арагорн.

— Что тебе рассвет? — насмешливо кричали они. — Мы урук-хай; мы не прекращаем битву ни днем ни ночью, ни в хорошую погоду, ни в бурю. Мы будем убивать при солнце и при луне. Что тебе рассвет?

— Никто не знает, что принесет ему новый день, — сказал Арагорн. — Уходите, пока вас не настигло Зло.

— Сходи, или мы подстрелим тебя на стене, — закричали они. — Никаких переговоров! Тебе нечего сказать!

— У меня есть что сказать, — возразил им Арагорн. — Никто еще не мог взять Хорнбург. Уходите, или никто из вас не уцелеет. Никто не останется в живых, чтобы рассказать об этом вашему хозяину. Вы не знаете того, что вас ожидает.

Так властно и уверенно говорил Арагорн, стоя на разрушенных воротах перед вражеским войском, что многие дикари замолчали и оглянулись через плечо в долину, а некоторые с сомнением посмотрели на небо. Но орки засмеялись громкими голосами; туча стрел взвилась в воздух, и Арагорн спрыгнул в укрытие.

Раздался грохот, блеснул огонь, арка над воротами, на которой он стоял мгновение назад, рухнула в облаке дыма и пыли. Заграждение за воротами было разбито и разметено громовым ударом.

Арагорн побежал в башню короля.

Но только арка обрушилась и орки закричали, готовясь к атаке, как за ними послышался гул ветра. На расстоянии постепенно он превратился в многоголосье. Орки, услышав крики отчаяния, заколебались и попятились. И тут неожиданно и страшно загремел на башне рог Хелма.

Все, услышавшие этот звук, задрожали. И многие орки упали лицом вниз, зажимая уши. Из пропасти долетело эхо, как будто на каждом утесе стоял могучий глашатай. А люди на стене вглядывались, удивленно прислушиваясь: эхо не затихало. Вновь и вновь звучал рог среди холмов; все ближе и громче перекликались рога, трубя яростно и свободно.

— Хелм! Хелм! — закричали всадники. — Это Хелм восстал и пришел на битву. Хелм за короля Теодена!

С этими криками появился король. Лошадь под ним была бела как снег, золотым был его щит, длинным было его копье. Справа от него ехал Арагорн, потомок Эарендила, а сзади — воины из дома Эорла Юного. Небо просветлело. Ночь отступила.

— Вперед, эорлинги!

С громким криком и шумом они ринулись на врага. Вниз поскакали они и понеслись по войску Изенгарда, как ветер по траве. Из глубины пропасти послышались крики людей, вышедших из пещер и ударивших по врагу. Король и его спутники скакали вперед. Враги бежали перед ними. Спины их были обращены к мечам и копьям всадников, а лица — в сторону долины. Они кричали и вопили, потому что в свете дня они увидели нечто удивительное и страшное.

Король Теоден со своими спутниками выехал из ворот Хелма. Здесь они остановились. Уже было совсем светло. Лучи солнца освещали холмы. Всадники стояли молча и смотрели вниз, на долину.

Местность изменилась. Там, где раньше были зеленые поля и склоны холмов, стоял Лес. Большие деревья ряд за рядом стояли молча, со спутанными ветвями и седыми головами; их изогнутые корни были погружены в высокую зеленую траву. Тьма царила меж ними. Между выходом из ущелья и краями Безымянного леса лежало всего лишь с четверть мили открытого пространства. Его покрывали толпы Саруманова войска, мечущегося в ужасе перед королем и деревьями. Выбегая из ворот Хелма, они устремлялись вниз и начинали метаться, как пойманные мухи. Напрасно они пытались взобраться на отвесные стены долины. С Востока слишком крутой была каменная стена, а с Запада приближалась их гибель.

Внезапно на хребте появился Всадник, одетый в белое, сиявший в свете восходящего солнца. Над низкими холмами прогремел рог. За Всадником торопливо спускались со склонов тысячи пехотинцев; мечи сверкали в их руках. Среди них шел высокий и сильный человек. У него был красный щит. Подойдя к краю склона, он поднес к губам большой рог и затрубил.

— Эркенбранд! — закричали всадники. — Это Эркенбранд!

— Смотрите на Белого всадника! — сказал Леголас. — Вот это колдовство! Идемте, я хочу взглянуть на Лес, пока не кончились чары.

Войско Изенгарда пятилось, бросаясь из стороны в сторону. Снова с башни прогремел рог. От ущелья ударил отряд короля. С холмов нападало войско Эркенбранда, начальника Вестфолда. Как олень спускался по склону Обгоняющий Тень. На нем скакал Белый всадник, и ужас его прихода наполнял врагов безумием. Дикие люди падали ниц перед ним. Орки с криком бежали, бросая мечи и щиты. Они неслись как черное облако, уносимое ветром. С криком вступили они в ожидавшую тень деревьев, но ни один из них не вышел из этой тени.

Глава 8

Дорога на Изенгард

Так вновь встретились Теоден и Гэндальф Белый всадник при свете прекрасного утра на зеленой траве у глубокого ручья. Здесь также были Арагорн, сын Араторна, и эльф Леголас, Эркенбранд из Вестфолда и военачальники из Золотого дома. Вокруг них собрались мустангрим, всадники Марки; удивление победило радость победы, и глаза их были обращены в сторону Леса.

Неожиданно раздались крики, и вниз по лощине начали спускаться те, что были загнаны в пропасть. Здесь шли старый Гамлинг и Эомер, сын Эомунда, а рядом с ними шел гном Гимли. У него не было шлема, и голова его была перевязана лентой с пятнами крови; но голос его звучал громко и сильно.

— Сорок два, господин Леголас! — воскликнул он. — Увы! Мой топор зазубрен — у сорок второго был железный воротник на шее. А как у вас?

— Вы на одного превзошли мой счет, — ответил Леголас. — Но я не расстраиваюсь из-за проигрыша, так я рад, что вижу вас снова.

— Добро пожаловать, Эомер, сын сестры! — сказал Теоден. — Видя вас невредимым, я искренне радуюсь.

— Приветствую вас, Повелитель Марки! — ответил Эомер. — Прошла темная ночь, снова наступил день. Но этот день принес странные новости. — Он повернулся и удивленно посмотрел сначала на Лес, потом на Гэндальфа. — Вновь вы неожиданно явились в час нужды.

— Неожиданно? — удивился Гэндальф. — Я же сказал, что вернусь и встречу вас здесь.

— Но вы не назвали час и не предсказали способ вашего появления. Странную помощь вы принесли. Вы искусны в колдовстве, Гэндальф Белый.

— Возможно. Но если это и так, я еще не показывал своего искусства. Я лишь дал полезный совет в опасности и использовал быстроту Обгоняющего Тень. Ваша доблесть сделала больше, а также крепкие ноги вестфолдцев, шедших всю ночь.

Тогда все взглянули на Гэндальфа с еще большим удивлением, а потом многие перевели взгляд на Лес и провели руками перед глазами, думая, что глаза обманывают их.

Гэндальф смеялся долго и весело.

— Деревья? — спросил он. — Нет, я вижу их так же ясно, как и вы. Но это не мое создание. Они выходят за пределы совета мудрых. Это лучше, чем мое создание, лучше, чем я мог надеяться.

— Если не ваше, то чье же это колдовство? — спросил Теоден. — Не Сарумана — это ясно. Неужели есть еще кто-то более могучий, о котором мы не знаем?

— Это не колдовство, но власть гораздо более древняя, — пояснил Гэндальф, — власть, царившая на земле раньше, чем прозвучала песня эльфа или удар молота гнома.

Когда еще не знали железа,

Когда еще не срубили дерева,

Когда еще молодая гора вздымалась под луной,

Когда Кольцо еще не выковали и не ведали горя,

Он давным-давно уже бродил по лесам.

— Каков же может быть ответ на вашу загадку? — спросил Теоден.

— Если хотите узнать, вы должны пойти со мной в Изенгард, — ответил Гэндальф.

— В Изенгард? — воскликнули все.

— Да, — подтвердил Гэндальф. — Я должен вернуться в Изенгард, и тот, кто хочет, может отправиться со мной. Там вы увидите странные вещи.

— Даже если все люди Марки, излечившись от ран и усталости, соберутся вместе, их не хватит, чтобы напасть на крепость Сарумана, — рассудил Теоден.

— Тем не менее я иду в Изенгард, — настаивал Гэндальф. — Я не останусь здесь надолго… Мой путь лежит на Восток. Ждите меня в Эдорасе, когда наступит полнолуние.

— Нет, — не согласился Теоден. — В темный час перед рассветом я усомнился было, но теперь мы не расстанемся. Я пойду с вами, если таков совет.

— Я хочу как можно скорее поговорить с Саруманом, — объяснил Гэндальф. — И поскольку он причинил вам большой ущерб, было бы хорошо, чтобы вы тоже были там. Но скоро ли сможете вы ехать?

— Мои люди устали от сражения, — сказал король, — и я тоже устал, потому что я ехал долго и спал мало. Увы! Мой возраст — не выдумка и не результат шепота Змеиного Языка. Как жаль, что никакой лекарь, даже Гэндальф, не может излечить старость!

— Тогда пусть все, кто поедет со мной, сейчас отдыхают, — решил Гэндальф. — Мы отправимся вечером. Это хорошо; совет мой таков, чтобы все наши передвижения отныне совершались бы тайно. Но не приказывайте многим людям идти с вами, Теоден. Мы отправимся на переговоры, а не на битву.

Король отобрал воинов, не раненных в битве и имеющих быстрых лошадей, и послал известие во все части Марки; они везли также его приказ всем мужчинам, молодым и старым, спешно явиться в Эдорас. Там, на второй день после полудня, Повелитель Марки созывал собрание всех способных носить оружие. Для поездки с собой в Изенгард король выбрал Эомера и двадцать человек из своей охраны. С Гэндальфом собрались поехать Арагорн, Леголас и Гимли. Несмотря на свою рану, гном не пожелал оставаться.

— Это был несильный удар, шапка отразила его, — пояснил он. — Нужно что-то большее, чем такая орковская царапина, чтобы удержать меня.

— Я позабочусь о ней, пока вы отдыхаете, — сказал Арагорн.

Король вернулся в Хорнбург и поспал таким спокойным сном, какого не знал уже много лет; те, кто должен был сопровождать его, тоже отдыхали. Но остальные, те, кто не был ранен, начали большую работу: многие погибли в битве и лежали мертвыми на полях и в пропасти.

Ни одного орка не осталось в живых, и тела их невозможно было сосчитать. Но множество диких людей Гор сдались, они дрожали от страха и умоляли о милосердии.

Люди Марки обезоружили их и приказали работать.

— Помогите возместить то зло, которое вы причинили, — сказал Эркенбранд, — потом вы поклянетесь никогда не переходить брод через Изен с оружием и не вступать в союз с врагами людей, тогда вы сможете свободно вернуться в свои земли. Вы были обмануты Саруманом. Многие из вас погибли из-за того, что вы поверили в него, но если бы вы победили, вам пришлось бы не легче.

Люди Дунланда были удивлены: Саруман говорил им, что люди Рохана жестоки и сжигают своих пленных живьем.

В середине поля перед Хорнбургом были выкопаны две могилы, и в них похоронили всех всадников Марки, погибших при защите, — людей с восточных долин с одной стороны, а вестфолдцев — с другой. В могиле в тени Хорнбурга лежал Гама, капитан королевской стражи. Он погиб перед воротами.

Орков свалили в большие кучи, в стороне от могил людей, неподалеку от Леса. Люди были обеспокоены: мертвецов было слишком много для сожжения. Дров было мало, и никто не осмеливался поднять топор на странные деревья, даже если бы Гэндальф не предупредил их, что тот, кто повредит кору или ветвь, подвергнется большой опасности.

— Пусть мертвые орки лежат, — решил Гэндальф. — Утро может принести новое решение.

После полудня отряд короля приготовился к отправлению. Погребальные работы только начались. Теоден, опечаленный гибелью Гамы, своего капитана, бросил первую горсть земли на его могилу.

— Большой ущерб причинил Саруман мне и всей этой земле, — сказал он, — и я буду помнить это, когда мы встретимся.

Солнце уже склонилось к западным холмам, когда наконец Теоден, Гэндальф и их сопровождающие выехали вниз по долине. Их провожало множество людей: всадники, вестфолдцы, старые и молодые, женщины и дети, вышедшие из пещер. Ясными голосами пели они песню победы, но когда их взгляды упали на Лес, они замолчали — они боялись деревьев и не знали, что произойдет дальше.

Всадники подъехали к Лесу и остановились; люди и лошади — все боялись ступить дальше. Деревья были серыми и зловещими, и между ними лежал туман. Концы их длинных качающихся ветвей свисали вниз, как ищущие пальцы, корни поднимались из земли, как конечности странных чудовищ, и темные провалы открывались под ними. Но Гэндальф проехал вперед, ведя за собой отряд, и там, где дорога на Хорнбург вступала в Лес, всадники видели просвет, как большие ворота, крытые аркой из могучих ветвей; и Гэндальф проехал в него, и все последовали за ним. К своему удивлению, они увидели, что дорога и глубокий ручей рядом с ней проходят через Лес; небо над дорогой было открытым и полным золотого света. Но с обеих сторон стеной, одетой во мрак, стояли деревья, теряясь в непроницаемой тени; всадники слышали треск и стон ветвей, далекие крики, гул бессловесных голосов, гневно бормочущих что-то. Не было видно ни орков, ни других живых существ.

Леголас и Гимли теперь ехали вместе на одной лошади; они держались поближе к Гэндальфу, потому что Гимли побаивался деревьев.

— Здесь жарко, — сказал Леголас Гэндальфу. — Я чувствую вокруг себя великий гнев. Разве вы не слышите, как воздух стучит в уши?

— Да, — ответил Гэндальф.

— Что стало с жалкими орками? — спросил Леголас.

— Этого, я думаю, никто не узнает.

Некоторое время они ехали в молчании, но Леголас все время посматривал по сторонам и то и дело останавливался бы, прислушиваясь к звукам Леса, если бы Гимли позволил ему.

— Самые странные деревья, которые я только видел, — сказал он. — А я видел множество дубов, выросших из желудя и состарившихся. Хотел бы я иметь досуг теперь для того, чтобы походить между ними; у них есть голоса, и, может быть, со временем я научился бы понимать их.

— Нет, нет! — возразил Гимли. — Оставим их! Я чувствую их мысли: ненависть ко всем, кто ходит на двух ногах.

— Не ко всем, — возразил Леголас. — Думаю, тут вы ошибаетесь. Они ненавидят орков. Они не отсюда и мало знают об эльфах и людях. Далеко лежат долины, где они выросли. Из глубоких лощин Фангорна, Гимли, вот откуда они пришли, как мне кажется.

— Тогда это самый опасный Лес в Средиземье, — заключил Гимли. — Я благодарен им за ту роль, что они сыграли, но они мне не нравятся. Вы можете считать их удивительными, но я видел большее чудо в этой земле, более прекрасное, чем все, что на ней растет, мое сердце полно этим. Странны обычаи людей, Леголас. Здесь перед нами одно из чудес Северного мира, и что же они говорят? Пещеры, говорят они. Пещеры! Норы, чтобы прятаться во время войны, чтобы хранить там корм для скота! Мой добрый Леголас, знаете ли вы, как велики и прекрасны подземелья в ущелье Хелма? Туда шли бы бесконечные процессии гномов, чтобы взглянуть на них, если бы об этом стало известно. Да они платили бы чистым золотом за одну только возможность взглянуть!

— Я бы заплатил золотом, чтобы меня избавили от этого, — усмехнулся Леголас.

— Вы не видели их, поэтому я прощаю вашу шутку, — сказал Гимли. — Но вы говорите как глупец. Вы считаете прекрасными залы, в которых живут ваши короли в Чернолесье и которые им давным-давно помогали строить гномы? Они лишь лачуги в сравнении с подземельями, которые я видел здесь! Это неизмеримо огромные залы, полные прекрасной музыки воды, которая капает в озера, прекрасные, как Келед-Зарам при свете звезд. И, Леголас, когда факелы зажжены и люди ходят по песчаному дну под отражающими эхо куполами, ах!.. Тогда, Леголас, драгоценные камни, хрусталь и жилы руды сверкают за полированными стенами; и свет преломляется в мраморе, прозрачном, как рука королевы Галадриэль. Там колонны белого, шафранового и глубоко розового цвета, Леголас, изваянные в формах, возможных лишь во сне; они выходят из многоцветного пола навстречу сверкающим подъемам крыши — развевающиеся крылья, занавеси, прекрасные, как замершие облака, копья, знамена, башни висячих дворцов! Спокойные озера отражают их; сверкающий мир смотрит из темных бассейнов, покрытых чистым стеклом; города, равных которым не представлял себе и Турин во сне, тянутся улицами и площадями со множеством колонн в темные глубины, куда не проникает свет. И падает серебряная капля, и круги на стекле заставляют все башни раскачиваться и сгибаться, как водоросли и кораллы в морском гроте. Потом наступает вечер: башни и дворцы тускнеют и вянут — факелы переходят в другие залы и в другой сон. Там зал тянулся за залом, Леголас, пещера открывалась за пещерой, купол за куполом, лестница за лестницей; а извивающиеся тропы уводят в самое сердце Горы. Пещеры! Подземелья Хелмского ущелья! Счастлив случай, приведший меня сюда! Я хотел бы остаться там.

— Тогда я желаю вам, Гимли, — сказал эльф, — чтобы вы благополучно вернулись с войны и снова увидели все это. Но не рассказывайте об этом своим родственникам. Судя по вашему рассказу, им там мало что осталось делать. Люди этой земли, видимо, достаточно мудры, чтобы молчать, — одна семья гномов с молотками и зубилами может многое тут разрушить.

— Нет, вы не понимаете, — горячился Гимли. — Ни один гном не прикоснется к такой красоте. Ни один потомок Турина не будет разрабатывать эти пещеры ради камня или руды, даже если бы тут было множество золота и бриллиантов. Разве вы срубаете весной цветущую ветвь дерева, чтобы разжечь костер? Мы заботились бы об этих клумбах цветущего камня, но не беспокоили бы их. С осторожным искусством, крошку за крошкой, маленький обломок скалы в крайнем случае в самые беспокойные дни, — так мы работали бы, и по мере того как проходили годы, мы открывали бы новые пути, новые залы, еще таящиеся в глубинах, куда не заглядывает даже луч света через расщелину в своде. И светильники, Леголас! Мы устроили бы светильники, развесили бы лампы, как когда-то в Казад-Думе; и когда мы захотели бы, мы отгоняли бы ночь, которая лежит там с того времени, как были созданы эти холмы, а когда бы мы захотели отдыха, мы гасили бы эти огни.

— Вы растрогали меня, Гимли, — сказал Леголас. — Я никогда раньше не слышал, чтобы вы так говорили. Вы почти заставили меня жалеть, что я не видел этих пещер. Давайте заключим договор: если мы оба благополучно пройдем через ожидающие нас разные опасности, то отправимся вместе в новое путешествие. Вы посетите со мной Фангорн, а я с вами пойду смотреть ущелье Хелма.

— Это не совсем то путешествие, которое я выбрал бы, — ответил Гимли.

— Но я вынесу Фангорн, если получу ваше обещание вернуться в пещеры и разделить со мной восхищение перед ними.

— Даю вам свое обещание, — сказал Леголас. — Но, увы! На время мы должны оставить мысли о пещерах и о Лесе. Смотрите! Мы подошли к концу деревьев. Далеко ли Изенгард, Гэндальф?

— Около пятнадцати лиг полета Саруманова ворона, — ответил Гэндальф. — Пять — от устья лощины до брода, а затем еще десять — до ворот Изенгарда. Но мы не обязаны проделать весь путь этой ночью.

— А когда мы придем туда, что мы увидим там? — спросил Гимли. — Вы, наверно, знаете, а я даже не могу догадаться.

— Я не знаю наверняка, — ответил маг. — Я был там вчера вечером, но с тех пор могло случиться многое. Однако я думаю, вы не скажете, что наше путешествие было напрасным.

Наконец отряд миновал деревья и оказался на дне лощины, где ответвлялась дорога к ущелью Хелма от дороги, ведущей из Эдораса к броду через Изен. Выехав на опушку Леса, Леголас остановился и с сожалением оглянулся. Потом издал неожиданный возглас.

— Там глаза! — сказал он. — Чьи-то глаза глядят из тени под деревьями. Я никогда не видел таких глаз.

Остальные, удивленные его возгласом, остановились и оглянулись; Леголас собирался уже двинуться назад.

— Нет, нет! — воскликнул Гимли. — Делайте что хотите в вашем безумии, но раньше уж спустите меня с этой лошади. Я не желаю видеть никаких глаз!

— Стойте, Леголас Зеленый Лист! — сказал Гэндальф. — Не возвращайтесь в Лес, еще не время.

Еще не успел он закончить, как из деревьев выступили три странные фигуры. Они были не ниже троллей: двенадцать и больше футов ростом. Их сильные тела, крепкие, как у молодых деревьев, были одеты во что-то серое и коричневое. Руки и ноги у них были длинные, со множеством пальцев; волосы у них были неподвижны, бороды — серо-зеленые, как мох. Они пристально смотрели на Север. Неожиданно они поднесли свои длинные руки ко рту и послали звенящий возглас, чистый, как звук рога, но более музыкальный и переливчатый. На их возглас ответили; повернувшись, всадники увидели, что по траве движутся другие создания того же рода. Они быстро шли с Севера, идя цепочкой, как журавли в полете; но их огромные шаги позволяли им двигаться быстрее журавлей в полете. Всадники громко воскликнули в удивлении и некоторые положили руки на рукояти мечей.

— В оружии нет нужды, — сказал Гэндальф. — Это всего лишь пастухи. Они не враги. Мы их, в сущности, даже не интересуем.

Казалось, так оно и есть: пока он говорил, высокие существа вошли в Лес, даже не взглянув в сторону всадников, и исчезли в нем.

— Пастухи! — сказал Теоден. — Где же их стада? Кто они, Гэндальф? Ведь ясно, что, по крайней мере для вас, они не незнакомы.

— Они пастухи деревьев, — ответил Гэндальф. — Давно ли вы слышали о них сказки у костра? Многие дети в нашей стране смогли бы ответить на ваш вопрос. Вы видели энтов, о король, энтов из леса Фангорна, который на вашем языке называется Энтвуд. Вы думали, что это название дано лишь по прихоти фантазии? Нет, Теоден, это вы для них лишь случайный персонаж: все годы от Эорла Юного до Теодена Старого для них лишь незаметный промежуток, а все деяния вашего дома касаются и интересуют их весьма мало.

Король помолчал.

— Энты! — воскликнул он наконец. — Кажется, из тени легенд понемногу выступает чудо деревьев. Я дожил до странных дней. Долго мы ухаживали за своими лошадьми, строили наши дома или скакали на помощь войскам Минас-Тирита. И это мы называли жизнью людей, жизнью мира. Мы мало беспокоились о том, что лежит за границами нашей земли. У нас были песни об этих существах, но мы позабыли их, оставив только детям, как безобидный обычай. А теперь песни ожили, пришли к нам и ходят живые под солнцем.

— Вы должны радоваться, король Теоден, — сказал Гэндальф. — Не только маленькая жизнь людей теперь в опасности, но также и жизнь существ, которых вы считали персонажами легенд. У вас есть союзники, хотя вы о них можете и не знать.

— Но я должен и печалиться, — возразил Теоден. — Ибо счастье на войне изменчиво, и не может ли получиться так, что многое прекрасное и удивительное уйдет далеко за пределы Средиземья?

— Может быть, — сказал Гэндальф. — Невозможно полностью устранить зло, нанесенное Сауроном, как невозможно сделать так, будто его и не было. На такие дни мы осуждены. Продолжим наш путь!

Отряд повернул от лощины и Леса и двинулся к броду. Леголас неохотно последовал за другими. Солнце село, но когда они выехали из тени холмов и посмотрели на Запад, в сторону прохода Рохана, они увидели, что небо еще красное. Вокруг сгущалась тьма и летело множество чернокрылых птиц. Некоторые из них с мрачными криками пролетали над головами всадников, возвращаясь к своим гнездам в скалах.

— Пожиратели падали нашли себе занятие на поле битвы, — констатировал Эомер.

Они ехали теперь медленно в сгущающейся темноте. Медленно восходила луна, приближавшаяся к полнолунию, и в ее холодном серебряном свете травянистая равнина вздымалась и опускалась, как море. Проехав около четырех часов от развилки дорог, они приблизились к бродам. Длинные склоны быстро спускались к Реке, текущей в своем каменистом русле между высокими, заросшими травой берегами. Ветер донес до них волчий вой. Всадники ехали с тяжелым сердцем, вспоминая многих людей, павших в этих местах.

Дорога углубилась в лощину, где по обеим сторонам возвышались поросшие травой насыпи, и подошла к Реке. Здесь со дна Реки поднималось несколько плоских камней, и между ними пролегал брод для лошадей, который вел с берега к крошечному островку посредине реки. Всадники взглянули на Реку и увидели странную картину: они ожидали увидеть быстро текущую воду и услышать ее журчание, но все было тихо. Русло Реки было сухим — голая галька и серый песок.

— Что случилось с этим опасным местом? — спросил Эомер. — Какая болезнь поразила Реку? Много прекрасных вещей уничтожил Саруман. Неужели и источники Изена тоже?

— Кажется, что так, — ответил Гэндальф.

— Увы! — заметил Теоден. — Должны ли мы пересечь эту полосу, где пожиратели падали поглотили так много добрых всадников из Рохана?

— Таков наш путь, — сказал Гэндальф. — Жаль погибших людей; но волки Гор не пожирают их. Они пируют над телами своих друзей орков — такова дружба этих племен. Идемте!

Они спустились к Реке, и, когда подъехали близко, волки прекратили выть и убежали. Ужас напал на них при виде Гэндальфа и Обгоняющего Тень, сверкающих при свете луны как серебро. Всадники перебрались через Реку, и из тьмы берегов за ними следили горящие глаза.

— Смотрите! — сказал Гэндальф. — Друзья поработали здесь.

Они увидели, что посредине островка насыпана могильная насыпь, окруженная камнями и усаженная множеством копий.

— Здесь лежат люди Марки, погибшие в этом месте, — пояснил Гэндальф.

— Пусть отдыхают здесь! — сказал Эомер. — И долго после того, как заржавеют и сгниют их копья, будет стоять их могила, охраняя броды через Реку!

— Это тоже ваша работа, Гэндальф, друг мой? — спросил Теоден. — Вы многое успели сделать за вечер и ночь.

— С помощью Обгоняющего Тень и других, — ответил Гэндальф. — Я ехал долго и далеко. Но здесь, у могилы, я должен сказать вам: многие пали в битве у бродов, но меньше, чем говорят слухи. Больше было рассеяно, чем убито; я собрал всех, кого смог найти. Некоторых я послал с Эркенбрандом. Другим я поручил сооружение Могилы. Теперь они присоединились к вашему Маршалу Элфхелму. Он со множеством всадников послан в Эдорас. Саруман, насколько я знаю, все свои силы направил против вас, все его слуги оставили свои дела и поручения и направились к ущелью Хелма, земля кажется пустой от врагов. Но я боюсь все же, что волчьи всадники и грабители могут напасть на Медуселд, пока он не охраняется никем. Но теперь, я думаю, вам этого бояться не следует: ваш дом благополучно ждет вашего возвращения.

— Я буду счастлив увидеть его вновь, — сказал Теоден, — хотя я не сомневаюсь, что мое пребывание там будет недолгим.

С этими словами отряд попрощался с островом и могилой на нем и поднялся на противоположный берег Изена. Они рады были покинуть эти зловещие, мрачные броды. Когда они отъехали, волки снова завыли.

Древняя мощеная дорога вела от Изенгарда к броду. Некоторое время она шла вдоль Реки, поворачивая вместе с ней на Восток, а потом на Север; но наконец она отошла от Реки и направилась прямо к воротам Изенгарда. Они находились на горном склоне в западной части долины, в шестидесяти милях от ее устья. Они ехали не по дороге, а рядом; земля здесь была ровной и твердой, на многие мили ее покрывала короткая и упругая трава. Теперь всадники ехали быстрее, и к полуночи броды остались более чем в пяти лигах позади. Здесь они остановились, закончив свое ночное путешествие, потому что король устал. Они приблизились к подножию Мглистых гор, и длинные отроги Нан-Гурунира протянулись им навстречу. Темная долина простиралась перед ними; луна зашла на Западе, и холмы закрыли ее свет. Но из глубин долины поднимался высокий столб дыма и пара; поднимаясь, он ловил лучи заходящей луны и простирал свои сверкающие серебром волны под звездным небом.

— Что вы об этом думаете, Гэндальф? — спросил Арагорн. — Можно подумать, что горит долина Мага.

— Под долиной в последнее время часто поднимался дым, но такого я никогда не видел, — заметил Эомер. — Это скорее пар, чем дым. Саруман варит какое-то колдовское зелье для нас. Может, он вскипятил всю воду в Изене, поэтому-то Река и высохла.

— Может быть, — согласился Гэндальф. — И завтра мы узнаем, что он делает. Теперь отдохнем немного, если сможем.

Они разбили лагерь у реки Изен; она по-прежнему была молчаливой и пустой. Позже среди ночи часовой поднял тревогу, и все вскочили. Луна зашла. Ярко светили звезды. Но над землей ползла тьма, более темная, чем сама ночь. Она ползла по обеим сторонам реки, направляясь на Север.

— Оставайтесь на месте! — приказал Гэндальф. — Не обнажайте оружия! Ждите, и она пройдет мимо.

Вокруг них собрался туман. Наверху слабо сверкало несколько звезд, но со всех сторон поднялись стены непроницаемой тьмы. Всадники оказались на узкой полосе между движущимися башнями Тьмы. Они слышали голоса, шепчущие и стонущие, как бесконечный шумный вздох; земля под ними дрожала. Им показалось, что это продолжалось очень долго. Но наконец тьма и звуки исчезли, растаяли за горными отрогами.

Далеко к Югу, под Хорнбургом, в середине ночи послышался громкий шум, как будто в долине подул сильный ветер; земля дрогнула. Все воины испугались, никто не смел двинуться вперед. Но утром они вышли из крепости и были изумлены: мертвые орки исчезли, исчезли и деревья. По всей долине трава была вытоптана и потемнела, как будто гигантские пастухи провели здесь большие стада скота… В миле от ворот Хелма в земле была выкопана огромная яма, и над ней были нагромождены холмом камни. Люди решили, что здесь похоронены убитые орки. Но так ли это и были ли среди них орки, убежавшие в Лес, никто не мог сказать, потому что ни один человек не решился поставить ногу на холм. Впоследствии его называли Курганом Смерти, и никакая трава не росла на нем. Странные деревья больше никогда не видели в долине, они ночью ушли в далекие темные лощины Фангорна. Так отомстили они оркам.

Король и его отряд больше не спали этой ночью, но больше ничего странного они не видели и не слышали, за одним исключением — Река рядом с ними неожиданно ожила. Послышался шум воды, текущей по руслу и журчащей у камней; утром Изен, как всегда, струил свои воды в берегах.

На рассвете всадники готовы были двинуться в путь. Рассвет был серым и бледным, восхода солнца они не видели. Воздух был насыщен туманом, и почва вокруг была покрыта паром. Всадники медленно ехали, на этот раз по дороге. Она была широкой и твердой, хорошо сохранившейся. Сквозь туман слева от себя они смутно видели горные отроги. Они вступили в Нан-Гурунир — долину Мага. Она была защищена со всех сторон, вход в нее был открыт только с Юга. Когда-то она была прекрасной и зеленой, и через нее протекал Изен, глубокий и сильный до того, как он выходил на равнины: его питало множество горных ручьев и речек, и по его течению лежала богатая плодородная земля.

Теперь было не так. Под самыми стенами Изенгарда были участки, обрабатываемые рабами Сарумана, но вся остальная часть долины заросла сорняками. По земле стлалась ежевика и, взбираясь на склоны, образовывала небольшие пещеры, где селились дикие звери. Ни одного дерева не росло здесь, но в траве видны были еще пни древних деревьев, срубленных топором. Это была печальная страна, теперь молчаливая, если не считать шума горных ручьев. Отовсюду поднимались дым и пар, образуя непроницаемый слой облаков. Всадники не разговаривали. Многие в глубине своих сердец усомнились, спрашивая себя, какой зловещий конец ждет их путешествие.

После того как они проехали несколько миль, дорога стала шире, она была выложена большими плоскими камнями, обработанными и пригнанными друг к другу с большим искусством; ни в одном соединении не было ни стебелька травы. Глубокие каналы, полные журчащей воды, шли с обеих сторон дороги. Неожиданно перед ними появился высокий столб. Он был черный, на вершине его был установлен камень, обработанный в виде большой Белой Руки. Ее палец указывал на Север. Всадники поняли, что недалеко должны находиться ворота Изенгарда; в сердцах они ощущали тяжесть, но их глаза не могли проникнуть сквозь туман впереди.

Под защитой горных отрогов в глубине долины Мага бесчисленные годы находилось место, которое люди называли Изенгардом. Частично Изенгард был сотворен самой природой, но колоссальные труды людей древности сделали его таким, каков он есть; да и Саруман жил здесь долгое время и не сидел сложа руки.

Большая кольцевая каменная стена, видом своим напоминающая холм, окружала Изенгард, отходя от горного отрога и возвращаясь к нему. В этой стене был сделан только один вход — большая арка в южной части стены. Здесь в скале был пробит глубокий туннель, с обеих сторон его закрывали мощные железные двери. Они были сделаны так искусно — на больших петлях, державшихся на больших стальных столбах и врезанных в скалу, — что, когда они не были заперты, их можно было распахнуть легким толчком… Открывались они бесшумно. Тот, кто проходил глубокий, отражающий эхо туннель, видел равнину, большой круг, плоский и похожий на большую мелкую чашку; от одного ее края до другого было не менее мили. И когда-то она была зеленой, на ней росли ряды фруктовых деревьев, орошаемых ручьями, которые стекали с гор в озеро. Но в поздние дни Сарумана здесь нельзя было увидеть ни одного зеленого листика. Дороги были выложены плоскими камнями, темными и твердыми, а по краям их вместо деревьев шли длинные ряды столбов, одни из которых были из мрамора, другие — из меди или железа, соединенные тяжелыми цепями.

С внутренней стороны в стене было врезано множество комнат, залов, проходов, так что со всех сторон глядели бесчисленные окна и темные двери. Здесь жили тысячи рабочих, слуг, рабов и воинов с огромными запасами оружия; в глубоких подземельях нижних уровней содержали и кормили волков. Вся равнина тоже была изрыта. Глубокие шахты уходили под землю; входы в них прикрывали низкие насыпи и каменные купола, так что в лунную ночь равнина Изенгарда напоминала кладбище гигантских беспокойных мертвецов, потому что земля здесь дрожала. Подземные ходы многими пролетами и спиралями уходили в глубокие подземелья; здесь была сокровищница Сарумана, его арсеналы, кладовые, кузницы и огромные печи. Бесконечно вертелись здесь железные колеса и гремели молоты. Ночью из вентиляционных отверстий вырывались столбы пара, освещенные снизу красным отблеском, или голубым, или необыкновенно зеленым.

Все дороги меж цепей сходились к центру. Здесь стояла башня удивительной формы. Она была построена строителями древности, выровнявшими кольцо Изенгарда, и казалась сделанной не искусством людей, но выросшей из костей земли во времена древней пытки холмов. Это был «остров» из черной блестящей твердой скалы, из нее поднимались четыре могучих столба, соединяющиеся вместе на высоте и ограненные со всех сторон. Вершины их были остры, как острия копий, а стороны — как ножи. Между ними находилась узкая площадка, мощенная полированным камнем со странными изображениями. Здесь человек мог стоять на высоте в шестьсот футов над равниной. Таков был Ортханк, цитадель Сарумана, и название это (случайно или специально) имело два значения: на языке эльфов оно означало Клин-Гора, но на древнем языке людей Марки — Искушенный Разум.

Сильным и удивительным местом был этот Изенгард и прекрасным в старину; здесь жили великие повелители, правители Гондора на Западе и мудрецы, наблюдавшие звезды. Но Саруман преобразовал его для своих целей, сделал лучше, как он думал, начинил изобретениями и искусствами, на которые он потратил свою мудрость, и хотя он считал это своей выдумкой, на самом деле все это пришло из Мордора; то, что он сделал, было лишь миниатюрной копией, детской моделью огромной крепости, арсенала, тюрьмы, мощных печей Барад-Дура, башни Тьмы, которая не терпела соперничества, смеялась над лестью, высокомерная в своей гордости и неизмеримой силе.

Такова была крепость Сарумана, как говорили о ней слухи: ибо на памяти людей Рохана никто не проходил в ее ворота, за исключением немногих, таких, как Змеиный Язык, кто проходил тайно и никому не рассказывал о том, что знал.

Гэндальф подъехал к большому столбу с Рукой и миновал его; когда всадники сделали то же самое, они с удивлением обнаружили, что Рука больше не кажется белой. Она как будто была вымазана засохшей кровью; приглядевшись внимательней, они увидели, что у нее красные ногти. Не обращая на нее внимания, Гэндальф ехал в туман, и всадники неохотно последовали за ним. Повсюду вокруг, как после внезапного наводнения, стояли лужи, все углубления были залиты водой, из-под камней с журчанием выбегали ручейки.

Наконец Гэндальф остановился и подозвал всех к себе; подъехав, они увидели, что туман рассеивается и показывается солнце. Прошел час после полудня. Они пришли к дверям Изенгарда.

Но двери, изогнутые и сломанные, лежали на земле. Повсюду вокруг лежали обломки камней, куски скал, наваленные в груды. Большая арка сохранилась, но за ней лежала пропасть без крыши; туннель был взломан, в скалах по сторонам были проделаны бреши, башенки туннеля были превращены в пыль. Если бы Великое море поднялось и в гневе обрушилось на холмы с бурей, оно не смогло бы причинить большего разрушения.

Кольцо внутри было полно парящей воды — бурлящий котел, в котором плавали обломки балок и копья, ящики и разбитая утварь. Изогнутые и обрушившиеся столбы высовывали свои расколотые стволы из воды, но все дороги были затоплены. Далеко впереди, затянутый облаками пара, возвышался скальный остров. Башня Ортханка стояла мрачная и высокая, не тронутая бурей.

Король и весь отряд молча сидели в седлах, поражаясь тому, какая сила могла справиться с Саруманом; как это произошло, они не могли догадаться. Затем они обратили свои взоры к арке и обрушившимся воротам. Поблизости от себя они увидели большую груду обломков; неожиданно они поняли, что на этой груде находятся две маленькие фигурки, одетые в серое, так что их было очень трудно различить. Рядом с ними лежали бутылки, чашки, тарелки, как будто неизвестные только что хорошо поели и теперь отдыхают от своей работы. Один, казалось, спал, другой, со скрещенными ногами, заложив руки за голову, откинулся на обломки скалы и пускал изо рта маленькие кольца тонкого голубого дыма.

Мгновение Теоден, Эомер и все их люди с недоумением смотрели на них. Среди этих обломков Изенгарда это зрелище было самым странным. Но прежде чем король заговорил, маленькая фигурка, пускавшая дым изо рта, обнаружила их присутствие. Она вскочила на ноги. Это был внешне молодой человек, хотя он и был ростом не более половины роста взрослого человека; голова его с коричневыми курчавыми волосами была непокрыта; одет он был в поношенный плащ того же цвета и фасона, что носили товарищи Гэндальфа, когда приехали в Эдорас. Он низко поклонился, приложив руку к сердцу. Затем, по-видимому не замечая мага и его товарищей, повернулся к королю и Эомеру.

— Добро пожаловать, Повелитель, в Изенгард! — сказал он. — Мы привратники. Меня зовут Мериадок, сын Сарадока, а мой товарищ, которого, увы, одолела усталость, — тут он пнул другого ногой, — Перегрин, сын Паладина, из дома Тукков. Наш дом находится далеко на Севере. Лорд Саруман находится там, внутри; но в данный момент он закрыт с одним Змеиным Языком, иначе, несомненно, он вышел бы приветствовать таких почетных гостей.

— Несомненно вышел бы, — засмеялся Гэндальф. — А Саруман ли приказал вам охранять его разрушенные двери и ждать прибытия гостей, уделяя свое внимание не только тарелкам и бутылкам?

— Нет, добрый сэр, это не его дело, — серьезно ответил Мерри. — Он был очень занят. Наш приказ исходит от Древобрада, который взял на себя управление Изенгардом. Он приказал нам приветствовать Повелителя Рохана подобающими словами. Я постарался сделать это как можно лучше.

— А как насчет ваших товарищей? Насчет Леголаса и меня? — воскликнул Гимли, не способный больше сдерживаться. — Мошенники с покрытыми шерстью ногами, прогульщики! Хорошенькую охоту вы заставили нас вести! Двести лиг, через болота и Лес, через битвы и смерть, чтобы освободить вас! И что же мы видим? Вы тут бездельничаете, пируете и курите! Курите! Где вы пропадали, негодяи? Молот и клещи! Я так разрываюсь между гневом и радостью, что если не разорвусь, это будет чудом!

— Вы говорите и за меня, Гимли! — рассмеялся Леголас. — Хотя я скорее узнал бы о том, куда они делись за бутылкой вина.

— Одного вы не нашли в вашей охоте, это ясно, — умных голов, — сказал Пиппин, открывая глаза. — Вы видите нас на поле нашей победы, среди трофеев, и удивляетесь, что мы наслаждаемся заслуженным отдыхом!

— Заслуженным? — переспросил Гимли. — Не могу в это поверить!

Всадники засмеялись.

— Несомненно, мы присутствуем при встрече хороших друзей, — сказал Теоден. — Так это и есть потерянные члены вашего Братства, Гэндальф? Этим дням суждено было наполниться чудесами. Многое видел я с тех пор, как покинул свой дом; и вот перед моими глазами еще одни персонажи из легенд. Не невысоклики ли это, кого некоторые из нас называют также холбитланами?

— Хоббиты, к вашим услугам, Повелитель.

— Хоббиты? — повторил Теоден. — Ваш язык сильно изменился, но это название кажется мне подходящим. Хоббиты! Ни одно сообщение, слышимое мной, не оказалось достаточно правдивым.

Мерри поклонился; Пиппин встал и тоже низко поклонился:

— Вы мудры, Повелитель; во всяком случае, я надеюсь, что именно так можно понимать ваши слова, — сказал он. — Но тут и другое чудо! Я прошел множество земель, с тех пор как оставил свой дом, но еще не встречал никого, кто знал бы о хоббитах.

— Мой народ пришел с Севера очень давно, — проговорил Теоден. — Но не стану вас обманывать: мы тоже ничего не знаем о хоббитах. У нас рассказывают только, что далеко отсюда, за многими реками и холмами, живут невысоклики — народ, который селится в норах, выкопанных в песчаных дюнах. Но у нас нет легенд об их делах: говорят, что они мало что делают, избегают взгляда людей, будучи способными исчезнуть в мгновение ока. И они умеют изменять голоса, подражая пению птиц. Но мне, пожалуй, больше нечего сказать.

— Вполне достаточно, Повелитель, — сказал Мерри.

— Кстати, — заметил Теоден, — я не слышал о том, что они пускают дым изо рта.

— Это неудивительно, — ответил Мерри, — потому что этим искусством мы владеем всего несколько поколений. Тобольд Трубочник из Долгоовражья в Южном Уделе первым вырастил истинное трубочное зелье в своем огороде примерно в 1070 году по нашему летосчислению. Как старый Тоби отыскал это растение…

— Вы не видите ожидающей вас опасности, Теоден, — прервал хоббита Гэндальф. — Эти хоббиты способны, сидя на краю пропасти, обсуждать достоинства обеда или крошечные деяния своих отцов, дедов, прадедов и самых отдаленных родственников в девятом колене, если вы подбодрите их своим терпением. В другое время мы с удовольствием выслушаем историю курения. Где Древобрад, Мерри?

— На северной стороне, мне кажется. Он отправился выпить чистой воды. Большинство энтов с ним, они заняты своей работой. — Мерри махнул рукой в сторону парящего озера; взглянув туда, они услышали отдаленный грохот и треск, как будто лавина катилась с горы. Издалека, как триумфальный рог, донеслось «хум-хум».

— А Ортханк не охраняется? — спросил Гэндальф.

— Он окружен водой, — ответил Мерри. — Но Быстрый Брус и несколько других энтов караулят его. Не все столбы на равнине поставлены Саруманом. Быстрый Брус, кажется, стоит на скале у основания лестницы.

— Да, там стоит высокий серый энт, — подтвердил Леголас, — но руки его опущены, и он стоит как дерево.

— Уже прошел полдень, — сказал Гэндальф, — и мы с утра ничего не ели. Но я хочу как можно скорее увидеть Древобрада. Не оставил ли он мне послания, или эти тарелки и бутылки вытеснили его из вашей памяти?

— Он оставил послание, — ответил Мерри, — и я все хочу перейти к этому, но вы меня отвлекаете множеством других вопросов. Я хочу сказать, что, если Повелитель Марки и Гэндальф проедут к Северной стене, они найдут там Древобрада, который будет приветствовать их. Могу добавить также, что они найдут там лучшую пищу, найденную и отобранную вашими скромными слугами. — Он поклонился.

Гэндальф рассмеялся.

— Так-то лучше, — сказал он. — Ну, Теоден, вы поедете со мной на встречу с Древобрадом? Придется объехать по кругу, но это недалеко. Увидев Древобрада, вы многое узнаете. Потому что Древобрад — это Фангорн, а он самый старый из энтов, вы услышите речь старейшего из живых существ.

— Я поеду с вами, — ответил Теоден. — До свидания, мои хоббиты! Я хочу встретиться с вами в моем доме! Тогда вы должны будете сидеть рядом со мной и рассказывать все, чего пожелают ваши сердца; мы поговорим и о старом Тобольде, и о его растениях. Прощайте!

Хоббиты низко поклонились.

— Так вот он какой, король Рохана! — тихо сказал Пиппин. — Хороший старик. Очень вежливый.

Глава 9

Обломки крушения

Гэндальф и королевский отряд уехали, повернув на Восток, чтобы обогнуть разрушенные стены Изенгарда. Но Арагорн, Гимли и Леголас остались. Пустив Арода и Хасуфель пастись на траве, они подошли и сели рядом с хоббитами.

— Ну-ну! Охота наконец закончилась, мы снова встретились там, где никто из нас не надеялся побывать, — сказал Арагорн.

— А теперь, когда великие отправились обсуждать свои важные дела, — сказал Леголас, — охотники, быть может, смогут получить ответы на свои маленькие загадки. Мы шли по вашему следу до самого Леса, но есть многое, что я хотел бы выяснить.

— Мы тоже хотим многое узнать о вас, — ответил Мерри. — Кое-что мы узнали от Древобрада, этого старого энта, но этого недостаточно.

— Все в свое время, — успокоил его Леголас. — Мы — охотники, и вы первыми должны дать нам отчет.

— Лучше сначала поесть, — предложил Гимли. — У меня болит голова; к тому же полдень давно прошел. Вы, прогульщики, заплатите нам штраф, поделитесь добычей, о которой вы говорили. Еда и питье немного погасят ваш долг передо мной.

— Берите, — сказал Пиппин. — Будете есть прямо здесь или в более удобном месте, в том, что осталось от помещения охраны Сарумана, над аркой? Мы устроили тут пикник, чтобы наблюдать за дорогой.

— Я не хочу идти в дом орков и не хочу дотрагиваться до их еды! — заявил Гимли.

— Мы и не предлагаем вам этого, — сказал Мерри. — Мы в последнее время тоже получили достаточно от орков. Но в Изенгарде много другого народа. У Сарумана достаточно мудрости, чтобы не доверять своим оркам. Его ворота охранялись людьми — вероятно, его наиболее верными слугами. Во всяком случае, провизия у них хорошая.

— А трубочное зелье? — спросил Гимли.

Мерри засмеялся:

— Это уже другая история, которая может подождать до конца еды.

— Тогда пойдем поедим! — сказал гном.

Хоббиты пошли впереди; миновав арку, они подошли к широкой двери слева, наверху лестницы. Она открывалась прямо в большую комнату, в дальнем конце которой виднелась еще одна дверь, маленькая. В помещении был также очаг с дымовой трубой. Комната была высечена в скале раньше, она была темной, так как ее окна выходили только в туннель. Но теперь сквозь обрушившуюся крышу проникал свет. В очаге горели дрова.

— Я разжег огонь, — сказал Пиппин. — Он подбадривал нас в тумане. Здесь осталось лишь несколько охапок, а большинство же дров, что мы нашли, были сырыми. Но этот очаг создает отличную тягу; дымоход проходит через скалу, и, к счастью, он не был закрыт. Я поджарю вам несколько тостов. Боюсь, что хлеб трех- или четырехдневной давности.

Арагорн и его товарищи сели в конце длинного стола, а хоббиты исчезли во внутренней двери.

— Здесь кладовая; к счастью, ее не затопило наводнением, — объяснил Пиппин, когда они вернулись, нагруженные тарелками, чашками, ножами и разнообразной едой.

— И не нужно воротить нос от еды, господин Гимли, — заметил Мерри. — Это еда не орков, а людей, как говорит Древобрад. Хотите вина или пива? Там есть внутри бочонок — вполне терпимо. И есть первосортная соленая свинина. Я могу отрезать несколько кусочков бекона и поджарить их, если хотите. К сожалению, нет никакой зелени: местные жители были слишком заняты в последние дни! Не могу предложить ничего больше, кроме хлеба с маслом и медом. Вы довольны?

— Да, — сказал Гимли. — Счет почти выплачен.

Три товарища занялись едой, и двое хоббитов, не смущаясь, присоединились к ним, чтобы пообедать вторично.

— Мы должны поддержать компанию, — объяснили они.

— Вы полны вежливости сегодня, — засмеялся Леголас. — Но если бы мы не прибыли, вы поддержали бы, может быть, чью-нибудь другую компанию.

— Может быть. А почему бы и нет? — сказал Пиппин. — Орки очень скудно кормили нас, да и в предыдущие дни у нас было не очень много еды. Кажется, мы так давно не ели вволю.

— Кажется, это не причинило вам вреда, — заметил Арагорн. — Наоборот, вы выглядите очень хорошо.

— Действительно, — подтвердил Гимли, глядя на них через край чашки. — Волосы ваши гуще и кудрявей, чем когда мы с вами расстались; и я бы поклялся, что вы немного выросли, если это возможно для хоббитов вашего возраста. Этот Древобрад не морил вас голодом.

— Конечно нет, — уверил Мерри. — Но эти энты только пьют, а этого недостаточно для удовлетворения. Напиток у Древобрада питательный, но хочется чего-то более солидного. И даже лембас со временем надоедает.

— Вы пили напиток энтов? — спросил Леголас. — Тогда я думаю, что глаза Гимли не обманывают его. Странные песни слышал я о напитках Фангорна.

— Много странных рассказов ходит об этой земле, — сказал Арагорн. — Я никогда не посещал ее. Расскажите мне о ней и об энтах.

— Энты, — начал Пиппин, — энты… Энты все не похожи друг на друга. Но глаза их… Глаза у них очень странные. — Он попытался подобрать слова, потом замолчал. — Ну, — продолжал он, — вы видели некоторых на расстоянии, а они видели вас и сообщили, что вы приближаетесь… И увидите многих других, прежде чем уйдете отсюда. Сами составите о них представление.

— Погодите, — сказал Гимли. — Мы начали рассказ с середины. Я хочу слушать его в должном порядке, начиная с того дня, когда распалось наше Братство.

— Все услышите, если позволит время, — ответил Мерри. — Но вначале, если вы кончили есть, набейте трубки и зажгите их. Тогда вы хоть ненадолго представите себе, что вы благополучно вернулись в Удел или в Ривенделл.

Он достал маленький мешочек с табаком.

— Тут у нас есть много его, вы можете взять его с собой сколько угодно, когда будем уходить. Мы с Пиппином сегодня утром вели спасательные работы. Тут плавало множество вещей. Пиппин нашел два бочонка, вымытые из какой-то кладовой или склада, я думаю. Когда мы их открыли, то обнаружили это — отличное трубочное зелье, совершенно не подмоченное.

Гимли взял немного табака, растер в пальцах и понюхал.

— Пахнет хорошо, — сказал он.

— Оно и в самом деле хорошее! — добавил Мерри. — Дорогой Гимли, это овражный лист! На бочонке совершенно ясно видна торговая марка Хорнблауэров. Как оно попало сюда, я себе не представляю. Вероятно, для личных надобностей Сарумана. Я никогда не знал, что его доставляют так далеко. Но сейчас оно попало в хорошие руки.

— Если бы у меня была трубка… — сказал Гимли. — Но я потерял свою в Мории или где-то раньше. Нет ли трубки среди ваших трофеев?

— Боюсь, что нет, — ответил Мерри. — Мы не нашли ни одной, даже в этом помещении охраны. Саруман хранил это лакомство для себя. Не думаю, чтобы была польза от попытки постучать в Ортханк и попросить трубку. Разделим трубки, как и подобает друзьям в трудную минуту.

— Минутку! — сказал Пиппин. Сунув руку под куртку на грудь, он извлек маленький мягкий мешочек на веревочке. — Одно из двух своих сокровищ я храню здесь, они для меня дороже Кольца. Вот одно из них — моя старая трубка. А вот и другое — неиспользованная трубка. Я пронес ее через все земли, хотя сам не знаю зачем. Я никогда по-настоящему не надеялся найти трубочное зелье в путешествии, когда мое собственное кончится. Но теперь трубки оказались нужными. — Он протянул Гимли маленькую трубку с широкой полоской на головке. — Погасит ли это мой долг?

— Погасит? — воскликнул Гимли. — Благороднейший хоббит, я перед вами в глубоком долгу.

— Ну, я отправлюсь на свежий воздух, взглянуть на небо и на ветер! — промолвил Леголас.

— Мы идем с вами, — подхватил Арагорн.

Они вышли и уселись на груде камней у дороги. Отсюда им хорошо была видна долина: туман поднялся и рассеялся.

— Отдохнем здесь немного! — сказал Арагорн. — Мы сидим среди руин и разговариваем, а Гэндальф в это время занимается делами. Я чувствую усталость, какую редко испытывал раньше. — Он плотнее завернулся в серый плащ и вытянул свои длинные ноги. Потом лег на спину и выпустил из губ тонкую струйку дыма.

— Смотрите, вернулся Следопыт-Скороход! — воскликнул Пиппин.

— Он никуда не уходил, — возразил Арагорн. — Я и Скороход, и Дунадан, я одновременно принадлежу и Гондору, и Северу.

Они некоторое время курили в молчании, греясь на солнце. Леголас лежал неподвижно, глядя на небо и на солнце и тихонько напевая для себя, наконец он сел.

— Ну что, — сказал он, — время уходит, туман развеялся, если только вы, странный народ, не замените его своим дымом. А где же рассказ?

— Мой рассказ начнется с пробуждения в темноте, — сказал Пиппин. — Проснувшись, я увидел себя связанным в орковском лагере… Какой сегодня день?

— Пятое марта по счислению Удела, — ответил Арагорн.

Пиппин произвел какие-то расчеты на пальцах.

— Всего лишь девять дней назад! — удивился он (каждый месяц в календаре Удела насчитывает тридцать дней (Примеч. авт.). — Мне казалось, что с тех пор прошел целый год. Ну, хотя половина этого времени была как дурной сон, я насчитываю три ужасных дня. Мерри поправит меня, если я забуду что-либо важное; я не хочу вдаваться в детали — хлысты, грязь, дурной запах и тому подобное; все это не достойно упоминания…

И он начал рассказ о последней битве Боромира и переходе орков от Эмин-Муила к Лесу. Слушатели кивали, когда во многих пунктах его рассказ совпадал с их догадками.

— Вот сокровища, которые вы выронили, — сказал Леголас. — Вы будете рады получить их обратно. — Он освободил свой пояс под плащом и достал оттуда два ножа в ножнах.

— Хорошо! — поблагодарил Мерри. — Я не думал, что снова увижу их! Своим ножом я пометил нескольких орков, но Углук отобрал их у нас. Как свирепо он смотрел на нас! Я решил вначале, что он ударит меня ножом, но он просто отбросил его прочь, как будто он жег ему руку.

— А вот и ваша брошь, Пиппин, — добавил Арагорн. — Я сохранил ее, так как это весьма ценная вещь.

— Я знаю, — сказал Пиппин. — Мне очень жаль было бросать ее, но что я еще мог сделать?

— Конечно ничего, — ответил Арагорн. — И тот, кто не может в случае необходимости бросить сокровище, не должен надеяться на освобождение. Вы поступили правильно!

— Разрезание пут на руках — это была отличная работа! — сказал Гимли. — Вам повезло; но можно сказать, что вы обеими руками ухватились за счастливый шанс.

— И задали нам трудную задачу, — добавил Леголас. — Я думал, что у вас выросли крылья.

— К несчастью, нет, — вздохнул Пиппин. — Но вы не знали о Гришнаке. — Он вздохнул и замолчал, предоставив Мерри рассказывать о последних ужасных моментах: о когтистых руках, горячем дыхании и смертоносной силе волосатых рук Гришнака.

— Все, что вы рассказываете об орках из Барад-Дура, Лугбурга, как они называют его, очень беспокоит меня, — сказал Арагорн. — Властелин Тьмы знает очень много, и его слуги тоже; и Гришнак, очевидно, послал какое-то сообщение через Реку после ссоры. Красный глаз устремлен теперь на Изенгард. Но Саруман, во всяком случае, попался в собственную западню.

— Да, кто бы ни проиграл, его положение плохо, — согласился Мерри. — Дела его пошли плохо, после того как орки вступили в Рохан.

— Мы мельком видели старика, по крайней мере, на это намекнул Гэндальф, — сказал Гимли. — На краю Леса.

— Когда это было? — спросил Пиппин.

— Пять ночей назад, — ответил Арагорн.

— Посмотрим, — произнес Мерри. — Пять ночей назад — значит, мы переходим к той части рассказа, о которой вы ничего не знаете. Мы встретили Древобрада наутро после битвы и ночь провели в Велингхолле, одном из энтских домов. На следующее утро мы пошли на Энтмут — это собрание энтов и самая странная вещь из всех виденных мною в жизни. Оно продолжалось весь этот день и весь следующий, а мы провели ночь с энтом, которого зовут Быстрый Брус. А потом поздно утром, на третий день собрания, энты вдруг взорвались. Это было поразительно. В Лесу будто закипела буря. Жаль, что вы не слышали их песню.

— Если бы ее услышал Саруман, он был бы уже за сотни миль, даже если ему пришлось бы бежать на собственных ногах, — хихикнул Пиппин.

На Изенгард! Пусть окружен он каменной стеной!

Пусть камень тверд и гол, как кость, но мы идем войной.

Не остановит камень нас, и дверь не устоит,

Под барабан идем вперед, пусть ствол и ветвь горит!

Там было еще много. Большая часть этой песни не имела слов и была похожа на музыку рогов и барабанов. Она действовала очень возбуждающе. Но я думал, что это всего лишь маршевая музыка, песня — пока не пришел сюда. Теперь я знаю лучше…

— Мы спустились с последнего хребта сюда, в Нан-Гурунир, когда наступила ночь, — продолжал Мерри. — Тогда я впервые почувствовал, что сам Лес движется за нами. Я подумал, что сплю и вижу энтский сон, но Пиппин тоже видел это. Мы оба испугались. Мы только потом узнали, что это было.

«Это хуорны, так мы, энты, называем их на „коротком“ языке». Древобрад не хотел рассказывать о них больше, но я думаю, что это энты, почти превратившиеся в деревья, по крайней мере внешне. Они стоят тут и там в Лесу, молча, неподвижные, и бесконечно наблюдают за деревьями. Я думаю, что в глубоких лесных лощинах их сотни и сотни. В них великая сила, и они, по-видимому, способны окутывать себя Тенью: трудно увидеть, как они движутся. Но они движутся, и очень быстро, когда разгневаны. Вы стоите, размышляя о погоде, или прислушиваетесь к шуму ветерка, и вдруг обнаруживаете, что находитесь в середине Леса, а вокруг вас огромные деревья. У них есть голоса, и они могут разговаривать с энтами — Древобрад сказал, что поэтому их и зовут хуорнами, — но они стали дикими и странными. Опасными. Я страшно испугался бы встрече с ними, если бы рядом не было настоящих энтов, которые умеют с ними управляться.

Ну вот, в начале ночи мы по длинному ущелью спустились к долине Мага, к ее верхнему концу, энты со всеми этими шелестящими хуорнами позади. Мы их конечно же не видели, но весь воздух был полон треском. Было очень темно, ночь была облачной. Оставив холмы, они двигались с большой скоростью. Луна не показывалась… Вскоре после полуночи весь северный конец Изенгарда был окружен высоким Лесом. Врагов не было видно. Только в высоком окне башни горел огонь.

Древобрад и еще несколько энтов подобрались к самым воротам. Пиппин и я были с ними. Мы сидели на плечах Древобрада, и я чувствовал, как в нем растет напряжение. Но даже когда они восстанут, энты сохраняют крайнюю осторожность и терпеливость. Они стояли неподвижно, как будто высеченные из камня, дышали и слушали. Потом раздался громкий гул. Загремели трубы, и стены Изенгарда отразили эхо. Мы решили, что нас обнаружили и что сейчас начнется битва. Ничего подобного. Выходили войска Сарумана. Я не знаю подробностей о войне и о всадниках Рохана, но, очевидно, Саруман решил покончить с королем и его людьми одним ударом. Он опустошил Изенгард. Я видел, как шли враги: бесконечные линии марширующих орков, отряды всадников на больших волках. Батальоны людей. Многие несли факелы, и в их свете я мог разглядеть лица. Большинство были обычные люди, высокие, темноволосые, угрюмые, но в них не было ничего особенно злого, но были и ужасные: ростом с человека, но с орковским лицом, желтокожие и косоглазые. Они напомнили мне того южанина в Пригорье; но он не так очевидно походил на орка, как эти.

— Я тоже подумал о нем, — сказал Арагорн. — Мы имели дело с этими полуорками в ущелье Хелма. Теперь кажется ясным, что тот южанин был шпионом Сарумана, но действовал ли он вместе с Черными всадниками или в одиночку, я не знаю. С этим злым народом трудно решить, когда они в союзе, а когда обманывают друг друга.

— Ну, вместе их было не менее десяти тысяч, — сказал Мерри. — Им потребовался целый час, чтобы пройти через ворота. Часть из них отправилась по мостовой к бродам, а часть повернула на Восток. Там, примерно в миле отсюда, где Река течет в глубоком и узком ущелье, был построен мост. Если вы встанете, то можете разглядеть его отсюда. Все они пели хриплыми голосами и смеялись, создавая отвратительный шум. Я решил, что Рохану придется туго. Но Древобрад не двинулся. Он сказал: «Сегодня мое дело — Изенгард, камень и скалы».

Но, хотя я не мог видеть, что происходит в темноте, я решил, что хуорны двинулись к Югу, как только ворота были вновь закрыты. Я думаю, что они занялись орками. К утру они далеко растянулись по равнине. Во всяком случае, там, вдали, виднелась тень Большого леса.

Как только Саруман выслал свою армию, настала пора энтов. Древобрад опустил нас, подошел к воротам и начал колотить в них, призывая Сарумана. Ответа не было, только со стены полетели стрелы и камни. Но стрелы бесполезны против энтов. Они ранят их, разумеется, и разъяряют — как кусающиеся мухи. Но энта можно утыкать орковскими стрелами, как подушечку для иголок, и все же не причинить ему серьезного вреда. Их нельзя отравить, а кожа у них очень толстая и крепче коры. Нужен очень сильный удар топором, чтобы серьезно поранить энта. Они не любят топоров. Но нужно много людей с топорами, чтобы справиться с одним энтом: если человек нанес удар, то нанести второй он уже не сможет. Удар кулака энта пробивает железо, как тонкую жесть.

Получив несколько стрел, Древобрад начал разогреваться, «торопиться», как он обычно говорит. Он испустил громкое «хум-хум», и подбежала еще дюжина энтов. Разгневанные энты ужасны. Пальцы их рук и ног вначале прилипают к скале, а затем ее рвут, как хлебную корку. Как будто смотришь на работу древесных корней за столетия сжатые в несколько секунд.

Они били, рвали, трясли, молотили. И через пять минут эти огромные ворота лежали в развалинах; некоторые из энтов уже принялись за стены, как кролики в песчаном карьере. Не знаю, что подумал Саруман о случившемся, но он, во всяком случае, не знал, что ему делать. Конечно, он мог придумать какое-нибудь колдовство; но не думаю, чтобы у него было достаточно твердости.

— Точно, — подтвердил Арагорн. — Когда-то он был велик. Знания его были глубоки, мысль его была тверда, а руки необыкновенно искусны, и у него была власть над умами других. Мудрых он мог убедить, низших — заставить. И этой властью он обладает по-прежнему. Немногие в Средиземье могли бы выдержать разговор с ним наедине, даже теперь, когда он потерпел поражение. Гэндальф, Элронд, может быть, Галадриэль, но больше, пожалуй, и никто.

— Энты его не боятся, — сказал Пиппин. — Он, по-видимому, однажды пытался сговориться с ними, но больше не делал таких попыток. И во всяком случае он не понял их; он допустил большую ошибку, не приняв их во внимание в своих расчетах. В его плане для них не было места, а когда они принялись за работу, уже некогда было вырабатывать новый план. Как только началась наша атака, немногие оставшиеся в Изенгарде, как крысы, побежали через все дыры, проделанные энтами. Энты позволили людям уйти, допросив их. Но не думаю, чтобы кто-нибудь из орков спасся. Только не от хуорнов! К этому времени они лесом стояли вокруг всего Изенгарда.

Когда энты превратили большую часть Южной стены в обломки и все люди, оставшиеся в живых, бежали, Саруман ударился в панику. Он, по-видимому, был у ворот, когда мы прибыли: наверное, хотел посмотреть на прохождение своей великолепной армии. Когда энты начали свою работу, он убежал. Вначале энты его не видели. Но тут облака разошлись, появилось множество звезд, а энты в их свете хорошо видят, и неожиданно Быстрый Брус закричал: «Убийца деревьев, убийца деревьев!» Быстрый Брус — доброе существо, но он яростнее всех ненавидит Сарумана: его народ жестоко пострадал от орковских топоров. Он спрыгнул со стены и понесся как ветер. Еле заметная фигура, мелькая меж столбами, торопливо уходила, почти достигнув ступеней башни. Но Быстрый Брус бежал так быстро, что ему не хватило одного-двух шагов: фигура скользнула в башню, и дверь захлопнулась за ней.

Как только Саруман спрятался в башне, он тут же пустил в ход свои машины. К этому времени многие энты оказались внутри Изенгарда: некоторые последовали за Быстрым Брусом, другие ворвались с Севера и Востока; они толпились всюду, учиняя разгром. Неожиданно из шахт и подземных проходов блеснул огонь. Несколько энтов были обожжены. Один из них — его звали Буковая Ветвь, высокий красивый энт, — попал в струю жидкого огня и вспыхнул как факел. Ужасное зрелище!

Энты как обезумели. Я думал, что они проснулись раньше, но я ошибался. Только здесь я увидел, что это такое. Ужасно. Они ревели, трубили, рычали так, что от шума начали трескаться камни. Мерри и я лежали на земле, заткнув уши плащами. А энты неслись к Ортханку, как волна шторма, обрушивая столбы, подбрасывая в воздух огромные камни, как листья. Башня оказалась в середине бушующего водоворота. Я видел, как железные столбы и куски стен обрушились на Ортханк. Но Древобрад сохранил хладнокровие. К счастью, он не обезумел. Он не хотел, чтобы его народ поранил себя в припадке ярости, не хотел, чтобы Саруман в этом смятении ускользнул через какую-нибудь дыру. Много энтов было ранено, но они не сумели ничего сделать. Башня очень гладкая, твердая и какое-то колдовство есть в ней, более древнее, чем власть Сарумана. Энты не могли ухватиться за нее, не могли проделать щели и трещины; они только поранились сами.

Тут Древобрад вошел в их кольцо и закричал. Его необыкновенный голос заглушил весь шум. Внезапно наступила мертвая тишина. И мы услышали резкий смех в высоком окне башни. Он произвел странное действие на энтов. Они вдруг стали угрюмы, холодны и спокойны. Со всей равнины собрались они вокруг Древобрада. Тот немного поговорил с ними на их языке; я думаю, он рассказывал им план, который уже давно созрел в его старой голове. После этого они растаяли в полутьме. К этому времени уже начинался день.

Я думаю, они оставили наблюдателей у башни, но эти наблюдатели прятались в тени и оставались совершенно неподвижными, поэтому я не смог их разглядеть. Остальные отправились на Север. Весь день они были заняты и не показывались. Большую часть времени мы провели одни. Это был утомительный день. Мы бродили поблизости, стараясь не показываться у окон башни: они на нас смотрели так зловеще. Большую часть времени мы искали, что бы поесть. Мы также сидели и разговаривали, обсуждая, что же происходит на Юге, в Рохане, и что могло случиться с остальными членами нашего Братства. Снова и снова слышали мы в отдалении грохот падающих скал, и гром эхом отдавался в холмах.

В полдень мы решили обойти по кругу и посмотреть, что происходит. У входа в долину стоял большой тенистый Лес хуорнов, другой Лес — окружая Северную стену. Мы не осмелились войти в него. Но из Леса были слышны звуки тяжелой работы. Энты и хуорны копали большие ямы и каналы, устраивали дамбы, собирая всю воду Изена и впадающих в него рек и ручьев.

В сумерках Древобрад вернулся к воротам. Он бормотал, гудел и бухал про себя, как будто чем-то довольный. Он вытянул свои большие руки и ноги и глубоко вздохнул. Я спросил его, не устал ли он.

— Устал! — сказал он. — Устал? Нет, не устал, но тело затекло. Мне нужен добрый глоток из Энтвоша. Мы тяжело поработали: больше раскололи камней и изгрызли земли, чем за многие годы. Но работа уже закончена. Когда наступит ночь, не задерживайтесь у этих ворот или в старом туннеле. Тут будет вода, она вымоет всю грязь Сарумана. Тогда Изен снова будет чистым. — И он начал обрушивать части стены, не спеша, как бы забавляясь.

Мы только начали размышлять, где спокойно провести ночь, как случилось самое поразительное происшествие. Послышался топот копыт. Всадник быстро приближался по дороге. Мерри и я неподвижно лежали, а Древобрад встал за аркой ворот. Неожиданно, как вспышка серебра, проскакала большая лошадь. Было уже темно, но я ясно смог разглядеть лицо всадника: оно казалось сияющим, вся одежда всадника была белой. Я сел, открыв рот. Попытался окликнуть его и не смог. Но в этом не было необходимости. Он остановился рядом и посмотрел на нас.

— Гэндальф! — сказал я наконец, но голос мой был лишь шепотом. Думаете, он сказал: «Здравствуйте, Пиппин! Какая приятная встреча!» Ничего подобного. Он сказал: «Вставай, ты, глупый Тукк! Где Древобрад? Он мне нужен. Быстро!»

Древобрад услышал его голос и сразу вышел из тени; это была удивительная встреча. Я был поражен, но не один из них не удивился.

Гэндальф, очевидно, знал, что найдет здесь Древобрада; а Древобрад, должно быть, пришел к воротам специально для встречи с ним. Мы рассказали старому энту о Мории. Но я припоминаю, он как-то странно на нас взглянул тогда. Думаю, он еще раньше видел Гэндальфа или имел какие-то известия о нем, но ничего не сказал нам. «Не нужно торопиться» — это его любимые слова.

— Хум! Гэндальф! — сказал Древобрад. — Я рад, что вы пришли. Я могу управлять и деревом и водой, стволом и камнем. Но тут нужен маг.

— Древобрад, — ответил Гэндальф, — мне нужна ваша помощь. Вы сделали много, но нужно сделать еще больше. Нужно справиться с десятью тысячами орков…

Они отошли и посовещались. По-видимому, Гэндальф очень торопился, потому что начал быстро говорить еще до того, как они отошли. Прошло лишь несколько минут, может быть, с четверть часа. Гэндальф вернулся к нам, испытывая облегчение, почти веселый. Только теперь он сказал, что рад нас видеть.

— Но, Гэндальф, — воскликнул я, — где вы были? И видели ли вы остальных?

— Где бы я ни был, я вернулся, — ответил он в своей обычной манере. — Да, я видел некоторых из остальных. Но новости могут подождать. Это опасная ночь, и я должен скакать быстро. Но рассвет будет ярче, и тогда мы встретимся вновь. Берегите себя и держитесь подальше от Ортханка! До свидания!

Древобрад был очень задумчив, когда Гэндальф ускакал. Он, очевидно, слишком многое узнал за короткое время и теперь переваривал новости. Он посмотрел на нас и сказал: «Ну, я вижу, вы не такой торопливый народ, как я думал. Вы сказали мне гораздо меньше, чем могли, и не больше того, что нужно. Хм, целая связка новостей. Ну, теперь Древобрад должен снова взяться за дело».

Прежде чем он ушел, мы кое-что узнали от него, и узнанное нас совсем не подбодрило. Но в тот момент мы больше думали о вас троих, чем о Фродо и Сэме или о бедном Боромире. Мы узнали, что происходит большая битва и что вы в ней участвуете и можете не выйти из нее живыми.

— Хуорны помогут, — сказал Древобрад. С этими словами он ушел, и мы не видели его до сегодняшнего утра.

Была глубокая ночь. Мы лежали на верху большой кучи камней и не могли ничего видеть за ней. Туман и тень закрыли все вокруг нас, как одеялом. Воздух казался горячим и тяжелым; он был полон шума, шорохов, треска. Я думаю, мимо нас проходили сотни хуорнов, спеша на помощь сражающимся. Позже послышался удар грома и далеко над Роханом вспыхнули молнии. Снова и снова высвечивались перед нами горные пики и тут же исчезали во тьме. А за ними тоже раздавался шум, похожий на гром, но все же другой. Временами эхо звучало по всей долине.

Вероятно, была полночь, когда энты разорвали дамбу и пустили всю собравшуюся воду через брешь в Северной стене вниз, в Изенгард. Хуорны прошли, и гром удалился. Над Западными горами показалась луна. Изенгард начал заполняться черным потоком. Вода блестела в лучах луны. Вновь и вновь находила она путь под землю через какую-нибудь шахту или ход. Со свистом вздымались столбы пара. Волнами поднимался дым. Раздавались взрывы, из-под земли вырывались языки пламени. Из одной шахты пар шел таким сильным потоком, что дважды обвился вокруг Ортханка, и башня стала похожа на горный пик, укутанный облаками, с пламенем внизу и лунным блеском вверху. А вода продолжала прибывать, и наконец Изенгард стал похож на большую плоскую кастрюлю, булькающую и испускающую пар.

— Подойдя вчера ночью ко входу в Нан-Гурунир, мы видели облако дыма и пара, — сказал Арагорн. — Мы опасались, что это Саруман готовит против нас какое-то колдовство.

— Нет, не он, — ответил Пиппин. — Саруману было не до смеха. Утром, вчерашним утром, вода залила все углубления, повсюду висел густой туман.

Мы нашли убежище здесь, в помещении охраны, и были испуганы. Вода продолжала прибывать, затопила старый туннель и залила ступени лестницы. Мы думали, что пойманы, как орки в норе; но мы нашли еще одну лестницу, которая привела нас на вершину арки. Проход был узок и весь завален обломками камня. Мы сидели высоко над наводнением и смотрели на затонувший Изенгард. Энты продолжали гнать воду, пока не были погашены все огни и заполнены все подземелья. Туман собрался в огромный облачный зонтик, должно быть, с милю высотой. Вечером над восточными холмами повисла большая радуга. Солнце садилось в густой дымке. Все было очень тихо. Где-то вдали зловеще выли несколько волков. Ночью энты остановили наводнение и послали Изен по старому руслу. Этим все и кончилось.

Вода ушла. Я думаю, где-то были подземные стоки. Если Саруман выглядывал через одно из своих окон, он должен был увидеть грязный мрачный беспорядок. Мы чувствовали себя очень одинокими. Не было видно ни одного энта. И никаких новостей. Мы провели ночь под аркой. Было холодно, сыро, и совсем не спали. Мы чувствовали, что каждую минуту может что-то произойти. Саруман по-прежнему находился в своей башне. Ночью был слышен шум, как будто ветер пронесся над долиной. Я думаю, что вернулись уходившие энты и хуорны. Но куда они делись сейчас, я не знаю. Туманным серым утром мы спустились и огляделись. Никого не было видно. Вот и все, что можно рассказать. А после того смятения, что мы пережили, все кажется достаточно мирным и безопасным — после возвращения Гэндальфа. Можно спать спокойно!

Все некоторое время молчали. Гимли снова набил свою трубку.

— Одно обстоятельство меня удивляет, — заметил он, зажигая трубку при помощи своего огнива. — Змеиный Язык. Вы сказали Теодену, что он с Саруманом. Как он попал сюда?

— О да, я забыл о нем, — согласился Пиппин. — Он не появлялся до сегодняшнего утра. Мы только разожгли костер и немного поели, как вновь появился Древобрад. Мы услышали, как он зовет нас по имени.

— Я пришел взглянуть, как вы поживаете, юноши, — сказал он, — и сообщить кое-какие новости. Хуорны вернулись. Все в порядке. — Он засмеялся и хлопнул себя по бедрам. — Нет больше орков в Изенгарде, нет больше топоров! И прежде чем состарится день, кое-кто придет с Юга, некоторых из пришедших вы будете рады увидеть.

Он едва успел сказать это, как мы услышали стук копыт на дороге. Мы побежали к воротам, я выглянул, ожидая увидеть Скорохода и Гэндальфа во главе армии. Но из тумана выехал старик на старой уставшей лошади; он странно горбился. Больше никого не было. Выехав из тумана, он неожиданно увидел развалины ворот и всего остального. Он остановился и уставился на разгром, лицо его позеленело. Он был так поражен, что вначале не заметил нас. Но, увидев нас, он вскрикнул и попытался повернуть лошадь и ускакать. Но Древобрад сделал три больших шага, протянул к нему руку и поднял его из седла… Лошадь в ужасе убежала, а старик упал ниц на землю. Он сказал, что его зовут Грима, что он друг и советник короля Теодена и послан с важными сообщениями к Саруману.

— Никто больше не осмелился ехать через местность, кишащую грязными орками, — сказал он, — поэтому послали меня. Путешествие было опасным, я голоден и устал. И мне пришлось сделать большой крюк к Северу, так как меня преследовали волки.

Я поймал косой взгляд, который он бросил на Древобрада, и сказал себе: «Он лжет». Древобрад несколько минут смотрел на него своим медленным взглядом, пока скорчившийся старик не заерзал по земле. Наконец энт сказал:

— Хм, хм, я ждал вас, Змеиный Язык.

Человек вздрогнул, услышав это имя, а Древобрад продолжал:

— Гэндальф успел сюда первым. Поэтому я знаю о вас все необходимое и знаю, что делать с вами. «Посадите всех крыс в одну яму», — сказал Гэндальф. Я так и сделаю. Я теперь хозяин Изенгарда, но Саруман закрыт в своей башне. Можете отправиться туда и передать ему любые известия, какие захотите.

— Позвольте мне идти! — сказал Змеиный Язык. — Позвольте мне идти! Я знаю дорогу.

— Я не сомневаюсь, что вы ее знаете, — согласился Древобрад. — Но положение немного изменилось. Пойдите и посмотрите.

Он позволил Змеиному Языку пройти, тот прошел под аркой, — мы шли за ним, пока не оказались внутри круга и не увидели наводнение, лежащее между ним и Ортханком. И тогда он повернулся к нам.

— Позвольте мне уйти! — взвыл он. — Позвольте мне уйти. Мое сообщение теперь уже бесполезно.

— Несомненно, — согласился Древобрад. — Но у вас есть выбор между двумя возможностями: остаться с нами и дождаться приезда Гэндальфа и своего хозяина или пересечь воду. Что вы выберете?

Человек задрожал при упоминании о своем хозяине и опустил ногу в воду, но отдернул ее.

— Я не умею плавать, — сказал он.

— Здесь неглубоко, — успокоил его Древобрад. — Она грязна, но не повредит вам, Змеиный Язык. Идите!

И негодяй бросился в наводнение. Вода поднялась ему почти до шеи к тому времени, как он удалился настолько, что я уже не мог его видеть. Когда я видел его в последний раз, он вцепился в какой-то бочонок или обломок дерева. Но Древобрад побрел за ним и следил за его продвижением.

— Ну, он прошел, — сказал он, вернувшись к нам. — Я видел, как он карабкался по ступенькам, словно вымокшая крыса. Кто-то в башне есть: из двери высунулась рука и вытащила его. Итак, он там, и, надеюсь, встретили его с радостью. Теперь я должен уйти и отмыться от грязи. Я буду на северной стороне, если кто-нибудь захочет меня видеть. Здесь нет достаточно чистой воды, чтобы энт мог напиться или выкупаться. Поэтому я попрошу вас подождать у ворот и встретить приезжающих. Заметьте себе: приедет Повелитель полей Рохана! И приветствуйте его как можно лучше: его люди выиграли большую битву у орков. А может, вы лучше энтов знаете, как приветствовать таких людей? Они захотят человеческой пищи, и вы об этом знаете лучше меня. Поэтому вы сможете найти еду для короля…

Таков конец нашего рассказа, — заключил хоббит. — Хотя я хотел бы узнать, кто же такой Змеиный Язык. Действительно ли он королевский советник?

— Он был им, — ответил Арагорн, — и был также агентом и шпионом Сарумана в Рохане. Судьба воздала ему по заслугам. Вид руин того, что он считал таким непоколебимым и сильным, — сам по себе достаточное наказание. Но боюсь, его ожидает худшее.

— Да, думаю, Древобрад послал его в Ортханк не по доброте, — заметил Мерри. — Он, кажется, угрюмо радовался и смеялся про себя, когда отправлялся купаться и пить. Мы провели после этого много времени, обыскивая обломки, плавающие в воде, и окрестные помещения. Нашли две-три кладовые выше уровня наводнения. Но Древобрад послал вниз энтов, и они принесли много всякого добра.

— Нужна человеческая пища для двадцати пяти человек, — сказали энты.

Как видите, кто-то сосчитал ваш отряд до вашего прибытия. Очевидно, считалось, что вы трое должны идти с большими людьми. Но вы не пожалеете, что остались с нами.

— Как насчет питья? — спросили мы у энтов.

— Вода в Изене, — ответили они, — достаточна хороша и для энтов, и для людей.

Но надеюсь, у энтов нашлось время, чтобы изготовить свой напиток из горных ручьев. После ухода энтов мы почувствовали себя уставшими и голодными. Но мы не жалуемся — наша работа была вознаграждена. Именно при поисках еды для людей Пиппин отыскал два бочонка табака. «Трубочное зелье лучше всякой еды», — сказал Пиппин. Таково положение к данному моменту.

— Теперь мы все понимаем, — сказал Гимли.

— За одним исключением, — добавил Арагорн. — Листья из Южного Удела в Изенгарде… чем я больше думаю, тем более любопытным это мне кажется. Я никогда не был в Изенгарде, но я путешествовал в этих землях и знаю пустыни, лежащие между Роханом и Уделом. Никто не мог пройти через них многие годы. Я думаю, у Сарумана были тайные сношения с кем-то в Уделе. Не только во дворце короля Теодена можно встретить «змеиные языки». Была ли дата на бочонках?

— Да, — сказал Пиппин, — 1417 год, это предыдущий год, очень хороший год.

— Ну что ж, пока, какое бы зло там ни действовало, мы до него не дотянемся, — констатировал Арагорн. — Но думаю, что об этом следует рассказать Гэндальфу, хотя это дело может показаться мелким среди его больших дел.

— Интересно, что он делает, — сказал Мерри. — Прошел полдень. Пойдемте осмотримся! Теперь вы можете войти в Изенгард, Скороход. Если хотите. Но зрелище вас ждет не очень приятное.

Глава 10

Голос Сарумана

Они прошли через разрушенный туннель, взобрались на груду камней, и перед ними открылась темная скала Ортханка; множество его окон с угрозой смотрели на них. Почти вся вода сошла. Лишь кое-где виднелись мутные лужи, покрытые пеной и обломками; но большая часть плоского круга обнажилась и представляла собой дикое месиво грязи и обломков, усеянное черными отверстиями и наклонившимися в разные стороны столбами. В краях широкой чаши Изенгарда виднелось множество брешей и щелей, как бы пробитых бурей; сквозь них просвечивала уходящая к горным отрогам зеленая равнина. На поверхности чаши видна была группа всадников; всадники двигались с северного конца и направлялись к Ортханку.

— Это Гэндальф, Теоден и его люди! — заметил Леголас. — Пойдемте им навстречу!

— Идите осторожно! — предупредил Мерри. — Там есть плиты-ловушки, они могут перевернуться под ногой, и вы провалитесь в яму.

Они медленно и осторожно пошли по дороге от ворот к Ортханку.

Всадники, видя их приближение, остановились в тени скалы и ждали. Гэндальф выехал вперед им навстречу.

— Ну, у нас с Древобрадом был интересный разговор, и мы обсудили кое-какие планы, — сказал он. — К тому же мы все отдохнули. Теперь нам нужно снова двигаться в путь. Надеюсь, вы тоже подкрепились и отдохнули?

— Да, — ответил Мерри. — Но наш разговор начался и кончился загадками. С некоторых пор мы лучше относимся к Саруману.

— Неужели? — удивился Гэндальф. — Ну а я нет. Перед отправлением у меня есть еще одно дело: нужно нанести Саруману прощальный визит. Опасный и, вероятно, бесполезный. Но визит должен быть сделан. Кто хочет, может идти со мной. Но берегитесь! И не шутите! Сейчас не время для шуток.

— Я пойду, — сказал Гимли. — Хочу взглянуть на него и проверить, похож ли он на вас.

— А как вы узнаете это, господин гном? — спросил Гэндальф. — Саруман может выглядеть в ваших глазах точно таким же, как я, если ему это понадобится. И достаточно ли вы мудры, чтобы разобраться во всех его ложных образах? Ну, посмотрим. Возможно, он не захочет показываться перед таким количеством свидетелей. Но я попросил всех энтов не подходить близко, так что, возможно, мы его убедим выйти.

— А не опасно ли это? — спросил Пиппин. — Не выстрелит ли он в нас, не прольет ли огонь из окон, не наложит ли заклинание?

— Последнее вполне вероятно, если вы пойдете к его дверям с легким сердцем, — сказал Гэндальф. — Мы не знаем, что он будет делать. Опасно приближаться к хищнику, загнанному в угол. А у Сарумана есть еще власть, о которой вы и не догадываетесь. Берегитесь его голоса!

Они подошли к подножию Ортханка. Оно было черным, и скала блестела, как будто была влажной. У многих камней были острые грани, словно их недавно высекли. Несколько крошечных трещин осталось на них — следы ярости энтов.

На восточной стороне, высоко над землей между двумя устоями находилась большая дверь; над ней окно, выходящее на балкон, огражденный железными перилами. К порогу двери вел пролет из двадцати семи широких ступеней, высеченных чьим-то неведомым искусством из того же черного камня. Это был единственный вход в башню. В высоких стенах было прорезано множество окон. Сверху они казались маленькими глазками в лице из скал.

У начала лестницы Гэндальф и король спешились.

— Я поднимусь, — сказал Гэндальф. — Я бывал в Ортханке и понимаю, как это опасно.

— Я тоже поднимусь. Я стар и больше не боюсь опасности. Я хочу поговорить с врагом, который причинил мне столько зла. Эомер пойдет со мной и присмотрит, чтобы мои старые ноги не споткнулись.

— Как хотите, — промолвил Гэндальф. — Со мной пойдет Арагорн. Пусть остальные ждут у подножия лестницы. Они достаточно увидят и услышат, если будет что видеть и слышать.

— Нет! — запротестовал Гимли. — Мы с Леголасом хотим взглянуть поближе. Мы одни представляем наши народы. Мы пойдем с вами.

— Идите! — согласился Гэндальф и с этими словами начал подниматься по ступенькам. Теоден шел за ним.

Всадники Рохана беспокойно сидели на лошадях с обеих сторон лестницы и мрачно смотрели на темную башню, опасаясь за своего Повелителя. Мерри и Пиппин сели на нижнюю ступеньку, чувствуя себя незначительными и в то же время ощущая опасность.

— Полмили грязи отсюда до ворот! — пробормотал Пиппин. — Хотел бы я незаметно улизнуть обратно в караульную! Зачем мы пришли? Нас не звали.

Гэндальф остановился перед дверью в Ортханк и ударил в нее посохом. Послышался глухой звук.

— Саруман! Саруман! — воскликнул Гэндальф громким повелительным голосом. — Саруман, выходите!

Некоторое время никакого ответа не было. Наконец окно над дверью приоткрылось, но в темной щели ничего не было видно.

— Кто это? — послышался голос. — Что вам нужно?

Теоден вздрогнул:

— Я знаю этот голос, и я проклинаю день, когда впервые услышал его.

— Идите и приведите Сарумана, раз уж вы стали его лакеем, Грима Змеиный Язык! — воскликнул Гэндальф. — И не тратьте зря нашего времени!

Окно закрылось. Они ждали. Неожиданно послышался другой голос, низкий и мелодичный, каждый его звук очаровывал. Те, кто слышал этот голос без подготовки, редко могли вспомнить услышанные слова, а вспомнив, удивлялись, потому что в словах не было никакой особенной силы. Но обычно помнили только радость и счастье от этого голоса; все, что он говорил, казалось необыкновенно мудрым, в глубине души поднималось желание немедленным согласием доказать свою мудрость. Голоса других по контрасту казались грубыми. И если кто-то противоречил этому голосу, в сердцах слушателей возникало желание этого спорщика убить. Для некоторых очарование длилось, лишь пока голос обращался к ним; когда он обращался к другому, они улыбались, как человек, разглядевший трюк фокусника, в то время как другие его не видят. Для большинства же достаточно было просто звука этого голоса, чтобы держать их под властью чар. Но для тех, кто был завоеван голосом, очарование его продолжалось долго, как будто он шепотом звучал в их ушах. Никто не оставался незатронутым им; никто не мог сопротивляться его просьбам и приказам без напряжения разума и воли.

— Ну? — мягко произнес этот голос. — Зачем вы нарушаете мой отдых? Почему не даете мне покоя ни днем ни ночью?

Он произнес это тоном доброго человека, огорченного незаслуженным оскорблением.

Все смотрели вверх, удивленные, потому что никто не слышал его приближения. Они увидели фигуру, опирающуюся на перила и глядевшую на них сверху вниз. Это был старик, одетый в большой плащ, цвет которого было трудно определить сразу, потому что он менялся, стоило им перевести взгляд или самому старику пошевелиться. У старика было длинное лицо с высоким лбом и глубокими темными глазами, выражение которых было трудно понять, хотя взгляд его был одновременно серьезным, благожелательным и немного уставшим. Волосы и борода его были белые, но в бровях и вокруг ушей сохранилось много черных волос.

— Приятный и в то же время неприятный, — пробормотал Гимли.

— Но продолжим, — сказал мягкий голос. — Двоих из вас я знаю по именам. Гэндальфа я очень хорошо знаю и понимаю, что он ищет здесь помощи или совета. Но вы, Теоден, Повелитель Марки Рохана, известный своими благородными деяниями и еще более известный благородством дома Эорлов. О достойный сын Тенгела! Почему вы не пришли сюда раньше и как друг? Как я хотел увидеть вас, могущественный король Западных земель, и особенно в эти последние годы, чтобы предостеречь вас от неразумных и злых советов окружавших вас! Но разве сей час пришел слишком поздно? Несмотря на нанесенное мне оскорбление, в котором, увы, приняли участие и люди Рохана, я все еще могу помочь вам, спасти вас от неизбежной гибели, если вы и дальше пойдете по дороге, по которой начали идти. Я один могу помочь вам сейчас.

Теоден открыл рот, как бы собираясь заговорить, но ничего не сказал.

Он посмотрел на Сарумана, потом на Гэндальфа; казалось, он колеблется. Гэндальф не сделал ни знака; он стоял молча, как камень, как человек, терпеливо ожидающий призыва, который еще не пришел. Всадники вначале зашевелились, одобрительно бормоча, потом тоже замолчали, очарованные. Им казалось, что Гэндальф никогда не говорил так прекрасно и достойно их Повелителя. Грубыми и высокомерными казались теперь все его слова, обращенные к Теодену. И в сердцах воинов запала Тень, страх перед гибелью Марки во Тьме, куда вел их Гэндальф, в то время как Саруман стоял у двери освобождения и, держа ее полуоткрытой, давал пробиться лучу света. Наступило тяжелое молчание.

Его внезапно прервал гном Гимли.

— Слова этого мага стоят на головах, — заявил он, сжимая рукоять топора. — Если на языке Ортханка помощь означает разрушение, а спасение — порабощение, тогда все ясно. Но мы пришли сюда не как просители.

— Мир! — сказал Саруман, и на короткое мгновение голос его стал менее мягким и вкрадчивым, в глазах блеснул огонек и исчез. — Я пока говорю не с вами, Гимли, сын Глоина! Ваш дом далеко, и вы не имеете отношения к беспокойствам и заботам наших земель. Но не ваша вина в том, что вы оказались вовлеченными в наши дела, поэтому я не осуждаю вас за ту роль, что вы сыграли, — а роль эта, несомненно, злая. Но прошу вас, позвольте мне вначале поговорить с королем Рохана, моим соседом и некогда — моим другом. Что вы скажете, король Теоден? Хотите ли сохранить мир со мной и использовать мои знания, собранные за много лет? Будем ли мы держать совместный совет против злых дней и возместим взаимные оскорбления совместными добрыми делами, чтобы ваши земли процветали?

Теоден по-прежнему не отвечал. Поражен ли он был гневом или сомнением, никто не мог сказать. Заговорил Эомер.

— Повелитель, выслушайте меня! — сказал он. — Теперь мы чувствуем опасность, о которой нас предупреждали. Прибыли ли мы как победители или должны стоять удивленные старым лжецом с медом на раздвоенном языке? Так говорил бы загнанный волк, обращаясь к собакам, если бы смог. Уж такую помощь сможет оказать он вам! Все, что он хочет, — это выпутаться из трудного положения. Но неужели вы будете вести переговоры с этим мастером предательства и убийства? Вспомните Теодреда у бродов и могилу Гамы в ущелье Хелма!

— Если говорить о ядовитых языках, то что сказать о вашем, юная змея? — сказал Саруман, и все почувствовали сдерживаемый гнев в его голосе. — Но подождите, Эомер, сын Эомунда! — продолжал он снова мягким голосом. — Каждый должен довольствоваться своим уделом. Ваш удел — сила рук и доблесть. Из-за них вы заслужили высокую честь. Убивайте врагов вашего Повелителя и довольствуйтесь этим. Не вмешивайтесь в политику, которой вы не понимаете. Но может быть, если вы станете королем, вы поймете то, что король осторожно и заботливо должен выбирать себе друзей. Дружбу Сарумана и могущество Ортханка не так просто отбросить в сторону, какие бы обиды, реальные или мнимые, ни лежали между нами. Вы выиграли сражение, но не войну. В следующий раз вы можете обнаружить тень Леса у своих дверей: он своенравен, бесчувствен и не любит людей.

Но, Повелитель Рохана, можно ли называть меня убийцей, если погибли в битве доблестные люди? Если вы начали войну без необходимости, потому что я не хотел ее, — тогда люди будут умирать. Но если я убийца из-за этого, в таком случае весь дом Эорла состоит из убийц: ваши предки вели много войн и убили множество противников. Но с некоторыми противниками был впоследствии заключен мир. Я говорю, король Теоден: пусть будет между нами мир и дружба. Теперь слово за вами.

— У нас будет мир, — сказал Теоден наконец, хрипло и с усилием. Несколько всадников радостно воскликнули. Теоден поднял руку. — Да, у нас будет мир, когда исчезнете вы, и все ваши создания, и все создания вашего Черного хозяина, которому вы хотели предать нас. Вы лжец, Саруман, и растлитель человеческих сердец. Вы протягиваете мне руку, а я вижу только коготь лапы Мордора. Какая жестокость и какое лицемерие! Даже если бы вы вели войну только со мной — а это не так: будь вы хоть в десять раз мудрей, вы не имеете права руководить мной по своему желанию, — даже если так, что вы скажете о своих факелах в Вестфолде и о детях, которые лежат там мертвыми? Ваши слуги изрубили тело Гамы перед воротами Хорнбурга уже после его смерти. Только когда вы повиснете на виселице в собственном окне пищей для ворон, только тогда у нас будет мир с вами и с Ортханком. Я говорю от имени всего дома Эорла. Пусть я недостойный потомок своих предков, но я не буду лизать ваши руки. Попробуйте с кем-нибудь другим. Но боюсь, ваш голос утратил свое очарование.

Всадники смотрели на Теодена как люди, очнувшиеся ото сна. Хрипло, как карканье старого ворона, звучал в ушах голос их Повелителя — после музыки слов Сарумана… Сам Саруман на время из-за гнева утратил контроль над собой. Он перегнулся через перила, как будто хотел ударить короля своим посохом. Многим показалось, что они видят змею, изготовившуюся для прыжка.

— Виселица и вороны! — засвистел он, и все вздрогнули от этой отвратительной перемены. — Старый дурак! Что такое дом Эорла, как не крытый соломой сарай, где пирует банда пьяных в дым разбойников, а их отродье возится на полу с собаками? Слишком долго они сами избегали виселицы!.. Но петля приближается, медленно, но неотвратимо. Все вы будете висеть в ней! — Голос его изменился, как будто он медленно овладевал собой. — Не знаю, откуда я беру терпение для разговоров с вами. Мне вы не нужны, не нужны ваши адъютанты, убегающие быстрее, чем скачущий вперед Теоден, Повелитель коней. Я уже давно предлагал вам союз, видимо превышающий возможность вашего разума. Предлагаю его снова, чтобы те, кого вы ведете по неверной дороге, могли увидеть правильный выбор. Вы хвастали, что нанесли мне оскорбление. Да будет так. Убирайтесь к своим хижинам!

Но вы, Гэндальф! Вами я действительно огорчен, за вас я стыжусь. Как могли вы принять участие в такой компании? Вы горды, Гэндальф, и не без причины, у вас благородный ум и глаза, способные видеть далеко и глубоко. Даже сейчас неужели вы не прислушиваетесь к моему совету?

Гэндальф шевельнулся и посмотрел вверх.

— Что скажете вы такого, чего не сказали во время нашей последней встречи? — поинтересовался он. — Или вы хотите взять свои слова обратно?

Саруман помолчал.

— Взять обратно? — пропел он, как бы в изумлении. — Взять обратно? Я пытался дать вам совет для вашего же добра, но вы не пожелали меня слушать. Вы горды и не любите советов — у вас хватает собственной мудрости. Но в данном случае вы ошибаетесь, неправильно понимаете мои намерения. Боюсь, что в стремлении переубедить вас я потерял терпение. Я сожалею об этом. У меня нет к вам недоброжелательности. Вот даже сейчас, когда вы вернулись в обществе злобных и невежественных союзников. И почему бы мне желать вам зла? Разве мы оба не члены высокого и древнего союза, самого замечательного в Средиземье? Наша дружба выгодна нам обоим. Мы можем по-прежнему действовать вместе, излечивать недостатки мира. Давайте поймем друг друга и избавим этих младших собратьев от необходимости делать выбор! Пусть ждут нашего решения! Для общего блага я согласен забыть прошлое и принять вас вновь. Разве вы не хотите поговорить со мной? И разве вы не подниметесь ко мне?

Так велика была сила голоса Сарумана, что никто, слышавший его, не мог остаться незатронутым. Но теперь очарование голоса было другим. Теперь это было мягкое увещевание доброго короля ошибающемуся, но любимому слуге. Они слышали слова, не предназначенные для них, непослушные дети или грубые слуги, подслушивающие беседу старших и размышляющие, насколько она будет определять их участь. Из возвышенного материала были сделаны эти двое, почтенного и мудрого. Неизбежен был их союз. Гэндальф поднимется в башню, чтобы обсудить глубокие мысли, недоступные их пониманию, в высоких комнатах Ортханка. Дверь за ним закроется, а они останутся снаружи и будут ждать назначенной работы или наказания. Даже в мозгу Теодена мелькнула тень сомнения: «Он нас предаст, он пойдет, мы останемся».

И вдруг Гэндальф рассмеялся. Наваждение исчезло как дым.

— Саруман, Саруман! — сказал Гэндальф, все еще смеясь. — Саруман, вы неверно выбрали путь в жизни. Вы должны были бы стать королевским шутом и зарабатывать на хлеб себе и на колотушки, передразнивая королевских советников. — Он помолчал, пытаясь справиться со своим весельем. — Понять друг друга? Боюсь, вы меня не понимаете. Но, Саруман, вас я понимаю теперь слишком хорошо. Я лучше помню ваши аргументы и дела, чем вы предполагаете. Когда я в последний раз навещал вас, вы были тюремщиком Мордора, и туда-то должен был быть послан я. Нет, гость, который был вынужден бежать с крыши, дважды подумает, прежде чем прийти снова. Нет, я не думаю, что поднимусь к вам. Но послушайте меня, Саруман, в последний раз! Не хотите ли вы спуститься? Изенгард оказался не таким сильным, как вам представлялось. То же может произойти и с другими вещами, в которые вы верите. Не лучше ли оставить их на время хотя бы? Повернуться к новому, может быть? Подумайте хорошо, Саруман! Не хотите ли спуститься?

Тень пробежала по лицу Сарумана, потом он смертельно побледнел. Прежде чем он сумел справиться с собой, все увидели муку разума, терзаемого сомнением, боящегося остаться и боящегося выйти из убежища. Секунду он колебался. Все затаили дыхание. Потом Саруман заговорил, и голос его был пронзителен и холоден. Высокомерие и ненависть звучали в нем.

— Спущусь ли я? — насмехался он. — Неужели невооруженный человек выйдет за дверь к грабителям и убийцам? Я достаточно хорошо слышу вас отсюда. Я не дурак и не верю вам, Гэндальф. Они не стоят открыто на моей лестнице, но я знаю, где они скрываются и ждут вашего приказа, эти дикие лесные демоны.

— Предатели всегда недоверчивы, — устало ответил Гэндальф. — Но вы можете не бояться за свою шкуру. Я не хочу ни убивать, ни навредить вам. И у меня хватит власти, чтобы защитить вас. Я дам вам последнюю возможность. Можете свободно оставить Ортханк, если хотите.

— Звучит хорошо, — усмехнулся Саруман. — Вполне в манере Гэндальфа Серого, очень снисходительно и ласково. Не сомневаюсь, что вы найдете Ортханк просторным и удобным, и потому мой уход устраивает вас. Но зачем мне уходить? И что вы понимаете под словом «свободно»? Я убежден, что у вас есть условия.

— Причины для ухода вы можете увидеть из своего окна, — ответил Гэндальф. — Другие причины легко придут вам на ум. Ваши слуги уничтожены или рассеяны, соседи стали вашими врагами, вы обманули своего нового хозяина или пытались это сделать. И когда его глаз обратится сюда, это будет красный глаз гнева. Но когда я говорю вам «свободно», я имею в виду свободно — свободно от уз, от цепей или приказов. Вы сможете пойти куда угодно, Саруман, даже в Мордор, если захотите. Но вначале вы должны будете отдать мне ключ от Ортханка и ваш посох. Они будут залогом вашего поведения; я верну вам их позже, если вы того заслужите.

Лицо Сарумана мертвенно побледнело, исказилось гневом, в глазах вспыхнул красный огонь. Он свирепо рассмеялся.

— Позже! — воскликнул он, и голос его прозвучал как вопль. — Позже! Да когда вы получите такие ключи от Барад-Дура, и короны семи королей, и жезл пяти магов, и пару сапог, на много размеров больших, чем те, что теперь на вас. Скромный план. Но я не помогу вам в этом. У меня есть чем заняться. Не будьте глупцом. Если хотите иметь со мной дело, уходите и возвращайтесь более рассудительным! И не берите с собой головорезов и весь этот сброд, что цепляется за ваш хвост! До свидания!

Он повернулся, собираясь уйти с балкона.

— Назад, Саруман! — повелел Гэндальф.

К удивлению остальных, Саруман повернулся и как бы против своей воли подошел к перилам и повис на них тяжело дыша. Лицо его исказилось и покрылось морщинами. Руки тяжело свисали по бокам, пальцы скрючились, как когти.

— Я не разрешил вам уйти, — строго сказал Гэндальф. — Я еще не кончил. Вы стали глупцом, Саруман, и мне вас жаль. Вы еще можете отвернуться от глупости и зла и послужить добру. Но вы выбрали другое: остаться и до конца пытаться осуществить свой подлый план. Оставайтесь! Но предупреждаю: возврата не будет! Даже если к вам протянутся темные руки с Востока, Саруман! — воскликнул он, и голос его звучал властно и повелительно. — Смотрите, я не Гэндальф Серый, которого вы предали. Я Гэндальф Белый, преодолевший смерть. У вас нет теперь цвета, и я изгоняю вас из Совета!

Он поднял руку и медленно проговорил ясным холодным голосом:

— Саруман, ваш посох сломан. — Послышался треск, посох в руках Сарумана раскололся, и верхняя часть его упала к ногам Гэндальфа. — Идите! — сказал Гэндальф.

С криком Саруман упал навзничь и пополз к дверям. В тот же момент тяжелый сверкающий предмет, вращаясь, упал сверху. Ударившись о перила балкона и пролетев рядом с головой Гэндальфа, он ударился в ступеньку, на которой тот стоял. Железные перила зазвенели и прогнулись. Ступенька же треснула и раскололась. Но сам предмет остался невредимым. Это был хрустальный шар, темный, но сверкающий изнутри красным алмазом пламени. Он покатился по лестнице и направил свой бег к глубокой луже. Пиппин подбежал и подобрал его.

— Мошенник! — воскликнул Эомер. Но Гэндальф стоял неподвижно.

— Нет, это не Саруманом брошено, — заметил он, — и даже не по его просьбе, я думаю. Шар вылетел из окна высоко вверху. Прощальный подарок Змеиного Языка, как мне кажется, но плохо нацеленный.

— Может, он потому и нацелился плохо, что не мог решить, кого он ненавидит больше: вас или Сарумана, — предположил Арагорн.

— Может быть, и так, — согласился Гэндальф. — Мало приятного доставлял этот союз им обоим: они грызли друг друга словами. Но наказание заслуженное. Если когда-либо Змеиный Язык выйдет из Ортханка живым, это будет гораздо больше, чем он заслуживает. Эй, парень, я не просил тебя брать это! — воскликнул он, резко оборачиваясь и видя, как Пиппин поднимается по ступеням, медленно, как бы неся тяжелый груз. Он торопливо спустился навстречу хоббиту, взял у него темный шар и закутал его в свой плащ. — Я позабочусь об этом, — сказал он. — Не думаю, чтобы Саруман хотел выбросить эту вещь.

— Но у него могут найтись другие вещи, — заметил Гимли. — Если разговор окончен, то пойдемте отсюда, пока нас не забросали камнями.

— Разговор окончен, — сказал Гэндальф. — Идемте.

Они повернулись спиной к дверям Ортханка и спустились по ступенькам.

Всадники с радостью приветствовали короля и Гэндальфа. Чары Сарумана были разрушены: они видели, как Саруман повиновался приказу, как…

— Ну, это сделано, — сказал Гэндальф. — Теперь я должен увидеться с Древобрадом, рассказать ему, как обстоят дела.

— Он, вероятно, догадывается, — сказал Мерри. — Мог ли разговор закончиться иначе?

— Маловероятно, — ответил Гэндальф, — хотя одно время равновесие висело на волоске. Но у меня были причины пытаться, и из-за жалости и по другим причинам. Впервые Саруман увидел, что власть его голоса слабеет. Он не может быть одновременно тираном и советником. Когда заговор созрел, он не может оставаться в тайне. Я дал Саруману последнюю возможность — отказаться и от Мордора, и от собственных замыслов и возместить нанесенный ущерб, помогая нам. Он знает наши нужды. И он мог бы принести нам большую пользу. Но он предпочел отказаться и сохранить за собой Ортханк. Он не хочет слушать, хочет только командовать. Он живет теперь в ужасе перед тенью Мордора, но все еще надеется справиться с бурей. Несчастный глупец! Он погибнет, если власть Востока протянет свои руки к Изенгарду. Мы не можем разрушить Ортханк извне, но Саурон — кто знает, на что он способен?

— А если Саурон не захватит Ортханк? Что вы с ним сделаете? — спросил Пиппин.

— Я? Ничего! — ответил Гэндальф. — Я ничего с ним не сделаю. Мне не нужно господство. Что станет с Саруманом? Не могу сказать. Мне жаль, что так много прежде хорошего гноится в этой башне. Но для нас дела пока идут неплохо. Неожиданны повороты судьбы! Часто ненависть поражает сама себя! Думаю, что, даже если бы мы смогли войти в Ортханк, вряд ли мы нашли бы что-либо более ценное, чем этот шар, который бросил в нас Змеиный Язык.

Резкий крик донесся из окна — и неожиданно прервался.

— Кажется, Саруман согласен со мной, — усмехнулся Гэндальф. — Идемте! Оставим их.

Они вернулись к развалинам ворот. Не успели они войти под арку, как из тени под грудой камней, где они стояли, вышли Древобрад и еще дюжина энтов. Арагорн, Гимли и Леголас с удивлением смотрели на них.

— Здесь три моих товарища, Древобрад, — обратился к нему маг. — Я говорил тебе о них, но вы их еще не видели. — И он назвал их одного за другим.

Старый энт смотрел на них долго и внимательно и по очереди говорил с каждым. И последним он обратился к Леголасу:

— Значит, вы пришли из Чернолесья, мой добрый эльф? Это был когда-то очень большой Лес.

— Он до сих пор большой, — ответил Леголас. — Но не настолько велик, чтобы мы, в нем живущие, не хотели бы видеть новые деревья. Я бы очень хотел побывать в Лесу Фангорна. Я прошел только по его опушке, но мне очень не хотелось уходить от него.

Глаза Древобрада блеснули от удовольствия.

— Надеюсь, ваше желание осуществится до того, как эти холмы состарятся.

— Я приду, если позволит судьба, — сказал Леголас. — Я договорился со своим другом, что, если все кончится хорошо, мы с ним вместе посетим Фангорн — с вашего позволения.

— Любой эльф, пришедший с вами, будет встречен с радостью, — заверил Древобрад.

— Друг, о котором я говорю, не эльф, — уточнил Леголас. — Я имею в виду Гимли, сына Глоина.

Гимли низко поклонился, и топор выскользнул у него из-под пояса и покатился по земле.

— Хум, хм! Ах вот оно что! — сказал Древобрад, глядя на него темными глазами. — Гном с топором! Хум! Я хорошо отношусь к эльфам, но вы просите слишком многого! Какая странная дружба!

— Может, она и странная, — согласился Леголас, — но пока Гимли жив, я не приду в Фангорн один. Его топор предназначен не для деревьев, а для орковских шей. О Фангорн, хозяин Леса Фангорна! Сорок два орка зарубил он в битве.

— Ху! Эта история получше! — обрадовался Древобрад. — Ну-ну, дела пойдут так, как они и должны идти. Нет необходимости торопиться им навстречу. А сейчас мы должны на некоторое время расстаться. День приближается к концу, однако Гэндальф говорит, что вы должны уйти до наступления ночи, а Повелитель Марки хочет поскорее вернуться в свой дом.

— Да, мы должны идти, и идти немедленно же, — подтвердил Гэндальф. — Боюсь, что нам придется забрать у вас ваших хранителей ворот. Но вы хорошо справитесь и без них.

— Может, и справлюсь, — вздохнул Древобрад, — но мне жаль расставаться с ними. Мы подружились так быстро, что мне показалось, будто я стал торопливым. Но ведь они были единственной новостью, которую я увидел под солнцем и луной за много-много лет. Я не забуду их. Я внес их имена в длинный список. И энты будут их помнить:

Энты землерожденные, старые, как горы,

Скороходы, любящие пить воду,

И маленькие обжоры-хоббиты,

Веселый добрый народец.

Они останутся нашими друзьями, пока обновляются листья. Прощайте! И если узнаете новости в вашей приятной земле, в Уделе, пошлите мне слово! Вы знаете, что я имею в виду: что-нибудь об энтийских женах. Приходите сами, если сможете.

— Мы придем! — проговорили Мерри и Пиппин одновременно и торопливо отвернулись.

Древобрад некоторое время молча смотрел на них, задумчиво покачивая головой. Потом обернулся к Гэндальфу:

— Значит, Саруман не уйдет? Я так и думал. Его сердце прогнило, как у черного хуорна. Даже если бы я был побежден и все мои деревья уничтожены, я бы не стал прятаться один в темной норе.

— Но вы ведь не хотели заполнить весь мир своими деревьями и задушить всех остальных живых существ, — сказал Гэндальф. — Саруман остается нянчить свою ненависть и плести новые сети, если сможет. У него ключ от Ортханка. Ему нельзя позволить сбежать.

— Конечно нет! Энты присмотрят за этим, — обещал Древобрад. — Саруман не сможет шагнуть за пределы башни без моего позволения. Энты будут караулить его.

— Хорошо! — согласился Гэндальф. — На это я и рассчитывал. Теперь я могу заняться другими делами, сняв с себя эту заботу. Но будьте бдительны! Вода сошла. Боюсь, что теперь недостаточно просто поставить часовых у башни. Я не сомневаюсь, что под Ортханком есть глубокие подземные ходы и что Саруман надеется вскорости выбраться незамеченным. Я прошу вас снова пустить воду и делать это, пока Изенгард не превратится в стоячее озеро или пока вы не найдете сток. Когда все подземные проходы будут затоплены или выходы обнаружены, то тогда Саруману придется остаться в башне и смотреть из окна.

— Предоставьте это энтам! — сказал Древобрад. — Мы обыщем всю долину с начала до конца и заглянем под каждый булыжник… Деревья снова будут жить здесь, старые дикие деревья. Мы назовем этот Лес сторожевым. Ни одна белка не выйдет отсюда без моего ведома. Предоставьте это энтам! И пройдет семь раз столько времени, сколько он пытал нас, но мы не устанем сторожить Сарумана.

Глава 11

Палантир

Солнце опускалось за длинный западный отрог Гор, когда Гэндальф со своими товарищами и король со всадниками Рохана выехали из Изенгарда. Гэндальф посадил перед собой Мерри, а Арагорн — Пиппина. Два королевских воина поскакали вперед и быстро скрылись из виду. Остальные ехали неторопливо.

Энты торжественными рядами, как статуи, стояли у ворот, подняв свои длинные руки и не издавая ни звука. Проехав немного по извивающейся дороге, Мерри и Пиппин оглянулись. Небо было еще освещено, но длинные тени протянулись через Изенгард, серые развалины погрузились во тьму. Виден был один лишь Древобрад, на расстоянии похожий на пень от большого дерева. Хоббиты вспомнили свою первую встречу с ним далеко отсюда на краю леса Фангорна.

Они подъехали к столбу с Белой Рукой. Столб стоял по-прежнему, но Рука была сброшена и разбита на мелкие куски. Прямо посредине дороги лежал указательный палец; ноготь его, ранее бывший красным, почернел.

— Энты ничего не упустили из виду, — заметил Гэндальф.

Они ехали дальше, и вечер опустился на долину.

— Мы будем ехать всю ночь, Гэндальф? — спросил некоторое время спустя Мерри. — Не знаю, как вы чувствуете себя, когда на вас цепляется мелкий сброд. Но сброд устал и был бы рад перестать цепляться и полежать.

— Значит, ты слышал это? — спросил Гэндальф. — Не мучься. Будь доволен, что другие слова не были нацелены в тебя. Он хорошо разглядел вас. Если тебя это утешит, могу сказать, что ты и Пиппин занимаете его мысли больше всех нас. Кто вы, как вы оказались здесь и почему, что вы знаете, были ли вы захвачены, и если это так, как же вы спаслись, если все орки погибли, — именно эти маленькие загадки беспокоят великий ум Сарумана. Можете даже считать это комплиментом, Мериадок. И можете считать честью, что он задумался о вас.

— Спасибо, — сказал Мерри. — Но гораздо большая честь — цепляться за ваш хвост, Гэндальф. Так, по крайней мере, можно задать вопрос вторично, если в первый раз не получишь ответа. Мы будем так ехать всю ночь?

Гэндальф засмеялся:

— Неукротимый хоббит! Следовало бы приставить парочку хоббитов к каждому магу — чтобы думал над своими словами и правильно выражал свои мысли. Прошу прощения. Надо уделять внимание даже таким мелким проблемам. Мы будем ехать несколько часов, не торопясь, пока не проедем к концу долины. Завтра мы поедем быстрее. Вначале мы думали прямо из Изенгарда направиться в королевский дом в Эдорасе по равнинам. Поездка потребовала бы нескольких дней. Но потом мы изменили план. Вестники направлены в ущелье Хелма. Они предупредят, что король вернется завтра. Оттуда он со множеством воинов направится по горной тропе в Дунхарроу. Отныне никто не будет передвигаться по равнинам вдвоем или втроем, если этого можно избежать.

— Или ничего, или двойная помощь — вот ваш обычай! — сказал Мерри. — Боюсь, что нас не ждет постель этой ночью. Где ущелье Хелма и что это такое? Я ничего не знаю об этой стране.

— Тогда вам нужно узнать кое-что, если вы хотите понять, что произошло. Но не сейчас и не от меня — мне нужно подумать о более важных вещах.

— Хорошо, я спрошу Скорохода на привале — он не такой раздражительный. Но к чему вся эта таинственность? Я думал, что мы выиграли битву.

— Да, мы выиграли, но это лишь первая победа, и дальше будет только опаснее. Существует какая-то связь между Изенгардом и Мордором, которую я пока еще не установил. Не знаю, как они обмениваются новостями, но они делают это. Я думаю, что глаз Барад-Дура нетерпеливо смотрит на долину Мага и Рохан. Чем меньше он увидит, тем лучше.

Дорога медленно тянулась, спускаясь извилистой лентой по долине. Изен тек то дальше, то ближе в своем каменистом русле. С Гор опускалась ночь. Весь туман рассеялся. Подул холодный ветер. Луна, близкая к полнолунию, заполнила восточную часть неба бледным холодным светом. Горные отроги справа от них постепенно превратились в голые холмы. Перед ними открылась широкая равнина.

Наконец они остановились. Свернув в сторону от дороги, они выехали на поросшее мягкой травой место. Проехав милю на Запад, они попали в небольшую лощину. Она открывалась на Юг, переходя в склон Дол-Барана, последнего холма северного отрога, поросшего вереском. Края поляны заросли прошлогодним папоротником; среди него кое-где пробивались сквозь приятно пахнущую землю свежие листья. На низких склонах росли густые колючие кусты; под их прикрытием путники устроили лагерь за два часа до полуночи. Они разожгли костер меж корней большого куста боярышника, высокого, как дерево, скорченного от старости, но крепкого и здорового. На каждой его веточке набухли почки.

Решили дежурить по двое. Остальные после ужина завернулись в плащи и одеяла и уснули. Хоббиты легли в уголке в зарослях старого папоротника. Мерри хотел спать, но Пиппин, казалось, не испытывал никакого желания уснуть. Папоротник трещал и шуршал, когда он вертелся и копошился.

— В чем дело? — спросил Мерри. — Не лег ли ты на муравейник?

— Нет, — ответил Пиппин, — но мне почему-то неудобно. Интересно, давно ли я спал в постели?

Мерри зевнул.

— Посчитай на пальцах, — сказал он. — Но нужно знать, как давно мы вышли из Лориэна.

— Ах, это! — сказал Пиппин. — Я имел в виду настоящую постель в спальне.

— Ну, тогда Ривенделл, — заметил Мерри. — Но я сегодня могу спать где угодно.

— Твое счастье, Мерри, — тихонько сказал Пиппин после долгого молчания. — Ты ехал с Гэндальфом.

— Ну и что?

— Узнал от него какие-нибудь новости.

— Да, узнал. Больше, чем обычно. Но ты все это или большую часть этого слышал; ты ехал близко, а мы говорили не опасаясь… Можешь поехать с ним завтра, если думаешь, что узнаешь от него больше, и если он захочет ехать с тобой.

— Хорошо! Он ведь совсем не изменился, правда?

— Еще как изменился, — возразил Мерри, просыпаясь ненадолго и пытаясь понять, что беспокоит его товарища. — Он чем-то озабочен. Я думаю, он может быть и добрей и строже, веселее и торжественней, чем раньше. Он изменился, но мы еще не знаем насколько. Вспомним последнюю часть его разговора с Саруманом! Ведь когда-то Саруман был начальником Гэндальфа, главой Совета, что бы это ни означало. Он был Саруман Белый. А теперь Белым стал Гэндальф. Саруман пришел по его приказу, и его жезл был сломан; и он ушел только тогда, когда разрешил ему Гэндальф.

— Ну, если Гэндальф и изменился, то он стал более скрытным, — заметил Пиппин. — Вот этот, например, стеклянный шар. Похоже, он доволен этим происшествием. Он что-то знает или догадывается. Но сказал ли он нам что-нибудь? Нет, ни слова. Но ведь я подобрал шар, я спас его, иначе он утонул бы. «Я возьму его» — и все. Интересно, что это такое? Очень тяжелое…

Голос Пиппина почти затих, как будто он говорил с собой.

— Так вот что тебя беспокоит, — сказал Мерри. — Ну, Пиппин, не забывай слова Гилдора, их часто повторял Сэм: «Не вмешивайся в дела магов, потому что они раздражительны и скоры на гнев».

— Но наша жизнь на протяжении многих месяцев была сплошным вмешательством в дела магов, — возразил Пиппин. — Я хотел бы встречаться не только с опасностью, но и с информацией. Мне хочется еще раз посмотреть на шар.

— Спи! — сказал Мерри. — Раньше или позже ты получишь достаточно информации. Мой дорогой Пиппин, ни один Тукк не мог превзойти Брендибэка в любознательности; но разве сейчас для этого подходящее время?

— Ладно. Что плохого в том, что я высказал свое желание? Я просто хочу взглянуть на камень. Но не могу этого сделать, потому что старый Гэндальф сидит на нем, как курица на яйцах. А от тебя только и дождешься: «Этого нельзя — спи!»

— А что я еще могу сказать? — удивился Мерри. — Мне жаль, Пиппин, но тебе действительно придется подождать до утра. После завтрака я буду так же любопытен, как и ты, и помогу, если можно будет, уговорить мага. А сейчас я больше не могу. Если я зевну еще раз, у меня рот разорвется до ушей. Доброй ночи!


Пиппин больше ничего не сказал. Он лежал спокойно, но сон был от него по-прежнему далеко. И его не особенно утешало мягкое посапывание Мерри, который уснул через несколько секунд после того, как пожелал ему спокойной ночи. По мере того, как все успокаивались, мысль о темном шаре, казалось, становилась все навязчивей. Пиппин снова ощущал в руках тяжесть шара, видел его таинственные красные глубины, в которые заглянул на мгновение. Он повернулся и старался подумать о чем-нибудь другом.

Наконец он понял, что больше не выдержит. Он встал и огляделся. Было холодно, и он плотнее завернулся в плащ. Луна сияла холодно и бело, кусты отбрасывали черные тени. Все спали. Двоих караульных не было видно: они, возможно, поднялись на холм или спрятались в зарослях. Повинуясь какой-то силе, которую сам не осознавал, Пиппин пошел туда, где лежал Гэндальф. Маг, казалось, спал, но веки его не были полностью закрыты; под длинными ресницами блестели зрачки. Пиппин торопливо сделал шаг назад. Но Гэндальф не шевельнулся, и, почти вопреки своей воле, Пиппин снова придвинулся. Маг завернулся в одеяло, а поверх него — в плащ; и рядом с ним, между его правым боком и согнутой рукой, было возвышение — что-то круглое, завернутое в темную ткань. Рука Гэндальфа, казалось, только что соскользнула с возвышения на землю.

Едва дыша, Пиппин фут за футом подползал ближе. Наконец он наклонился. Крадучись, протянул руку и медленно поднял шар; он казался не таким тяжелым, как он ожидал. Связка каких-то ненужных вещей, подумал он с облегчением, но не положил сверток назад. Мгновение он стоял, сжимая его. Затем ему в голову пришла идея. Он на цыпочках отбежал, нашел большой камень и вернулся.

Он быстро снял ткань, в которую был завернут шар, завернул в нее камень и положил рядом с магом на прежнее место. А потом взглянул на предмет, который лежал в руках. Это был он — гладкий хрустальный шар, теперь темный и мертвый. Пиппин поднял его, торопливо накрыл собственным плащом и повернулся, чтобы идти к своей постели. В этот момент Гэндальф шевельнулся и пробормотал несколько слов, они были на каком-то незнакомом языке; рука его сжалась и ухватилась за завернутый камень, потом Гэндальф вздохнул и больше не шевелился.

— Идиот! — выругал себя Пиппин. — Ты добьешься больших неприятностей. Положи его назад! — Но он увидел, что колени его дрогнули и он не смеет снова подойти к магу или притронуться к свертку. «Теперь мне не удастся положить его назад, не разбудив Гэндальфа, — подумал он, — по крайней мере, пока я немного не успокоюсь. Лучше уж вначале взглянуть на шар».

Он прокрался в сторону и сел в кустах недалеко от своей постели. Через край лощины на него светила луна.

Пиппин сидел с шаром, зажатым меж колен. Он низко наклонился над ним, похожий на жадного ребенка, склонившегося над тарелкой с едой в уголке, тайком от остальных. Снял плащ и посмотрел на шар. Воздух вокруг него, казалось, затвердел. Вначале шар был темным, черным, как агат, и лишь лунный свет отражался на его поверхности. Затем в его глубине что-то слабо засветилось и зашевелилось. Вскоре все внутри было охвачено огнем; шар завертелся, или, скорее всего, огонь в нем закрутился. Неожиданно огни погасли. Пиппин задрожал и попытался бороться, он сидел скорчившись, сжимая шар обеими руками. Ниже и ниже наклонялся он и потом застыл, губы его беззвучно зашевелились. Потом со сдавленным криком он упал на спину и остался лежать неподвижно.

На его крик из зарослей выбежали караульные. Вскоре весь лагерь был на ногах.


— Значит, вот кто вор! — сказал Гэндальф и торопливо набросил свой плащ на шар. — Ты, Пиппин! Какое печальное открытие! — Он наклонился над телом Пиппина; хоббит неподвижно лежал на спине, его невидящие глаза были устремлены в небо. — Проклятье! Какой вред нанес он себе и всем нам!

Лицо мага было угрюмым и изможденным.

Он взял Пиппина за руку и приблизил лицо к его лицу, прислушиваясь к дыханию. Потом положил ладонь ему на лоб. Хоббит вздрогнул. Глаза его закрылись. Он закричал и сел, в изумлении глядя на лица собравшихся вокруг него, бледные в лунном свете.

— Это не для вас, Саруман! — закричал он пронзительным, лишенным выражения голосом, отшатываясь от Гэндальфа. — Я пошлю за ним немедленно. Понимаете? — Он попытался было встать и убежать, но Гэндальф мягко, но крепко держал его.

— Перегрин Тукк! — сказал он. — Вернись!

Хоббит расслабился и лег, вцепившись в руку мага.

— Гэндальф! — воскликнул он. — Гэндальф! Простите меня!

— Простить тебя? — сказал маг. — Вначале скажи мне, что ты сделал.

— Я взял шар и взглянул в него, — запинаясь, проговорил Пиппин, — и увидел зрелище, которое испугало меня. Я хотел уйти, но не смог. А потом пришел он и начал меня расспрашивать. И он глядел на меня и… и… это все, что я помню.

Пиппин закрыл глаза и задрожал, но ничего не сказал. Все молча на него смотрели, только Мерри отвернулся. Лицо Гэндальфа оставалось жестким.

— Говори! — сказал он.

Тихим нерешительным голосом Пиппин начал, и постепенно слова его становились яснее и сильнее.

— Я увидел темное небо и высокую крепость, — сказал он. — И крошечные звезды… Казалось, это находилось очень далеко, но видно и слышно было очень хорошо. Затем звезды исчезли, их закрыли крылатые существа. Я думаю, они были очень большие. Но в стекле они казались похожими на летучих мышей, вьющихся вокруг башни. Их было девять. Одно полетело прямо на меня, становясь все больше и больше. Это было ужасно! Нет, нет! Я не могу говорить! Я попытался убежать. Мне показалось, что сейчас оно вылетит. Но когда оно закрыло весь мир, оно исчезло. Потом пришел он. Он не говорил, я не слышал его слов. Он просто смотрел, и я его понимал.

— Итак, вы вернулись? — говорил его взгляд. — Почему вы не докладывали так долго?

Я не ответил. Он сказал:

— Кто вы?

Я по-прежнему не отвечал, но это причиняло мне ужасную боль. И когда он приказал еще раз, я ответил:

— Хоббит!

Неожиданно он, казалось, увидел меня и рассмеялся. Это был жестокий смех. Меня как будто резало ножами. Я боролся. Но он сказал:

— Подожди, мы еще встретимся. Скажи Саруману, что это лакомство не для него. Ты понял? Скажи это!

Он пожирал меня глазами. Я чувствовал, что распадаюсь на кусочки. Нет! Нет! Я не могу больше говорить. Я больше ничего не помню.

— Смотри на меня! — велел Гэндальф.

Пиппин посмотрел прямо ему в глаза. Маг некоторое время молча удерживал его взгляд. Потом лицо его смягчилось, и на губах мелькнула тень улыбки. Он ласково положил руку на голову Пиппина.

— Хорошо! — сказал он. — Больше ничего не говори! В твоих глазах нет лжи, как я опасался. Он недолго говорил с тобой. Дурак ты был, дураком и остался, Перегрин Тукк. Но ты честный дурак. Более мудрый, возможно, на твоем месте причинил бы больше вреда. Но запомни! Ты и твои друзья спаслись благодаря редкой удаче. Ты не можешь рассчитывать на нее вторично. Если бы он тебя расспрашивал дальше, ты рассказал бы все, что знаешь, на погибель всем нам. Но он был слишком нетерпелив. Ему нужна была не только информация, ему нужен был ты, немедленно, он хотел не торопясь поговорить с тобой в башне Тьмы. Не дрожи! Если ты вмешиваешься в дела магов, будь готов думать и о таких вещах. Но хватит! Я прощаю тебя. Успокойся! Дела обернулись не так плохо, как могли бы.

Он осторожно поднял Пиппина и отнес на его постель. Мерри пошел следом и сел рядом с другом.

— Лежи и отдыхай, если можешь, Пиппин, — пожалел его Гэндальф. — Верь мне. Если ты снова почувствуешь зуд в ладонях, скажи мне. Я позабочусь о тебе. Но во всяком случае, мой дорогой хоббит, больше не суй мне камень под бок! Теперь я оставлю вас двоих ненадолго.


— Опасность пришла ночью, когда мы меньше всего ждали ее, — сказал Гэндальф. — Мы едва спаслись!

— Как Пиппин? — спросил Арагорн.

— Думаю, теперь все будет хорошо, — ответил Гэндальф. — Он недолго подвергался испытанию. К тому же у хоббитов поразительная способность к восстановлению. Он скоро забудет об этом ужасе. Может быть, слишком скоро. Не возьмете ли вы Камень Ортханка, Арагорн, и не будете ли его хранить? Это опасное поручение.

— Конечно опасное, — согласился Арагорн. — Но я возьму его по праву. Ибо, несомненно, это палантир из сокровищницы Эарендила, доставленный сюда королями Гондора. Мой час приближается. Я возьму его.

Гэндальф взглянул на Арагорна и затем, к удивлению остальных, поднял завернутый камень и, поклонившись, протянул его Арагорну.

— Примите его, Повелитель, — сказал он, — в залог всего остального, что должно быть возвращено вам. Но если я могу посоветовать, не используйте его — пока! Будьте осторожны!

— Когда ждешь и готовишься столько лет, не станешь торопиться и не будешь неосторожным, — ответил Арагорн.

— Не споткнитесь в конце дороги, — заметил Гэндальф. — И храните эту вещь в тайне. Вы и все остальные, стоящие здесь! Хоббит Перегрин ни в коем случае не должен знать о том, где находится этот камень. Зло при его посредстве может прийти вновь. Ибо, увы, он держал его и глядел в него, а вот этого не должно было случиться! Он не должен был притрагиваться к нему в Изенгарде, я должен был бы действовать там чуть быстрее. Но мой мозг был занят Саруманом, и поэтому я не сразу догадался о природе камня. Потом я устал, и, когда я лежал в задумчивости, сон овладел мной. Теперь я знаю!

— Да, не может быть сомнений, — согласился Арагорн. — Теперь мы знаем, как осуществлялась связь между Изенгардом и Мордором… Многое объяснилось.

— Странными силами обладают наши Враги и странной слабостью! — заметил Теоден. — Но уже давно было сказано: часто Зло вредит Злу.

— Это повторялось много раз, — сказал Гэндальф. — Но на этот раз нам удивительно повезло. Может, этот хоббит спас меня от грубой ошибки. Я раздумывал, не попробовать ли воспользоваться этим камнем самому. Если бы я сделал это, я был бы открыт перед ним. Я не готов к такому испытанию… Если я вообще буду когда-либо готов к нему. Но даже если бы у меня хватило сил отшатнуться, было бы губительно, если бы он просто увидел меня. Пока еще не пришло время открывать тайны.

— Я думаю, этот час приближается, — заметил Арагорн.

— Но пока еще не пришел, — повторил Гэндальф. — У него еще остается некоторое сомнение, которое мы должны использовать… Враг, это ясно, думает, что камень находится в Ортханке. И хоббит находится там же, а заставил его смотреть в стекло Саруман. Пройдет некоторое время, прежде чем его темный мозг поймет свою ошибку. Мы должны использовать это время. Мы были слишком медлительными. Нужно двигаться. И соседство с Изенгардом — не лучшее место для нашего отдыха. Я немедленно выезжаю вперед с Перегрином Тукком. Для него это лучше, чем лежать во тьме, в то время как остальные спят.

— Я возьму с собой Эомера и десять всадников, — сказал король. — Они выедут со мной на рассвете. Остальные могут отправиться с Арагорном когда угодно.

— Как хотите, — согласился Гэндальф. — Но постарайтесь как можно скорее добраться до убежища в холмах, до Хелмского ущелья.


В этот момент на них легла тень, внезапно закрывшая яркий лунный свет. Несколько всадников закричали, и, скорчившись, прикрыли руками голову, как бы спасаясь от удара сверху: слепой страх и смертоносный холод охватили их. Они взглянули вверх из-под ладоней. Большая крылатая тень пролетела под луной, как черное облако. Она повернула и полетела на Север, передвигаясь с большей скоростью, чем любой ветер в Средиземье. Звезды гасли за ней. Она улетела.

Всадники стояли, окаменев, Гэндальф же смотрел вверх, неподвижный, опустив руки, сжав кулаки.

— Назгул! — воскликнул он. — Посланник из Мордора. Буря приближается. Назгул пересек реку. Вперед! Ждать рассвета нельзя! Пусть быстрые не дожидаются медленных. В путь!

Он побежал, подзывая Обгоняющего Тень. Арагорн за ним. Подбежав к Пиппину, Гэндальф поднял его на руки.

— На этот раз ты поедешь со мной, — сказал он. — Обгоняющий Тень покажет всю свою быстроту.

И он побежал к тому месту, где спал. Здесь уже стоял наготове Обгоняющий Тень. Забросив на плечо маленький сверток, в котором находился весь его багаж, маг прыгнул на спину лошади. Арагорн поднял Пиппина, посадил его перед Гэндальфом и закутал в плащ и одеяло.

— Прощайте! Поезжайте за мной побыстрее! — воскликнул Гэндальф. — Вперед, Обгоняющий Тень!

Большой конь взмахнул головой. Его летящий хвост мелькнул в лунном свете. Он устремился вперед и исчез, как северный ветер с Гор.


— Прекрасная, спокойная ночь! — сказал Мерри Арагорну. — Кое-кому удивительно везет. Кое-кто не хочет спать, а хочет ехать с Гэндальфом — так все и получается. И это вместо того, чтобы самому превратиться в камень и стоять тут в знак предупреждения.

— А если бы не он, а вы подняли шар, что тогда? — спросил Арагорн. — Вы могли бы причинить больше неприятностей. Кто может сказать? Но боюсь, что сейчас вам предстоит ехать со мной. Немедленно. Идите и приготовьтесь; захватите и то, что оставил Пиппин. И побыстрее!


Обгоняющий Тень летел по равнине, не нуждаясь ни в подстегивании, ни в управлении. Прошло меньше часа, а они уже достигли брода через реку Изен и переправились. Перед ними серела Могила всадников.

Пиппин чувствовал себя лучше. Ему было тепло, а ветер, дующий в лицо, освежал. Он был с Гэндальфом. Ужас камня и отвратительной тени под луной ослабел, как будто все это происходило во сне. Он глубоко вздохнул.

— Я не знал, что вы ездите прямо на спине лошади, Гэндальф, — сказал он. — У вас нет ни седла, ни уздечки.

— Я обычно не езжу так, — ответил Гэндальф. — Но Обгоняющий Тень не признает упряжи. Он скачет сам, и этого достаточно. Его дело следить, чтобы всадник усидел на его спине.

— Быстро ли он скачет? — спросил Пиппин. — Его ход очень ровен.

— Он бежит сейчас быстрее любой лошади, — ответил Гэндальф, — но это не предел для него. Здесь местность немного поднимается и пересечений больше, чем у Реки. Но смотри, как приближаются Белые горы. Вон там, как черные точки, видны пики Трихирна. Вскоре мы достигнем разветвления дороги, откуда она идет в Хелмское ущелье, где два дня назад проходила битва.

Пиппин некоторое время молчал. Он слышал, как Гэндальф что-то тихонько напевает на разных языках. Наконец маг запел песню, которую Пиппин смог понять; несмотря на шум ветра в ушах, он расслышал несколько строк.

Высокие корабли и высокие короли —

Трижды три;

Что привело их из затонувшей земли

Через волны Моря?

Семь звезд, и семь камней,

И одно белое дерево.

— Что вы говорите, Гэндальф? — спросил Пиппин.

— Я просто вспоминал некоторые предания старины, — ответил маг. — Хоббиты, вероятно, забыли их, даже если и знали когда-то.

— Нет, не совсем забыли, — возразил Пиппин. — И у нас есть много своих, которые вас, возможно, не заинтересуют. Но этого я никогда не слышал. Что означают эти семь звезд и семь камней?

— Так говорится о палантирах королей древности, — ответил Гэндальф.

— А что это такое?

— Слово «палантир» расшифровывается и означает «Тот, что смотрит далеко». Камень Ортханка — один из них.

— Значит, он не сделан… не сделан… — Пиппин заколебался, — Врагом?

— Нет, — сказал Гэндальф. — И не Саруманом. Это не под силу ни ему, ни Саурону. Палантиры происходят из Эльдамара. Сделали их нолдоры. Сам Феанор, возможно, изобрел их так давно, что это время не может быть измерено годами. Но нет ничего, что Саурон не смог бы обратить во зло. Увы Саруману! В этом была причина его падения, как я сейчас понимаю. Для всех опасно пользоваться изобретениями, превосходящими наши возможности. Но он попытался это сделать. Глупец! Он хотел сохранить его в тайне и использовать лишь для себя. Он никогда не говорил о камне с членами Совета. Мы не задумывались о судьбе палантиров. Люди их совершенно забыли. Даже в Гондоре это была тайна, известная лишь немногим; в Арноре память о них сохранилась лишь в песнях Дунадана.

— Для чего использовали их люди древности? — поинтересовался Пиппин, обрадованный и удивленный готовностью, с которой маг отвечал на его вопросы.

— Чтобы видеть далеко и обмениваться мыслями друг с другом, — объяснил Гэндальф. — Благодаря им они долго объединяли и охраняли королевство Гондор. Они установили эти камни в Минас-Аноре, в Минас-Итиле и Ортханке, в кольце Изенгарда. Главный палантир находился в Звездном куполе в Осгилиате перед его разрушением. Три остальных были далеко на севере. В доме Элронда говорят, что они находились в Аннуминасе и на Амон-Суле, а камень Элендила был в башне Холмов, которая смотрит на Митланд в заливе Лун, где лежат большие корабли.

Каждый палантир мог отвечать другим, но все они были открыты для находящегося в Осгилиате. Похоже, что Ортханк выстоял в буре времени и сохранил свой палантир. Но один он лишь способен на то, чтобы видеть маленькие изображения далеких предметов и далеких дней. Несомненно, он был очень полезен Саруману, но похоже, что тот этим не удовлетворился. Он смотрел все дальше и дальше, пока не бросил свой взгляд на Барад-Дур. Здесь он и был пойман!

Кто знает, где погребены или затоплены камни Арнора и Гондора? Но по крайней мере одним из них овладел Саурон и приспособил для своих целей. Я думаю, что это камень Итила, потому что Саурон давно захватил Минас-Итил и обратил его во Зло. Теперь он называется Минас-Моргул.

Теперь легко понять, как был пойман и удержан блуждающий взгляд Сарумана, как его убеждали, а когда убеждение не действовало, заставляли. Укусивший был укушен сам, ястреб попал в когти к орлу, паук запутался в стальной паутине! Уже давно вынужден был он постоянно приходить к Камню для докладов и допросов, для получения приказов, и Камень Ортханка теперь так настроен на Барад-Дур, что всякий, взглянув в него, устремляет в него свой взгляд и разум. И как он притягивает к себе! Разве я не чувствовал этого? Даже сейчас сердце мое стремится к камню, мне хочется испытать свою волю, проверить, а смогу ли я устоять против него. Как хочется взглянуть на далекие моря и на времена прекрасного Телпериона, увидеть за работой Феанора, когда еще цвели белое и золотое древа! — Он вздохнул и замолчал.

— Я хотел бы знать это раньше, — сказал Пиппин. — Я не имел представления о том, что делаю.

— Нет, имел, — возразил Гэндальф. — Ведь ты знал, что поступаешь неправильно и глупо; и ты говорил себе об этом, но не смог справиться с собой. Я не рассказывал об этом раньше, потому что, только обдумав все случившееся, я все сам понял до конца. Но даже если бы я и рассказал раньше, это не уменьшило бы твоего желания, не увеличило бы твою волю к сопротивлению. Наоборот! Нет, нужно было обжечься сначала, чтобы научиться чему-то.

— Да, — согласился Пиппин. — Если бы передо мной положили все семь камней, я закрыл бы глаза и сунул руки в карманы.

— Хорошо! — сказал Гэндальф. — И если, только отвечая на твои вопросы, можно утихомирить твою любознательность, я проведу за этим занятием остаток своих дней. Что еще хочешь ты знать?

— Названия всех звезд, и всех живых существ, и всю историю Средиземья, и небес, и морей, — засмеялся Пиппин. — Конечно же! Зачем мне меньше? Но сегодня я не тороплюсь. В данный момент мне хочется лишь узнать о Черной тени. Я слышал, вы назвали ее «вестником Мордора». Кто это? Что он может делать в Изенгарде?

— Это Черный всадник на крыльях, назгул, — ответил Гэндальф. — Он должен был унести тебя в башню Тьмы.

— Но он не мог явиться за мной, — запинаясь, проговорил Пиппин. — Разве он не знает, что я…

— Конечно нет, — сказал Гэндальф. — От Барад-Дура до Ортханка по прямой больше двухсот лиг, и даже назгулу требуется несколько часов, чтобы пролететь это расстояние. Но Саруман, несомненно, заглядывал в камень, посылая в набег орков, и в Барад-Дуре известно больше его тайн, чем он думает. Вестник был послан, чтобы узнать, что он делает. А после случившегося сегодня ночью прилетит другой, и, я думаю, скоро. Так Саруман оказался зажатым в тисках, куда сам сунул руку. У него нет пленника, чтобы отправить его в Мордор. У него нет камня, он не может видеть и отвечать на вызовы. Саурон сочтет, что Саруман отпустил пленника и отказывается использовать камень. Саруману не поможет, если он расскажет вестнику всю правду. Потому что, хоть Изенгард и разрушен, Саруман благополучно сидит в Ортханке. Поэтому, хочет он или нет, он будет выглядеть мятежником. Он отверг мое предложение, а это был для него единственный выход. Что он будет делать в таком положении, не могу догадываться. У него хватит силы, пока он сидит в Ортханке, сопротивляться Девяти всадникам. Он может попытаться делать это. Он может попытаться захватить назгула или, по крайней мере, убить существо, на котором назгул летает по воздуху. В таком случае пусть Рохан бережет своих лошадей!

Но я не могу сказать, какие последствия это будет иметь для нас. Возможно, планы Врага будут нарушены или исполнение их задержится из-за его гнева на Сарумана. Возможно, он узнает, что я стоял на ступеньках Ортханка вместе с хоббитами. Или что жив потомок Эарендила и находится со мной. Если Змеиный Язык не введен в заблуждение оружием Рохана, он запомнил Арагорна и объявленный им титул. Этого я и опасаюсь. Итак, мы мчимся не от опасности, а в еще большую опасность. Каждый миг Обгоняющий Тень приближает нас к земле Тени, Перегрин Тукк.

Пиппин ничего не ответил, лишь плотнее завернулся в плащ, как будто ему неожиданно стало холодно.

— Смотри! — воскликнул Гэндальф. — Перед нами открываются долины Вестфолда. Вот та темная Тень — это вход в долину Глубокую. В том направлении лежит Агларонд и Сверкающие пещеры. Не спрашивай меня о них. Спроси Гимли, когда мы встретимся вновь, и впервые получишь ответ более длинный, чем тебе хочется. Ты сам не увидишь эти пещеры, по крайней мере сейчас. Скоро они будут далеко позади.

— Я думал, мы остановимся в ущелье Хелма! — удивился Пиппин. — Куда же мы направляемся?

— В Минас-Тирит, прежде чем его окружат волны войны.

— Ох! И как далеко он?

— Лиги и лиги! — ответил Гэндальф. — Это втрое дальше, чем жилище короля Теодена, которое находится более чем в ста милях к Востоку. Обгоняющему Тень придется бежать долго. Мы будем скакать до рассвета. Осталось несколько часов. Потом даже Обгоняющему Тень потребуется отдых. Надеюсь, мы отдохнем в Эдорасе. Спи, если можешь. Первые лучи дня мы увидим отразившимися от золотой крыши дома Эорла. А еще через два дня ты увидишь пурпурную тень горы Миндолуина и стены башни Дэнетора, белые в утреннем свете.

Вперед, Обгоняющий Тень! Беги, быстрейший, беги так, как ты никогда не бежал раньше. Мы приближаемся к земле, где ты вырос, где тебе знаком каждый камень. Беги! Надежда наша — в скорости!

Обгоняющий Тень поднял голову и громко закричал. Как будто труба прогремела над полем битвы. Затем он устремился вперед. Искры летели из-под его копыт, ночь отлетала назад.

Медленно засыпая, Пиппин испытывал довольно странное чувство: он и Гэндальф неподвижны, а земля поворачивается с шумом ветра у них под ногами.

Книга четвертая

Глава 1

Приручение Смеагола

— Ну, хозяин, попали мы в переделку, — сказал Сэм Гэмджи. Он понуро стоял рядом с Фродо и, наморщив лоб, вглядывался в сумрак.

Был третий вечер с того дня, как они бежали от Братства; они почти утратили счет часам, во время которых карабкались и пробирались среди голых склонов и скал Эмин-Муила, иногда возвращаясь, обнаружив, что дальше пути нет, иногда замечая, что шли по кругу и были в этом месте несколько часов назад. Но в целом они упрямо пробивались на Восток, держась как можно ближе ко внешнему краю этой необычной холмистой страны. И всякий раз оказывалось, что внешний край, крутой и высокий, совершенно непреодолим и хмуро смотрит на расстилающиеся далеко внизу равнины. За их неровными краями лежали серовато-синие болота, где ничего не двигалось и не было видно даже птицы.

Хоббиты стояли теперь на краю высокого утеса, голого и мрачного. Его подножие было окутано туманом; за ним тянулось неровное плоскогорье, над которым низко нависли быстро движущиеся облака. Холодный ветер дул с Востока. Ночь собиралась на бесформенных землях перед ними; болезненная зелень болот чередовалась с мрачными бурыми пятнами. Далеко по правую руку терялся в тени Андуин, прежде весело блестевший в лучах солнца. Но хоббиты не смотрели ни на Реку, ни на Гондор, ни на земли людей, где остались их друзья. Глаза их были устремлены на Юго-Восток, где в сгущающейся ночи виднелась темная черта, как далекая полоса дыма. Вновь и вновь крошечная красная искорка вспыхивала там, на краю земли и неба.

— Ну и дела! — сказал Сэм. — Единственное место на свете, на которое мы никогда не захотели бы взглянуть по доброй воле, — а ведь именно туда мы стараемся попасть! И никак не можем это сделать. Похоже, мы вообще выбрали неверный путь. Мы не можем спуститься, а если даже и спустимся, то окажемся в отвратительном болоте. Тьфу! Вы чувствуете этот запах? — Он принюхался.

— Да, — ответил Фродо не двигаясь; глаза его по-прежнему были устремлены на темную полосу и вспыхивающее там пламя. — Мордор! — тихо произнес он. — Если уж я должен идти туда, то хочу сделать это как можно быстрее и покончить с этим! — Он вздрогнул. Холодный ветер был полон запахами холодного гниения. — Ну, — сказал он, наконец отведя глаза, — как бы то ни было, нельзя торчать здесь всю ночь. Нужно найти укрытие и сделать привал; может, завтра мы и сыщем дорогу.

— Или послезавтра, или послепослезавтра, — пробормотал Сэм. — Или вообще никогда. Мы пришли неверным путем.

— Моя судьба — в том, чтобы идти в Тень, так что путь непременно найдется, — сказал Фродо. — Но что принесет он мне, добро или зло? Наша надежда — в том, как быстро мы будем продвигаться. Задержка лишь на руку Врагу. А мы уже три дня топчемся на месте. Неужели нас сковала воля Темной башни? Я все время ошибаюсь. Надо было давно расстаться с отрядом и идти на Юг по дороге к проходам в Мордор. А теперь нам уже не вернуться назад: весь восточный берег кишит орками. Каждый прошедший день — это потеря драгоценного времени. Я устал, Сэм. Я не знаю, что нам делать. Сколько пищи у нас осталось?

— Только… Как это называется?.. Только лембас, господин Фродо. Прекрасная еда. Но столько дней подряд… Когда я впервые его попробовал, то подумал, что в жизни ничего другого не захочу. А теперь хочу: кусок простого хлеба и кружку пива… или хоть полкружки! Я тащу с собой кухонную утварь, а что толку? Даже костер сложить не из чего. И нечего варить, нет даже травы!

Они повернули назад и спустились в каменную лощину. Заходящее солнце спряталось за тучи, быстро сгущалась ночь. Всю ночь они провели в убежище среди высоких выветренных скал, ворочаясь от холода с боку на бок. Но здесь они, по крайней мере, были защищены от восточного ветра.

— Вы видели его снова, господин Фродо? — спросил Сэм наутро, пока они сидели, дрожа от сырости, и жевали куски лембаса.

— Нет, — ответил Фродо. — Я ничего не слышал и не видел уже две ночи.

— А я видел, — сказал Сэм. — Брр! Как мне надоели эти глаза! Но может, мы наконец сбили со следа этого мерзкого слизняка. Голлум! Я этот Голлум ему в глотку затолкаю, дайте только дотянуться!

— Надеюсь, тебе не придется, — сказал Фродо. — Не понимаю, как он находит наш след. Может, он действительно потерял его? На этой сухой земле следов почти не остается, да и запаха тоже.

— Будем надеяться, — согласился Сэм. — Хочется избавиться от него по-хорошему.

— Мне тоже, — кивнул Фродо. — Но не он — моя главная забота. Я хочу сойти с этих холмов! Я их ненавижу. Чувствую себя голым среди них: между мной и Тенью — только мертвые равнины. А в этой Тени — Око. Идем! Сегодня мы обязательно должны спуститься!

Но вот прошел полдень и стал надвигаться вечер, а хоббиты по-прежнему блуждали среди скал и не находили выхода.

Иногда в тишине этой дикой страны им чудились за спиной слабые звуки: падение камня, еле слышный шаг плоской ноги, ступившей на скалу. Когда они останавливались и прислушивались, не было слышно ничего, кроме ветра. Но даже этот звук напоминал им дыхание, со свистом вырывающееся сквозь острые зубы.

Весь день они двигались вдоль внешнего хребта Эмин-Муила. Тот постепенно отклонялся к Северу, и вдоль его края теперь тянулась широкая неровная полоса изломанных и выветренных скал. Время от времени ее пересекали ущелья, круто обрывавшиеся в неведомую глубину. Чтобы отыскать проход между этими утесами, встречавшимися на пути все чаще, Фродо и Сэм вынуждены были мало-помалу уклоняться влево, подальше от края обрыва, и не заметили, что на протяжении нескольких последних миль местность постепенно понижалась.

Наконец они остановились. Хребет резко поворачивал на Север, где его прорезало глубокое ущелье. На дальней стороне ущелья он снова взмывал ввысь на много саженей — гигантский серый утес, как будто обрезанный ударом ножа. Идти дальше было нельзя, надо было сворачивать на Запад или на Восток. Но путь на Запад сулил только новую задержку: так они возвратились бы в самое сердце холмов. Восточный же путь вел к обрыву внешнего края.

— Ничего не остается, как спуститься в это ущелье, Сэм, — сказал Фродо. — Посмотрим, куда оно ведет!

— Готов поклясться, что ни к чему хорошему! — заметил Сэм.

Ущелье было длиннее и глубже, чем казалось. Спустившись немного, хоббиты увидели несколько скрюченных изможденных деревьев — первые деревья, попавшиеся им за последние дни: по большей части березы, иногда лиственницы. Большинство деревьев иссохло на восточном ветру до самой сердцевины. Когда-то, во дни не столь суровые, в ущелье этом были заросли, но теперь уже через пятьдесят ярдов деревья кончились, хотя старые пни торчали до самого подножия утеса. Дно ущелья, тянувшееся вдоль старого скального разлома, было усеяно битым камнем. Когда хоббиты добрались до его конца, Фродо наклонился и заглянул через край обрыва.

— Смотри-ка! — сказал он. — Мы, должно быть, глубоко спустились! Похоже, здесь обрыв гораздо ниже, и по нему легче сойти на равнину.

Сэм опустился на колени и неохотно уставился за край. Потом он взглянул на высящуюся слева от них стену.

— Легче, — проворчал он. — Конечно, спускаться вообще легче, чем подниматься. Если не умеешь летать, можно спрыгнуть!

— Да, но прыгать высоковато, — возразил Фродо. — Около… — Он прикинул на глаз расстояние. — Около восемнадцати саженей, по-моему. Не больше.

— Больше чем достаточно! — заявил Сэм. — Уф! Как я ненавижу смотреть с высоты! Правда, лучше просто смотреть, чем спускаться.

— Все равно, — сказал Фродо, — я думаю, мы должны спуститься здесь. Смотри — скала здесь совсем другая, чем несколько миль назад. Она вся растрескалась и обветрилась.

Внешняя стена здесь и правда была не такой крутой. Она напоминала вал или крепостную стену с большими щелями и длинными уступами шириной со ступеньку лестницы.

— Если мы хотим попробовать спуститься, лучше начинать немедленно. Уже темнеет. Кажется, надвигается буря.

Длинная полоса Гор на Востоке скрылась в глубокой мгле, уже достигшей западных отрогов. Ветер донес отдаленные раскаты грома. Фродо втянул носом ветер и с сомнением посмотрел на небо. Он потуже затянул пояс поверх плаща и закрепил на спине большую котомку. Потом подошел к краю обрыва.

— Сейчас попробуем, — сказал он.

— Очень хорошо! — угрюмо сказал Сэм. — Но я пойду первым.

— Ты? — спросил Фродо. — Тебе что, понравилось спускаться?

— Ничего подобного. Но когда спускаешься, можно соскользнуть. Не хочу упасть на вас и столкнуть вниз. Зачем умирать двоим вместо одного?

И прежде чем Фродо смог его остановить, он сел, свесил ноги с обрыва, повернулся и повис, отыскивая опору. Похоже, за всю свою жизнь он еще ни разу не поступал так безрассудно.

— Нет, нет! Сэм, старый осел! — закричал Фродо. — Ты убьешься! Ты даже не посмотрел, что тебя ожидает. Вернись! — Он схватил Сэма под мышки и втянул наверх. — Подожди немного и потерпи! — сказал он. Потом лег на землю и наклонился над краем обрыва. Но свет быстро тускнел, хотя солнце еще не село. — Думаю, мы сможем это проделать, — сказал он наконец. — Я, во всяком случае, попытаюсь, а если ты хочешь тоже попробовать, то иди за мной и будь осторожней.

— Не знаю, почему вы так уверены, — сказал Сэм. — В этом свете вы не можете видеть до дна. А что, если вы не найдете опоры?

— Вернусь обратно, наверное, — ответил Фродо.

— Легко сказать, — возразил Сэм. — Лучше подождать до утра. Тогда будет светлее.

— Нет! Я больше не могу ждать! — воскликнул Фродо с неожиданной горячностью. — Каждый час, каждая минута на счету. Я должен обязательно попробовать. Оставайся наверху и жди, пока я не вернусь или не позову.

Крепко ухватившись за край обрыва, он опустился и, когда его руки вытянулись на полную длину, ногами нащупал опору.

— Вот и первая ступенька! — сообщил он. — Кстати, этот уступ расширяется вправо. Я могу стоять здесь, ни за что не держась. Я… — И голос его оборвался.

Тьма обрушилась с Востока и поглотила небо. Прямо над головой сухо затрещал гром. Молнии опалили холмы. Налетел порыв свирепого ветра, и вместе с ним, смешиваясь с его ревом, донесся высокий резкий крик.

Хоббиты слышали такой крик, когда бежали из Хоббитона, и даже там, в лесах Удела, он оледенил им кровь. Здесь же, в пустыне, он был много ужасней: он резал их холодными ножами страха и отчаяния, останавливая сердце и дыхание. Сэм упал ниц. Фродо невольно прикрыл руками голову и зажал уши. Он покачнулся, соскользнул и с криком покатился вниз.

Сэм услышал этот вопль и с усилием подполз к краю обрыва.

— Хозяин, хозяин! — звал он. — Хозяин!

Ответа не было. Сэм весь дрожал, но, собравшись с силами, снова закричал:

— Хозяин!

Ветер, казалось, загонял его слова обратно в глотку, но тут донесся слабый ответный крик:

— Все в порядке! Я здесь. Но я ничего не вижу.

Фродо отвечал слабым голосом. Он был совсем недалеко. Соскользнув, он не упал вниз, а ударился ногами о широкий выступ в нескольких ярдах ниже. К счастью, ветер с силой прижал его к скале. Фродо устроился устойчивей и прижался лицом к холодному камню. Но то ли тьма сгустилась окончательно, то ли его глаза утратили способность видеть. Все вокруг было черно. Он подумал было, что совсем ослеп.

— Назад! Возвращайтесь назад! — услышал он из черноты наверху голос Сэма.

— Не могу, — ответил он. — Я ничего не вижу. Не могу найти никакой опоры. Я еще не могу двигаться.

— Что мне делать, господин Фродо? Что же мне делать? — кричал Сэм, свесив голову с обрыва. Почему же его хозяин ничего не видит? Конечно, сумерки уже сгустились, но еще не совсем стемнело. Сэм видел внизу Фродо — серую одинокую фигурку, прижавшуюся к скале. Но он был слишком далеко, дотянуться было невозможно.

Снова громыхнул гром. Дождь слепящим занавесом обрушился на утес — смертельно холодный, смешанный с градом.

— Я спускаюсь к вам! — крикнул Сэм, сам не понимая, чем может помочь хозяину.

— Нет, нет! Подожди! — отозвался Фродо, уже более уверенным голосом. — Мне получше. Подожди! Ты ничего не сможешь сделать без веревки.

— Веревка! — взволнованно вскричал Сэм. — Стоило бы повесить меня на ней в назидание всем глупцам. Ты простофиля, Сэм Гэмджи, прав был Старик, когда твердил тебе это! Веревка!

— Перестань болтать! — воскликнул Фродо, вновь обретя способность раздражаться. — Ну тебя с твоим стариком! Если хочешь сказать, что у тебя есть веревка в кармане, так доставай ее!

— Да, господин Фродо, она у меня в мешке. Я пронес ее сотни миль и умудрился о ней совсем забыть.

— Тогда пошевеливайся!

Сэм быстро развязал мешок и начал рыться в нем. На дне действительно оказался сверток серебряно-серой веревки из Лориэна. Сэм бросил конец ее своему хозяину. Тьма, казалось, начала отступать от глаз Фродо, зрение возвращалось. Он увидел свисающий сверху конец веревки, и ему показалось, что он слегка светился серебряным свечением. Теперь, когда во тьме обнаружилась точка, на которой он мог сосредоточить свой взгляд, Фродо почувствовал, что головокружение ослабло. Обвязав веревку вокруг талии, он ухватился за нее руками.

Сэм шагнул назад и уперся ногами в пень, торчавший в ярде от обрыва. То подтягиваясь, то карабкаясь, Фродо поднялся наверх и растянулся на земле.

Гром гремел, по-прежнему тяжело падал дождь. Хоббиты отползли назад в ущелье… Но и здесь они не нашли убежища. По дну ущелья побежали ручейки. Вскоре они превратились в пенный поток, переливающийся через край обрыва, как из гигантского водосточного желоба.

— Меня там смыло бы вниз, — заметил Фродо. — Какое счастье, что у тебя оказалась веревка!

— Надо было раньше о ней подумать, — проворчал Сэм. — Помните, как нам в лодку положили веревку, когда мы отправлялись, еще там, в эльфийской стране? Я спрятал моток в свой мешок. Мне кажется, это было годы назад. «Она поможет во многих нуждах» — так он сказал… Халдир или кто-то другой из эльфов. И сказал правду.

— Жаль, что я не догадался тоже захватить веревку, — сказал Фродо, — но я покинул отряд в такой спешке и смятении. Если бы у нас была достаточно длинная веревка, мы смогли бы спуститься с ее помощью. Может, и этой хватит, а, Сэм?

Сэм измерил веревку руками.

— Пять, десять, двадцать, тридцать, да, тридцать локтей, — сказал он.

— Кто бы мог подумать! — воскликнул Фродо.

— Эльфы — удивительный народ, — ответил Сэм. — Веревка кажется тонкой, но она очень прочная. И нежная, как молоко. Легкая, как свет! Удивительный народ!

— Тридцать локтей, — размышлял Фродо. — Думаю, этого достаточно. Если до наступления ночи буря кончится, я попробую.

— Дождь скоро кончится, — сказал Сэм, — но не стоит снова рисковать в сумерках, господин Фродо! И не забудьте про крик, который донес к нам ветер. Похоже на Черного всадника, но донесся он сверху, как будто Всадники научились летать. Лучше дождаться утра в этом ущелье.

— А я думаю, что и так задержался слишком долго на этом обрыве, под взглядом Тьмы, — возразил Фродо.

С этими словами он встал и снова подошел к краю ущелья. Он посмотрел вверх. На Востоке небо расчистилось. Буря сместилась к Эмин-Муилу, затем ударила громом и молнией по долине Андуина и обрушила тьму на Минас-Тирит. Затем, опускаясь над Горами и пробираясь между вершинами, она медленно прокатилась над Гондором и окраинами Рохана, и далеко на равнине всадники Рохана, скачущие на Запад, увидели темные тучи. Но здесь, над пустыней и болотами, вновь открылось глубокое синее небо, появилось несколько бледных звезд, как маленькие белые прорехи в балдахине над полумесяцем луны.

— Как хорошо снова видеть! — сказал Фродо, глубоко дыша. — Знаешь, я даже подумал, что ослеп — от молнии или чего-то похуже. Я ничего не видел, совсем ничего, пока не появилась твоя веревка. Мне показалось, что она светится.

— Как серебро в темноте, — согласился Сэм. — Никогда не замечал раньше. А впрочем, я и не доставал веревку с тех пор, как сунул ее в мешок. Но если вы хотите спускаться, господин Фродо, как же вы собираетесь ее использовать? Тридцать локтей. Это около восемнадцати саженей. И примерно столько же — до дна обрыва.

Фродо немного подумал.

— Привяжи ее к пню, Сэм, — велел он. — Потом можешь исполнить свое желание и спуститься первым. Я тебя спущу. Тебе нужно будет лишь придерживаться за скалу руками и ногами. Хотя, если ты будешь опираться на выступы и давать мне передышку, будет еще лучше. Когда ты спустишься, я последую за тобой. Я уже пришел в себя.

— Отлично, — сказал Сэм. — Если так нужно, пусть уж скорее все окончится!

Он взял веревку и прикрепил ее к пню у обрыва, а другой конец обвязал вокруг пояса. Затем он неохотно повернулся и приготовился вторично спуститься с обрыва.

Все оказалось гораздо легче, чем он ожидал. Веревка словно придала ему уверенности, хотя он и зажмурился, в первый раз взглянув себе под ноги. Одно место оказалось трудным для спуска: тут не было никакого выступа, а скала становилась почти отвесной. Здесь Сэм сорвался, повиснув на серебряной веревке. Но Фродо медленно и ровно опускал его, пока Сэм не нашел опору вновь. Сэм больше всего боялся, что веревка кончится, когда он будет еще высоко. Но когда он оказался на дне и крикнул: «Я уже внизу!» — в руках у Фродо оставался еще довольно длинный конец. Голос Сэма доносился отчетливо, но видеть его самого Фродо не мог — серый эльфийский плащ скрывал его в сумерках.

Сам Фродо спускался несколько дольше. Он прочно обвязал веревку вокруг талии и укоротил ее, чтобы она удерживала его, пока он не достигнет земли. Он не хотел рисковать падением и не совсем разделял веру Сэма в прочность тонкой нити. В двух местах ему пришлось полностью полагаться на веревку: это были гладкие ровные поверхности, где даже сильным пальцам хоббита не было за что уцепиться. Но наконец он тоже спустился.

— Хорошо! — воскликнул он. — Одно дело уже сделано! Мы выбрались из Эмин-Муила! Каким же будет следующий шаг? Может, скоро мы пожалеем, что под ногами нет прочной твердой скалы?

Но Сэм не ответил, он смотрел на обрыв.

— Простофиля! — сказал он. — Балда! Моя прекрасная веревка! Она привязана к пню, а мы на дне. Отличную лестницу мы оставили для этого крадущегося Голлума. Проще было бы оставить указатель: мы прошли вон туда!

— Если можешь придумать способ, как нам обоим спуститься и захватить с собой веревку, можешь назвать меня простофилей или любым другим словечком своего Старика, — сказал Фродо. — Возвращайся и отвяжи веревку, уж если так хочешь.

Сэм почесал в затылке.

— Нет, не могу ничего придумать, — признался он. — А все-таки не хочется мне оставлять ее! — Он взял конец веревки и слегка потянул. — Трудно расставаться с тем, что принесено из страны эльфов. Может, сама Галадриэль ее сплела. Галадриэль! — задумчиво повторил он, покачивая головой. Потом посмотрел вверх и еще раз дернул веревку на прощание.

К полнейшему удивлению обоих хоббитов, веревка поддалась. Сэм упал, а длинная серебристая нить плавно соскользнула сверху и опустилась на него. Фродо засмеялся.

— Кто привязывал веревку? — спросил он. — Подумать только, я доверил свой вес этому узлу!

Но Сэм не смеялся.

— Может, я не очень хорошо спускаюсь, — сказал он обиженным тоном, — но насчет веревок и узлов я кое-что понимаю. Можно сказать, это у нас семейное. Мой дед, а за ним дядя Энди — старший брат старика, — они много лет держали веревочную мастерскую у Тайфилда. И вряд ли кто в Уделе или где угодно мог завязать веревку покрепче, чем я завязывал эту вокруг пня.

— Значит, веревка разорвалась — перетерлась об острый край, наверное, — предположил Фродо.

— Держу пари, что нет! — сказал Сэм с еще большей обидой. Он наклонился и осмотрел концы. — Ни одной прядки не порвано.

— Тогда, боюсь, виноват все же узел, — вздохнул Фродо.

Сэм покачал головой и не ответил. Он задумчиво пропускал веревку сквозь пальцы.

— Можете думать, что хотите, господин Фродо, — проговорил он наконец, — а я считаю, что веревка пришла сама — когда я ее позвал…

Он свернул веревку и тщательно упаковал ее в мешок.

— Она действительно пришла, и это самое главное, — сказал Фродо, — а теперь нужно думать о следующем шаге. Скоро ночь. Как прекрасны эти звезды!

— Они веселят сердце, — ответил Сэм, тоже глядя вверх. — Какие-то эльфийские. И луна растет. Мы не видели ее две ночи из-за облаков. А теперь она уже дает достаточно света.

— Да, — согласился Фродо, — но полнолуние будет только через несколько дней. Не думаю я, что сейчас лунного света достанет для перехода через болота.

И они двинулись в путь под покровом сгущающейся ночи. Спустя немного времени Сэм обернулся и окинул взглядом пройденный путь. Вход в ущелье чернел на тусклом фоне скалы.

— Хорошо, что у нас оказалась с собой веревка эльфов, — заметил он. — Мы немного собьем с толку этого слизняка. Пусть попробует своими противными плоскими лапами эти уступы.

Они направились в сторону от утеса, пробираясь между грудами булыжников и обломков скал, влажных и скользких от дождя. Местность продолжала резко понижаться. Пройдя еще немного, хоббиты остановились — перед ними внезапно разверзлась глубокая расщелина. Она была не очень широка, но все же перепрыгнуть через нее в тусклом свете было трудно. В глубине расщелины журчала вода. Провал тянулся в сторону обрыва и преграждал хоббитам путь — по крайней мере до рассвета.

— Может, лучше попробовать пройти на Юг вдоль линии утесов? — предложил Сэм. — Вдруг найдем какое-нибудь убежище или даже пещеру?

— Давай, — согласился Фродо. — Я устал и не могу больше брести по камням в темноте, хотя мне и ненавистна эта задержка. Я хотел бы, чтобы передо мной лежала ровная дорога! Тогда я мог бы идти, пока несут ноги.

У подножия Эмин-Муила идти было не легче. Сэм не смог найти никакого убежища: лишь голые скалы лепились к обрыву, который в этом месте был гораздо выше и круче. В конце концов, совершенно измученные, они упали на землю под защитой большого камня, лежащего недалеко от основания большого утеса. Некоторое время они угрюмо сидели рядом, безуспешно пытаясь бороться со сном. Яркая луна озаряла поверхность скал и крутой обрыв, превращая тьму в холодный полусвет, испещренный длинными тенями.

— Ладно! — сказал Фродо, вставая и плотно запахивая плащ. — Поспи немного, Сэм. Возьми мое одеяло. Я покараулю. — Неожиданно он насторожился и, наклонившись, схватил Сэма за руки. — Что это? — прошептал он. — Смотри на утес!

Сэм взглянул и резко выдохнул сквозь зубы.

— Это он! — воскликнул он. — Голлум! Гадюки и змеи! Подумать только: я еще надеялся сбить его со следа! Вы только посмотрите на него! Мерзкий паук!

Вниз по поверхности обрыва, крутой и такой гладкой в бледном лунном свете, карабкалась, растопырив руки и ноги, маленькая черная фигурка. Может быть, ее мягкие липкие лапы находили опору там, где даже хоббит ничего не увидел бы и не нащупал. Она двигалась по стене ровно и размеренно, как большое насекомое, и спускалась головой вперед, будто вынюхивая путь. Время от времени она медленно поднимала голову, поворачивая ее на длинной тощей шее, и хоббиты видели блеск двух маленьких бледно светившихся глаз. На мгновение они устремлялись на луну и тут же снова закрывались.

— Как вы думаете, он может нас увидеть? — спросил Сэм.

— Не знаю, — спокойно ответил Фродо, — но думаю, что нет. Трудно разглядеть эти эльфийские плащи: я не вижу тебя в тени в нескольких шагах. И я слышал, что Голлум не выносит света солнца и луны.

— Тогда зачем же он сейчас спускается?

— Тише, Сэм! — одернул его Фродо. — Вдруг он нас чует? Кажется, слух у него не менее острый, чем у эльфов. Может, он услышал наши голоса. Мы недавно здесь кричали, да и минуту назад говорили слишком громко.

— Ну, он мне надоел, — заявил Сэм. — Уж слишком часто стал появляться. Пора с ним потолковать.

Надвинув серый капюшон на лицо, Сэм тихонько стал подбираться к утесу.

— Осторожно! — прошептал Фродо, идя за ним. — Не вспугни его! Он гораздо опаснее, чем кажется.

Черная ползущая фигура проделала уже три четверти пути вниз, и не больше пяти — десяти футов отделяло ее от подножия утеса. Скорчившись в тени большого камня, хоббиты следили за ней. Голлума, казалось, что-то встревожило. Хоббиты слышали его фырканье и резкий свист дыхания. Он поднял голову. Потом двинулся дальше. Теперь им был слышен его хриплый, свистящий голос:

— Ах, с-с-с! Осторожно, моя прелесть! Тише едешь — дальше будешь! Не нужно рисковать нашей шеей, моя прелесть. Нет, прелесть моя, Голлум! — Он снова поднял голову, взглянул на луну и быстро закрыл глаза. — Противный, противный свет… С-с-с… Он шпионит за нами, моя прелесть… Он делает больно нашим глазам.

Теперь он опустился еще ниже, и свист его стал резче и яснее.

— Где оно, где оно, мое сокровище… Сокровище мое? Наше, наше оно, мы хотим его. Воры, воры, грязные маленькие воры! И куда они подевались с моим сокровищем? Будь они прокляты! Мы их ненавидим!

— Похоже, он не знает, где мы, — прошептал Сэм. — А что такое сокровище? Неужели он имеет в виду…

— Тс-с-с! — выдохнул Фродо. — Он уже слишком близко и может услышать даже шепот.

Действительно, Голлум вдруг остановился и завертел головой, будто прислушиваясь. Его бледные глаза были полузакрыты. Сэм сдерживался, но крепко сжимал кулаки. Глаза его, полные гнева и отвращения, следили за жалким созданием, которое снова начало двигаться, по-прежнему шепча и свистя.

Наконец он оказался не более чем в дюжине футов от земли, как раз над головами хоббитов. Здесь скала была совершенно крутой, и даже Голлум не смог найти опоры. Он, казалось, старался повернуться ногами вниз, как вдруг соскользнул и упал с коротким резким криком. Падая, он подогнул под себя руки и ноги, как паук, оборвавшийся со своей ниточки.

Сэм мгновенно выскочил из убежища и в два прыжка оказался у основания утеса. И прежде чем Голлум смог встать, Сэм уже сидел на нем верхом. Но тут же выяснилось, что с Голлумом, даже захваченным врасплох, не так-то легко справиться. Не успел Сэм толком ухватиться, как длинные руки и ноги сжали его в мягком, но невероятно сильном объятии, холодные и влажные на ощупь пальцы потянулись к его горлу, а острые зубы впились в плечо. Сэму оставалось только ударить противника в лицо своей круглой твердой головой. Голлум зашипел, сплюнул, но не выпустил его.

Дела Сэма были бы плохи, если бы он был один. Но подбежал Фродо, вытаскивая из ножен Жало. Левой рукой он отвел назад голову Голлума за тонкие прямые волосы, вытянув его длинную шею и заставляя взглянуть бледными злобными глазами в небо.

— Голлум! — сказал он. — Это Жало. Ты его видел уже однажды. Отпусти, или почувствуешь его укус. Я перережу тебе горло.

Голлум разжал руки и ноги и обвис, как сморщенная тряпка. Сэм встал, ощупывая плечо. Глаза его гневно горели, но он не мог отомстить за себя — его жалкий враг лежал на земле и хныкал.

— Не бейте нас! Не позволяйте им бить нас, моя прелесть. Они не обидят нас, хорошие маленькие хоббиты! Мы не делали им ничего плохого, а они прыгнули на нас, как кошка на бедную мышку, да, моя прелесть. А мы так одиноки, Голлум. Мы будем хорошими с ними, очень хорошими, если они будут с нами добры, да, да!

— Ну что же с ним делать? — спросил Сэм. — Может, свяжем, чтобы он не мог за нами шпионить?

— Но это убьет нас, убьет нас, — захныкал Голлум. — Жестокие маленькие хоббиты! Связать нас в этой холодной жестокой земле и оставить нас, Голлум, Голлум…

Слезы потекли по его лицу.

— Нет, — сказал Фродо. — Если мы должны убить его, то нужно убить сразу. Но мы не можем этого сделать. Бедняга! Он не причинил нам вреда.

— Просто не успел, — проворчал Сэм, потирая плечо. — Он хотел задушить нас во сне.

— Но он же этого не сделал, — возразил Фродо.

Голлум лежал неподвижно, даже перестал хныкать. Сэм сердито смотрел на него.

Фродо показалось, что он слышит, очень отчетливо, но как бы издалека, голоса из своего прошлого.

«Какая жалость, что Бильбо не убил эту подлую тварь, когда у него была возможность!»

«Жалость! Да, жалость остановила его руку. Жалость и милосердие. Без нужды убивать нельзя».

«Но Голлума мне совсем не жаль. Он заслуживает смерти».

«А сколько умерших заслуживали жизни. Можешь ты вернуть ее им? В таком случае не торопись осуждать никого на смерть. Ибо даже мудрейший не может предвидеть все».

— Хорошо! — ответил он громко, опуская меч. — Я по-прежнему боюсь. И все же я не трону это создание. Потому что теперь, увидев его, я его пожалел.

Сэм удивленно посмотрел на своего хозяина, который, казалось, разговаривал с кем-то отсутствующим. Голлум поднял голову.

— Да, мы жалки, моя прелесть, — захныкал он. — Жалки и несчастны! Хоббиты не убьют нас, хорошие хоббиты!

— Нет, не убьем, — хмыкнул Фродо. — Но мы и не позволим тебе уйти. Ты полон злобы и вреда, Голлум. Ты пойдешь с нами, и мы за тобой присмотрим. Но и ты должен помочь нам. Одно доброе дело влечет за собой другое.

— Да, да, — обрадовался Голлум, садясь. — Хорошие хоббиты! Мы пойдем с ними. Найдем для них безопасные дороги в темноте, да, найдем. А куда они идут, интересно нам…

Он посмотрел на них, и на мгновение в его глазах слабо блеснул хитрый огонек.

Сэм нахмурился. Но он, по-видимому, понял, что хозяин уже принял решение, и переубедить его не удастся. К тому же Фродо еще не дал ответа.

Фродо посмотрел Голлуму прямо в глаза. Тот отвернулся.

— Ты сам знаешь, Смеагол, — сказал Фродо спокойно и строго. — Мы идем в Мордор. И я считаю, что ты знаешь туда дорогу.

— Ах! С-с-с-с! — прошипел Голлум, зажимая уши руками, как будто это название причиняло ему боль. — Мы догадывались, да, мы догадывались, — прошептал он, — и мы не хотим, чтобы они шли туда. Нет, моя прелесть, нет, хорошие хоббиты. Угли, угли, и пыль, и жажда; и ямы, ямы, ямы и орки, тысячи орков. Хорошие хоббиты не должны… с-с-с… идти в такое место.

— Значит, ты был там? — настаивал Фродо. — И ушел оттуда?

— Да. Да. Нет! — воскликнул Голлум. — Однажды, совсем случайно, верно, моя прелесть? Да, случайно. Но мы не хотим возвращаться туда, нет, нет! — Неожиданно его голос изменился, он всхлипнул и заговорил, обращаясь к кому-то другому: — Оставьте же меня, Голлум! Мне больно. О, мои бедные, бедные руки, Голлум! Мы не хотим возвращаться. Я не могу найти его. Я устал. Мы не можем его найти, не можем нигде. Голлум, Голлум. Они никогда не спят. Гномы, люди, эльфы, ужасные эльфы с горящими глазами. Я не могу его найти. Ах! — Он вскочил и погрозил Востоку кулаком. — Мы не хотим! — выкрикнул он. — Не для тебя! — Затем снова упал. — Голлум, Голлум, — заскулил он, прижимаясь лицом к земле. — И не смотри на нас! Уйди! Спи!

— Он не уснет и не уйдет по твоему приказу, Смеагол, — сказал Фродо. — Но если ты действительно хочешь освободиться от него, ты должен помочь мне. А это означает, что нужно найти к нему дорогу. Но тебе не придется идти всю дорогу, ты можешь остаться у ворот в его землю.

Голлум сел и посмотрел на Фродо из-под век.

— Он повсюду, — хихикнул он. — Везде и повсюду. Орки схватят вас. К востоку от Реки легко встретить орка. Не просите Смеагола. Бедный, бедный Смеагол, он ушел давным-давно. У него отобрали его сокровище, и он потерялся.

— Может, мы найдем его, если ты пойдешь с нами, — сказал Фродо.

— Нет, нет, никогда! Он потерял свое сокровище, — повторил Голлум.

— Вставай! — велел Фродо.

Голлум встал и попятился к обрыву.

— Ну! — сказал Фродо. — Когда тебе легче идти: днем или ночью? Мы устали. Но если ты выберешь ночь, мы пойдем ночью.

— От ярких огней наши глаза болят, — захныкал Голлум. — Не под Желтым Лицом, нет. Оно скоро зайдет за холмы, да. Вначале немного отдохните, хорошие хоббиты!

— Тогда садись, — приказал Фродо, — и не двигайся.

Хоббиты сели рядом с ним с обеих сторон и прижались спинами к каменной стене, вытянув ноги. Договариваться не потребовалось: они знали, что сейчас не должны спать. Медленно заходила луна. С холмов наползли тени, и вокруг стало темно. Ярко загорелись над головой звезды. Никто не шевелился. Голлум сидел подогнув ноги, упираясь подбородком в колени, его плоские ладони и ступни прижимались к земле, глаза были закрыты… Но он казался настороженным: он о чем-то думал или к чему-то прислушивался.

Фродо посмотрел на Сэма. Взгляды их встретились, и они поняли друг друга без слов. Они расслабились, откинувшись назад и закрыв глаза. Скоро послышались звуки их ровного дыхания. Руки Голлума слегка дернулись. И едва заметно голова его повернулась налево и направо, открылся один глаз, потом другой. Хоббиты не шевельнулись.

Неожиданно, с поразительным проворством и скоростью, Голлум прыгнул в темноту, как кузнечик или лягушка. Но Фродо и Сэм ожидали этого. Сэм в тот же миг прыгнул на беглеца, а Фродо схватил его сзади за ноги.

— Вот теперь пригодится твоя веревка, Сэм, — сказал Фродо.

Сэм достал веревку.

— И куда же вы собрались в этой холодной и жестокой земле, господин Голлум? — усмехнулся он. — Просто удивительно! Должно быть, на поиски своих друзей, орков? Ты — низкий, мерзкий предатель. Этой веревке — место на твоей шее!

Голлум лежал спокойно и не пытался бежать. Он не ответил Сэму, лишь бросил на него быстрый взгляд.

— Все, что нам нужно, — это как-то удержать его, — сказал Фродо. — Мы хотим, чтобы он шел, поэтому связывать ему ноги нельзя. И руки тоже: он ими пользуется как будто не реже ног. Привяжи веревку к его лодыжке, а другой конец держи крепче.

Он стоял над Голлумом, пока Сэм завязывал узел. Результат удивил их обоих. Голлум начал кричать тонким пронзительным голосом, очень неприятным. Он корчился, стараясь дотянуться ртом до лодыжки и перекусить веревку.

Наконец Фродо поверил, что тот действительно испытывает боль. Но едва ли боль причинял сам узел. Фродо осмотрел его: узел оказался довольно свободный. Сэм был жесток лишь на словах.

— В чем дело? — спросил Фродо. — Раз ты пытаешься убежать, тебя приходится связывать. Но мы не хотим причинять тебе боль.

— Нам больно, нам больно, — стонал Голлум. — Она кусает нас, морозит! Эльфы, будь они прокляты, сделали ее! Плохие хоббиты, жестокие хоббиты! Поэтому мы и старались убежать, только поэтому, моя прелесть. Мы догадались, что они жестокие хоббиты. Они гостили у эльфов с горящими глазами. Снимите с меня это! Нам больно.

— Нет, не сниму, — сказал Фродо. — Пока… — он помолчал в задумчивости, — пока ты не дашь обещание, которому я мог бы поверить.

— Мы поклянемся делать то, что он хочет, да, да, — умолял Голлум, по-прежнему корчась и хватаясь за лодыжку. — Нам больно!

— Поклянешься? — спросил Фродо.

— Смеагол, — неожиданно ясным голосом произнес Голлум, широко раскрыв глаза и глядя на Фродо странным взглядом. — Смеагол поклянется на сокровище.

Фродо отшатнулся и снова удивил Сэма своими словами и строгим голосом.

— На сокровище? А сможешь ли ты? Подумай. «Единое — всех их собрать, в цепь зловещую всех их связать…» К этому ты стремишься, Смеагол? Оно коварнее, чем ты думаешь. Оно может исказить твои слова. Берегись!

Голлум повторял:

— На сокровище! На сокровище!

— И в чем ты поклянешься? — спросил Фродо.

— Быть очень, очень хорошим, — сказал Голлум. Потом подполз к ногам Фродо и распростерся перед ним, хрипло шепча; по его телу пробежала дрожь, как будто каждое слово до самых костей пронизало его страхом, — Смеагол поклянется никогда, никогда не позволить Ему завладеть им. Никогда. Смеагол убережет его. Но он должен поклясться на сокровище.

— Нет, не на нем, — сказал Фродо, глядя на него с жалостью. — Ты хочешь увидеть его и притронуться к нему, хотя и знаешь, что оно может свести тебя с ума. Не на нем. Поклянись им, если хочешь. Потому что теперь ты знаешь, где оно. Да, ты знаешь, Смеагол. Оно перед тобой.

На мгновение Сэму показалось, что его хозяин вырос, а Голлум съежился: высокая, строгая тень, могучий повелитель, который прячет свою яркость в сером облаке, и у ног его маленький скулящий пес. Но эти двое были в чем-то подобны и не чужды: они могли понять друг друга. Голлум поднялся и попытался схватить Фродо руками, ласкаясь к нему.

— Вниз! Вниз! — приказал Фродо. — И говори свою клятву!

— Мы обещаем, да, мы обещаем! — проговорил Голлум. — Я буду служить хозяину сокровища. Хороший хозяин, хороший Смеагол… Голлум, Голлум! — Неожиданно он начал плакать и кусать веревку.

— Сними веревку, Сэм! — велел Фродо.

Сэм неохотно повиновался. Голлум немедленно встал и начал приплясывать вокруг, как побитая дворняжка, которую приласкал хозяин. С этого момента в нем произошла какая-то перемена. Он теперь меньше свистел и хныкал и говорил со своими спутниками прямо, не обращаясь то и дело к «своей прелести». Он раболепствовал и вздрагивал, если они подходили к нему или делали резкое движение, он избегал дотрагиваться до эльфийских плащей; но он был настроен по-дружески и очень хотел услужить. Он хихикал и подпрыгивал при каждой шутке, если Фродо говорил с ним ласково, и плакал, если Фродо упрекал его. А Сэм почти с ним не разговаривал. Он подозревал его сильнее, чем раньше, и новый Голлум, Смеагол, нравился ему даже меньше, чем прежний.

— Ну, Голлум, или как тебя теперь называть, — сказал Сэм, — вперед! Луна зашла, и ночь проходит. Нам пора в путь.

— Да, да, — согласился Голлум. — Мы идем! Есть только один путь с Севера на Юг. Я нашел его. Орки им не пользуются, они не знают его. Орки не ходят через болота, они обходят кругом на многие мили. К счастью, вы нашли Смеагола, да! Следуйте за Смеаголом.

Он сделал несколько шагов и вопросительно оглянулся, как собака, приглашающая хозяина на прогулку.

— Погоди, Голлум! — воскликнул Сэм. — Не торопись! Я пойду у тебя за спиной и буду держать в руке веревку.

— Нет, нет! — воскликнул Голлум. — Смеагол же обещал.

Глубокой ночью под жесткими яркими звездами они выступили в путь.

Голлум повел их назад на Север, по пути, по которому они пришли; потом повернул вправо от крутого обрыва Эмин-Муила вниз по каменистому склону к болотам. Надо всей равниной, простершейся до самых врат Мордора, царила черная тишина.

Глава 2

Переход через болота

Голлум двигался быстро, часто опускаясь на четвереньки и вытягивая шею вперед. Фродо и Сэм с трудом поспевали за ним. Но он, по-видимому, больше не думал о бегстве, и, если они отставали, он поворачивался и ждал их. Через некоторое время он привел хоббитов на край уже знакомого им узкого ущелья; на этот раз они оказались дальше от холмов.

— Вот! — воскликнул он. — Здесь путь вниз, по нему мы пойдем… Туда, туда. — Он указал на Юг и Восток через болота.

Болотные испарения, тяжелые и отвратительные даже в холодном ночном воздухе, ударили им в ноздри. Голлум бегал взад и вперед по краю ущелья; наконец он подозвал их:

— Тут мы можем спуститься. Смеагол однажды проходил этим путем: я проходил вот здесь, прячась от орков.

Он пошел впереди, и хоббиты спустились за ним в полутьму. Спускаться было нетрудно: здесь ущелье было лишь около пятнадцати футов в глубину и двенадцати в ширину. На дне текла вода: в сущности, это было русло одной из множества речек, сбегающих с холмов и питающих стоячие болота внизу. Голлум повернул направо, придерживаясь южного направления; послышался плеск его плоских ступней в ручье. Казалось, вода доставляет ему радость, он хихикал и иногда даже напевал что-то вроде песни.

Тверда и холодна земля,

Нас за руки кусает,

И злобно и бессовестно

Нас за ноги грызет.

А скалы очень твердые,

Противные, костлявые,

На них ни капли мяса,

Ни капли не растет!

Но вот ручьи — чудесны.

Да и пруды приятны.

В них мокро и прохладно,

И рыбка в них живет.

— Ха, ха! Чего же мы хотим? — спросил он, искоса поглядывая на хоббитов. — Мы скажем вам, — прохрипел он. — Он давно разгадал эту загадку. Да-да, Бэггинс догадался. — Глаза его сверкнули, и Сэм, уловивший их блеск в темноте, решил, что приятного в нем мало.

Живая — а не дышит,

Холодная как смерть.

И пить совсем не любит,

Но все же пьет и пьет.

Закована в кольчугу,

Но вовсе не звенит.

На суше она тонет

И даже не кричит.

Ей ветерок — источник,

И остров ей — гора.

Поймать ее неплохо бы,

Особенно с утра.

Она такая гладкая,

Блестящая и сладкая,

Она такая сочная,

Ловить ее пора!

Эти слова напомнили Сэму о проблеме пропитания. Хозяина это, по-видимому, не интересовало, зато интересовало Голлума. В самом деле, чем питался Голлум в своем долгом одиноком путешествии? «Да, приятного мало, — думал Сэм. — Он выглядит изголодавшимся. Если не встретится рыба, он может захотеть попробовать, каковы на вкус хоббиты, — если застанет нас спящими. Но он не сможет, по крайней мере Сэма Гэмджи он не застанет».

Они долго брели по длинному извивающемуся ущелью. Ущелье повернуло на Восток и постепенно становилось шире и мельче. Наконец небо посветлело: приближалось утро. Голлум не проявлял никаких признаков усталости, но сейчас он взглянул наверх и остановился.

— День близко, — прошептал он, как будто день был хищником, который мог услышать и прыгнуть на него. — Смеагол останется здесь и Желтое Лицо не увидит меня.

— Мы были бы рады увидеть солнце, — сказал Фродо, — но мы тоже останемся здесь: мы слишком устали, чтобы идти дальше.

— Неразумно радоваться Желтому Лицу, — проговорил Голлум. — Оно обжигает. Хорошие хоббиты остаются со Смеаголом. Орки и другие плохие существа вокруг. Они могут далеко видеть. Оставайтесь и прячьтесь со мной.

Втроем они сели у скальной стены ущелья. Теперь она была ненамного выше роста человека, и у ее основания лежали широкие плоские плиты сухого камня: ручей бежал в углублении у другой стены. Фродо и Сэм сняли мешки и сели на одну из плит. Голлум шлепался и плескался в ручье.

— Мы должны немного поесть, — сказал Фродо. — Ты голоден, Смеагол? У нас мало еды, но мы разделим ее с тобой.

При слове «голоден» зеленоватый свет вспыхнул в бледных глазах Голлума; казалось, они еще больше выпятились на его тощем болезненном лице. На какое-то время он снова вернулся к прежней манере разговора.

— Мы голодны, мы истощены, да, моя прелесть, — сказал он. — Что они едят? И есть ли у них рыба? — Он высунул язык за острыми желтыми зубами и облизал бесцветные губы.

— Нет, у нас нет рыбы, — ответил Фродо. — У нас есть только это, — он показал кусок лембаса, — и вода, если только эта вода пригодна для питья.

— Да, да, хорош-ш-ший хозяин, — обрадовался Голлум. — Пить, пить, пока можем! Но что это у них, моя прелесть? Это съедобно? Это вкусно?

Фродо отломил кусочек лепешки и протянул в обертке из листа. Голлум понюхал лист, и лицо его исказилось: на нем появилась гримаса отвращения и злобы.

— Смеагол чувствует это! — закричал он. — Лист из страны эльфов, да! Он воняет. Смеагол взбирался на их деревья и потом не мог отмыть воздух с рук, с моих хорошеньких ручек. — Отбросив лист, он взял лепешку и откусил уголок, плюнул и затрясся в приступе кашля. — Ах нет! — плевался он. — Вы хотите задушить бедного Смеагола. Пыль и уголь, он не может этого есть. Он умрет с голода. Он не может есть еду хоббитов. Умрет с голода. Бедный худой Смеагол!

— Очень жаль, — сказал Фродо, — но, боюсь, я ничем не могу помочь тебе. Я думаю, что пища пойдет тебе впрок, если ты попробуешь. Но возможно, ты не можешь даже попробовать.

Хоббиты в молчании жевали свой лембас… Сэм подумал, что теперь у него вкус лучше, чем раньше; от поведения Голлума он снова проникся приязнью к эльфийскому хлебу. Но он не чувствовал удовольствия. Голлум следил за каждым куском, который они подносили ко рту, как голодный пес у стола обедающего. Только когда они доели и приготовились к отдыху, он убедился, что они не утаили от него какое-нибудь лакомство, которое он мог бы съесть. Тогда он отошел на несколько шагов, сел и немного поскулил.

— Послушайте! — прошептал Сэм, обращаясь к Фродо, но не слишком тихо: его на самом деле не заботило, услышит ли его слова Голлум. — Мы должны поспать, но не одновременно. Этот голодный негодяй поблизости, обещал он нам или не обещал. Смеагол или Голлум, не мог он быстро изменить свои привычки. Вы спите, господин Фродо, а я вас разбужу, когда почувствую, что у меня глаза слипаются. Будем спать по очереди, пока он рядом.

— Возможно, ты и прав, Сэм, — сказал ему Фродо. — В нем произошла перемена, но я еще не уверен, какова она и насколько глубока, хотя я думаю, что бояться нечего. Дежурь, если хочешь. Дай мне два часа, не больше, потом разбудишь меня.

Фродо так устал, что не успел проговорить эти слова, как голова его упала на грудь и он уснул. Голлум, казалось, больше не боялся. Он свернулся калачиком и быстро уснул. Его дыхание с тихим хрипом вырывалось сквозь сжатые зубы; лежал он неподвижно, как камень. Через некоторое время, боясь, что он упадет, если и дальше будет прислушиваться к сонному дыханию своих спутников, Сэм встал и тихонько притронулся к Голлуму. Руки Голлума разжались и задергались, но других движений он не делал. Сэм наклонился и у самого его уха произнес: «Рыба». Ответа не было, и даже дыхание Голлума не изменилось.

Сэм почесал в затылке.

— Должно быть, на самом деле спит, — пробормотал он. — И если бы я был подобен Голлуму, он никогда бы не проснулся…

Сэм отогнал мысли о мече и веревке, встал и перешел к своему хозяину.

Когда он проснулся, небо над головой было тусклым, темнее, чем когда они завтракали. Сэм вскочил на ноги. Во многом благодаря сильному чувству голода он понял, что проспал весь день, не менее девяти часов подряд. Фродо спал, лежа на боку. Голлума не было видно. Сэм принялся было вспоминать для себя подходящее словечко из обширного отцовского репертуара, но быстро сообразил, что хозяин его был прав: караулить не было смысла. Оба они остались живы и невредимы.

— Бедняга! — сказал он с сожалением. — Интересно, куда он подевался.

— Недалеко, недалеко! — раздался голос над ним.

Сэм поднял голову и увидел на фоне вечернего неба большую голову и уши Голлума.

— Смеагол голоден, — сказал Голлум. — Он скоро вернется.

— Возвращайся немедленно! — закричал Сэм Голлуму. — Эй! Возвращайся!

От крика Сэма Фродо проснулся и сел, протирая глаза.

— Привет! — сказал он. — Что случилось? И который час?

— Не знаю, — ответил Сэм. — Кажется, солнце только что село. Он ушел. Сказал, что голоден.

— Не беспокойся! — заметил Фродо. — Тут уж ничего не поделаешь. Но он вернется, вот увидишь. Обещание удержит его. И он, во всяком случае, не захочет оставлять свое сокровище.

Фродо обрадовался, узнав, что они несколько часов спали рядом с Голлумом — с очень голодным Голлумом.

— Не думай о прозвищах, которые даст твой Старик, — сказал он. — Ты слишком устал, а обернулось это хорошо: мы оба отдохнули. А ждет нас очень трудная дорога.

— Насчет еды, — заметил Сэм. — Этот путевой хлеб отлично держит на ногах, хотя язык и не радует, если вы меня понимаете. Но есть нужно каждый день, а запасы у нас не растут. Лембаса нам хватит еще недели на три, да и то если затянем пояса потуже. А потом совсем ничего не останется.

— Не знаю, как долго нам придется идти до… до конца, — сказал Фродо. — Слишком мы задержались в холмах. Но, Сэмвайс Гэмджи, мой дорогой хоббит, друг из друзей, мне кажется, что нам не стоит думать о том, что ждет нас впереди. Выполнить нашу задачу — есть ли у нас надежда на это? А если и есть, кто знает, что будет потом? Если мы бросим его в огонь, кто знает, что нас постигнет? Подумай сам, Сэм, понадобится ли нам снова хлеб? По-моему, нет. Единственное, на что еще можно надеяться худо-бедно, — добраться живыми до горы Судьбы. Но боюсь, даже это выше наших сил.

Сэм молча кивнул. Он взял руку хозяина и наклонился над ней, но не поцеловал, хотя на нее упали его слезы. Потом отвернулся, провел рукавом под носом, встал и заходил вокруг, пытаясь насвистывать и с усилием выговорил:

— Где этот проклятый Голлум?

Голлум появился очень скоро. Но он передвигался так тихо, что они ничего не услышали, пока он не встал перед ними. Его пальцы и лицо были вымазаны тиной и грязью. Он что-то жевал, облизываясь. Они не спросили, что он жует, да и не хотели об этом думать.

«Черви, жуки или что-нибудь скользкое из нор, — подумал Сэм. — Брр! Отвратительное существо! Бедняга!»

Голлум ничего им не говорил, пока не напился и не вымылся в ручье. Потом подошел к ним, облизывая губы.

— Теперь лучше, — сказал он. — Вы отдохнули? Готовы идти? Хорошие хоббиты, они прекрасно выспались. Поверили Смеаголу?.. Очень, очень хорошо.

Следующий этап их путешествия очень напоминал предыдущий. Они шли по ущелью, которое становилось все мельче, а склоны его — более пологими. Дно его стало менее каменистым, на нем появилась почва, а его края постепенно превращались в два обычных речных берега. Ущелье начало извиваться. Ночь подходила к концу, но луна и звезды были закрыты облаками, и путники догадывались о приближении дня только по медленно распространявшемуся свету.

В холодный предрассветный час они подошли к концу ручья. Берега его превратились в поросшие мхом возвышения. Ручей журчал у последнего каменистого выступа и терялся в коричневом болоте. Сухие тростники шумели и шуршали, хотя путники и не чувствовали ветра.

С обеих сторон и впереди лежали широкие болота, протянувшиеся на Юг и Восток в тусклом полусвете. Туман поднимался завитками с темных зловонных омутов. Тяжелые испарения висели в воздухе. А очень далеко на Юге виднелась черная стена Мордора, похожая на полосу разорванных туч над туманным морем.

Хоббиты были теперь полностью в руках Голлума. Они не знали и не могли догадаться в этом туманном свете, что находятся, в сущности, только на северной окраине болот, которые простирались далеко на Юг. Если бы они знали местность, они могли бы повернуть на Восток и выйти на твердую дорогу в голых равнинах Дагорлада — поля древней битвы перед воротами Мордора. Но это был очень опасный путь; на каменистой равнине не было никаких укрытий, и по ней пролегала главная дорога орков и солдат Врага. Даже плащи из Лориэна не скрыли бы их там.

— Как выбрать дорогу, Смеагол? — спросил Фродо. — Должны ли мы прямо пересечь эти дурно пахнущие болота?

— Нет, вовсе нет, — ответил Голлум. — Нет и нет, если хоббиты хотят достичь Темных гор и побыстрее увидеть Его. Немного назад и немного вокруг, — его тощая рука показала на Север и на Восток, — и вы сможете выйти на холодную твердую дорогу к самым воротам его страны. Много Его слуг ожидают там гостей, они будут очень рады отвести гостей прямо к нему, о да! И Его Глаз все время следит за этим путем. Он поймал там Смеагола очень давно. — Голлум задрожал. — Но с тех пор Смеагол полагался на свои глаза. Да, я полагался на свои глаза, и ноги, и нос. С тех пор я узнал другие пути. Более трудные, не такие быстрые. Но они лучше, если вы хотите, чтобы Он не увидел вас. Идите за Смеаголом! Он проведет вас через болота, проведет и через туманы, через густые хорошие туманы. Следуйте за Смеаголом очень осторожно, и вы пройдете долгий путь, очень долгий путь, прежде чем Он схватит вас, да, может быть.

Был уже почти день, безветренное и мрачное утро, и болотные испарения лежали тяжелым неподвижным одеялом. Солнце не проникало сквозь низкие тучи, и Смеагол хотел немедленно отправляться в путь. Поэтому после короткого завтрака они снова двинулись и вскоре затерялись в тенистом молчаливом мире, потеряв из виду и холмы, с которых пришли, и Горы, к которым направлялись. Они медленно шли цепочкой: Голлум, Сэм и Фродо.

Фродо казался самым усталым из всех троих, и, хотя они шли медленно, он часто отставал. Хоббиты вскоре поняли, что то, что казалось одним обширным болотом, на самом деле было бесконечной сетью омутов, кочек, луж и извивающихся, теряющихся ручьев. Среди них острый глаз и опытная нога могли отыскать путь. Голлум обладал таким искусством, и оно потребовалось ему в полной мере. Голова его на длинной тощей шее все время поворачивалась в разные стороны, он принюхивался и бормотал что-то про себя. Иногда он поднимал руку, останавливая хоббитов, сам проходя немного вперед, съежившись, согнувшись, испытывая почву концами пальцев рук и ног или просто прижимаясь ухом к земле.

Это было тяжелое и утомительное путешествие. Холодная влажная зима еще сохраняла власть над этой забытой страной. Единственной зеленью была пена бледных водорослей на темной грязной поверхности мрачной воды. Мертвые травы и гниющие тростники поднимались в тумане, как рваные тени давно забытого лета.

Постепенно становилось светлее, туман поднялся, стал тоньше и прозрачнее. Далеко над гнилым парящим миром поднялось золотое солнце, но снизу оно виднелось лишь как светлое пятно, не дающее тепла. Но даже при этом слабом напоминании о его присутствии Голлум заскулил и задрожал. Он остановил их продвижение, и они отдыхали, свернувшись, как маленькие зверьки, на краю большой коричневой заросли камышей. Стояла мертвая тишина, лишь изредка слышался шорох высохших стеблей, и обломанные стебельки травы вздрагивали от дуновения ветерка, который хоббиты не могли ощутить.

— Ни одной птицы, — тоскливо сказал Сэм.

— Да, ни одной птицы, — согласился Голлум. — Хорошие птицы! Здесь нет птиц. Есть змеи, черви, существа в омутах. Много отвратительных существ. А птиц нет, — заключил он печально.

Сэм с отвращением посмотрел на него.

Так прошел третий день их путешествия с Голлумом. Прежде чем удлинились вечерние тени, они снова пустились в путь и шли, шли с короткими остановками. Эти остановки они делали не столько для отдыха, сколько для того, чтобы помочь Голлуму: даже он теперь должен был идти с большой осторожностью и часто останавливался в затруднении. Они зашли в самый центр мертвых болот, и уже стемнело.

Они шли медленно, наклоняясь, держась одной линии, внимательно следя за каждым движением Голлума. Болото стало более влажным; часто встречались широкие стоячие озера, среди них все труднее и труднее было находить твердые места, где нога не погружалась бы в булькающую грязь. Путешественники были легкими, иначе они вообще не смогли бы найти путь.

Вскоре стало совсем темно: сам воздух казался черным, его трудно было вдыхать. Когда появились огни, Сэм начал тереть глаза: он подумал, что зрение обманывает его. Вначале он краем глаза уловил слева бледное свечение, тут же рассеивающееся, но скоро появились и другие огни: некоторые как тускло светящиеся дымы, другие как туманные языки пламени, медленно поднимающиеся над невидимыми светильниками. Тут и там они извивались, как занавеси, свертываемые незримыми руками. Никто из путников не проронил ни слова.

Наконец Сэм не выдержал.

— Что это, Голлум? — шепотом спросил он у него. — Эти огни? Они все вокруг нас. Мы в ловушке? Кто это?

Голлум поднял голову. Перед ним была темная вода, он делал шаг то в одну, то в другую сторону, сомневаясь в выборе пути.

— Да, они вокруг нас, — прошептал он. — Обманчивые огни. Светильники трупов, да, да. Не обращайте на них внимания! Не смотрите! Не идите к ним! Где хозяин?

Сэм обернулся и обнаружил, что Фродо снова отстал. Он не видел его. Тогда Сэм сделал несколько шагов назад во тьму, не осмеливаясь уходить слишком далеко, и позвал хриплым шепотом. Неожиданно он наткнулся на Фродо, который стоял, погруженный в задумчивость, глядя на бледные огоньки. Руки его свисали по сторонам, с них капала вода и ил.

— Идемте, господин Фродо! — сказал Сэм. — Не смотрите на них. Голлум говорит, что на них нельзя смотреть. Нужно держаться ближе к нему и как можно скорее выбраться из этого проклятого места — если мы сможем!

— Хорошо, — сказал Фродо, как бы пробуждаясь ото сна. — Я иду.

Торопливо двинувшись вперед, Сэм споткнулся, зацепившись ногой за какой-то старый корень или кочку. Он тяжело упал на руки, которые глубоко погрузились в липкий мягкий ил, и лицо его приблизилось к поверхности озера. Послышался слабый свист, поднялся отвратительный запах, огни мерцали, плясали, изгибались. Вода на мгновение превратилась в окно, покрытое запачканным стеклом, через которое он смотрел. Вырывая руки из грязи, Сэм вскочил с криком.

— Там мертвецы, мертвые лица в воде! — сказал он с ужасом. — Мертвые лица!

Голлум засмеялся.

— Мертвые болота, да, да, так они называются, — хихикал он. — Не следует глядеть, когда они зажигают светильники.

— Кто — они? — с дрожью спросил Сэм, обращаясь к Фродо, который теперь был рядом с ним.

— Не знаю, — каким-то слабым голосом ответил Фродо. — Я тоже их видел. В воде, когда зажглись светильники. Они лежат на дне, с бледными лицами, глубоко-глубоко под темной водой. Я видел их: угрюмые лица, злые, благородные, печальные. Много гордых и прекрасных лиц, и водоросли в их серебряных волосах. Но все мертвые, все разлагающиеся, все гнилые. В них есть что-то ужасное. — Фродо прикрыл глаза рукой. — Я не знаю, кто они, но мне показалось, что я вижу людей, и эльфов, и орков среди них.

— Да, да, — согласился Голлум. — Все мертвые, все гниющие. Эльфы, и люди, и орки. Мертвые болота. Здесь была великая битва давным-давно, да, так говорили, когда Смеагол был молод, когда я был молод, до того, как появилось сокровище. Была великая битва. Высокие люди с длинными мечами, и ужасные эльфы, и кричащие орки. Они дни и ночи сражались в долине перед Черными воротами. С тех пор вот здесь выросли болота, поглотившие их могилы.

— Но с тех пор прошла целая вечность, — сказал Сэм. — Мертвецы не могут быть здесь! Это какая-то дьявольщина, придуманная в Черной земле.

— Кто знает? Смеагол не знает, — ответил Голлум. — Вы не можете достать их, не можете дотронуться до них. Мы пытались однажды, да, моя прелесть. Я пытался однажды, но до них нельзя дотронуться. Только видеть, но не трогать. Нет, моя прелесть! Все мертвы.

Сэм мрачно взглянул на него и содрогнулся, догадавшись, зачем Голлуму понадобилось дотрагиваться до них.

— Ну, я не хочу их видеть, — ужаснулся он. — Никогда! Нельзя ли нам уйти отсюда?

— Да, да, — заверил Голлум. — Но медленно, очень медленно. Очень осторожно! Или хоббиты присоединятся к мертвецам и зажгут свои маленькие светильники. Следуйте за Смеаголом! Не смотрите на огни!

Он побрел направо, ища дорогу вокруг озера. Хоббиты шли сразу за ним, наклоняясь, часто, как и он, используя руки.

«Если так вообще пойдет и дальше, мы превратимся в трех прелестных маленьких голлумов, идущих в ряд», — почти вслух подумал Сэм.

Наконец они подошли к концу Черного озера и пересекли его, перепрыгивая с одной предательской кочки на другую. Часто они спотыкались, падая вперед руками в воду зловонную, как в выгребной яме; вскоре они с головы до ног были вымазаны зловонной грязью и нестерпимо пахли.

Поздней ночью они снова добрались до твердой земли. Голлум свистел и шептал что-то про себя, но было похоже, что он доволен: каким-то удивительным образом и благодаря какому-то невероятному чувству — запаху воспоминаний — он, казалось, знал, где они находятся, и был уверен в выборе пути.

— Мы идем дальше, — сказал он. — Хорошие хоббиты! Смелые хоббиты. Очень, очень усталые, конечно, мы все устали, моя прелесть. Но мы должны увести хозяина от этих злых огней, да, мы должны…

С этими словами он снова двинулся вперед почти рысью по длинной полосе между высокими камышами, и они брели за ним, спотыкаясь, так быстро, как только могли. Но через некоторое время Голлум неожиданно остановился и с сомнением принюхался, свистя, как будто был чем-то недоволен или обеспокоен.

— Что это? — проворчал Сэм, не понявший его действий. — Зачем принюхиваться? Вонь и так бьет в нос. Ты воняешь, и хозяин воняет; все это место воняет.

— Да, да, и Сэм воняет, — ответил Голлум. — Бедный Смеагол чувствует это, но хороший Смеагол переносит это. Помогает хорошему хозяину. Но дело не в этом. Воздух движется, что-то изменяется. Смеагол удивляется, ему это не нравится.

Он снова пошел, но его беспокойство росло, снова и снова он останавливался, выпрямляясь во весь рост и поворачивая голову на Восток и Юг. Некоторое время хоббиты ничего не слышали и не понимали, что его тревожит. Затем неожиданно все трое остановились, принюхиваясь и прислушиваясь. Фродо и Сэму показалось, что они слышат доносящийся откуда-то издалека долгий воющий крик, высокий, тонкий и жестокий. Они задрожали. В тот же момент движение воздуха коснулось их кожи; стало очень холодно. Стоя с настороженными ушами, они услышали шум, похожий на отдаленный ветер. Туманные огни задрожали, потускнели и погасли.

Голлум не двигался. Он стоял дрожа и что-то бормоча. Наконец порыв ветра обрушился на них, свистя над болотами. Ночь посветлела, они смогли видеть движущиеся облака тумана. Подняв головы, они увидели, что облака разрываются. Высоко в небе появилась луна.

На мгновение ее вид внушил бодрость в сердце хоббитов. Но Голлум закрыл лицо руками, бормоча проклятия Желтому Лицу. А потом Фродо и Сэм, глядя в небо и глубоко дыша посвежевшим воздухом, увидели небольшое облако, летящее с проклятых холмов, Черную тень, вылетевшую из Мордора, крылатую зловещую фигуру. Она пролетела на фоне луны и со смертоносным криком исчезла на Западе, перегоняя быстрый ветер.

Путники упали ниц, прижимаясь к холодной земле. Тень ужаса развернулась и полетела обратно, на этот раз ниже, прямо над ними, пригибая болотные камыши своими крыльями. Потом она исчезла, летя обратно в Мордор со скоростью гнева Саурона; за ней улетел и ветер, оставив мертвые болота голыми и мрачными. Болотная пустыня вплоть до зловещих Гор была теперь залита лунным светом.

Фродо и Сэм встали потирая глаза, как дети, разбуженные после кошмара и увидевшие, что над миром все еще знакомая ночь. Но Голлум продолжал лежать в оцепенении. Хоббиты с трудом подняли его, и некоторое время он не поднимал лица, но стоял нагнувшись и закрывая голову большими плоскими ладонями.

— Призраки! — скулил он. — Призраки на крыльях… Сокровище — их хозяин! Они видят все, все. Ничего нельзя спрятать от них. Будь проклято Желтое Лицо! Они все расскажут ему. Он видит. Он знает. Ах, Голлум, Голлум, Голлум!

Только когда луна зашла далеко на Западе за Тол-Брандир, он смог встать и идти.

С этого времени Сэму начало казаться, что в Голлуме произошла новая перемена. Голлум еще больше подлизывался и старался показать свое дружелюбие; но временами Сэм ловил странные взгляды, которые тот бросал на Фродо. И Голлум все чаще и чаще возвращался к своей старой манере речи. У Сэма был и другой повод для беспокойства. Фродо казался уставшим, уставшим до изнеможения. Он мало говорил, в сущности, почти все время молчал; он не жаловался, но шел, как тот, кто несет груз, вес которого становится непосильным; он тащился все медленнее и медленнее, так что Сэм часто просил Голлума подождать и не оставлять хозяина сзади.

С каждым шагом к воротам Мордора Фродо чувствовал, как тяжелеет Кольцо, висящее на цепочке у него на шее. Он начал ощущать, как вес Кольца пригибает его к земле. Но еще больше его беспокоил Глаз: так он называл его про себя. Именно Глаз, а не тяжесть Кольца заставлял Фродо нагибаться и укрываться при ходьбе. Глаз — это ужасное растущее ощущение враждебной воли, которая с ужасающей силой стремится проникнуть сквозь облака, сквозь землю, сквозь тело, чтобы приколоть тебя, неподвижного, обнаженного, под смертоносным взглядом. Таким тонким и хрупким был покров, что еще как-то защищал его. Фродо теперь знал, где обитает эта воля, как человек с закрытыми глазами знает, где находится солнце. Он смотрел туда, и мощь этой воли ударяла ему в лицо.

Голлум, вероятно, ощущал что-то в том же роде. Но хоббиты не могли догадаться, что происходит в его злобном сердце, разрывающемся между властью Глаза, стремлением к Кольцу, которое так близко, и данным им обещанием. Фродо не думал об этом. Мозг Сэма был занят главным образом своим хозяином, едва замечая темное облако, охватившее его собственное сердце. Он шел теперь за Фродо и бдительно следил за каждым движением своего хозяина, поддерживая его, когда он спотыкался, и стараясь подбодрить его своими неуклюжими словами.

Когда наступил день, хоббиты с удивлением увидели, насколько ближе стали зловещие Горы. Воздух теперь стал яснее и холоднее, и стены Мордора, хотя все еще далекие, теперь не казались облаком на краю земли; как черная угрюмая башня, возвышались они в отдалении. Болота подошли к концу, сменившись торфяниками и обширными площадями сухой растрескавшейся грязи. Земля впереди поднималась длинными и пологими склонами, голыми и безжалостными к пустыне, которая расстилалась перед воротами Саурона.

Пока еще не взошло солнце, путники, как черви, заползли под большой черный камень и съежились там, чтобы Крылатый Ужас не заметил их своими жестокими глазами. Всю оставшуюся часть дня и пути они провели в растущем страхе. Еще две ночи они пробирались по бездорожью. Воздух, как им казалось, становился резче, он был полон горьких испарений, перехватывающих дыхание, забивающих нос.

Наконец, на пятое утро после встречи с Голлумом, они остановились. Перед ними большие горы, темнеющие в рассветной мгле, поднимали свои вершины, окутанные дымом и облаками. К их подножиям, всего милях в пяти от места, где стояли путники, тянулась гряда холмов. Фродо в ужасе огляделся. Поистине ужасна была страна, которую начинающийся день медленно открывал испуганному глазу. Даже в Озере мертвых лиц виднелись жалкие остатки зелени; но здесь никогда не бывали ни весна, ни лето. Здесь ничего не жило, даже растения-паразиты, что питаются гниением. Высохшие бассейны были покрыты пеплом и засохшей грязью, болезненно белые и серые, как будто Горы изрыгнули на эту землю всю грязь из своих внутренностей… Высокие насыпи из битого измельченного камня, большие конусы обожженной и отравленной земли стояли бесконечными рядами, как надгробия.

Путники подошли к пустыне, лежащей перед Мордором, — свидетельству темной работы его рабов. Эти земли были осквернены и безжизненны, и ничто не могло исцелить ее, разве что Великое море ворвется сюда и покроет все забвением.

— Какой ужас, — произнес Сэм. Фродо молчал.

Некоторое время стояли они так, как люди на краю сна, в котором скрываются кошмары, удерживаясь пока, хотя они и знали, что могут прийти к утру, только пройдя через этот кошмар. Свет усиливался. Зияющие ямы и отравленные насыпи стали видны отчетливее. Среди облаков и длинных столбов дыма взошло солнце, но даже солнечный свет был здесь осквернен. Хоббиты не радовались этому свету, он казался недружественным, обнажая их беспомощность, — маленькие скрывающиеся зверьки, блуждающие среди груд пепла Властелина Тьмы.

Слишком усталые, чтобы идти дальше, они осмотрелись в поисках места, где можно было бы отдохнуть. Некоторое время они молча сидели в тени насыпи, но отвратительный горький дым, поднимавшийся из груды шлака, душил их. Голлум встал первым. Не сказав ни слова, даже не взглянув на хоббитов, он пополз на четвереньках. И Фродо, и Сэм потащились за ним и вскоре увидели широкую круглую яму с высокой насыпью на западном крае. В яме было холодно и мрачно, а на дне ее виднелась грязь. В этой зловещей норе они спрятались, надеясь укрыться в ее тени от внимания Глаза.

День проходил медленно. Путников мучила сильная жажда, но они отпили лишь по несколько капель из своих бутылок — в последний раз они наполняли их в ущелье, которое сейчас, когда они мысленно оглядывались назад, казалось им царством мира и красоты. Хоббиты дежурили по очереди. Вначале, несмотря на усталость, никто из них не мог уснуть; но когда солнце зашло за медленно движущееся облако, Сэм задремал. Была очередь Фродо дежурить. Он прилег на склон ямы, но не смог облегчить чувство тяжести, висевшей на нем. Фродо смотрел в небо и видел странные призраки, темные движущиеся фигуры, лица из далекого прошлого. Он потерял счет времени, блуждая между сном и явью, пока забытье не охватило его.

Сэм проснулся неожиданно: ему показалось, что его зовет хозяин. Был вечер. Но Фродо не мог звать его: он спал и соскользнул вниз, почти до самого дна ямы. С ним рядом был Голлум. На мгновение Сэм подумал, что Голлум хочет разбудить Фродо, но потом понял, что это не так. Голлум разговаривал с собой. Смеагол спорил с другим существом, которое скрывалось в нем, говорило его голосом, только более пронзительным и свистящим. Во время разговора в его глазах чередовался бледный и зеленый свет.

— Смеагол обещал, — сказал первый спорящий.

— Да, да, моя прелесть, — послышался ответ, — мы обещали: спасти наше сокровище, не позволить Ему овладеть им — никогда. Но он идет к Нему, да, все ближе, ближе с каждым шагом. Мы не знаем, что хоббиты собираются с ним делать, да, не знаем.

— Я не знаю. И ничего не могу сделать… Сокровище у хозяина. Смеагол обещал помочь хозяину.

— Да, да, помочь хозяину — хозяину сокровища. Но если бы мы были хозяином сокровища, мы помогли бы себе и сдержали бы обещание.

— Но Смеагол сказал, что будет очень-очень хорошим. Хороший хоббит. Он снял жестокую веревку с ноги Смеагола. Он по-доброму разговаривал со мной.

— Очень, очень хорошо, да, моя прелесть. Мы будем хорошим, хорошим, как рыба, сладким, но только к самому себе. И мы не будем вредить хорошему хоббиту, конечно нет, нет.

— Но сокровище — свидетель клятвы, — возразил голос Смеагола.

— Тогда взять его, — сказал другой голос, добавив: — И пусть свидетельствует! Тогда мы сами будем хозяином, Голлум! Заставим другого хоббита, отвратительного, подозрительного хоббита, ползать в страхе, да, Голлум!

— Но не хорошего хоббита?

— О нет, нет, если это нам не нравится. Но он — Бэггинс, моя прелесть, да, Бэггинс. А Бэггинс украл ее. Нашел и ничего мне не сказал, ничего. Мы ненавидим Бэггинсов.

— Нет, не этого Бэггинса.

— Да, каждого Бэггинса. Всех, кто держал сокровище. Мы должны овладеть им!

— Но Он увидит. Он узнает. Он слышит, как мы даем глупые обещания — вопреки Его воле.

— Да, мы должны взять сокровище. Призраки ищут. Должны взять его.

— Не для Него!

— Нет, моя радость. Понимаешь, моя прелесть: если оно будет у нас, мы сможем спастись, даже от Него. Может, мы станем очень сильными, сильнее, чем Призраки. Повелитель Смеагол? Голлум великий? Будем есть рыбу каждый день, три раза в день, рыбу свежую из Моря. Драгоценнейший Голлум. Мы должны получить его. Мы хотим его, хотим его… Хотим его!

— Но их двое. Они проснутся очень быстро и убьют нас, — в последнем усилии завывал Смеагол. — Не сейчас. Еще не время.

Тут говорившему будто пришла в голову новая мысль.

— Еще не время? Может быть. Это поможет, да. Поможет нам.

— Нет, нет! Не нужно! — взвыл Смеагол.

— Да! Мы хотим его! Мы хотим его!

Каждый раз, когда раздавался второй голос, длинная рука Голлума медленно приближалась к Фродо и отдергивалась вновь, как только начинал говорить Смеагол. Наконец обе руки Голлума с согнутыми дергающимися пальцами сомкнулись на шее Фродо.

Сэм лежал неподвижно, ошеломленный этим спором, но из-под полуприкрытых век следил за каждым движением Голлума. Его простому уму казалось, что главная опасность — это голод Голлума, его желание просто съесть хоббитов. Теперь он понял, что это не так: Голлум хотел вернуть себе Кольцо. «Он» — это, конечно, Властелин Тьмы. Но Сэму хотелось знать, кто такая «она», которая должна помочь Голлуму. «Вероятно, какой-нибудь отвратительный друг, найденный этим жалким отродьем в его блужданиях», — решил Сэм и тут же забыл об этом, потому что дела зашли слишком далеко и положение стало опасным. Он ощущал тяжесть во всем теле, но с большим трудом проснулся окончательно и сел. Что-то подсказывало ему, что нужно быть осторожным и не подавать виду, что он слышал спор. И он громко вздохнул и зевнул.

— Который час? — сонно спросил он.

Голлум испустил сквозь зубы длинный свист. Он застыл, напряженный и угрожающий, потом опустился на четвереньки и отполз к краю ямы.

— Хорошие хоббиты! Хороший Сэм! — сказал он. — Сонные головы, да, сонные головы! Оставили хорошего Смеагола караулить! Уже вечер. Становится темно. Время идти.

«Время идти, — подумал Сэм. — И время расставаться тоже». Но тут он подумал, а не станет ли Голлум еще опаснее, если пойдет отдельно и они не будут присматривать за ним.

— Будь он проклят! Хоть бы он подавился! — пробормотал он и пополз по откосу будить хозяина.

Странно, но Фродо чувствовал себя освеженным. Он хорошо поспал. Черная тень прошла, и во сне его посещали прекрасные видения. Он не помнил всех их, но от сна осталось ощущение радости и легкости на сердце. Ноша его казалась менее тяжелой. Голлум приветствовал его с собачьей радостью. Он хихикал и бормотал, щелкая длинными пальцами и хватаясь за колени Фродо. Фродо улыбнулся ему.

— Ты хорошо и преданно вел нас, — сказал он. — Это последний этап. Приведи нас к воротам и можешь идти, куда хочешь, — только не к нашим врагам.

— К воротам? — пропищал Голлум, удивленный и напуганный. — К воротам, говорит хозяин! Да, он говорит так. И хороший Смеагол сделает то, о чем его просят, да. Но когда мы подойдем ближе, мы посмотрим, да, посмотрим. Это совсем нехорошо! О нет! О нет!

— Идемте! — сказал Сэм. — Нужно быстрее кончать!

В наступивших сумерках они выбрались из ямы и медленно пошли по мертвой земле. Они не прошли далеко, как снова почувствовали тот же ужас, что охватил их, когда Крылатая тень пролетала над ними в болотах. Они остановились, скрываясь в отвратительно пахнущих грудах, но в сумрачном вечернем небе ничего не было видно, и скоро угроза миновала, пролетев высоко над их головами, летя по какому-то срочному поручению из Барад-Дура. Через некоторое время Голлум встал и снова двинулся вперед, бормоча что-то и спотыкаясь.

Примерно через час после полуночи ужас в третий раз охватил их, но в этот раз он казался более отдаленным и пролетел в облаках на огромной скорости, направляясь куда-то на Запад. Голлум, однако, был совершенно поражен ужасом. Он был убежден, что об их присутствии известно и что их разыскивают.

— Три раза! — скулил он. — Три раза этот ужас. Они чувствуют нас, они чувствуют. Сокровище — их хозяин. Мы не можем дальше идти этим путем, нет. Это бесполезно, бесполезно!

Просьбы и уговоры больше не действовали на него. Лишь только когда Фродо приказал ему гневным голосом и положил руку на рукоять меча, Голлум снова встал. С хныканьем он пошел впереди них, как побитая собака.

Так они брели устало до конца ночи. До самого наступления дня шли они с опущенными головами, ничего не видя и не слыша, кроме шума ветра в ушах.

Глава 3

Черные ворота закрыты

До рассвета следующего дня их путешествие в Мордор окончилось. Болота и пустыни остались позади. Перед ними, бледнея на фоне темного неба, угрожающе поднимали свои вершины большие Горы.

На Запад простирался угрюмый хребет Эфел-Дуат, горы Тени, на Север — неровные пики и черные линии Эред-Литуи, серые, как пепел. Все эти хребты смыкались, образуя гигантскую стену вокруг зловещих равнин Литлад и Горгорот и горького внутреннего моря Нурнен; отроги хребтов тянулись далеко на Север; между отрогами находилось глубокое ущелье. Это был Кирит-Горгор, то есть Проход Призраков, вход в землю Врага. С обеих сторон ущелья возвышались большие утесы, а перед входом в ущелье стояли два крутых холма, черные и обнаженные. На них видны были зубы Мордора — две высокие мощные башни. В дни далекого прошлого люди Гондора в своей гордости и силе построили эти башни после свержения и бегства Саурона, чтобы он не мог вновь искать прибежища в своем королевстве. Но сила Гондора уменьшилась, люди его пали, и башни долгое время стояли пустыми. Потом Саурон вернулся. Сторожевые башни, тронутые временем, были восстановлены, наполнены оружием, и в них разместились сильные гарнизоны. Башни казались каменными лицами, темные глаза-окна которых смотрели на Север, на Восток и на Запад.

Поперек входа в ущелье, от одного утеса до другого, Властелин Тьмы построил каменную стену. В ней были единственные железные ворота, над которыми на укреплениях стены непрерывно ходили часовые. За стеной в холмах были прорыты сотни пещер. Здесь находилось войско орков, готовое по сигналу ринуться вперед, как муравьи, идущие на войну. Никто не мог миновать зубы Мордора, не испытав их укуса, если только идущий не был вызван самим Сауроном или знал тайный пароль, открывавший Мораннон — Черные ворота земли Врага.

Два хоббита в отчаянии смотрели на башни и стену. Даже на расстоянии и в полутьме видно было движение черных фигур стражников на стене и патрулей перед воротами. Путники лежали в тени самого северного отрога Эфел-Дуата. По прямой от этого места до основания ближайшей башни было не более четверти мили. Слабый дым поднимался над башней, как будто внутри холма горел огонь.

Наступил день, и коричнево-желтое солнце поднялось над безжизненными хребтами Эред-Литуи. Вдруг послышался звук медных труб, он доносился из сторожевых башен, и откуда-то издалека, из скрытых в холмах убежищ, донесся ответный звук, и еще более мощное эхо труб и барабанов Барад-Дура. И еще один день страха и изнурительной работы пришел в Мордор; ночные страхи отзывались в свои подземелья, а дневные страхи, со злыми и острыми глазами, занимали их посты. На укреплениях тускло блестела сталь.

— Ну, вот мы и на месте! — сказал Сэм. — Вот ворота, но мне кажется, что они так же далеки от нас, как и в начале пути. Старик нашел бы что сказать, если бы увидел меня сейчас! Он часто говорил, что меня ждет дурной конец, если я не буду следить за дорогой, по которой иду. Но уж сейчас я и не надеюсь вновь увидеть старика. Жаль, но у него больше не будет возможности сказать: «Говорил я тебе, Сэм!» Если бы я только увидел снова его старое лицо, пусть уж он говорил бы без конца. Но мне пришлось бы сначала умыться, иначе он не узнал бы меня. Вероятно, нет смысла спрашивать, куда мы пойдем дальше? Мы не можем идти вперед… Разве что захотим попросить орков впустить нас.

— Нет, нет! — воскликнул Голлум. — Бесполезно. Мы не можем идти дальше. Смеагол говорил это. Он говорил: мы придем к воротам, и тогда мы посмотрим. И вот мы видим. Смеагол знает, что хоббиты не смогут пройти этим путем. О да, Смеагол знает.

— Тогда какого дьявола ты привел нас сюда? — спросил Сэм, не чувствуя желания быть вежливым.

— Хозяин так сказал. Хозяин сказал: ты приведешь нас к воротам. Так и сделал хороший Смеагол. Хозяин так сказал, мудрый хозяин.

— Да, я сказал, — отозвался Фродо. Лицо его было печально и угрюмо, но решительно. Он был грязен, оборван, он страшно устал, но больше не боялся, и глаза у него были ясные. — Я сказал так, потому что я должен войти в Мордор, а другого пути я не знаю. Поэтому я пойду здесь.

— Нет, нет, хозяин! — взвыл Голлум, хватаясь в отчаянии за Фродо. — Бесполезно идти этим путем. Бессмысленно! Не отдавайте ему сокровище! Он съест нас всех, если получит его, съест весь мир. Храните его, хороший хозяин, и будьте добры к Смеаголу. А лучше всего отдайте его назад маленькому Смеаголу. Да, да, хозяин, отдайте его назад, а? Смеагол сохранит его в безопасности, он сделает много добра, особенно хорошим хоббитам. Хоббиты пойдут домой. Не ходите к воротам!

— Мне поручено пройти в Мордор, и я туда войду, — сказал Фродо. — Если туда ведет единственный путь, я должен пойти по нему. Пусть будет то, что будет.

Сэм ничего не сказал. Для него было достаточно взгляда на лицо Фродо: он понял, что любые слова бесполезны. В конце концов, с самого начала путешествия он ни на что не надеялся. Но будучи бодрым хоббитом, он не нуждался в надежде, пока можно было откладывать отчаяние. Теперь они подошли к горькому концу. Но он оставался со своим хозяином на протяжении всего пути. Для этого они и пустились в путь. И он останется с ним. Его хозяин не пойдет в Мордор один. Сэм пойдет с ним, и во всяком случае они избавятся от Голлума. Голлум, однако, не хотел, чтобы от него избавились. Он валялся у ног Фродо, протягивая руки и скуля:

— Не этим путем, хозяин! Есть другой путь! О да, он есть. Другой путь, более темный, более тайный, его трудно отыскать. Но Смеагол знает его. Смеагол знает!

— Другой путь? — с сомнением повторил Фродо, вопросительно глядя на Голлума.

— Да! Да! Другой путь был! Смеагол проходил по нему. Давайте пойдем и посмотрим, есть ли он еще!

— Ты никогда не говорил о нем раньше.

— Нет. Хозяин не спрашивал. Хозяин не говорил, что он хочет делать. Он не говорил бедному Смеаголу. Он говорил: «Смеагол, отведи меня к воротам, и до свидания! Смеагол может уйти и быть хорошим». Но теперь хозяин говорит: «Я хочу войти в Мордор вот этим путем». Поэтому Смеагол очень боится. Он не хочет потерять хорошего хозяина. И он обещал, хозяин взял с него обещание спасти сокровище. Но хозяин хочет отнести его к Нему, прямо в Черные руки, если пойдет этим путем. Смеагол должен спасти их обоих. Он вспомнил о другом пути, который был когда-то. Хороший хозяин. Смеагол очень хороший, всегда помогает.

Сэм нахмурился. Если бы он мог просверлить в Голлуме дыры своим взглядом, он бы сделал это. Мозг его был полон сомнений. По всей видимости, Голлум был чрезвычайно обеспокоен и хотел помочь Фродо. Но Сэм, помнивший подслушанный спор, не мог поверить, что давным-давно подчиненный Смеагол выбрался на поверхность и победил — второй голос не сказал последнего слова в споре. Сэм предположил, что половинки его существа — Смеагол и Голлум (или как он про себя их называл — Воришка и Вонючка) — заключили перемирие и временный союз: обе хотели не дать возможности Врагу захватить Кольцо, обе хотели спасти Фродо от пленения и присматривать за ним, пока это возможно, пока Вонючка не получит возможности взять в свои руки Кольцо, свое сокровище. Сэм сомневался, есть ли в действительности другой путь в Мордор.

«Хорошо, что ни одна из половин старого негодяя не знает, что собирается делать хозяин, — подумал Сэм. — Если бы он узнал, что господин Фродо хочет покончить с его сокровищем, я не сомневаюсь, что у нас очень скоро возникли бы затруднения… Во всяком случае, старый Вонючка так боится Врага и он действует или действовал по какому-то приказу Врага, что скорее выдаст нас, чем будет захвачен, помогая нам. Так я считаю, по крайней мере. И я надеюсь, что хозяин обдумает положение, и обдумает тщательно. Он мудр, но мягкосердечен».

Фродо вначале не отвечал Голлуму. Пока мысли и сомнения возникли в мозгу Сэма, его хозяин смотрел на темные утесы Кирит-Горгора. Углубление, в котором они скрывались, было выкопано на склоне низкого холма, находившегося на некоторой высоте над долиной, лежавшей между ними и внешними отрогами Гор. Посредине долины выдвигалось черное основание западной сторожевой башни. В утреннем свете ясно были видны пыльные дороги, расходившиеся от ворот Мордора: одна поворачивала на Север, другая уходила на восток и терялась в туманах у подножия Эред-Литуи; третья направлялась прямо к путникам. Обогнув башню, она входила в узкое ущелье и проходила как раз под тем углублением, где скрывались они. Западнее, что справа от них, она поворачивала, огибая отроги Гор, и направляясь на Юг в глубокую Тень, закрывавшую западную часть Эфел-Дуата; уже за пределами видимости она уходила в узкую полосу земли между Горами и Великой рекой.

Фродо, глядя на равнину, увидел на ней какое-то непрерывное движение. Казалось, целые армии пришли в движение, хотя большая часть их была скрыта испарениями и дымами, поднимавшимися с болот и пустынь. Тут и там Фродо различал блеск копья или шлема; повсюду видны были группы всадников. Он вспомнил свое видение на Амон-Хене несколько дней назад — теперь казалось, что с тех пор прошло много лет. Теперь он понял, что надежда, на короткое время вспыхнувшая в нем, напрасна. Трубы звучали не вызовом, а приветствием. Это не было нападением людей Гондора на Властелина Тьмы; люди Гондора не поднялись из древних могил, как разгневанные призраки. Это были люди другой расы, представители далеких равнин Востока, пришедшие по зову своего владыки; это были армии, разместившиеся на ночь лагерем перед воротами и теперь шедшие на соединение с Силами Тьмы. Фродо, как бы почувствовав опасность их положения при свете дня, быстро натянул на голову свой серый капюшон и спустился ниже в углубление. Потом повернулся к Голлуму.

— Смеагол, — произнес он, — я еще раз поверю тебе. Похоже, что я должен так поступить, и судьба предназначила мне от тебя получить помощь, а твоя судьба — помогать мне, тому, кого ты так долго преследовал, преследовал со злыми намерениями. До сих пор ты верно служил мне и правдиво сдержал свое обещание. Я говорю «правдиво» и именно это имею в виду, — добавил он, бросив взгляд на Сэма, — потому что с тех пор дважды мы были в твоей власти и ты не причинил нам вреда. И ты не пытался взять у меня то, что однажды увидел. Но предупреждаю тебя, Смеагол, ты в опасности.

— Да, да, хозяин, — сказал Голлум. — Ужасная опасность! Смеагол весь дрожит при мысли о ней, но он не убегает. Он должен помочь хорошему хозяину.

— Я имею в виду не ту опасность, которую мы все разделяем, — возразил Фродо. — Я имею в виду опасность для тебя одного. Ты дал обещание на том, что называешь сокровищем. Помни это! Сокровище удержит тебя. Но оно и попытается сбить тебя с верного пути. Ты уже сбит. Только что ты проговорился об этом. Отдай его назад Смеаголу, сказал ты. Никогда не повторяй этого! Не позволяй этой мысли расти в тебе. Ты никогда не получишь его назад. Но желание овладеть им может привести тебя к горькому концу. Ты никогда не получишь его. В самом крайнем случае я надену сокровище, прикажу тебе прыгнуть в огонь, и ты должен будешь повиноваться. А моя команда может быть и такой. Поэтому берегись, Смеагол!

Сэм смотрел на хозяина с одобрением, но и с удивлением: что-то в его лице и в голосе показалось ему совсем незнакомым… Раньше ему казалось, что доброта господина Фродо так велика, что может ослепить его самого. Конечно, вместе с тем он считал господина Фродо самым большим мудрецом в мире (лишь за возможным исключением старого господина Бильбо и Гэндальфа). Голлум тоже, лишь с тем изменением, что его знакомство с Фродо было непродолжительным, смешивал его доброту со слепотой. Во всяком случае, эта речь Фродо привела его в замешательство и испугала. Он распростерся на земле и не мог проговорить ничего вразумительного, за исключением слов: «Хороший хозяин».

Фродо терпеливо ждал некоторое время, потом снова заговорил, на этот раз менее строго:

— А теперь, Голлум или Смеагол, как тебе угодно, расскажи мне о другом пути. Покажи, дает ли он надежду, которая оправдала бы изменение моих планов. Я тороплюсь.

Но Голлум находился в жалком состоянии, слова Фродо совсем уничтожили его. Было очень трудно уловить что-либо вразумительное между его бесконечным хныканьем, завываньем, перерывами, во время которых какое-то время он стал поспокойнее, и Фродо постепенно понял, что, если путешественник пойдет по дороге, которая уводит к западу от Эфел-Дуата, он придет к перекрестку дорог в кольце темных деревьев. Правая дорога пойдет к Осгилиату и к мостам через Андуин, средняя — поведет на Юг.

— Мы никогда не ходили по этой дороге, — проговорил Голлум, — но говорят, она тянется на сотни лиг, пока не увидишь большую воду, которая никогда не успокаивается. Там очень много рыбы, и большие птицы едят эту рыбу, хорошие птицы. Но мы никогда не были там, увы, нет! У нас не было такой возможности. И там дальше обширные земли, но говорят, Желтое Лицо там очень горячее и на небе редко бывают облака, а люди там злые и у них черные лица. Мы не хотим видеть эту землю.

— Нет! — сказал Фродо. — Но не сбивайся с пути. Куда ведет третья дорога?

— О да, да, есть и третья дорога, — ответил Голлум. — Это левая дорога. Она поднимается и поднимается, пока не войдет в Тень. Когда она обогнет Черную скалу, вы увидите это, неожиданно увидите это над собой и захотите спрятаться.

— Увидим это? Что — это?

— Старую крепость, очень старую, а теперь очень ужасную. Когда Смеагол был молод, очень давно, мы часто слышали рассказы о Юге. О да, мы слышали много рассказов по вечерам, сидя на берегах Великой реки, в зарослях ив, когда Река тоже была моложе, Голлум, Голлум. — Он начал всхлипывать и бормотать, а хоббиты терпеливо ждали. — Рассказы с Юга, — продолжал наконец Голлум, — о высоких людях с сияющими глазами, у которых дома подобны каменным холмам, король которых увенчан серебряной короной, рассказы о белом дереве — удивительные рассказы. Они строили очень высокие башни, и одна башня была серебряно-белой, и в ней находился камень, подобный луне, и вокруг этой башни стояли высокие белые стены. Да, много было рассказов о Лунной башне.

— Должно быть, это Минас-Итил, построенный Исилдуром, сыном Эарендила, — сказал Фродо, — это Исилдур отрубил палец Врага.

— Да, у Него было лишь четыре пальца на Черной руке, но и этого достаточно, — сказал Голлум, содрогаясь. — И он ненавидел город Исилдура.

— А что он не ненавидит? — спросил Фродо. — Но какое отношение к нам имеет Лунная башня?

— Ну, хозяин, там они были и там они есть: высокая башня, и белые дома и стены, но не хорошие теперь, не прекрасные. Он захватил их очень давно. Сейчас это ужасное место. Путники дрожат, когда видят его, убегают от его вида, избегают его Тени. Но хозяин должен будет пройти этим путем. Это единственный путь, кроме ворот. Горы там ниже, а старая дорога идет вверх и вверх, пока не достигнет темного прохода на вершине, и потом спускается ниже, ниже — Горгорот.

Голос его превратился в шепот, Голлум задрожал.

— Но чем это поможет нам? — спросил Сэм. — Разумеется, Враг все знает о своих горах, и та дорога охраняется так же надежно, как и эта. Ведь башня не пуста?

— О нет, не пуста! — прошептал Голлум. — Она кажется пустой, но на самом деле она не пуста. О нет! Страшные существа живут там! Орки, всюду орки, но и худшие, гораздо худшие существа. Дорога проходит как раз под башней и сворачивает к воротам. Никто не может пройти по дороге, чтобы они о нем не знали. Они в башне знают, молчаливые наблюдатели.

— Значит, ты советуешь нам проделать еще один долгий переход на Юг, чтобы оказаться снова в трудном положении, может, еще худшем, чем здесь?

— Нет, нет, — сказал Голлум, — хоббиты должны понять. Он не ждет нападения на том пути. Глаз его устремлен повсюду, но одним местам он уделяет больше внимания, чем другим. Он не может видеть все сразу, пока еще не может. Понимаете, он захватил всю землю к западу от Теневых гор вниз по Реке и теперь удерживает мосты. Он считает, что никто не может подобраться к Лунной башне, не выиграв битву у мостов или переправившись на лодках через Реку, а он бы знал об этом обязательно.

— Ты, кажется, много знаешь о Его делах и мыслях? — спросил Сэм. — Ты разговаривал с ним недавно? Или просто подружился с орками?

— Плохой хоббит, бесчувственный, — проворчал Голлум, бросая на Сэма гневный взгляд и поворачиваясь к Фродо. — Смеагол разговаривал с орками до того, как встретил хозяина, да, и со многими другими тоже: он путешествовал очень далеко. И то, что он говорит сейчас, говорят многие. На Севере самая большая опасность. Однажды он выйдет из Черных ворот, и этот день скоро наступит. Только по этому пути может пройти большая армия. Но за свою западную границу Он не опасается, и там есть молчаливые наблюдатели.

— Как просто! — не сдавался Сэм. — Мы должны постучаться в ворота и спросить, где дорога в Мордор. Или они слишком молчаливы? В этом нет смысла. С таким же успехом мы можем сделать это и здесь. По крайней мере, избавимся от долгого изнурительного пути.

— Не шутите этим, — свистел Голлум, — это не весело, о нет! Не забавно. Нет смысла вообще в стремлении идти в Мордор. Но если хозяин говорит: «Я должен идти, и я пойду», — значит, он должен испробовать какой-то путь. Но он не должен идти в ужасный город, о нет, нет. Здесь-то и поможет Смеагол, хороший Смеагол, хотя никто его не ценит. Смеагол снова поможет. Он найдет это. Он знает это.

— Что ты найдешь? — спросил Фродо.

Голлум скорчился, голос его снова перешел в шепот:

— Маленькую тропу, ведущую наверх в Горы, и потом лестницу. О да, очень длинную и узкую. И очень много ступенек. А потом, — голос его стал еще тише, — туннель, темный туннель. А еще потом ущелье и проход, высоко над главным проходом. Этим путем Смеагол проходил во Тьме. Это было много лет назад. Тропа могла и исчезнуть. А может, и нет, а может, и нет.

— Мне это совсем не нравится, — сказал Сэм, — уж слишком легко все получается. И если тропа еще сохранилась, она, конечно, тоже охраняется. Разве она не охранялась?

И в то время, когда он говорил это, он уловил или ему показалось, что он уловил зеленый свет в глазах Голлума. Голлум пробормотал что-то, но не ответил.

— Тропа не охранялась? — строго спросил Фродо. — И сбежал ли ты из Тьмы, Смеагол? Или тебе позволено было уйти, чтобы исполнить какое-то поручение? Так, по крайней мере, думал Арагорн, который отыскал тебя у Мертвых болот несколько лет назад.

— Это ложь! — просвистел Голлум, и злое выражение появилось в его глазах при имени Арагорна. — Он лжет, он всегда лгал обо мне. Я бежал, бежал сам. Мне было сказано отыскать мое сокровище, и я искал его, конечно, искал. Но не для Черного. Сокровище наше, говорю вам. Я бежал.

Фродо почувствовал, что в этом случае Голлум не так уж далек от истины, как можно было подозревать, и что он каким-то образом отыскал путь из Мордора или верил, что сделал это благодаря своей хитрости. Фродо заметил, что Голлум употребил слово «я», а это было признаком, что на какое-то мгновение в нем победила старая правдивость и искренность. Но даже если в этом пункте можно было доверять Голлуму, Фродо не мог забыть об уловках Врага. «Побег мог быть разрешен или организован и хорошо известен в башне Тьмы».

— Я спрашиваю тебя, — повторил Фродо, — охранялся ли этот тайный путь?

Но имя Арагорна привело Голлума в мрачное настроение. У него был вид оскорбленного лжеца, который единственный раз сказал правду или хотя бы часть ее. И он не ответил.

— Он не охранялся? — еще раз спросил его Фродо.

— Да, да, возможно. В этой стране нет безопасных мест, — угрюмо сказал Голлум. — Нет безопасных мест. Хозяин может попытаться или пойти домой. Других путей нет.

Они не могли больше ничего от него добиться. Название опасного места и высокого прохода он не говорил или не мог сказать.

А название было Кирит-Унгол и внушало оно ужас. Возможно, Арагорн сумел бы сказать им об этом и о значении этого названия; Гэндальф мог бы предупредить их. Но они были далеко, Арагорн находился вместе с Гэндальфом, который стоял среди развалин Изенгарда, борясь с Саруманом, задержанный предательством. Но в тот момент, когда он сказал последние слова Саруману и палантир ударился о ступени Ортханка, мысли Гэндальфа устремились к Фродо и Сэмвайсу, через множество лиг его мозг пытался постигнуть их с надеждой и жалостью.

Может быть, Фродо почувствовал это, даже не зная о судьбе Гэндальфа, считая, что он исчез во Тьме Мории. Он долго сидел молча, опустив голову и стараясь припомнить все, что говорил ему Гэндальф. Но не смог вспомнить ничего, что подсказало бы ему выбор. В сущности, руководство Гэндальфа прекратилось очень скоро, слишком скоро, когда Земля ужаса была еще далеко. Как они войдут в нее, он не говорил. Сам он некогда побывал в крепости Врага на севере, в Дол-Гулдуре. Но был ли он в Мордоре, в Барад-Дуре, у горы Огня с тех пор, как вновь обрел силу Властелин Тьмы? Фродо думал, что не был. И теперь он, маленький невысоклик из Удела, простой хоббит из сельской местности, должен сделать то, что не могли или не осмеливались сделать великие мудрецы и воины. Какая злая судьба! Но он сам принял ее на себя в собственной гостиной в далекую весну другого года, теперь такого далекого, что он казался главой из истории молодости земли, когда еще цвели деревья из серебра и золота. Ему предстоял трудный выбор. И какой путь он изберет? Оба вели к ужасу и смерти.

День продолжался. Глубокая тишина царила в небольшом углублении, где скрывались путники, так близко от границ Земли ужаса, — тишина, которая ощущалась так, словно толстая завеса отделила их от остального мира. Над ними был купол бледного неба со множеством дымных полос; он казался очень далеким и высоким.

Даже орел, пролетевший в небе, не смог бы заметить хоббитов, молчавших, неподвижных, завернувшихся в тонкие серые плащи. Он мог бы задержаться на мгновение, чтобы получше разглядеть Голлума — крошечную фигурку, распростершуюся на земле. Может, он принял бы его за тощего ребенка в изорванной одежде, с руками и ногами тонкими, как кости: мяса не хватит даже на один клевок.

Голова Фродо клонилась к коленям, но Сэм откинулся назад, заложив руки за голову, и смотрел в пустое небо. Оно долго оставалось пустым. Но потом Сэму показалось, что он видит темную птицеподобную фигуру, парящую в воздухе и кружащуюся в пределах его видимости. Пролетели еще две фигуры, потом еще четыре. Они были очень далеко, и их трудно было разглядеть, но каким-то образом Сэм знал, что они огромны, с большим размахом крыльев, и летят на большой высоте. Он закрыл глаза и наклонился прячась. Тот же страх охватил его, который он испытывал в присутствии Черных всадников, беспомощный страх, хотя на этот раз не такой сокрушающий: слишком далека была угроза. Но угроза была. Фродо тоже ощутил ее. Мысли его прервались. Он зашевелился и задрожал, но не поднял головы. Голлум съежился рядом, как загнанный в угол паук. Крылатые фигуры покружились и с огромной скоростью улетели обратно в Мордор.

Сэм перевел дыхание.

— Всадники снова здесь, высоко в воздухе, — сказал он хриплым шепотом. — Я видел их. Как вы думаете, могли они увидеть нас оттуда? Они были очень высоко. И если это те же Черные всадники, они ведь не могут видеть при дневном свете.

— Вероятно, нет, — сказал Фродо. — Но зато могут видеть их кони. А эти крылатые существа, на которых они теперь разъезжают, вероятно, могут видеть лучше других. Они подобны большим птицам — пожирателям падали. Они ищут что-то; боюсь, что Враг настороже.

Чувство ужаса прошло, но тишина была нарушена. До этого они были как бы отрезаны от мира на невидимом острове; теперь они снова были в мире, одинокие, беззащитные, опасность вернулась. Но Фродо по-прежнему не разговаривал — он еще не сделал выбор. Глаза его были закрыты, как будто он спал или смотрел в свое сердце и в свою память. Наконец он встал и как будто готов был объявить о своем решении. Но сказал:

— Слушайте! Что это?

Новый страх был рядом с ними. Они услышали пение и хриплые крики. Вначале они казались далеко, но постепенно приближались к ним. Им тут же показалось, что Черные всадники выследили их и послана армия солдат, чтобы схватить их: никакая скорость не казалась чрезмерной для этих ужасных слуг Саурона. Путники съежились и прислушались. Голоса и звон оружия звучали теперь совсем близко. Фродо и Сэм достали свои маленькие мечи. Бегство было невозможно.

Голлум медленно встал и, как насекомое, пополз к краю углубления. Он поднимался очень осторожно, дюйм за дюймом, пока не смог посмотреть сквозь щель между двумя камнями. Не двигаясь, не издавая ни звука, он глядел некоторое время. Вскоре голоса вновь начали удаляться и медленно затихли вдали. Где-то далеко в укреплениях Мораннона прозвучал рог. Голлум спокойно вернулся на дно углубления.

— Много людей идет в Мордор, — сказал он тихо. — Темные люди. Мы никогда не видели таких людей раньше, нет. Смеагол не видел их раньше. Они ужасны. У них черные глаза и длинные черные волосы, а в ушах у них золотые кольца, да, много прекрасного золота. На щеках у них красная краска, и плащи у них красные; и красные у них флаги и концы копий; у них круглые щиты, желтые и черные. Нехорошие, очень злые и жестокие люди. Такие же плохие, как орки, только больше ростом. Смеагол думает, что они пришли с Юга, из-за конца Великой реки: они идут по южной дороге. И передние уже прошли Черные ворота, но за ними идут еще другие.

— А были у них олифанты? — спросил Сэм, забывший о своем страхе ради любопытства.

— Нет, не было олифантов. А кто такие олифанты? — спросил Голлум.

Сэм встал, заложив руки за спину (как он всегда делал, читая стихи) и начал:

Серый как мышь,

Огромный, как дом,

Нос — как змея,

Трясется земля,

Когда иду по траве.

Деревья трещат,

Когда прохожу.

С рогами во рту

На Юг я иду,

Я — олифант,

Громадная туша,

Огромные уши.

Я долгие годы

Совсем не лежу,

Хожу и хожу.

Кто встретит меня,

Никогда не забудет.

А если не видел,

Подумает: врут!

Но я — олифант.

Олифант врать не будет.

Это стихотворение, которое известно у нас в Уделе, — сказал Сэм, кончив читать. — Может быть, чепуха, а может быть, нет. У нас тоже известны рассказы и новости с Юга. В старину хоббиты время от времени пускались в путешествия. Немногие возвращались назад, и не все, о чем они рассказывали, достойно доверия. Но я слышал рассказы о Высоком народе в солнечных землях. Мы называем этот народ свертингами. Рассказывают, что в сражениях они едут на олифантах. На спинах олифантов они строят дома и башни, а олифанты швыряют друг в друга скалы и деревья. Поэтому, когда ты сказал «люди с Юга в красном и золотом», я спросил, были ли с ними олифанты. Потому что, если бы они были, я бы все равно взглянул на них, несмотря на риск. Но теперь я думаю, что никогда не увижу олифантов. Может быть, такого зверя и нет на свете…

Он вздохнул.

— Нет, нет олифантов, — снова сказал Голлум. — Смеагол не слышал о них. Он не хочет их видеть. Он не хочет, чтобы они были, Смеагол хочет уйти отсюда и спрятаться в более безопасном месте, Смеагол хочет, чтобы хозяин тоже ушел. Хороший хозяин, разве он не пойдет со Смеаголом?

Фродо встал. Он смеялся про себя, слушая, как Сэм вспоминает старую детскую сказку об олифантах, и смех развеял его сомнения.

— Хотел бы я, чтобы у нас была тысяча олифантов, а впереди на белом олифанте ехал бы Гэндальф, — сказал он. — Тогда мы, может быть, пробились бы в эту злую страну. Но у нас их нет, только наши усталые ноги, это все. Ну, Смеагол, третий раз может оказаться лучшим. Я пойду с тобой.

— Хороший хозяин, мудрый хозяин! — радостно воскликнул Смеагол, хватаясь за колени Фродо. — Хороший хозяин! Тогда сейчас отдыхайте, хорошие хоббиты, в тени камней и прижимайтесь к ним. Отдыхайте и лежите тихо, пока не уйдет Желтое Лицо. Потом мы пойдем быстро. Мы должны быть быстрыми и тихими, как тени.

Глава 4

О пряностях и тушеном кролике

Оставшиеся несколько часов дневного света они отдыхали, передвигаясь в тень по мере движения солнца, пока наконец темнота не заполнила все их убежище. Тогда они немного поели и попили. Голлум ничего не ел, но с радостью принял воду.

— Скоро будет много воды, — сказал он, облизывая губы. — Хорошая вода бежит в ручьях к Великой реке, хорошая вода в землях, куда мы идем. Смеагол тоже будет там иметь пищу. Он очень голоден, да, Голлум!

Он положил две большие широкие ладони на свой сморщенный живот, и бледный зеленый свет вспыхнул в его глазах.

Уже было темно, когда они выбрались из углубления и затерялись в неровной местности у края дороги. Оставалось три ночи до полнолуния, но луна до полуночи не поднималась из-за гор, и начало ночи было очень темным. В одной из башен горел одинокий красный огонь, но больше не было ни видно, ни слышно никаких признаков бессонной вахты в Моранноне.

Через многие мили красный Глаз, казалось, следил за ними, бегущими, спотыкаясь, через неровную каменистую страну. Они не осмеливались идти по дороге, но держались слева от нее, следуя вдоль дороги на небольшом расстоянии. Наконец, когда ночь подходила к концу и они уже так устали, что разрешили себе короткий отдых, Глаз превратился в маленькую огненную точку, а потом исчез; они обогнули темный северный отрог низких гор и двинулись на Юг.

Они отдыхали со странной легкостью на сердце, но недолго. Медленность их передвижения не устраивала Голлума. По его расчетам, около тридцати лиг отделяло Мораннон от перекрестка дорог у Осгилиата, и он надеялся покрыть это расстояние за четыре перехода. Поэтому они снова скоро двинулись в путь и шли, пока не начался рассвет. К этому времени они прошли восемь лиг, и хоббиты не могли идти дальше, если бы даже осмелились.

Рассвет открыл перед ними местность, гораздо менее обнаженную и разрушенную. Горы по-прежнему зловеще маячили слева от них, но поблизости виднелась южная дорога, теперь свернувшая на запад от черного основания холмов. За ней пологие склоны поросли одиночными деревьями, подобными темным облакам, а между ними расстилались пустоши, заросшие вереском, ракитником и кизилом, а также другими кустарниками, которых хоббиты не знали. Хоббиты, несмотря на усталость, немного приободрились: воздух был свеж и ароматен и напоминал им равнины Северного Удела. Приятно было сознавать, что эта земля лишь недавно попала под власть Властелина Тьмы и еще не успела прийти в полное запустение. Но они не забывали ни об опасности, ни о Черных всадниках, все еще слишком близких, хотя и скрытых за Горами. Хоббиты принялись за поиски убежища, где можно было бы скрытно провести день.

День тянулся бесконечно. Путники лежали в зарослях и считали медленные часы, в которых, казалось, ничего не менялось; они все еще находились поблизости от Эфел-Дуата, и солнце было затянуто дымкой. Фродо часто засыпал и спал глубоко и мирно, то ли поверив Голлуму, то ли слишком устав, чтобы о чем-то беспокоиться. Но Сэм обнаружил, что с трудом может лишь дремать, даже когда Голлум, очевидно, крепко спал, всхлипывая и дергаясь в своих темных снах. Но больше, чем осторожность, Сэму мешал спать голод: он тосковал по хорошей домашней пище, чему-нибудь горячему из кастрюли.

Как только местность потеряла четкость очертаний в серости начавшегося вечера, они снова пошли. Некоторое время Голлум вел их по южной дороге; тут они шли быстрее, хотя опасность была велика. Они все время ожидали услышать топот копыт по дороге впереди или позади себя. Но ночь прошла, а они не слышали ни всадника, ни пешехода.

Дорога была проложена в давние времена, хотя на протяжении тридцати миль от Мораннона она была недавно подновлена. Когда они продвинулись дальше на Юг, их поглотила дикая местность. Вокруг по-прежнему виднелись следы работы древних людей: дорога время от времени проходила по искусственным углублениям в холмах или перепрыгивала через ручьи на старинных каменных мостах; но постепенно эти следы становились все менее заметными, лишь изредка в кустах попадался среди мха и травы старый плоский камень мостовой. Деревья и кусты покрывали обочины и протягивали свои ветви над поверхностью дороги. Наконец она превратилась в подобие заброшенной сельской дороги, но по-прежнему, никуда не отклоняясь, она придерживалась того же направления и вела спутников кратчайшим путем.

Так они оказались в северной части той земли, которую люди некогда называли Итилиеном, — прекрасной страны лесистых холмов и быстрых рек. Ночь под звездным небом и круглой луной была восхитительна, и хоббитам казалось, что по мере того, как они идут вперед, воздух становится все более ароматным. По фырканью и бормотанью Голлума было ясно, что и он заметил это, но ему это не нравится. При первых признаках дня они снова остановились. Они подошли к концу длинной выемки и оглянулись.

Уже наступил день, и путники увидели, что Горы теперь гораздо дальше от них: они тянулись длинной туманной дугой на Востоке. На Западе терялись в мягкой дымке пологие склоны, поросшие лесками смолистых деревьев: пихты, кедра, кипариса и других видов, неизвестных в Уделе, с широкими полянами между ними. Всюду была масса приятно пахнущих трав и кустов. Долгое путешествие из Ривенделла завело путников далеко на Юг от их родной земли, но только здесь, в защищенном месте, они заметили перемену климата. Вокруг царила весна: молодые побеги папоротника пронзали мох и плесень, концы ветвей лиственниц позеленели, в траве видны были маленькие цветы, пели птицы. Итилиен, сад Гондора, теперь заброшенный, сохранял и в дикости свою прелесть.

На Юг и Запад этот район был открыт теплому воздуху с Андуина, с Востока его прикрывал Эфел-Дуат, в то же время отделяя от тени Гор, с Севера — Эмин-Муил. Теплые влажные ветры с Моря свободно проникали сюда, здесь росло множество больших деревьев, посаженных много веков назад; повсюду виднелись густые заросли тамариска и душистого терпентинного дерева, сливы и лавра; можжевельник и лавр, мирт, чабрец, растущий кустами, напоминали гобелен над камином; шалфей выбрасывал синие, красные и бледно-зеленые цветы; и майоран, и свежая петрушка, и множество трав, неизвестных лучшим травникам и садоводам Удела. Гроты и скалистые стены густо заросли камнеломкой и другими ползучими растениями. Среди зарослей лощины проснулись примулы и анемоны; нарциссы кивали своими полуоткрытыми головками в траве; у омутов, где быстрые ручьи отдыхали в прохладе на своем пути к Андуину, росла густая зеленая трава.

Путешественники повернулись спиной к дороге и пошли вниз по склонам. Они шли и прокладывали себе путь среди трав и кустов, и сладкий аромат разливался вокруг них. Голлум кашлял и недовольно бормотал, но хоббиты дышали глубоко. Неожиданно Сэм захохотал, не от шутки, а просто от легкости на сердце. Они шли по течению ручья, быстро бежавшего вниз перед ними. Вскоре он привел их к маленькому чистому озеру в неглубокой лощине; оно лежало среди развалин древнего каменного бассейна, резные края которого почти совершенно поросли мхом и кустами роз, вокруг него рядами стояли ирисы, а на темной, слегка волнующейся поверхности воды плавали листья водных растений лилий; озеро было глубоким и свежим и мягко плескалось о каменные берега.

Здесь путники умылись и напились из впадавшего в озеро ручья. Затем принялись искать убежище: хотя земля эта и была прекрасна, все же она принадлежала Врагу. И они недалеко ушли от дороги, но даже на таком небольшом расстоянии видны были следы старых войн и более новые раны, нанесенные орками и другими подлыми слугами Властелина Тьмы: ямы, полные грязи, бесцельно срубленные и брошенные гнить деревья с вырезанными на их коре изображениями Глаза.

Сэм бродил у берега озера, нюхая и трогая незнакомые растения, забыв на время о Мордоре. Неожиданно действительность напомнила ему о постоянной опасности. Он наткнулся на выжженный круг, посреди которого лежала груда расколотых костей и черепов. Поросль шиповника уже набросила покров на следы этого убийства и страшного пира; но следы эти не были древними. Сэм заторопился к своим спутникам, но ничего не сказал им: костям лучше лежать в покое, чтобы Голлум их не трогал.

— Давайте отыщем место, где можно полежать, — сказал Сэм. — Мне кажется, лучше немного подняться.

Немного в стороне от озера они нашли толстый коричневый слой прошлогоднего папоротника. Вокруг него была чаща темнолиственных лавров, взбирающихся на крутой откос, увенчанный старыми кедрами. Здесь они решили провести день, который обещал быть ясным и теплым. Хороший день для прогулки по рощам и долинам Итилиена; но хоть орки и стремятся избегать солнечного света, здесь оставалось слишком много мест, где они могли притаиться в засаде, да и другие злые глаза были настороже: у Саурона множество слуг. Голлум, во всяком случае, не желал двигаться под Желтым Лицом. Вскоре оно поднимется над темным хребтом Эфел-Дуата, и Голлум лежал, укрываясь от света и тепла.

Сэм все время размышлял о еде. Теперь, когда отчаяние от непроходимости ворот ослабло, он не был склонен, подобно своему хозяину, совсем не думать о пропитании после окончания их дела; во всяком случае, ему казалось разумным как можно дольше беречь путевой хлеб эльфов. Прошло уже шесть дней с тех пор, как он подсчитал, что их скудных запасов едва хватит на три недели.

«Если за это время мы доберемся до горы Огня, будет хорошо, — подумал он. — Но после этого мы захотим вернуться назад. Обязательно захотим!»

После окончания долгого ночного перехода, выкупавшись и напившись, он чувствовал себя голоднее обычного. Ужин или завтрак у огня в старой кухне на Бэгшот-Роу — вот чего он действительно хотел. У него возникла идея, и он повернулся к Голлуму. Голлум как раз в это время начал на четвереньках отползать куда-то.

— Эй, Голлум! — окрикнул Сэм. — Куда ты? И послушай, старый нюхальщик, тебе не нравится наша пища, да и я не возражал бы против перемены. Твое новое выражение говорит: «Голлум всегда помогает». Можешь найти что-нибудь, пригодное для голодного хоббита?

— Да, может быть, — подтвердил Голлум. — Смеагол всегда помогает, если его просят, если просят по-хорошему.

— Верно! — сказал Сэм. — Я и прошу. А если это недостаточно хорошо, я умоляю.

Голлум исчез. Он отсутствовал некоторое время, и Фродо после нескольких кусочков лембаса устроился поудобнее на коричневом папоротнике и уснул. Сэм смотрел на него. Утренний свет только начал рассеивать тень под деревьями, но Сэм очень ясно видел лицо своего хозяина, видел его руки, неподвижно лежащие на земле. Сэм внезапно вспомнил, как Фродо лежал без памяти в доме Элронда после своей ужасной раны. Тогда, дежуря у постели хозяина, Сэм заметил, что временами в нем вспыхивал какой-то слабый свет; теперь же этот свет казался яснее и сильнее. Лицо Фродо было мирным, следы страха и беспокойства исчезли; но он выглядел старым, старым и прекрасным, как будто прошедшие годы обнажили скрытую ранее красоту, хотя черты лица и не изменились. Сэм покачал головой и пробормотал:

— Я люблю его. В нем что-то просвечивает насквозь, но все же я люблю его.

Голлум скоро вернулся и тронул Сэма за плечо. Взглянув на Фродо, он закрыл глаза и беззвучно отполз. Спустя несколько мгновений Сэм присоединился к нему и обнаружил, что Голлум что-то жует и бормочет. На земле рядом с ним лежали два кролика, на которых он жадно поглядывал.

— Смеагол всегда помогает, — сказал он. — Он принес кроликов, хороших кроликов. Но хозяин уснул; может, Сэм тоже хочет спать. Он не хочет кроликов? Смеагол старается помочь, но он не может за минуту поймать кроликов.

Сэм, однако, не имел никаких возражений против кроликов и так и сказал. Во всяком случае, против приготовленных кроликов… Все хоббиты умеют готовить, они начинают учиться этому искусству раньше, чем искусству чтения (которое, кстати, немногим и удается одолеть); но Сэм был хорошим поваром даже по представлениям хоббитов и еще более овладел этим искусством во время путешествия. Он все еще с надеждой носил в своем мешке кухонную утварь: огниво с кремнем и две кастрюльки (меньшая внутри другой), в которых лежали деревянная ложка, короткая вилка с двумя зубцами и несколько небольших вертелов; а на самом дне мешка лежало в маленьком плоском деревянном ящичке главное сокровище — соль. Но Сэму нужен был огонь и кое-что еще. Но он немного подумал, потом вычистил и наточил свой нож и принялся потрошить кроликов. Он не собирался оставлять спящего Фродо в одиночестве даже на несколько минут.

— А теперь, Голлум, — сказал он, — у меня есть для тебя работа. Наполни эти кастрюли водой и принеси сюда!

— Смеагол принесет воду, да, — ответил Голлум. — Но для чего хоббиту нужна вода? Ведь он напился и умылся.

— Не твое дело, — ответил Сэм. — Если не можешь догадаться, то скоро увидишь. И чем скорее ты принесешь воду, тем скорее узнаешь. Не разбей мои кастрюли, иначе я сделаю из тебя фарш.

Пока Голлум ходил за водой, Сэм еще раз подошел к Фродо. Фродо по-прежнему спокойно спал, но на этот раз Сэм был поражен худобой его лица и рук.

— Слишком худой и истощенный, — пробормотал он. — Нехорошо для хоббита. Приготовлю кролика и разбужу его.

Сэм сгреб в груду сухой папоротник, а потом на склонах лощины собрал сухие ветви и кору. Он вырезал несколько квадратов дерна у подножия склона на краю зарослей папоротника и в образовавшееся углубление уложил дрова. Затем достал огниво, и вскоре уже горел небольшой костер. Он почти не давал дыма, но зато распространял приятный запах. Сэм как раз склонился над костром, защищая его и подкладывая большие куски дров, когда вернулся Голлум, осторожно неся кастрюли и что-то бормоча.

Он поставил кастрюли и вдруг увидел, что делает Сэм. Голлум испустил резкий свистящий возглас, одновременно испуганный и сердитый.

— Ах! С-с-с… Нет! — воскликнул он. — Нет! Глупый хоббит, дурак, да, дурак! Он не должен делать так!

— Что не должен делать? — удивленно поинтересовался Сэм.

— Не делать эти отвратительные красные языки, — свистел Голлум. — Огонь, огонь! Он опасен, да, опасен! Он обжигает, он убивает. И он приведет врагов. Да, приведет.

— Думаю, что нет, — сказал Сэм. — Разве что ты бросишь на него сырую траву и заставишь тлеть. Но я, во всяком случае, собираюсь рискнуть. И хочу тушить этих кроликов.

— Тушить кроликов! — в отчаянии взвыл Голлум. — Сжечь прекрасное мясо, которое принес Смеагол, бедный, голодный Смеагол! И для чего? Для чего, глупый хоббит? Они молоды, они нежны, они вкусны. Ешь их, ешь их!

Он схватил ближайшего кролика, уже выпотрошенного и лежавшего у огня.

— Ну, ну! — сказал Сэм. — Каждому свое. Ты давишься от нашего хлеба, а я от сырого кролика. Если ты отдал мне кроликов, они мои, и я могу приготовить их, как хочу. И тебе не нужно следить за мной. Иди поймай другого кролика и ешь его так, как тебе нравится, — где-нибудь подальше, чтобы я не видел. Тогда ты не будешь видеть огонь, а я не буду видеть тебя, и мы оба будем довольны. Я прослежу, чтобы костер не дымил, если тебя это беспокоит.

С ворчанием Голлум отошел и отполз в папоротники. Сэм занялся кастрюлями.

— Что нужно к кроликам? — сказал он сам себе. — Немного пряностей, корней и особенно картошка — не упоминая, конечно, о хлебе. Похоже, что пряные травы здесь можно раздобыть. Голлум, — негромко позвал он. — Ну, третьего раза не миновать. Мне нужны травы.

Голова Голлума высунулась из папоротника, но смотрел он недружелюбно.

— Несколько листьев лавра, немного чабреца и шалфея, — сказал Сэм, обращаясь к Голлуму, и добавил: — Все это до того, как закипит вода.

— Нет, — сказал Голлум. — Смеаголу это не нравится. И Смеагол не любит запаха листьев. Он не ест траву и корни, нет, моя прелесть, не ест, даже если умирает с голоду, бедный Смеагол.

— Смеагол попробует на своей шкуре горячую воду, когда она закипит, если не будет делать то, о чем его просят, — проворчал Сэм. — Сэм клянется в этом головой, да, моя прелесть. И я заставил бы его копать репу, морковь и картошку, если бы было подходящее время года. Готов поручиться, тут немало добра растет в диком виде. Много бы я дал за полдюжины картофелин!

— Смеагол не хочет идти, о нет, моя прелесть, не сейчас, — свистел Голлум. — Он боится, и он очень устал, а этот хоббит нехороший, совсем плохой. Смеагол не хочет рыться и корни искать, морковку и… картошку. Что такое картошка, моя прелесть, что такое картошка?

— Кар-то-фель, — сказал Сэм. — Деликатес старика и отличный груз для пустого живота. Но ты все равно не найдешь, так что нечего и говорить. Будь хорошим Смеаголом и принеси мне трав, и я буду лучше думать о тебе и когда-нибудь сварю для тебя картошки. И еще: жареная рыба и цыплята, приготовленные Сэмом Гэмджи. Тогда ты не откажешься.

— Да, да, мы откажемся. Варить хорошую рыбу, жечь ее. Дай мне рыбы сейчас и забери свою противную картошку.

— О, ты безнадежен, — сказал Сэм, — иди спать!

В конце концов, Сэм и сам мог поискать то, что ему было нужно, но он не хотел далеко уходить и терять из виду место, где спал его хозяин. Некоторое время Сэм сидел, размышлял и подбрасывал ветви в костер, на котором закипала вода. Утро проходило, и становилось тепло, с травы и листьев исчезла роса. Вскоре кролики лежали в кастрюлях с пучками травы. Сэм очень хотел спать. Он тушил кроликов около часа, время от времени дотрагиваясь до них вилкой и пробуя похлебку. Решив, что все готово, он снял кастрюли с огня и пошел к Фродо. Фродо приоткрыл глаза, когда Сэм наклонился к нему, и очнулся ото сна.

— А, Сэм, — сказал он. — Еще не отдыхал? Что-нибудь случилось? Который час?

— Уже несколько часов, как рассвело, — ответил Сэм, — вероятно, полвосьмого по часам Удела. Все готово. Хотя не хватает лука, картошки и других овощей. Тут для вас немного жаркого. Можете его есть прямо из своей кружки или из кастрюли, когда немного остынет. У меня нет с собой тарелок.

Фродо зевнул и потянулся.

— Ты должен был отдохнуть, Сэм, — сказал он. — И опасно разжигать здесь костер. Но я голоден. Гм-м! Я отсюда чувствую запах! Что ты стушил?

— Подарок Смеагола, — ответил Сэм, — пара молодых кроликов. Мне кажется, что сейчас Голлум жалеет о них. Но, к сожалению, никакой приправы, лишь немного травы.

Сэм и его хозяин сели на краю папоротника и ели жаркое из кастрюль, деля между собой старые вилку и ложку. Они позволили себе съесть по полкусочка эльфийского путевого хлеба. Еда показалась им пиром.

— Эй! Голлум! — Сэм позвал и негромко свистнул. — Иди сюда! Пора тебе менять свои привычки. Осталось немного, если хочешь, попробуй тушеного кролика.

Ответа не было.

— Наверное, он пошел поискать чего-либо для себя. Что ж, прикончим сами, — сказал Сэм.

— А потом ты должен будешь немного поспать, — заметил Фродо.

— Не спите, пока я буду дремать, господин Фродо. Я не верю ему. В нем большая доля Вонючки — плохого Голлума, если вы меня понимаете, — и эта часть становится сильнее. Но, думаю, он попытается первым задушить меня. Мы еще не виделись с ним с глазу на глаз, но он очень недоволен Сэмом, о нет, моя прелесть, совсем недоволен.

Они кончили есть, и Сэм пошел к ручью мыть посуду. Вставая, чтобы возвращаться, он посмотрел вверх по склону. В этот момент солнце вышло из тумана и залило золотым светом деревья и поляну. И тут Сэм заметил тонкую спираль сине-серого дыма, ясно видимую в солнечных лучах, поднимающуюся из зарослей над ним. С испугом он понял, что это дым от его собственного костерка, который он не удосужился погасить.

— Не следовало этого делать! Никогда бы не подумал, что будет так дымить! — бормотал Сэм, торопясь назад. Неожиданно он остановился и прислушался. Слышал ли он свист или нет? Или это был крик какой-то незнакомой птицы? Если это был свист, он доносился не со стороны Фродо. Вот он снова, но с другого места! Сэм полетел к костру.

Он увидел, что маленькая ветка, сгорев до конца, подожгла немного папоротника, а от папоротника загорелась трава. Сэм торопливо затоптал костер, разбросал пепел, уложил дерн обратно в яму. Потом пошел к Фродо.

— Вы слышали свист и другой свист, ответный? — спросил он. — Несколько минут назад. Надеюсь, это была птица, но не похоже, скорее кто-то подражал птичьему свисту. И боюсь, мой костер все же немножко дымил. Если из-за меня у нас будут неприятности, я себе никогда не прощу.

— Т-с-с! — шикнул Фродо. — Мне кажется, я слышу голоса.

Два хоббита увязали свои маленькие мешки, подготовились к бегству и глубже забрались в папоротники. Здесь они скорчились, прислушиваясь. Сомнений не было: они слышали голоса… Голоса звучали тихо и приглушенно, но они были близко и все приближались. Потом один голос прозвучал ясно и совсем рядом.

— Здесь! Отсюда шел дым! Где-то здесь поблизости. В папоротнике, несомненно. Мы возьмем их, как кроликов в ловушке. Потом посмотрим, кто это.

— Да, и что им известно! — добавил второй голос.

С разных направлений через папоротник пробирались четверо людей.

Поскольку дальше скрываться или бежать было невозможно, Фродо и Сэм вскочили на ноги, прижавшись спиной к спине и размахивая своими маленькими мечами.

Если они были удивлены увиденным, то их противники были удивлены еще больше. Двое из них имели в руках копья с широкими сверкающими наконечниками. У других двоих были большие луки, почти в рост человека, и большие колчаны с длинными стрелами с зеленым оперением. У всех на боку висели мечи. Все были одеты в зеленое и коричневое различных оттенков, чтобы оставаться незамеченными на полях Итилиена. Зеленые перчатки скрывали их руки, а лица были скрыты капюшонами и вымазаны зеленым, выделялись лишь пронзительные яркие глаза. Фродо сразу вспомнил о Боромире, потому что эти люди походили на него ростом, фигурой, оружием и манерой речи.

— Мы нашли совсем не то, что искали, — сказал один из них. — Но что мы нашли?

— Не орков, — ответил другой, опуская рукоять меча, которую он схватил, увидев блеск Жала в руке Фродо.

— Эльфы? — с сомнением спросил третий.

— Нет! Не эльфы, — ответил четвертый, самый высокий и казавшийся среди них главным. — Эльфы не ходят в Итилиен в наши дни. И эльфы удивительно прекрасны.

— А мы, значит, нет, так я вас понимаю, — сказал Сэм. — Сердечно благодарю. А когда вы кончите обсуждать этот вопрос, то, может быть, вы скажете, кто вы такие и почему мешаете отдыхать двум усталым путникам?

Высокий зеленый человек угрюмо рассмеялся.

— Я Фарамир, капитан Гондора, — представился он. — А в этой земле не бывает путников — только слуги башни Тьмы или Белой башни.

— Мы не те и не другие, — пояснил Фродо. — Мы путники, что бы ни утверждал капитан Фарамир.

— Тогда поторопитесь рассказать о себе и о своем деле, — настоял Фарамир. — У нас есть дела, и тут не место для разгадывания загадок или переговоров. Давайте! Где ваш третий?

— Третий?

— Да, то крадущееся существо, что мы видели внизу с озера. Он подозрительно выглядел. Я решил, что это орковский шпион. Он ускользнул от нас, как лиса.

— Не знаю, где он, — сказал Фродо. — Он лишь случайный попутчик, встреченный на дороге, и я не отвечаю за него. Если вы встретите, пожалейте его. Пошлите его ко мне. Это уродливое жалкое существо, но я забочусь о нем. Что же касается нас, то мы хоббиты из Удела, что далеко на Северо-Западе, за многими реками. Меня зовут Фродо, сын Дрого, а со мной Сэмвайс, сын Хэмфеста, достойный хоббит у меня на службе. Мы пришли издалека — из Ривенделла, или Имладриса, как называют его некоторые. — При этих словах Фарамир насторожился и стал слушать внимательно. — Нас было девятеро. Одного мы потеряли в Мории, с остальными расстались у Парт-Галена, над Рауросом. Среди них были Арагорн и Боромир, который говорил, что пришел из Минас-Тирита, города на Юге.

— Боромир! — воскликнули все четверо.

— Боромир, сын Повелителя Дэнетора? — переспросил Фарамир, и странное суровое выражение появилось у него на лице. — Вы пришли с ним? Вот уж действительно новость, если только это правда. Знаете ли, маленькие незнакомцы, что Боромир, сын Дэнетора, был Высоким правителем Белой башни и нашим предводителем? К несчастью, мы потеряли его. Кто вы и что у вас было общего с ним? Говорите быстрей: солнце заходит!

— Известны ли вам слова загадки, которые Боромир принес в Ривенделл? — ответил Фродо.

Ищи Меч, Который Сломан,

Он находится в Имладрисе.

— Слова нам действительно известны, — в изумлении произнес Фарамир. — Видно, вы говорите правду.

— Арагорн, которого я упоминал, был владельцем сломанного меча, — сказал Фродо. — А мы — невысоклики, о которых дальше говорится в стихе.

— Понятно, — задумчиво сказал Фарамир. — А что такое Проклятие Исилдура?

— Пока неизвестно, — ответил Фродо. — Но несомненно, со временем станет ясно и это.

— Мы должны больше узнать об этом, — заметил Фарамир, — а также о том, что привело вас так далеко на Юг в тень этого… — Он указал, но не назвал имени. — Но не сейчас. У нас есть дело. Вы в опасности и сами далеко не пройдете. Еще до конца дня здесь будет битва. Потом смерть или быстрое отступление к Андуину. Для вашего же блага — и для моего — я оставлю двоих охранять вас. Мудрый человек не верит случайным встречам на дороге в этой земле. Если вернусь, я поговорю с вами подробнее.

— Прощайте! — откланялся Фродо. — Думайте, что хотите, но я друг всех врагов Врага. Мы пойдем с вами, если невысоклики смогут быть полезными таким отважным и сильным людям, какими вы кажетесь, и если мое дело позволит мне это. Пусть свет блестит на лезвиях ваших мечей.

— Невысоклики — вежливый народ, какими бы они ни были, — сказал Фарамир. — Прощайте!

Хоббиты снова сели, но ничего не сказали друг другу о своих мыслях и сомнениях. Поблизости от них, под пятнистой тенью темного лавра, стояли на страже два человека. Они сняли свои маски, чтобы было прохладней: день становился по-настоящему жарким, и Фродо увидел, что это красивые люди, с бледной кожей, темными волосами, серыми глазами и печальными гордыми лицами. Они негромко разговаривали друг с другом, вначале используя общий язык, но старомодный, пришедший из прошлого, затем перешли на другой, свой собственный. Но к своему удивлению, Фродо, вслушиваясь, понял, что это эльфийский язык, может быть, немного измененный. Он посмотрел на них с удивлением, так как теперь знал, что это дунаданы Юга, люди, происходящие по прямой линии от Повелителей Запада.

Через некоторое время он заговорил с ними; но они были неторопливы и осторожны в ответах. Они назвали себя Маблунгом и Дамродом, солдатами Гондора и Следопытами Итилиена; они были потомками народа, жившего в Итилиене до того, как эта местность была захвачена Врагом. Из таких людей Повелитель Дэнетор набирал свои передовые отряды, которые тайком пересекали Андуин — как и где, они не сказали, — и беспокоили орков и других врагов, кишевших между Эфел-Дуатом и Рекой.

— Восточный берег Андуина примерно в десяти милях отсюда, — сказал Маблунг, — и мы редко заходим так далеко. Но сейчас у нас особое дело: мы должны подстеречь в засаде людей Харада. Будь они прокляты!

— Да, будь прокляты южане! — подхватил Дамрод. — Говорят, в древности существовали сношения между Гондором и королями Харада на далеком Юге, хотя никогда не было дружбы. В те дни наше влияние распространялось до устья Андуина, и Умбар, ближайшее из южных государств, признавало нашу власть. Но это все давно прошло. Уже много поколений не было никаких связей между нами. Теперь — слишком поздно — узнали мы о том, что Враг побывал на Юге и южане перешли на его сторону или вернулись к нему — они всегда охотно исполняли его волю, как и многие другие на Востоке. Я не сомневаюсь теперь, что дни Гондора сочтены и стены Минас-Тирита обречены, так велика его сила и злоба.

— Но мы все же не будем сидеть сложа руки и не позволим ему делать то, что он хочет, — сказал Маблунг. — Эти проклятые южане идут теперь по древним дорогам на соединение с войсками башни Тьмы. Да, по тем самым дорогам, что созданы искусством Гондора. И мы узнали, что идут они беззаботно, уверенные в силе своего хозяина, как будто сама тень его холмов может защитить их. Мы хотим преподать им урок. Большие силы южан движутся на Север. Один из их отрядов, по нашим расчетам, должен пройти через это углубление сегодня в полдень. Они не пройдут! Не пройдут до тех пор, пока Фарамир остается капитаном. Он сейчас возглавляет все опасные вылазки. Но жизнь его заколдована, или же судьба хранит его для другого конца.

Этот разговор затих в напряженном молчании. Все казалось спокойным, но настороженным. Сэм, скорчившись у края зарослей, выглянул наружу. Своими острыми глазами хоббита он увидел множество людей. Они взбирались на склон поодиночке или группами, прячась в тени или в зарослях, переползая, едва видимые в своей коричневой и зеленой одежде на фоне травы и ветвей. Все они были в капюшонах и масках, на руках их были перчатки, все вооружены подобно Фарамиру и его товарищам. Вскоре они прошли и исчезли. Солнце поднималось. Тени становились короче.

«Интересно, где Голлум? — подумал Сэм, забираясь обратно в глубокие заросли. — Чего доброго, заколют его, приняв за орка. Или Желтое Лицо поджарит его. Но, я думаю, он о себе позаботится».

Сэм лег рядом с Фродо и задремал. Проснулся он оттого, что ему послышался звук рога. Он сел. Был полдень. Стражники напряженно застыли в тени деревьев. И неожиданно снова послышался рог, громче и безошибочно. Звук доносился с вершины склона. Сэм решил, что слышит также крики и дикие возгласы, но звуки эти были такие слабые, как будто доносились из глубины большой пещеры. Потом звуки битвы приблизились и раздались над самой головой… Сэм ясно слышал звон стали о сталь, удары меча о шлемы, глухой стук лезвий о щиты, кричали люди, слышался громкий и ясный зов: «Гондор! Гондор!»

— Звучит так, будто сотня кузнецов разом ударила молотами, — сказал Сэм, обращаясь к Фродо. — Они близко, и я хочу их видеть.

Шум становился громче.

— Они идут! — воскликнул Дамрод. — Смотрите! Некоторые южане вырвались из ловушки, они бегут с дороги. Они бегут сюда! За ними наши люди, впереди них — капитан!

Сэм, желая увидеть как можно больше, встал и присоединился