Book: Избранные произведения. I



Избранные произведения. I
Избранные произведения. I

Роберт СИЛВЕРБЕРГ

Избранные произведения

I том

Избранные произведения. I

ХОЗЯИН ЖИЗНИ И СМЕРТИ

(роман)

Рою Уолтону, занявшему в правительстве пост Хозяина жизни и смерти, предстоит столкнуться со многими проблемами, среди которых колоссальное перенаселение, новая сыворотка бессмертия и посол инопланетян, прибывший с явно недружественными намерениями…

Глава 1

Кабинеты Бюро Выравнивания Населенности, в просторечии именуемого ВЫНАСом, размещались с двадцатого по двадцать девятый этаж Каллин-Билдинга, стоэтажного, чудовищно уродливого здания, построенного в неовикторианском стиле — основном в архитектуре двадцать второго столетия. Администратор Рой Уолтон даже просил извинения у самого себя, когда утром переступал порог этого безобразного сооружения.

С той поры, как Уолтон занял новую должность, ему удалось переоборудовать только собственный кабинет, расположенный на двадцать восьмом этаже, непосредственно под кабинетом директора Фиц-Моэма. Кабинет администратора был единственным, маленьким оазисом среди безвкусно оформленных интерьеров, оскорбляющих эстетические чувства нормального человека. Ничего не поделаешь, ВЫНАС был очень непопулярным учреждением, хотя и крайне необходимым, и ему, как и городскому палачу несколько столетий назад, власти отвели не очень привлекательное место.

Уолтон снял со стен гофрированные панели из хромированного металла, переливающегося всеми цветами радуги, в окна вставил поляризованные стекла, позволяющие регулировать освещение внутри комнаты, сменил массивные потолочные светильники на малозаметные люминесцентные. Однако, несмотря на подобные преобразования, на всем оставался отпечаток прошлого столетия.

Но ведь иначе и быть не могло — к такому выводу в конце концов пришел Уолтон. Именно идиотизм прошлого столетия породил такое учреждение, как ВЫНАС.

Его письменный стол был уже завален отчетами, но пневмопочта ежеминутно приносила все новые и новые документы. «Быть заместителем директора по административной работе — весьма неблагодарное дело, — подумал он. — Ответственность такая же, как и у директора Фиц-Моэма, а вот оклад вполовину меньше».

Уолтон взял один из отчетов, венчавший на уровне глаз кипу ему подобных, тщательно разгладил сгибы на бумаге и принялся читать.

Это была депеша, отправленная Хорроксом, в настоящее время исполняющим обязанности представителя ВЫНАСа в Патагонии, и датированная 4 июня 2232 года, то есть шестью днями ранее. В ней в характерной для Хоррокса манере после многословного и бессвязного вступления говорилось, в сущности, вот о чем: плотность населения в Патагонии намного ниже оптимальной и составляет всего 17,2 человека на квадратную милю; таким образом, эта территория в первую очередь может быть использована для выравнивания плотности населения на планете.

Уолтон в данном случае был вполне солидарен с Хорроксом. Нагнувшись к микрофону диктопринтера, он произнес, четко выговаривая слова: «Докладная записка заместителя директора по вопросу выравнивания… — здесь администратор остановился, вспоминал территорию, доставляющую особенно много забот, — центральной части Бельгии. Не угодно ли заведующему секцией, в чьем ведении находится данная территория, рассмотреть вопросы перемещения излишней части ее населения на рекультивированные участки в Патагонии и промышленного развития вышеназванного региона для облегчения адаптации переселяемых?»

Уолтон закрыл глаза, надавил на веки большими пальцами, да с такой силой, что перед глазами заплясали целые снопы ярких искр, — младший администратор пытался отогнать от себя все неприятные мысли о многочисленных проблемах, которые неизбежно возникнут при переброске нескольких сотен тысяч бельгийцев в Патагонию. Он заставил себя, как за спасительную соломинку, держаться за одну из часто повторяемых директором Фиц-Моэмом формул: «Если хочешь остаться в здравом уме, думай об этих людях не как о человеческих существах, а как о пешках в шахматной партии».

Уолтон тяжело вздохнул. Это была самая трудная из всех шахматных задач в истории человечества, и все решения ее — исходя из тех данных, которыми люди располагали сейчас, — через столетие, или даже раньше, непременно приведут к мату. Однако в течение этого времени еще можно будет поддерживать программу выравнивания плотности населения и самим довольствоваться ролью сплавщиков, перебрасывающих бревна посреди бурного потока, пока не пришла настоящая беда.

Теперь необходимо было заняться другим весьма важным делом. Он снова наклонился к микрофону диктопринтера: «Докладная записка заместителя директора по вопросу обработки информации, получаемой от агентов на местах. Необходимо образовать группу из трех умных девушек, которые могли бы составлять резюме докладов и отчетов, отсекая все несущественное или не имеющее непосредственного отношения к рассматриваемым вопросам».

Это было конструктивное решение, которое следовало бы принять давным-давно. Теперь, когда высота пачки документов, лежащих на его столе, едва не достигала метра, такое решение явилось уже просто вынужденной мерой. Одной из главных бед ВЫНАСа была его «незрелость»: Бюро учредили в такой спешке, что большая часть регламента, которым оно должно было руководствоваться в своей деятельности, еще находилась в стадии согласования.

Уолтон вытащил из груды бумаг еще один отчет. На сей раз это оказалась статистическая ведомость Центра Эвтаназии,[1] находящегося в Цюрихе, поэтому он только бегло взглянул на приведенные в ней цифры. В состояние Счастливого Сна за прошлую неделю были препровождены одиннадцать не соответствующих установленным нормам детей и двадцать три такого же рода взрослых.

Предание людей Счастливому Сну — Это было самая мрачная часть программы выравнивания населенности. Уолтон поставил на ведомости свои инициалы, удостоверяющие, что он ознакомился с приведенными в ней данными, наложил резолюцию «Отправить в архив» и сбросил в приемный лоток пневмопочты.

Послышался мелодичный сигнал вызова по интеркому.

— Я занят, — сразу же ответил Уолтон.

— С вами хочет встретиться мистер Приор, — спокойно прозвучал голос секретарши. — По его словам, у него дело чрезвычайной важности.

— Скажите мистеру Приору, что я не стану никого принимать в течение по меньшей мере ближайших трех часов. — Уолтон с грустью посмотрел на растущую груду бумаг. — Скажите, что я смогу уделить ему десять минут… ну, скажем, в час дня.

Уолтон услышал сердитый мужской голос, что-то раздраженно говоривший в приемной, после чего секретарша сказала:

— Он настаивает на том, что должен встретиться с вами немедленно по вопросу об аннулировании ордера на Счастливый Сон.

— Решения о предании Счастливому Сну не подлежат пересмотру, — резко ответил Уолтон. Меньше всего ему хотелось встретиться с кем-нибудь, чьих детей или родителей должна постигнуть такая участь. — Скажите мистеру Приору, что у меня нет ни малейшей возможности с ним встретиться.

Не без удивления Уолтон обнаружил, что пальцы его дрожат, и впился ими в край стола, пытаясь успокоиться. Одно дело сидеть здесь, в этом уродливом здании и визировать документы, касающиеся эвтаназии, и совсем иное — говорить с глазу на глаз с тем, кого непосредственно затрагивают такие документы, и пытаться убедить его в необходимости…

Дверь в кабинет распахнулась настежь.

Перед Уолтоном появился высокий темноволосый мужчина в расстегнутом пиджаке, застывший прямо на пороге в драматической позе. Вслед за ним показались трое мрачных охранников в серых переливчатых мундирах службы безопасности. Все они держали наготове иглопистолеты.

— Это вы администратор Уолтон? — спросил нежданный посетитель сочным, хорошо поставленным голосом. — Мне необходимо поговорить с вами. Меня зовут Лайл Приор.

Трое сотрудников безопасности окружили Приора. Один из них повернулся к Уолтону и произнес извиняющимся тоном:

— Мы очень сожалеем о случившемся, сэр. Он прорвался через охрану и побежал не останавливаясь. Ума не приложу, как ему это удалось, но он добрался аж досюда.

— Да, нужно быть слепым, чтобы не видеть этого, — сухо заметил Уолтон. — Теперь лучше проверьте, не хочет ли он кого-нибудь убить.

— Администратор Уолтон! — запротестовал Приор. — Я человек мирный! Как это вы можете меня обвинять в том, что…

Один из сотрудников службы безопасности ударил Приора. Уолтон внутренне напрягся и с немалым трудом подавил в себе вполне естественное желание сделать выговор охраннику. Но ведь тот просто-напросто выполнял свои служебные обязанности.

— Обыщите его, — велел Уолтон.

Охранники быстро и ловко обыскали Приора.

— У него ничего нет, мистер Уолтон. Отвести его в дежурку или спустить в медпункт?

— Ни то, ни другое. Оставьте его здесь со мной.

— Вы уверены в том…

— Убирайтесь отсюда, — грубо отрезал Уолтон. И когда все трое повернулись, чтобы уйти, остановил их — И придумайте более эффективную систему защиты от непрошеных посетителей. Иначе скоро какой-нибудь негодяй проникнет сюда и убьет меня. А, как вы сами понимаете, суть не в том, что я слишком дорожу жизнью, я спокойно отношусь к смерти, просто здесь некому меня заменить. На всей планете не найдешь второго такого сумасшедшего, который согласился бы занять это место. А теперь — вон отсюда!

Охранники не стали терять времени и быстро исчезли. Уолтон подождал, пока дверь не закрылась за ними. Его тирада — он это прекрасно понимал — была проявлением ничем не оправданной грубости по отношению к охране. Если бы Уолтон сам не забыл запереть дверь, как предписывалось правилами внутреннего распорядка, Приор ни за что бы сюда не попал. Но он не мог признаться в этом охранникам.

— Присаживайтесь, мистер Приор.

— Я должен поблагодарить вас за то, что вы разрешили мне остаться, — произнес Приор без тени сарказма в голосе. — Я прекрасно понимаю, что вы ужасно занятой человек.

— В чем, в чем, а в этом вы нисколько не ошиблись. — Со времени появления Приора почтовые залежи на письменном столе Уолтона выросли еще на три дюйма. — Вам очень повезло: трудно себе представить более благоприятную минуту для вашего визита. В любое другое время я промурыжил бы вас добрый месяц, а вот как раз сейчас мне страшно хочется какого-нибудь разнообразия. Кроме того, я восхищаюсь вашим творчеством, мистер Приор.

— Спасибо. — В его голосе звучала покорность, поразительная для такого крупного и, по всей видимости, волевого человека. — Я не ожидал здесь найти… я имею в виду то, что вы…

— Что бюрократ станет восхищаться поэзией? Именно это вы имели в виду?

Приор покраснел.

— Да, — нехотя признался он.

— Надо же мне чем-то заниматься, — ухмыляясь, произнес Уолтон, — после работы у себя дома. Разве можно, в самом деле, все двадцать четыре часа в сутки читать только отчеты ВЫНАСа? Не более чем двадцать — таково мое правило. По-моему, ваша последняя книга просто замечательна.

— Критики о ней несколько иного мнения, — застенчиво произнес Приор.

— Критики! Что они понимают? Их вкусы постоянно меняются. Десять лет назад критиков больше всего занимали форма и стилистика, и вы получили премию Меллинга. Теперь же их интересует основная идея, политическое содержание, а не поэзия, мистер Приор. Но ведь и сейчас есть люди — пусть их немного, — понимающие, что такое настоящая поэзия. Возьмем, например, Йитса…

Уолтон был готов развернуть горячую дискуссию обо всех известных ему поэтах, начиная с Приора и кончая такими корифеями прошлого, как Сюррей и Уайет, был готов на что угодно, лишь бы отвлечься от рутинной работы и хоть на какое-то время забыть о ВЫНАСе. Но Приор перебил его:

— Мистер Уолтон…

— Да?

— Мой сын Филип… сейчас ему всего две недели…

Уолтон все понял.

— Нет, Приор. Пожалуйста, не просите. — У Уолтона мороз прошел по коже, а сжатые руки стали липкими от пота.

— Сегодня утром было принято решение предать его Счастливому Сну как потенциального туберкулезника, как восприимчивого к легочным заболеваниям. Мальчик совершенно здоров, мистер Уолтон. Не могли бы вы…

Уолтон поднялся из-за стола.

— Нет, — повторил он полуповелительным, полуумоляющим тоном. — И не просите меня. Я просто не в состоянии делать исключения, даже для вас. Вы ведь человек умный, вы понимаете смысл осуществляемой нами программы.

— Да, я голосовал за ВЫНАС. Я знаю все, что касается операции «Прополка сада» и Плана Эвтаназии. Но я не ожидал…

— Вы считали, что эвтаназия — прекрасное дело для других. Такого же мнения многие. Именно поэтому программа была одобрена большинством населения. — Уолтон старался выражаться как можно деликатнее. — Я не могу пощадить вашего сына. Наши врачи сделали все возможное, чтобы ребенок мог жить.

— Я болел туберкулезом. Меня вылечили. А если бы эвтаназия практиковалась в прошлом поколении? Где бы теперь были все мои стихи и поэмы?

Вот на этот-то вопрос ответить было невозможно, поэтому Уолтон попытался оставить его без внимания.

— Туберкулез является исключительно редким заболеванием, мистер Приор. Мы можем искоренить его полностью, если устраним всех, в чьей генетической структуре имеются признаки восприимчивости к туберкулезной палочке.

— Вы хотите сказать, что убьете всех моих детей, какими только они ни будут? — спросил Приор.

— Лишь тех, кто унаследует именно эту генетическую черту, — как можно мягче произнес Уолтон. — Возвращайтесь домой, мистер Приор. Сожгите мою фотографию… Напишите поэму обо мне… Но не просите у меня, чтобы я совершил невозможное. Я не могу достать для вас звезду с неба, поймите это.

Приор встал. Такой огромный и такой несчастный, он подавленно глядел на Уолтона с высоты своего роста. Однако Уолтон впервые почувствовал страх. Пальцы его нашарили иглопистолет, который он хранил в верхнем левом ящике письменного стола.

Однако Приор даже и не думал о насилии.

— Я покидаю вас, — угрюмо проговорил он. — Мне очень жаль, сэр. Самым глубочайшим образом жаль. Мне жаль нас обоих.

Уолтон нажал кнопку дверного замка, выпустил Приора, затем снова запер дверь и тяжело опустился в кресло. Из лотка пневмопочты на стол соскользнули еще три служебные записки. Он посмотрел на них злым взором василиска.

За шесть недель существования ВЫНАСа три тысячи детей получили билет, дававший им «право» на Счастливый Сон и три тысячи ущербных комбинаций генов были выведены из генофонда человечества. Десять тысяч мужчин, чей уровень умственного развития оказался ниже нормы, были принудительно стерилизованы. Восемь тысяч умирающих стариков отправлены в могилы чуть ранее отведенного природой срока.

Это была жестокая программа. Но с какой стати передавать паралич еще не родившимся поколениям? Ради чего разрешать взрослым идиотам засорять мир умственного неполноценным потомством? Зачем заставлять неизлечимых раковых больных терпеть ничем не оправданные муки и к тому же потреблять столь драгоценную пищу?

Все это не очень приятно? Разумеется. Но весь мир проголосовал за. Пока Лэнг со своей командой не преобразует природные условия Венеры в пригодные для жизни человека или пока сверхсветовая скорость не откроет человечеству дорогу к звездам, необходимо что-то делать с перенаселенностью Земли. В данный момент численность населения планеты составляла семь миллиардов и с каждым днем, с каждым часом увеличивалось все больше и больше.

Слова Приора запали глубоко в душу. «Я болел туберкулезом… Где бы теперь были все мои стихи и поэмы?»

Этот огромный, но такой смиренный человек был одним из величайших поэтов. Китс тоже был туберкулезником. «А какая, в общем-то, польза от поэтов? — промелькнула у Уолтона в голове дикая мысль, и он тут же ответил себе: — А какая вообще польза от чего бы то ни было? Китс, Шекспир, Эллиот, Йитс, Донн, Паунд, Мэтьюз… и Приор. Насколько жизнь была бы скучнее без них…» Уолтон представил себе книжную полку — единственную книжную полку в тесной клетушке своей однокомнатной квартиры.

Спина его покрылась потом, когда он внезапно понял, что незаметно для себя принял решение.

Уолтон нисколько не сомневался, что этот шаг будет стоить ему должности, если он, конечно, позволит себя поймать. К тому же в соответствии с Законом о Выравнивании такой поступок является уголовным преступлением.

Но ведь один ребенок значит ничтожно мало. Только один.

Ребенок Приора.

Дрожащими пальцами он включил интерком и сказал секретарше:

— Если мне будут звонить, примите сообщения. Я оставляю кабинет на полчаса.



Глава 2

Уолтон вышел из кабинета и украдкой огляделся. В приемной царила обычная деловая суматоха: полдесятка девушек отвечали на телефонные звонки, вскрывали письма, занимались согласованием различных вопросов, относящихся к деятельности столь важного и ответственного учреждения. Уолтон быстро проскользнул мимо них в коридор.

Испытываемый им страх стянул желудок тугим узлом, пока он шел к лифту. Давали себя знать шесть недель волнений, шесть недель напряженной работы, прошедших с тех пор, как был организован ВЫНАС, с тех пор, как старик Фиц-Моэм уговорил его занять второй по значимости пост в этом учреждении… И вот теперь — настоящий бунт… А как иначе назвать то, что он задумал совершить? Хотя, по правде говоря, не так уж велик бунт — пощадить одного-единственного ребенка, но Уолтон понимал, что, поступая таким образом, он наносит сокрушительный удар по самим основам, на которых зиждется ВЫНАС, удар, равный по силе отмене всего Закона о Выравнивании.

«Только одно прегрешение, — твердо пообещал он самому себе. — Пощажу ребенка Приора, а после — ни на шаг от закона».

Уолтон нажал кнопку вызова и посмотрел на световое табло. Кабина лифта уже начала подниматься. Клиника, куда направился Уолтон, размещалась на двадцатом этаже.

— Рой.

Услышав тихий голос у себя за спиной, Уолтон едва не подпрыгнул от неожиданности. Затем он взял себя в руки и, стараясь принять непринужденный вид, обернулся. Перед ним стоял сам директор.

— Доброе утро, мистер Фиц-Моэм.

Старик безмятежно улыбался, лицо его, на котором не было ни единой морщинки, прямо-таки излучало душевное тепло и дружелюбие, пышная копна седых волос на голове лоснилась.

— У тебя очень уж озабоченный вид, мой мальчик. В чем дело?

Уолтон отрицательно закачал головой:

— Просто слегка устал, сэр. В последнее время было много работы.

Но еще не закончив говорить, Уолтон понял, насколько глупо звучит такое объяснение. Если кто во всем ВЫНАСе и работал более напряженно, чем он, так это сам директор, который был намного старше. Принятия Закона о Выравнивании Фиц-Моэм добивался пятьдесят лет, и теперь восьмидесятилетний старик работает шестнадцать часов в сутки, чтобы помочь человечеству выжить.

Директор улыбнулся:

— Ты до сих пор так и не научился правильно расходовать свои силы, Рой. И превратишься в развалину, даже не достигнув половины моего возраста. Хотя я доволен, что ты перенял у меня привычку давать себе по утрам передышку, чтобы выпить чашечку кофе. Не будешь возражать, если я присоединюсь к тебе?

— Я… я вышел совсем не для этого, сэр. Мне нужно кое-что сделать внизу.

— Вот как? А ты не мог бы уладить свое дело по телефону?

— Нет, мистер Фиц-Моэм. — Уолтон чувствовал себя так, будто его уже судили, вынесли приговор и собираются четвертовать. — Дело это требует личного общения.

— Понятно. — Внимательный, дружеский взгляд старика буквально сверлил его. — Тебе не мешало бы чуть сбросить обороты, как мне кажется.

— Разумеется, сэр, как только хоть немного поубавится работы.

Фиц-Моэм издал сдавленный, похожий на кудахтанье, смешок:

— Значит, ждать тебе придется не менее столетия, а то и двух. Боюсь, ты так никогда и не научишься расслабляться, мой мальчик.

Прибыл лифт. Уолтон отступил чуть в сторону, пропуская вперед директора, а затем и сам вошел в кабину. Фиц-Моэм нажал кнопку «14» — именно на четырнадцатом этаже находился буфет, где готовили кофе. Уолтон несколько нерешительно, прикрывая пульт ладонью, чтобы старику не было видно, куда это он сейчас направляется, нажал кнопку «20».

Как только кабина лифта тронулась с места, Фиц-Моэм спросил:

— К тебе сегодня утром заходил мистер Приор?

— Да.

— Он поэт, верно? Тот самый, которого ты так хвалил?

— Да, это он, — коротко ответил Уолтон.

— Сначала Приор пришел, чтобы переговорить со мной, но я направил его к тебе, этажом ниже. Что ему было надо?

Уолтон колебался.

— Он… он хотел, чтобы его сына пощадили и не предали Счастливому Сну. Естественно, пришлось ему отказать.

— Естественно, — торжественным тоном повторил Фиц-Моэм. — Стоит нам сделать хотя бы одно исключение — рухнет все наше учреждение.

— Разумеется, сэр.

Кабина лифта остановилась. Дверца скользнула в сторону, открыв взору аккуратно выполненную надпись: «20 этаж. Отделение эвтаназии и архив».

Уолтон совсем позабыл про эту ненавистную надпись. Теперь он уже начал жалеть, что рискнул спуститься в лифте вместе с директором. Казалось, цель его посещения двадцатого этажа стала совершенно очевидной.

В глазах старика играли озорные огоньки.

— Как я полагаю, ты здесь выходишь, — сказал он. — Надеюсь, ты быстро управишься, Рой. Тебе в самом деле каждый день нужно делать небольшую передышку.

— Попробую, сэр.

Уолтон вышел из кабины и на прощальную улыбку старика ответил тоже улыбкой. Дверь кабины закрылась. Горькие мысли стали одолевать его, как только он остался один.

«Неважнецкий из тебя преступничек, Уолтон. Ты уже с головой выдал себя! И черт бы побрал эту отеческую улыбочку. Фиц-Моэм все знает! Не может не знать!»

Уолтон постоял еще секунду-другую в нерешительности и… А! Что будет, то будет… Сделав глубокий вдох, он твердым шагом направился к большой комнате, в которой размещался архив отделения эвтаназии.

Помещение архива было просторным, как и все современные служебные помещения, — десять метров на семь; одна стена сплошь заставлена стеллажами для трубок микропамяти Доннерсона, другая — полками для микрофильмов. За шесть недель существования ВЫНАС накопил впечатляющее количество самой различной информации.

Пока Уолтон в раздумье стоял на пороге, компьютер как ни в чем не бывало продолжал тихонько пощелкивать, вспыхивали и гасли сигнальные лампочки на многочисленных табло и панелях. Хранилище информации непрерывно пополнялось все новыми и новыми данными. И это, по всей вероятности, ночью продолжалось в том же ритме, что и днем.

— Чем могу быть полезен?.. О, это вы, мистер Уолтон, — произнес техник в белоснежном халате. На службе у ВЫНАСа состояла целая армия техников, полностью лишенных индивидуальных черт, но всегда готовых угодить. — Могу я чем-нибудь вам помочь?

— Обычная текущая проверка. Вы позволите воспользоваться машиной?

— Пожалуйста, пожалуйста. Прошу вот сюда, сэр.

Уолтон слегка улыбнулся и прошел внутрь хранилища. Техник отступил в сторону, всем своим видом давая понять, будто его вовсе нет здесь.

«Мое лицо, безусловно, отмечено некоей печатью избранности», — подумал Уолтон. В этом здании к нему относились как к полубогу, ведь он был окружен светящимся нимбом, в силу того, что был протеже самого директора Фиц-Моэма и вторым по рангу руководителем ВЫНАСа. А вот снаружи, в жестокой реальности перенаселенного мегаполиса, он предпочитал не выделяться из толпы и держать в тайне свой высокий ранг.

Нахмурившись, Уолтон попытался вспомнить, как зовут сынишку Приора… Кажется, Филип. Он набрал на клавиатуре запрос на карточку Филипа Приора.

Прошло несколько мгновений, необходимых для того, чтобы просканировали сформированные импульсом миллионы криотронных ячеек памяти, пока не была найдена одна-единственная, соответствующая по всем параметрам искомой, после чего на лоток принтера выпала желтовато-коричневая карточка, на которой было отпечатано:

«3216847 АВ-1 ПРИОР, Филип Хью. Род. 31 мая 2232 г. в г. Нью-Йорке в госпитале общего типа. Первый сын Приора Лайла Мартина и Приор Авы Леонарды. Вес при рождении 2350 г».

Затем следовало подробное описание общего состояния мальчика, заканчивавшееся группой крови, характеристикой ее свертываемости и шифром генетического кода. Уолтон торопливо пробежал глазами всю эту информацию, пока его взгляд не остановился на предупреждении, отпечатанном большими зелеными буквами в бездушно-короткой форме:

«ПРОВЕРЕН В Н.-Й. ЭВТ. КЛИНИКЕ 10.06.2232. РЕКОМЕНДОВАН К ЭВТАНАЗИИ».

Уолтон глянул на часы — 10.26. Мальчик, возможно, находится в одной из лабораторий клиники в ожидании печальной участи.

Распорядок проведения эвтаназии был установлен самим Уолтоном: газовая камера погружала своих избранников в Счастливый Сон в 11.00 и в 15.00. Чтобы спасти Филипа Приора, у него в запасе оставалось примерно полчаса.

Уолтон украдкой глянул через плечо — поблизости никого не было — и быстро сунул карточку во внутренний карман пиджака.

Затем он отпечатал требование объяснить применяемый в клинике генетический шифр. По экрану дисплея побежали символы и объясняющий их текст. Уолтон начал быстро сверять их с набором цифр и букв, отпечатанных на регистрационной карточке Филипа Приора. Вскоре он нашел строку, которую искал: 312 — восприимчивость к туберкулезу.

Уолтон быстро набрал на клавиатуре следующую команду: «Произвести ревизию регистрационной карточки 3216847 АВ-1. Изменить все соответствующие ячейки памяти».

Уолтон взял на себя труд перепечатать все содержание карточки ребенка, опустив только злосчастный код 312 и предупреждение с рекомендацией произвести эвтаназию. Машина безучастно проглотила новую версию общего состояния Филипа Приора. Уолтон улыбнулся. Пока все шло совсем неплохо.

Затем он снова затребовал информацию, касавшуюся мальчика. После некоторой, обычной в таких случаях паузы, на выводной лоток выпала карточка номером 3216847 АВ-1. Уолтон внимательно прочел все, что было на ней отпечатано.

Процесс стирания роковой для ребенка информации прошел вполне благополучно. С точки зрения всеведающего компьютера, Филип Приор был нормальным, здоровым ребенком.

Уолтон снова глянул на часы — 10.37. Оставалось еще двадцать три минуты до того, как будет произведен утренний отбор тех, кому не посчастливилось соответствовать стандартам, заложенным в беспристрастный мозг машины.

Вот теперь только пришла пора подлинных испытаний для него самого. Удастся ли вырвать ребенка из рук палачей-докторов и при этом не привлечь внимания к собственной персоне?

Пятеро врачей хлопотливо сновали по главному отделению клиники, когда в него вошел Уолтон. Здесь, по всей вероятности, находилось около сотни младенцев, каждый лежал в отдельном отсеке. Дел у врачей с новорожденными было невпроворот, а тревожные взгляды родителей, смотревших на свои чада сверху, через смотровые панели, только усугубляли нервозность обстановки.

Закон о Выравнивании требует, чтобы каждый новорожденный в течение первых двух недель находился в местной клинике ВЫНАСа для проверки и выдачи сертификата. Примерно одному из десяти тысяч младенцев будет отказано в сертификате… и, значит, в праве жить дальше.

— Доброе утро, мистер Уолтон. Что привело вас сюда, так глубоко вниз?

Уолтон приветливо улыбнулся:

— Обычная текущая проверка, доктор. Стараюсь, сами понимаете, быть в курсе дел всех наших подразделений.

— Чуть раньше сюда наведался сам мистер Фиц-Моэм. Сегодня, похоже, мы удостоились самой настоящей «генеральной инспекции», мистер Уолтон!

— Гм, возможно. — Заместителю директора не очень-то понравилось это сообщение, но тут уж ничего не поделаешь. Оставалось полагаться только на то, что твердая вера старика в своего ставленника поможет Уолтону выйти из любого затруднительного положения.

— Брата моего не видели где-нибудь поблизости? — спросил Уолтон.

— Фреда? Он сейчас работает в шестой палате, делает анализы. Позвать его, мистер Уолтон?

— Нет, спасибо, не надо его беспокоить. Я встречусь с ним позже. В душе Уолтон почувствовал некоторое облегчение. Фред Уолтон, его младший брат, работал в ВЫНАСе врачом. Братья недолюбливали друг друга, и Рою не очень хотелось, чтобы Фред знал о его посещении клиники.

Невозмутимо шагая по клинике, Рой Уолтон остановил взгляд на двух пухлых, громко вопящих малышах и спросил:

— Сколько сегодня выявилось пассивных?

— Пока семь. Все они будут отправлены препровождению в камеру в 11.00. Трое туберкулезников, двое слепых, один с врожденным сифилисом.

— Итого получается только шесть, — заметил Уолтон.

— О, и еще один со спазмами, — сказал врач. — Сегодня самый большой улов за все время существования нашей клиники. Семеро за одно утро.

— Родители доставляют какие-нибудь хлопоты?

— А вы как думаете? — в свою очередь спросил врач. — Но некоторые, похоже, понимают необходимость осуществляемых нами мер. Правда, один из туберкулезников поднял такой гвалт, что едва не рухнул потолок.

Уолтон вздрогнул.

— Вы, случайно, не запомнили его фамилию? — спросил он с наигранным спокойствием.

Врач на какое-то время призадумался:

— Нет. Черт бы его побрал, никак не припомню. Если хотите, я найду его регистрационную карточку.

— Не беспокойтесь, — поспешил остудить пыл врача Уолтон.

Администратор двинулся по извилистому коридору, ведущему к палате, где производится ликвидация. Когда он вошел в нее, Фалбро, экзекутор, внимательно изучал список, который лежал перед ним на столе.

Фалбро не производил впечатления человека, которому так уж по душе его работа. Это был невысокий толстяк с крупной, совершенно лысой головой и блестящими контактными линзами на близоруких голубых глазах.

— Доброе утро, мистер Уолтон.

— Доброе утро, доктор Фалбро. Вы вот-вот начнете операцию?

— Как обычно, ровно в одиннадцать ноль-ноль.

— Хорошо. Ставлю вас в известность о новом предписании, вступающем в силу с сегодняшнего дня и принятом для того, чтобы еще больше укрепить поддержку нашей организации со стороны общественности.

— Слушаю, сэр.

— Начиная с сегодняшнего дня и до тех пор, пока не будут получены другие инструкции по данному вопросу, вы должны сверять имена детей, занесенных в передаваемый вам список, с картотекой главного архива. Чтобы исключить даже малейшую возможность ошибки. Поняли?

— Ошибки? А разве может быть допущена…

— Для вас это простая формальность, Фалбро. А вот в одном европейском центре вчера в самом деле произошла трагическая ошибка. Нас могут всех повесить, если сейчас допустим утечку информации.

«С какой легкостью удается мне нести подобную чушь», — в изумлении отметил про себя Уолтон.

Лицо Фалбро стало очень серьезным.

— Я все понял, сэр. Разумеется. С сегодняшнего дня будем производить двойную проверку поступивших в нашу палату.

— Вот и прекрасно. И начните с партии, предназначенной к ликвидации в 11.00.

Оставаться дольше в палате для ликвидации Уолтон уже не мог. Он покинул ее через запасной выход и нажал кнопку вызова лифта.

Несколькими минутами позже администратор снова сидел в своем кабинете, чувствуя себя в безопасности за горой корреспонденции на письменном столе, которая еще больше выросла за время его отсутствия. И все же пульс был учащенным, першило в горле. Ему хорошо запомнились слова Фиц-Моэма: «Стоит нам сделать хотя бы одно исключение — рухнет все наше учреждение».

Что ж, значит, система уже начала рушиться. Уолтон почти не сомневался в том, что Фиц-Моэм уже знает или скоро узнает о его поступке. Придется, однако, попытаться сделать все возможное, чтобы это «преступление» так и осталось тайной.

Из динамика интеркома послышался мелодичный голос секретарши:

— Вас вызывает доктор Фалбро из отделения Счастливого Сна, сэр.

— Соедините его со мной.

Засветился экран, и на нем появилось лицо Фалбро. Несколько минут назад оно было отрешенно-спокойным, теперь же — крайне встревоженным.

— В чем дело, доктор?

— Как хорошо, что вы сразу ознакомили меня с новой инструкцией, сэр! Вам никогда не догадаться, что сейчас произошло…

— Хватит играть в загадки, Фалбро. Говорите без обиняков.

— Так вот, сэр, я проверил тех младенцев, которые ко мне поступили сегодня утром. И что бы вы думали? Одного из них, должен вам сказать, не следовало отправлять ко мне!

— Не может быть!

— Истинная правда, сэр! Ко мне попал совершенно здоровый ребенок. Его карточка сейчас у меня на письменном столе. Мальчика зовут Филип Приор, у него прекрасный генетический код.

— На карточке имеются какие-либо рекомендации относительно эвтаназии?

— спросил Уолтон.

— Никаких, сэр.

Уолтон стал нервно грызть ноготь, делая вид, что он страшно встревожен.

— Фалбро, нам, пожалуй, лучше не распространяться о произошедшем. Кто-то совершил грубую ошибку, занося данные обследованного ребенка в компьютер, и если наружу просочится слух, что в этом здании позволяют себе ошибаться, то уже через полчаса сюда ворвется толпа и растерзает на всех.

— Слушаюсь, сэр. — Лицо Фалбро стало ужасно мрачным. — Как мне поступить в данном случае, сэр?

— Не говорите об этом ни слова никому, даже сотрудникам отдела первичного обследования. Заполните сертификат мальчика, разыщите его родителей, извинитесь перед ними и верните им мальца. И продолжайте производить самую тщательную двойную проверку, чтобы исключить неприятности такого рода в будущем.



— Обязательно, сэр. Это все?

— Пока все, — твердо произнес Уолтон и прервал связь. Затем сделал глубокий вздох и невидящим взглядом уставился на дальнюю стенку.

Сын Лайла Приора уже в полной безопасности. А в соответствии с законом — Законом о Выравнивании — Рой Уолтон стал преступником. Теперь он такой же преступник, как и сын, который скрывает от обследования своего больного отца, или не в меру разволновавшиеся родители, которые пытаются задобрить крупной взяткой врача, обследующего их ребенка.

Странно, но Уолтон испытывал такое ощущение, будто его выпачкали грязью. И самое удивительное, он сейчас никак не мог понять, что побудило его так поступить: ведь он, по сути, предал то Дело, которому посвятил себя, подверг серьезной угрозе осуществление программы Выравнивания, свое положение в обществе, даже жизнь, — и все ради одного восприимчивого к туберкулезной инфекции ребенка.

Что ж, что сделано, того уже не переделаешь.

Нет. Не совсем так. Позже, когда все успокоится, нужно будет перевести всех сотрудников клиники в другие места, подальше отсюда, и уничтожить в памяти компьютера все данные, так или иначе касающиеся сегодняшнего события.

Снова пропела секретарша:

— На связи ваш брат, сэр.

С трудом сдерживая дрожь, Уолтон ответил:

— Переключите, пожалуйста, на меня.

Неизвестно почему, но Фред звонил ему, либо когда хотел сообщить о чем-нибудь неприятном, либо после того как уже сделал какую-нибудь пакость. И поэтому у Уолтона были самые серьезные опасения, что и сейчас звонок братца не сулит ничего хорошего. Ждать от него можно только очень крупной неприятности.

Глава 3

С тревогой Рой Уолтон наблюдал за тем, как из беспорядочно мелькающих цветных пятен на видеоэкране интеркома формируется изображение головы и верхней части туловища его брата. Фред Уолтон был коренастым человеком, рост его достигал ста семидесяти метров, и своему высокому и стройному брату, рост которого составлял сто восемьдесят восемь, он доставал только до плеча. Фред всегда грозился догнал в росте старшего брата, как только станет таким же взрослым, однако к превеликому его неудовольствию этой заветной мечте так и не суждено было сбыться.

Даже на видеоэкране шея и плечи Фреда создавали впечатление поистине выдающейся крепости и физической силы. Рой Уолтон выждал, пока изображение примет подлинные очертания, и затем спросил:

— Ну, Фред? Что там у тебя?

В сонных, как показалось сначала, глазах брата вспыхнули искорки.

— Мне сказали, что ты недавно спускался вниз, Рой. Как же так получилось, что я не удостоился твоего визита?

— Я не заходил в ту палату, где ты работаешь. В любом случае, это был чисто деловой визит, и я очень торопился.

Взгляд Роя Уолтона задержался на поблескивавшем эмалью врачебном значке, приколотом к лацкану халата Фреда.

— Однако у тебя было время, — медленно, четко выговаривая каждое слово, произнес младший Уолтон, — затеять какую-то возню с нашим компьютером.

— Обычная формальная проверка!

— В самом деле, Рой? — В голосе Фреда уже сквозила откровенная злоба.

— Случилось так, что вскоре после тебя мне пришлось прибегнуть к помощи того же компьютера. И я полюбопытствовал, — что, разумеется, нехорошо с моей стороны, дорогой братец, — каково же было содержание сегодняшнего разговора с машиной.

Рою показалось, что из экрана полетели искры. Он отпрянул назад, чувствуя, как холодеет внутри. С немалым трудом ему удалось придать лицу достаточно жесткое выражение и промолвить:

— Это уголовное дело, Фред. Все манипуляции, которые я провожу на любом из терминалов компьютера, являются сугубо конфиденциальными.

— Значит, ты утверждаешь, что я совершил преступление? Возможно, возможно… Но в таком случае мы оба преступники. Разве не так, Рой?

— Что именно тебе стало известно?

— Неужели тебе хочется, чтобы я объявил об этом по общедоступному интеркому? Твой дружок Фиц-Моэм, возможно, сейчас слышит каждое слово, передаваемое по этой системе внутренней связи, а у меня слишком сильны братские чувства, чтобы сделать гласным этот сугубо личный разговор с тобой. Старине доку Уолтону совсем не хочется, чтобы беды свалились на голову его Большого Брата. Нет, нет, ни в коем случае!

— Премного благодарен за такое благоговейное отношение ко мне, — язвительно заметил Рой.

— Ведь это ты дал мне работу. Ты же можешь и отнять ее. Так что давай считать, что мы квиты, договорились?

— Как тебе будет угодно, — сказал Уолтон. Пот с него лил ручьем, однако специальный электронный фильтр, установленный в видеопередающей аппаратуре, скрывал это от телесобеседника, показывая его свежим и подтянутым, каким и положено быть столь высокопоставленному функционеру. — Мне сейчас нужно переделать немало различной работы. — Голос его теперь звучал еле слышно.

— В таком случае не стану тебя задерживать больше, — сказал Фред.

Видеоэкран погас.

Уолтон отключил связь на своем пульте, поднялся из-за стола, подошел к окну. Легким прикосновением к регулятору поляризации он снял со стекла «морозные» разводы, и его взору открылась фантастическая панораму гигантского человеческого муравейника-супергорода, простирающегося до самого горизонта.

«Идиот! — подумал Уолтон. — Дурак!»

Он рискнул всем ради того, чтобы спасти лишь одного ребенка, ребенка, который по всей вероятности, умрет еще в раннем детстве. И Фиц-Моэм знал об этом (старик видел Уолтона насквозь), и Фред тоже. Его брат и человек, заменивший ему отца, — вот те двое, которые уже знали обо всем.

Фиц-Моэм, вполне возможно, предпочтет на сей раз покрыть совершенный Уолтоном проступок, однако в будущем станет доверять ему, безусловно, куда меньше, чем теперь. Что же касается Фреда…

Невозможно было предугадать, как поведет себя Фред. Как братья они никогда не были особо близки друг к другу. Когда Рою было девять лет, а Фреду семь, их родители (ныне уже почти позабытые) погибли в авиакатастрофе, произошедший над Карибским морем, и детей отправили на воспитание в государственный интернат.

С тех пор пути-дороги братьев разошлись. Рой получил юридическое образование, какое-то время проработал личным секретарем сенатора Фиц-Моэма, а затем, всего лишь в прошлом месяце, неожиданно получил должность замдиректора в только что организованном Бюро Выравнивания Населенности. Фред же специализировался в области медицины, частнопрактикующий врач из него не получился, и только благодаря Рою ему в конце концов удалось пристроиться в отделение Счастливого Сна ВЫНАСа.

«А вот теперь, впервые за все это время, Фред ощущает некоторое превосходство надо мной, — подумал Уолтон. — Надеюсь, он не жаждет содрать с меня кожу живьем».

Щекотливое положеньице, ничего не скажешь. Теперь Рой особенно отчетливо ощущал, как чужды ему бессердечность и черствость, столь необходимые для настоящего работника ВЫНАСа. Неожиданно даже для самого себя Уолтон понял, что совершенно не заслуживал столь высокой должности в этой организации. И с его стороны единственным поистине честным поступком будет просить отставку у Фиц-Моэма, и немедленно.

Обдумывая, как это сделать, Уолтон вспомнил некогда произнесенные сенатором слова: «Такая работа годится только для человека, у которого нет сердца. ВЫНАС — самая жестокая организация из всех, когда-либо учрежденных человечеством. Ты уверен, что сумеешь справиться с этой работой, Рой?» — «Думаю, сумею, сэр».

Уолтон вспомнил также последовавшие далее туманные фразы, скорее напоминавшие лозунги, о необходимости выравнивания, о срочности решения всех проблем, связанных с перенаселенностью многих территорий земного шара.

«Временная жестокость — цена вечного счастья», — так сказал тогда Фиц-Моэм.

Уолтон хорошо запомнил тот день, когда Организация Объединенных Наций в конце концов дала «добро» на создание Бюро Выравнивания Населенности. Мир был буквально ошарашен этим решением. До сих пор перед глазами Роя Уолтона мелькают вспышки «блицев» фотокамер, в ушах стоит стрекот пишущих машинок тысяч репортеров, спешивших ошеломить население планеты, навсегда запечатлелось в памяти то воодушевление, которое владело им в те, казавшиеся тогда историческими часы вызванное сознанием понимание величия и благородства стоящих перед ВЫНАСом задач…

А затем — шесть недель накопления ненависти. ВЫНАС не пришелся по душе. Правда когда-то никто не восторгался тем, что раны обрабатывались дезинфицирующими растворами, однако люди терпели.

Уолтон сокрушенно покачал головой. Он совершил серьезную ошибку, спасая жизнь Филипу Приору. Но отставка — это совершенно неподходящее средство для того, чтобы загладить свою вину.

Он снова сделал окно матовым и вернулся к письменному столу. Самое время разобраться с накопившейся на нем почтой.

Первое из кипы письмо было написано от руки. Уолтон быстро пробежал его глазами.

«Дорогой мистер Уолтон!

Пришли вчерась ваши люди и увели на погибель мою матушку. Она ничего не сделала плохого за все семьдесят лет которые прожила тихо и мирно и я хочу чтобы вы знали что я считаю ваших приспешников самыми гнусными паразитами со времен Гитлера и Сталина и очень надеюсь что когда вы сами станете больной и старый то придут за вами ваши же висельники и засунут вас прямо в ту самую печку где вам давно уже надлежит гореть. Мерзавец — вот кто вы и все ваши охламоны такие же мерзавцы.

Тьфу на вас. Чтоб вы сдохли».

Уолтон только пожал плечами и вскрыл следующее письмо. Оно было напечатано четкими буквами диктопринтера на бумаге с изысканными водяными знаками.

«Сэр!

Судя по сообщениям в газетах, число подвергаемых эвтаназии лиц с каждым днем становится все больше и больше. Вы весьма преуспели в избавлении мира от многих слабых братьев и сестер, потерявших способность стойко переносить выпавшие на их долю трудности, от тех, которые, по меткому выражению Дарвина, «не приспособлены к борьбе за существование». Приношу свои чистосердечные поздравления, сэр, и выражаю полнейшую удовлетворенность масштабами и благородными целями вашей смелой и столь нелегкой в осуществлении программы. Ваше Бюро впервые в истории дает человечеству реальный шанс создать ту самую «обетованную землю», ту Утопию, что столь долгие годы была нашей надеждой и неосуществимой мечтой.

И еще я самым искренним образом надеюсь на то, что Ваше Бюро проявит максимальную щепетильность в отношении выбора тех категорий людей, которых следует пощадить. По-моему, и речи быть не может о сострадании к миллиардам расплодившихся, как кролики, азиатов; численность их должна быть снижена самым беспощадным образом, ибо именно их неконтролируемая рождаемость поставила все человечество на грань катастрофы. То же самое можно сказать и об европейцах, которые отказываются внять голосу разума. А если уж говорить о наших домашних делах, то я умоляю снизить численность евреев, католиков, коммунистов, антигершелитов и прочего вольнодумного сброда, чтобы сделать родившийся заново мир чистым, светлым и…»

С трудом превозмогая тошноту, Уолтон отшвырнул письмо в сторону. Подавляющая часть поступающей к нему корреспонденции из внешнего мира была подобного рода: внешне все было очень благоразумно, рационально, но пропитано крайним фанатизмом. Таким было и письмо одного весьма образованного человека из Алабамы, очень встревоженного тем, что в намерения ВЫНАСа не входит ликвидация различного рода второсортных граждан. А вот священника из Мичигана беспокоило только то, что удается избежать газовой камеры безбожникам-леворадикалам.

И, конечно же, было немало совсем иных писем — малограмотных посланий от несчастных родителей или родственников с обвинениями ВЫНАСа в бесчисленных преступлениях против человечества.

«Что ж, именно этого и следовало ожидать», — отметил про себя Уолтон. Черкнув свои инициалы на обоих письмах, он опустил их в лоток пневмотранспортировки в архив, где они будут замикрофильмированы и оставлены на хранение. Фиц-Моэм требовал, чтобы каждое письмо было прочитано и хранилось в архиве как очень важный документ.

«Недалек тот день, — подумалось Уолтону, — когда отпадет необходимость выравнивать населенность. Эвтаназия, правда, как весьма разумное и гуманное мероприятие обязательно должна сохраняться, но зато не нужно будет срывать с насиженных мест несколько тысяч бельгийцев и переправлять на освоение целинных земель Патагонии — подобная практика, безусловно, прекратится.

Лэнг со своей командой уже давно бьется с экспериментами по преобразованию Венеры в пригодную для обитания планету. Если у него это получится, то инженеры-землеустроители смогут приняться за аналогичное преобразование сначала Марса, затем крупных спутников Юпитера и Сатурна и, возможно, даже отдаленного Плутона при условии, разумеется, что будет открыт новый дешевый источник тепловой энергии.

Вот тогда-то человечество и перейдет в очередное свое состояние. Миллионы жителей Земли можно будет крупными партиями отправлять в новые, пригодные для освоения миры. Процесс этот, несомненно, вызовет массовые восстания — добровольно покинуть Землю захочется разве только горстке искателей приключений. Но ведь кому-то все равно придется расстаться с родной планетой: такая мера будет хоть и частичным, но все-таки весьма эффективным решением проблемы перенаселенности.

А затем — звезды… Создание сверхсветового привода осуществлялось в обстановке строжайшей секретности, настолько строжайшей, что лишь одному Фиц-Моэму было известно, на какой стадии этот проект находится в настоящее время. Но если данные будут обнародованы…»

Уолтон содрогнулся от одной только мысли об этом и решил, что лучше снова приняться за работу. Еще столько нужно прочесть, завизировать, переправить куда следует…

Однако его продолжали тревожить думы как о самом Фреде, так и о том, что он сегодня сделал. Вот если бы была хоть какая-нибудь возможность еще раз прожить сегодняшнее утро с самого начала, Уолтон не помешал бы сыну Приора отправиться в газовую камеру, чего тот, несомненно, заслуживал…

Напряжение, охватившее Уолтона, стало совершенно невыносимым. Запустив руку в один из ящиков стола, он нашарил зеленоватую, формой напоминавшую драгоценный камень, пилюлю и, почти не задумываясь, проглотил бензолуретрин, ничем не запивая. Транквилизатор, хотя и не позволил ему расслабиться полностью, но помог более или менее нормально поработать без перерывов до полудня.

Уолтон уже было собрался заказать ленч, как ожил, засветившись, видеоэкран персональной линии связи, которой пользовались для общения между собой только он сам и Фиц-Моэм.

— Рой?

Лицо директора на видеоэкране было невероятно спокойным.

— Слушаю, сэр.

— В тринадцать ноль-ноль я собираюсь принять посетителя. Самого Ладвига. Он хочет знать, как обстоят дела.

Уолтон понимающе кивнул. Ладвиг был главой американской делегации в ООН. В течение многих лет он считался убежденным противник ВЫНАСа, однако впоследствии сумел различить светлые стороны проекта и с не меньшей энергией принялся добиваться его одобрения.

— Вам нужно, чтобы я подготовил для него отчет? — спросил Уолтон.

— Нет, Рой. Я прошу, чтобы ты присутствовал здесь: мне не хочется оставаться с ним наедине.

— Сэр?

— У кого-то из шишек в ООН такое ощущение, будто я руковожу ВЫНАСом как капризный диктатор, будто ВЫНАС — моя частная лавочка, — пояснил Фиц-Моэм. — Разумеется, это совсем не так, чему свидетельство — гора документов на твоем рабочем столе. Но мне хочется, чтобы именно твое присутствие было доказательством моей правоты. Он должен воочию убедиться, как безгранично я доверяю своим помощникам.

— Понятно. Очень хорошо, мистер Фиц-Моэм.

— Есть еще одна причина, — продолжал директор. — Совсем не повредит, если я предстану перед Ладвигом в окружении преданных мне молодых единомышленников с безупречной репутацией. Вроде тебя, Рой.

— Спасибо, сэр, — упавшим голосом произнес Уолтон.

— Это тебе спасибо. Значит, увидимся ровно в тринадцать ноль-ноль?

— Разумеется, сэр.

Экран погас. Какое-то время Уолтон еще тупо глядел на него, затем задумался: нет ли в словах старика какого-нибудь подвоха, не устроил ли он своему заместителю какую-нибудь хитроумную ловушку? Фиц-Моэм издавна слыл искусным интриганом. Особенно встревожила Уолтона фраза о молодых, преданных единомышленниках с безупречной репутацией… Слова эти прозвучали как будто искренне, но так или оно было на самом деле? Не затевает ли старик маленький спектакль, умышленно расточая похвалы своему недавнему протеже, чтобы тут же с треском прогнать его как потерявшего доверие?

«Не исключено, — отметил про себя Уолтон, — что здесь замешан Фред». Поэтому он решил вернуться к компьютеру после совещания с участием Фиц-Моэма и Ладвига. Возможно, еще не поздно стереть из памяти компьютера все изобличающие факты и тем самым окончательно скрыть допущенную ошибку.

Тогда у Фреда ничего не останется, кроме голословных обвинений, опровергнуть которые особого труда не составит. «Может, тогда я смогу выкрутиться из заварухи, которую сам себе устроил», — уныло подумал Уолтон.

Дрожащими пальцами он набрал на пульте код запрашиваемого им ленча, а затем долго пережевывал совершенно безвкусную синтетическую пищу, прежде чем выбросить объедки в наклонный желоб мусоропровода. Давно уже не было на душе у него так тоскливо.

Глава 4

Ровно в 12.55 Уолтон навел порядок у себя на столе, поднялся и во второй раз за этот день покинул свой кабинет. И хотя некоторые опасения за свою судьбу так и не оставили его, особого страха он уже не испытывал, ибо под бурлящими на поверхности тревогами и сомнениями покоилась незыблемая уверенность в том, что в конечном счете Фиц-Моэм не оставит его в беде.

И еще он понял: не стоит так сильно бояться Фреда. Рядовому медику не подступиться к особе директора, ставшей уже почти священной. При нормальном развитии событий, если бы Фред попытался обратиться к Фиц-Моэму, то был бы тотчас же отослан нижними эшелонами администрации к Рою.

Нет, не было непосредственной, сиюминутной угрозы благополучию Роя, вытекающей из осведомленности Фреда о деяниях старшего брата. Существовала, скорее, потенциальная опасность, значит, еще есть время отвести ее, если удастся поладить на определенных условиях с коварным братцем. Почти успокоившись, Уолтон покинул свой кабинет, беспечно-размашистой походкой пересек наполненную обычным рабочим шумом приемную и четким, пружинистым шагом вышел в коридор.

Вот здесь-то и подкараулил его Фред.

На нем был белый медицинский халат, весь в желтых и красный пятнах — результат небрежного обращения с химреактивами и коагулянтами. Он стоял в откровенно праздной позе, прислонясь плечом к выпуклой стене коридора и засунув руки глубоко в карманы; широкое, несколько грубоватое лицо выражало скуку. Всем своим видом Фред старался показать нарочитую небрежность по отношению к старшему брату.

— Привет, Рой. Подумать только, как высоко ты забрался!

— Откуда тебе стало известно, что я именно здесь буду проходить?

— Позвонил к тебе в приемную. Мне сказали, что ты направился к лифтам. С чего это ты такой сегодня раздражительный, братец? Выдалось нелегкое утро?

— Бывало и потяжелее, — ответил Уолтон.

Теперь он весь напрягся, подобрался. Уверенным жестом нажал кнопку вызова лифта.

— И куда путь держишь? — поинтересовался Фред.

— Это тайна. Хотя, впрочем, если тебе так уж интересно: на очередную говорильню на высшем уровне у старика Фица.

Фред прищурился:

— Где присутствуют только самые высокопоставленные шишки вроде, например, тебя? А переброситься парой-другой слов с простым смертным у тебя найдется минутка?

— Фред, не нарывайся на совершенно ненужные тебе неприятности. Ты ведь знаешь…

— Могу себе это позволить. У меня еще есть несколько минут обеденного перерыва. Я хочу внести полную ясность в наши с тобой отношения. В коридоре установлены камеры для скрытого наблюдения?

Уолтон задумался. Насколько ему известно, камеры здесь не предусмотрены, и вряд ли кто-нибудь знал об этом больше, чем он. Тем не менее Фиц-Моэм мог установить несколько таких камер или хотя бы микрофонов для тайного подслушивания, не сообщив об этом даже своим ближайшим помощникам.

— Я не уверен в том, что их здесь нет, — признался Рой. — А в чем дело?

Фред вынул из кармана блокнот в твердой обложке и на одной из страничек начал что-то писать. И одновременно с этим он говорил:

— Что ж, рискну. Все равно рано или поздно мне пришлось бы открыться тебе. Так вот, мой коллега по лаборатории, ссылаясь на слова одного лаборанта, сказал, что будто и ты, и Фиц-Моэм являетесь тайными гершелитами. — Лоб Фреда избороздился морщинами, настолько трудно было говорить об одном и параллельно писать совершенно о другом. — Естественно, я пока не буду называть этих людей, но хочу, чтобы ты знал: я сейчас усиленно навожу справки, что за человек Фиц-Моэм, откуда он, каково его прошлое. Вполне может оказаться, что он просто-напросто трепло.

— Именно поэтому ты так опасаешься аппаратуры для скрытого наблюдения или подслушивания? — спросил Уолтон.

— Совершенно верно. Пока я предпочитаю провести собственное неофициальное расследование. — Фред перестал писать, вырвал страничку из блокнота и протянул ее брату.

Уолтон быстро пробежал ее глазами. Буквы получились неровные, корявые: требовалось проявить недюжинное мастерство, чтобы, поддерживая непринужденный разговор, затерянный для скрытой аппаратуры, суметь кратко и недвусмысленно изложить в письменной форме то, что на самом деле нужно было сказать. А в записке говорилось вот что:

«Мне известно все о ребенке Приора. Я пока буду держать язык за зубами, так что можешь не беспокоиться. Только на вздумай сделать какую-нибудь глупость: я спрятал полный отчет о том, что произошло, в таком месте, где тебе его никогда не найти».

Уолтон скомкал листок и сунул в карман.

— Спасибо за информацию, Фред, — сказал он. — Я это возьму себе на заметку.

— О’кей, братец.

Прибыла кабина лифта. Уолтон прошел внутрь кабины и нажал кнопку с цифрой «29».

За то мгновение, за которое лифт перенес его лишь на этаж вверх, он успел подумать:

«Фред, значит, решил выжидать… Он будет хранить крамольную информацию при себе как занесенный над моей головой топор… чтобы опустить его, когда из этого можно будет извлечь максимальную выгоду».

Однако в любом случае братский разговор давал определенную передышку. Независимо от того, какими уликами располагает Фред, у Уолтона все еще оставалась возможность уничтожить содержимое соответствующей части памяти компьютера и максимально затруднить доступ к ней.

Дверь кабины открылась. Взгляду предстал длинный светящийся перечень различного рода служб, разместившихся на двадцать девятом этаже, и только в самом низу списка значилось: «Д. Ф. Фиц-Моэм. Директор».

Кабинету Фиц-Моэма предшествовал целый лабиринт небольших клетушек, в которых расположились многочисленные функционеры ВЫНАСа. Уолтон как-то попытался хотя бы поверхностно ознакомиться с организационной структурой ВЫНАСа, однако так и не выяснил ничего определенного. Идея создания такого рода учреждения зародилась в голове Фиц-Моэма добрых полстолетия назад, и все те долгие годы терпеливого ожидания, когда будет принят закон об открытии Бюро, старик любовно кроил и перекраивал организационную структуру своего детища.

В этой структуре, безусловно, было и множество недочетов, но в целом замысел Фиц-Моэма оказался вполне выполнимым — настолько выполнимым, что ВЫНАС начал функционировать сразу же после одобрения в ООН законопроекта об его организации. Многочисленные отделы, множество различных внутриведомственных органов, бюджет для которых разработан до мельчайших деталей (начиная от совершенно ничтожных расходов на канцелярские принадлежности для каждого из подразделений и кончая невообразимо огромными суммами, выделяемыми для осуществления таких грандиозных проектов, как преобразование природных условий целых планет Солнечной системы, чтобы сделать их пригодными для колонизации землянами), настолько переплелись между собой, настолько сложными оказались их связи и взаимодействие, что во всей структуре в целом разбирался только один директор.

Уолтон глянул на часы: он опаздывал уже на три минуты. Причиной этой задержки был непредусмотренный разговор с братом. Однако и Ладвиг из ООН не слыл особо пунктуальным человеком, поэтому весьма возможно, что он еще не прибыл.

Услышав шаги в приемной директора, секретарша, охранявшая вход в святая святых ВЫНАСа, отреагировала мгновенно:

— У директора крайне важное совещание, сэр. — Только после этих слов она подняла взгляд на Роя. — О, простите, мистер Уолтон. Проходите, проходите. Мистер Фиц-Моэм ждет вас.

— Мистер Ладвиг уже здесь?

— Да, сэр. Он прибыл примерно десять минут назад.

«Странно», — отметил про себя Уолтон. Насколько он знал, Ладвиг был не тем человеком, который приходит на деловые свидания раньше времени. Еще в годы, предшествовавшие принятию решения об организации Бюро, Уолтону и Фиц-Моэму очень часто приходилось с ним встречаться для согласования самых различных вопросов, и ни разу Ладвиг не появлялся вовремя.

Уолтон недоуменно пожал плечами. Однако если Ладвиг сумел столь радикально изменить свои взгляды и переметнуться из стана решительных противников ВЫНАСа в ряды самых ревностных его сторонников, то, возможно, столь же радикально он мог изменить и свои привычки.

Уолтон вошел в зону, охваченную объективами сканирующей телекамеры, передающей изображение в кабинет Фиц-Моэма, чтобы тот мог оценить своего посетителя, прежде чем решить, принимать его или не принимать. Директор очень осторожно вступал в личные контакты с людьми.

Прошло пять секунд — максимальное время, необходимое директору для принятия решения о посетителе. Однако никаких указаний из кабинета не последовало, и Уолтон благоразумно кашлянул пару раз.

Опять никакого ответа. Уолтон вернулся к столу секретарши, которая в ту минуту что-то диктовала в микрофон диктопринтера. Он подождал, когда она закончит предложение, затем тихонько прикоснулся к ее руке.

— Слушаю, мистер Уолтон?

— Похоже, вышла из строя телекамера перед входом в кабинет шефа. Вызовите, пожалуйста, мистера Фиц-Моэма по интеркому и доложите о том, что я прибыл.

— Хорошо, сэр.

Проворные пальцы секретарши мгновенно нашли нужную кнопку, однако перед тем как доложить о прибытии Уолтона, она замешкалась, затем в недоумении подняла на Роя глаза:

— Директор не отвечает на мой вызов, мистер Уолтон. Он, должно быть, очень занят.

— Но ведь шеф просто обязан ответить. Нажмите кнопку вызова еще раз.

— Простите, сэр, но…

— Вызовите его еще раз!

Секретарша весьма неохотно опять нажала кнопку вызова интеркома, но и на этот раз ответа не последовало. Фиц-Моэм пользовался таким переговорным устройством, которое включает микрофон секретаря только в том случае, если последует сигнал разрешения изнутри кабинета. Уолтон же не запрещал девушкам нарушать его покой и перевел микрофоны в режим постоянного включения, тем самым не обременив себя необходимостью всякий раз отвечать на сигнал вызова из приемной.

— Ответа как не было, так и нет, сэр.

Уолтоном все больше овладевало беспокойство.

— Ладно, черт с ним, с интеркомом. Войдите в кабинет и скажите шефу, что я уже давно здесь околачиваюсь. Мое присутствие на этом совещании крайне необходимо.

— Сэр, мистер Фиц-Моэм запретил кому бы то ни было заходить к нему в кабинет без предварительного согласования по интеркому, — запротестовала девушка.

Уолтон почувствовал, как его щеки стали пунцовыми.

— Я беру всю ответственность на себя.

— Мне очень жаль, сэр, но…

— Ладно. Отойдите в сторону от этой дурацкой машинки и позвольте мне самому связаться с шефом. Если ему вздумается сделать вам нагоняй, скажите, что я угрожал вам пистолетом.

Девушка в ужасе отпрянула от стола, и он быстро подобрался к аппаратуре. Затем сделал вызов. Ответного сигнала не последовало. Тогда Уолтон сказал так, на всякий случай:

— Мистер Фиц-Моэм, это Рой. Я сейчас у вас в приемной. Разрешите пройти к вам? Или вы решительно возражаете?

Тишина. Он задумчиво поглядел на интерком, занимавший почти полстола:

— Тогда я войду к вам без разрешения.

Дверь в кабинет шефа была, по всей вероятности, из бериллиевого сплава, хотя снаружи ее покрывал пластик, имитирующий дерево; толщина двери была не меньше двух-трех дюймов, — Фиц-Моэм сделал все, чтобы максимально обезопасить себя.

Перед самой дверью Уолтон на мгновение задумался. Вновь попав в поле зрения телекамер, он произнес:

— Мистер Фиц-Моэм? Вы меня слышите? — Никто не ответил, и он продолжил: — Это Уолтон. Я у входа, с бластером… Если вы сейчас не отзоветесь, я взломаю дверь вашего кабинета.

Молчание. Что само по себе было уже чем-то из ряда вон выходящим. А может быть, это ловушка, устроенная Фиц-Моэмом? Что ж, скоро все выяснится. Уолтон установил апертурную щель бластера таким образом, чтобы выпущенная энергия расходилась широким веером, а ее интенсивность с расстоянием быстро убывала, и нажал на курок. Ровный беззвучный поток тепловой энергии хлынул на дверь в кабинет директора.

В приемной собралась целая толпа любопытных, правда, она старалась держаться подальше от Уолтона, который продолжал стрелять, не снижая интенсивности излучения тепловой энергии.

Вот под воздействием высокой температуры расплавилась имитировавшая дерево пластмасса и струями потекла на пол. Показавшийся под пластмассой броневой бериллиевый лист накалился докрасна.

Вот уже виден и механизм замка. Уолтон направил огненный поток именно на это место — не прошло и нескольких секунд, как дверь заскрипела и затрещала.

Уолтон выключил бластер, сунул его в карман и с силой ударил в дверь ногой. Она тотчас же распахнулась.

Взгляд его мгновенно запечатлел забрызганную кровью, поникшую седую голову… Вдруг кто-то нанес ему сильнейший удар, пришедшийся почти точно в солнечное сплетение.

Это был мужчина примерно такого же роста, что и Уолтон, в костюме из синей ткани с вплетенными в нее блестящими золотистыми нитями. Как ни странно, но сознание Уолтона зафиксировало подобные мелочи с поразительной четкостью. Лицо мужчины было искажено страхом и злобой, однако Уолтон сразу же узнал его. Румяные щеки, широкий нос и густые брови могли принадлежать только Ладвигу, представителю США в ООН, человеку, только что убившему директора Фиц-Моэма.

Убийца яростно молотил кулаками по телу Уолтона, пытаясь оттолкнуть его от разрушенной тепловым лучом двери: для безумца это был единственный путь к спасению. Получив первый мощный удар в живот, Уолтон охнул и отлетел назад, ловя воздух широко раскрытым ртом, однако ему все же удалось ухватиться за пиджак убийцы и, напрягшись всем телом, подтащить Ладвига к себе. Яростная схватка началась так неожиданно, что Уолтон даже не успел уразуметь, как же могло произойти убийство.

Уолтоном владела только одна мысль: не дать Ладвигу уйти от расплаты.

Его кулак угодил в раскрытый рот убийцы. Тотчас же всю руку пронзила острая боль, вызванная ударом незащищенных костяшек пальцев о зубы. Ладвиг начал грузно оседать на пол. Рой понял, что, стоя в дверях, он не только помешал убийце пробиться к выходу из кабинета, но сделал еще практически невозможной какую-либо помощь снаружи, из приемной.

В приступе слепой ярости Уолтон обрушил кулак на затылок Ладвига, затем развернул его и нанес не менее сильный удар кулаком в живот. Однако Ладвигу все-таки удалось вырваться, он оттолкнул Уолтона и кинулся к директорскому столу.

Уолтон бросился за ним… и почти сразу остановился, увидев, что убийца на мгновение вдруг замер, потом задрожал всем телом и рухнул на пол. Тело его в совершенно нелепой распласталось позе на пушистом светло-коричневом ковре, покрывавшем пол кабинета, потом еще раз содрогнулось и замерло окончательно.

Уолтон стоял не двигаясь, тяжело дыша широко раскрытым ртом. Одежда на нем была порвана, все стало липким от пота и крови, непривычное к подобным нагрузкам сердце колотилось в груди в бешеном ритме.

Ладвиг убил директора, а теперь и сам Ладвиг мертв, — мысли едва шевелились в казавшейся набитой свинцом голове.

Уолтон прислонился к дверному косяку. Он с трудом различил чьи-то человеческие фигуры, проходившие мимо него, заходившие в кабинет, осматривавшие тела Фиц-Моэма и его убийцы.

— Вам нужна помощь? — услышал он уверенный знакомый голос.

— Да не очень. Нужно только отдышаться, — признался Уолтон.

— Выпейте воды.

Уолтон, поблагодарив, принял из рук говорившего с ним мужчины стакан, залпом осушил его, затем поднял глаза на собеседника:

— Ладвиг! Как это, черт побери!..

— Двойник, — пояснил делегат ООН. — Подойдите вот сюда и сравните.

Ладвиг подвел его к лежавшему на ковре псевдо-Ладвигу. Сходство было прямо-таки невообразимым. Несколько сотрудников Бюро перевернули труп с одного бока на другой, однако челюсти мертвеца не разжимались, а лицо так и осталось застывшей в предсмертной агонии маской.

— Парень принял яд, — сообщил Ладвиг. — Думаю, он и не надеялся выбраться отсюда живым. Но задуманное осуществил полностью. Боже, как жаль, что хотя бы раз за всю свою жизнь я не пришел вовремя!

Уолтон, все еще не приходя в себя от неожиданного потрясения, перевел взгляд с мертвого Ладвига, лежавшего на полу, на живого, стоявшего прямо перед ним. Кое-как до него стало доходить, что произошло сейчас. Убийца, удивительно похожий на Ладвига, прибыл в Бюро ровно в час и был допущен в кабинет директора. Убив старика, он так и остался в кабинете, то ли надеясь покинуть его чуть позже, то ли просто дожидаясь, когда подействует принятый яд.

— Раньше или позже, но это обязательно должно было случиться, — грустно заметил Ладвиг. — Охота на сенатора ведется уже много лет. А теперь, когда прошел законопроект о создании Бюро…

Уолтон непроизвольно глянул на письменный стол директора: он был, как всегда, в полном порядке и сверкал глянцем полировки, словно тщательно протертое зеркало. Директор Фиц-Моэм покоился в своем кресле, всем туловищем навалясь на стол и раскинув по блестящей поверхности стола руки с полусогнутыми пальцами. Внушительная копна седых волос была насквозь пропитана кровью. Он скончался от сильнейшего удара, размозжившего ему череп, — трудно придумать более простой и более жестокий способ убить человека.

Только теперь наконец вырвались наружу эмоции. Уолтону хотелось ломать мебель, рвать на себе одежду, навзрыд плакать — лишь бы каким угодно образом дать себе разрядку. Но вокруг было слишком много посторонних. Кабинет, в который в течение шести недель могли попасть только самые посвященные, вдруг, как по мановению волшебной палочки, заполнился весьма разношерстным людом: функционерами ВЫНАСа, канцелярскими работниками, полицейскими, возможно, даже телерепортерами.

Ум Уолтона прояснился, и он наконец вспомнил, какой пост занимает в иерархии Бюро.

— Вон все отсюда! Немедленно вон! Все, все! — громко закричал Уолтон. Затем, увидев в толпе лицо Селлорса, шефа службы безопасности Главного здания Бюро, добавил более спокойно: — За исключением вас, Селлорс. Вы можете остаться.

И снова, точно по взмаху волшебной палочки, толпа мгновенно испарилась. В кабинете осталось только пятеро: Селлорс, Ладвиг, Уолтон и два трупа.

— Вы имеете какие-либо предположения, кто может за этим стоять, мистер Уолтон? — спросил Ладвиг.

— Не знаю, — устало ответил Уолтон. — Есть тысячи желающих расправиться с директором. Возможно, он стал жертвой заговора гершелитов. Необходимо произвести тщательное расследование.

— Отойдите, пожалуйста, чуть в сторону, сэр, — вежливо попросил Селлорс. — Мне нужно сделать фотоснимки.

Уолтон и Ладвиг отошли к одной из стен кабинета, чтобы не мешать Селлорсу. «Когда-нибудь это все равно случилось бы, подумал Уолтон. — Фиц-Моэм всегда был живым символом ВЫНАСа».

Затем Уолтон подошел к исковерканной двери, отметив про себя, что нужно распорядиться немедленно заменить ее. И это решение придало всему ходу его мыслей новое направление, но, прежде чем они полностью сформировались в его в сознании, Ладвиг сформулировал их вслух:

— Произошла, безусловно, ужасная трагедия. Но есть одно обстоятельство, которое ее может несколько смягчить. Я не сомневаюсь, что преемник Фиц-Моэма окажется вполне достойным своего предшественника, и уверен, мистер Уолтон, что вы с не меньшим успехом продолжите то великое дело, за торжество которого Фиц-Моэм отдал свою жизнь.

Глава 5

На двери в кабинет директора висела новая табличка:

Рой Уолтон Исполняющий обязанности директора Бюро Выравнивания Населенности

Уолтон возражал против такой таблички, считал свое назначение временным, то есть действительным только до того дня, когда сессия Генеральной Ассамблеи утвердит нового главу ВЫНАСа. Однако Ладвиг сказал, что эта процедура произойдет не раньше, чем через несколько дней, если не месяцев, и поэтому совсем не повредит, если его кабинет будет соответствующим образом обозначен.

— Теперь вся полнота власти в ваших руках? — спросил Ладвиг.

Ответный взгляд Уолтона не выражал особой радости по этому поводу.

— Похоже, что так. Мне нужно только окончательно выяснить, как была поставлена Фиц-Моэмом работа по прохождению и хранению различной документации. И тогда можно считать, сказать, что установлен полный контроль над всей деятельностью Бюро.

— Вы хотите сказать, что не все знаете?

— Мистер Фиц-Моэм доверял лишь очень немногим из своего окружения, — пояснил Уолтон. — ВЫНАС целиком и полностью является порождением только его ума, который, должен признаться, был весьма специфическим. Он настолько сжился с Бюро, что уже стал считать, будто принципы, заложенные в основе его деятельности, понятны любому непосвященному. Поэтому потребуется некоторое время для притирки и увязки между собой всех узлов такого сложного механизма, как Бюро.

— Разумеется, — согласился Ладвиг.

— На вчерашнем совещании, в котором вы должны были принять участие, когда его… Так вот, о чем должна была идти речь на этом совещании?

Делегат США в ООН только пожал плечами:

— Сейчас, мне кажется, в нем уже нет необходимости. Я хотел выяснить, как обстоят дела с вашими побочными научно-исследовательскими программами. Теперь же, как я полагаю, вам необходимо сначала хорошенько покопаться в сложных архивах Фиц-Моэма, чтобы быть в курсе всего, что происходит в многочисленных институтах и лабораториях, так или иначе связанных с Бюро. Разве я не прав? — Ладвиг посмотрел на собеседника проницательным взглядом.

Уолтону почему-то вдруг совсем перестал нравиться этот бодрячок из ООН.

— Необходим вполне объяснимый период притирки, — повторил он. — Я обязательно дам вам знать, когда буду готов ответить на все вопросы, касающиеся деятельности ВЫНАСа.

— Разумеется. Я совсем не хотел придираться ни к вам, ни к покойному директору ВЫНАСа, мистер Уолтон.

— Естественно. Я прекрасно вас понимаю, мистер Ладвиг.

Ладвиг наконец оставил его в покое, и впервые с того времени, когда произошло убийство, Уолтон оказался совершенно один в кабинете ныне покойного директора Фиц-Моэма. Он положил широко расставленные руки на полированную поверхность стола, развернул кисти ладонями кверху и сжал пальцы в кулаки. Послышался скрип — он с силой тер костяшками пальцев о дерево стола.

Очень нелегкой оказалась и вторая половина того злополучного дня. После кошмарного убийства и предварительного расследования, произведенного службой безопасности, измученный Уолтон отправился домой, оставив Бюро без руководства на целых два часа. В последних новостях, непрерывно передававшихся через репродукторы в салоне аэробуса, только и говорилось об убийстве главы ВЫНАСа.

«Сегодня днем безжалостная рука убийцы лишила жизни в возрасте восьмидесяти одного года высокочтимого директора Бюро Выравнивания Населенности доктора Фиц-Моэма. Официальные представители службы безопасности утверждают, что разгадка этого потрясшего всех преступления скоро…»

Трескотню репродукторов покрывали пылкие высказывания пассажиров.

— Давно пора получить по заслугам за все, что он творил, — сказала тучная женщина в старой, неряшливой одежде. — Этот гнусный детоубийца!

— Я знал, что рано или поздно до него доберутся, — подал голос худенький старичок с тонкими, как паутина, волосинками на голове. — Без этого никак нельзя уже было.

— Ходят слухи, будто он был гершелитом…

— Говорят, теперь ВЫНАСом будет заправлять какой-то новенький, совсем еще юнец. И его ждет точно такая же участь, помяните мое слово.

Уолтон съежился в своем кресле, поднял воротник и попытался закрыть им уши. Но это нисколько не помогло.

«И его ждет точно такая же участь, помяните мое слово».

Мрачное пророчество преследовало Уолтона даже тогда, когда он добрался до своей крохотной каморки на дальней окраине Манхэттена. Эти жестокие слова, то и дело всплывавшие в его памяти, мучили его всю ночь, превратив и без того беспокойный сон в сплошной кошмар.

Теперь, когда, казалось, ничто не могло ему угрожать за стальной дверью кабинета, он снова вспомнил страшное предсказание.

Ему все равно нигде не спрятаться. Не удалось это сделать Фиц-Моэму, не удастся и ему.

Жить в постоянном страхе за свою жизнь, жить, опасаясь собственной тени, — нет, не таким должен быть ответ на брошенный судьбой вызов. Уолтон печально улыбнулся. Если ему и уготована участь мученика, то пусть она постигнет его как можно скорее. А тем временем нужно продвигать все дальше и дальше работу ВЫНАСа. Уолтон решил, что на службе из предосторожности он будет пользоваться в основном различными информационными и коммуникативными каналами. Однако, если возникнет необходимость в личных контактах, он не будет избегать их.

Уолтон обвел взглядом кабинет Фиц-Моэма. Директор был человеком из прошлого столетия и не видел ничего уродливого ни в архитектуре, ни во внутреннем убранстве Каллин-Билдинга, приютившего под своими сводами недавно созданное Бюро. Тогда, при новоселье, он, в отличие от Уолтона не стал переоборудовать свой кабинет.

В первую очередь нужно будет сменить весь комплект неуклюжих светильников с недолговечными лампами накаливания на электролюминесцентные стенные панели, вместо старомодных скрипучих оконных переплетов смонтировать дистанционно управляемые цельные рамы с особыми поляризованными стеклами, избавиться от покрывавших нижнюю часть стен накладок из гофрированной нержавейки, переливающейся всеми цветами радуги, что оскорбляло эстетические вкусы нормального современного человека. Надрывно клацающий кондиционер также должен исчезнуть из этого помещения. Через день-другой он распорядится установить здесь молекулярный сортировщик.

Однако проблемы внешнего оформления кабинета были далеко не самыми важными или самыми сложными. Куда труднее сохранить тот стремительный темп, с которым развивалась деятельность Бюро при прежнем директоре, даже в этот короткий период замещения его обязанностей, когда вся ответственность за осуществление программы выравнивания ложится только на него, на Уолтона.

Порывшись в ящиках стола, Уолтон нашел ручку и чистый блокнот. На первой странице он быстрым почерком набросал план первоочередных мероприятий, причем в той последовательности, в которой их надлежало выполнить.

«1. Отменить назначенные Ф. свидания.

2. Навести справки в архиве по следующим вопросам:

а) как обстоят дела с проектом Лэнга по переустройству других планет; б) то же с разработкой привода для достижения сверхсветовых скоростей; в) имеется ли необходимость в выделении дополнительных средств для продолжения вышеуказанных работ; г) в каких местах здания Бюро установлена теле- и аудиоаппаратура для скрытого наблюдения.

3. Встретиться с начальниками всех подразделений.

4. Организовать пресс-конференцию.

5. Встретиться с Ладвигом. Ответить на все волнующие его вопросы.

6. Переоборудовать кабинет».

Поразмыслив немного, он вычеркнул кое-что и изменил нумерацию: пункт 6 стал пунктом 4 и наоборот. Затем, еще секунду подумав, черканул в самом верху страницы: «0. Покончить с делом Приора».

В известном смысле, благодаря убийству Фиц-Моэма он, можно сказать, сорвался с крючка. Какие бы ни были у покойного подозрения относительно действий Уолтона вчерашним утром, сегодня это уже не должно его тревожить. Если директор и подготовил какое-нибудь распоряжение на сей счет, Уолтону не составит особого труда найти соответствующие материалы и уничтожить их, когда он чуть позже вплотную займется разборкой бумаг в папках. А если Фиц-Моэм просто держал задуманное у себя в голове, тогда трудно придумать более надежное место для хранения этой тайны, чем урна с тем, что останется от Фиц-Моэма после кремации.

Запустив руку в карман пиджака, Уолтон нашел записку, которую всучил ему братец вчера в самом конце обеденного перерыва. Последующие события развивались столь бурно, что у Уолтона просто не было возможности ее уничтожить.

Теперь он перечитал ее еще раз, разорвал надвое, затем сложил половинки и снова разорвал надвое, после чего сунул четвертушку записки в лоток для ненужных бумаг и других отходов. От остальных клочков Уолтон будет избавляться через каждые пятнадцать минут, а впоследствии ответит отказом на любой запрос обследовать содержимое входных бункеров устройств по переработке отходов: вдруг кому-нибудь вздумается отыскать все четыре фрагмента записки.

Однако дойдя до этой точки в своих размышлениях, он спохватился, решив, что такая сверхосторожность будет совсем уж излишней. Ведь это кабинет директора Фиц-Моэма и персональный директорский мусоропровод. А какой директор допустит, чтобы имелась хотя бы теоретическая возможность доступа к выбрасываемым им документам?

А может быть, Фиц-Моэм как раз и был таким директором? От него можно было ожидать чего угодно. Уолтон всегда считал его продувной бестией: старик любое дело начинал совсем не с того конца, как начал бы кто-нибудь другой. Он, наверное, не прочь был бы и самого себя перехитрить в любой интриге, которую затевал.

Кабинет изобиловал различными устройствами, для обнаружения и слежения, к услугам которых здесь постоянно прибегали. И в особенности вчера, при расследовании обстоятельств убийства. Это были и совсем низкие, чуть выше пола, уродливые роботы-обмерщики, которые всю вторую половину дня ползали по полу кабинета, принюхиваясь к следам от обуви тех, что здесь побывал, и подбирая перхоть, волосинки и прочий сор для дальнейшего тщательного анализа, и особые роботы-чистильщики, подвергшие ковер специальной химической обработке, чтобы удалить все пятна крови. Уолтон в сердцах яростно обругал дурацкий допотопный кондиционер, который не способен так проветрить помещение, чтобы в нем не оставалось этого мерзкого духа.

По интеркому прозвучал мелодичный сигнал вызова. Уолтон, теряя терпение, ждал слов секретарши, но затем вспомнил о порядке, заведенным Фиц-Моэмом: аудиоконтакт может наступить только после ответного нажатия кнопки на пульте. Уолтон разблокировал звуковые цепи и произнес:

— Это Уолтон. В будущем не дожидайтесь моего ответного сигнала и суть дела докладывайте сразу же.

— Слушаюсь, сэр. В приемной сейчас находятся два репортера: один из здешней «Ситизен», другой — из телеагентства «Глоуб телефакс».

— Скажите им, что на сегодня у меня встреча с представителями прессы не запланирована. Вместо этого передайте мое краткое заявление. Скажите им, что огромная по своей значимости задача подхватить бразды правления, которые выронил из рук безвременно усопший, великий директор Фиц-Моэм, потребует от меня полной самоотдачи в течение следующих нескольких дней. Я буду счастлив устроить свою первую официальную пресс-конференцию, как только корабль ВЫНАСа снова поплывет на ровном киле. Все поняли?

— Да, сэр.

— Вот и прекрасно. Удостоверьтесь в том, что они ничего не напутали. И… вот, послушайте. Если сегодня или завтра придет кто-нибудь, кому Фиц-Моэм обещал аудиенцию, скажите ему примерно то же самое. Разумеется, не в тех цветастых выражениях, которые предназначены для репортеров, а изложите только суть. Мне нужно еще очень многое переделать, прежде чем я смогу принимать посетителей.

— Не беспокойтесь, все будет выполнено так, как вы велели, директор Уолтон.

Он ухмыльнулся, услышав слова «директор Уолтон». Отодвинув микрофон переговорного устройства, директор склонился над листком с перечнем неотложных дел и вычеркнул первый пункт: «Отменить назначенные Ф. свидания».

Нахмурившись, Уолтон вдруг понял, что неплохо было бы добавить седьмой пункт к перечню: «Назначить нового заместителя по административной работе». Надо подыскать кого-нибудь, кто мог бы справиться с его прежней работой.

Теперь первоочередным мероприятием стал пункт 0, стоявший в самом верху перечня: «Покончить с делом Приора». Уолтон никогда не будет в более благоприятном положении, чем сейчас, чтобы замести все следы своей вчерашней противозаконной деятельности.

— Соедините меня с архивом отделения эвтаназии, пожалуйста.

Мгновением позже он услышал бесстрастный голос:

— Архив.

— Дежурный по архиву, говорит исполняющий обязанности директора Рой Уолтон. Мне нужна полная распечатка обработанной вашим компьютером информации за вчерашнее утро между девятью и двенадцатью часами с кратким описанием содержания каждого обращения. Через сколько времени я смогу получить ее?

— Через несколько минут, директор Уолтон.

— Хорошо. Распечатку пришлите в опечатанной бандероли по закрытой почте. Имеющаяся в ней информация почему-то интересует высшие правительственные круги. Если печать на бандероли окажется поврежденной, я вышибу дух из всего вашего отделения.

— Слушаюсь, сэр. Что-нибудь еще, сэр?

— Нет… А впрочем, вот еще что. Пришлите мне список всех обследовавших младенцев вчера утром.

Чтобы не терять времени, дожидаясь, пока прибудут затребованные материалы, Уолтон стал разбирать бумаги, которые составляли верхний слой документов, лежавших на столе Фиц-Моэма.

На самом верху лежала записка следующего содержания:

«Встреча с Ламарром. 11 июня. 12.15. Нужно быть с ним непреклонным, но при этом вести себя очень осторожно. Пора, пожалуй, ознакомить с этим Уолтона».

«Гм, интересно», — подумал Уолтон. Он понятия не имел, кто такой Ламарр, но Фиц-Моэм нарисовал в верхнем правом углу листа еле заметную звездочку, означавшую, что это дело первостепенной важности.

Уолтон нажал кнопку интеркома:

— На сегодня, на 12.15, директор Фиц-Моэм назначил аудиенцию некоему мистеру Ламарру. Если он позвонит, скажите ему, что сегодня я с ним не смогу встретиться, но предоставлю аудиенцию завтра точно в такое же время. Если он прибудет собственной персоной, скажите ему то же самое.

Часы подсказывали, что пора избавиться еще от одного фрагмента записки Фреда. Уолтон быстро сунул его в лоток мусоропровода.

Мгновением позже над приемным бункером пневмопочты зажглась зеленая сигнальная лампочка. В стенах этого учреждения Фиц-Моэм никому не подчинялся, в отличие от своего заместителя Уолтона, к которому кипы самых различных материалов прибывали по почте без всякого предварительного уведомления.

Уолтон вытащил из бункера запечатанную бандероль и внимательно осмотрел печати. Никаких признаков того, что с ними кто-то возился, он не обнаружил, значит, что бандероль поступила непосредственно из помещения, где стоял компьютер, и содержащуюся в ней информацию никак не мог прочесть дежурный техник. Вместе с бандеролью прибыл и лист с пятью фамилиями врачей, дежуривших в лаборатории вчера утром.

Вскрыв бандероль, Уолтон обнаружил семь покрытых убористым машинописным текстом листов. Здесь было буквально все, что касалось работы компьютера в указанный Уолтоном промежуток времени. Он быстро пробежал взглядом по листам, сразу же отбросил листы первый, второй и третий, поскольку отпечатанная на них информация касалась рутинной деятельности в более ранние часы вчерашнего дня и не представляла для Уолтона ни малейшего интереса.

Обращение семьдесят третье было запросом регистрационной карточки Филипа Приора. Он взял его на заметку.

Обращение семьдесят четвертое оказалось заявкой на ключ к шифру, которым кодировалась генетическая информация в клинике.

Обращение семьдесят пятое содержало корректировку результатов обследования Филипа Приора, исключавшую все данные о его восприимчивости к легочным заболеваниям и рекомендацию подвергнуть ребенка эвтаназии. Обращение семьдесят шестое было подтверждением этой корректировки.

Обращение семьдесят седьмое было запросом регистрационной карточки мальчика — на этот раз уже откорректированной. Все пять обращений содержали точное время. Самое раннее из них производилось в 10.25, самое позднее — в 10.37. Все датированы 10 июня.

Уолтон, немного подумав, обвел эти пять пунктов рамкой, затем быстро пробежал взглядом остальную часть листа. Больше ничего интересного на нем не было, обычная информация. А вот обращение девяносто второе, произведенное в 11.02, его немало заинтриговало. В нем отмечалось, что по запросу доктора Фредерика Уолтона было выдано полное описание всех утренних обращений к компьютеру.

Значит, Фред вовсе не блефовал. У него на самом деле в руках были все эти распроклятые доказательства нелепой промашки старшего брата. Но когда имеешь дело с компьютером и микротрубками памяти Доннерсона, прошлое становится исключительно изменчивой категорией.

— Мне нужен прямой канал связи с компьютером на двадцатом этаже, — сказал Уолтон.

После некоторой, хотя и весьма непродолжительной задержки, на видеоэкране появился один из техников. Это был тот же самый специалист, с которым он уже разговаривал раньше.

— В архивные записи вкралась небольшая ошибка, — сказал Уолтон. — Ошибка, которая, как я считаю, не должна быть увековечена в наших архивных материалах. Произведите, пожалуйста, такое переключение цепей, чтобы я получил прямой доступ к компьютеру.

— Нет проблем, сэр. Можете пользоваться своим терминалом хоть сейчас, сэр.

— Это строжайшая государственная тайна. Сгиньте.

Техник тотчас же исчез из поля зрения объектива телекамеры связи.

— Обращения с семьдесят третьего по семьдесят седьмое включительно, — произнес Уолтон в микрофон прямого доступа к машине, — датированные вчерашним утром, должны быть стерты со всех магнитных лент памяти. Точно так же должна быть стерта хранящаяся под соответствующими этим обращениям адресами информация в микротрубках памяти. Более того, ни в одном из регистров и ни в одном из запоминающих устройств не должно быть никаких упоминаний о производимом сейчас перемещении информационных массивов.

Уолтон еще несколько секунд слышал, как диктопринтер двадцатого этажа заканчивает печатать в закодированном виде команды, только что переданные им устно с директорского терминала, затем принтер замолчал — началась загрузка входных регистров компьютера новыми данными. Подождав еще несколько секунд, Уолтон произнес:

— Дежурный! Полный порядок. Подойдите к камере так, чтобы я снова мог вас видеть.

На экране появилось изображение дежурного техника.

— Я сейчас буду проверять, насколько правильно переместил информационные массивы. Велите компьютеру подготовить новую распечатку всех обращений к нему за период с 9.00 до 12.00 вчерашнего утра, а также аналогичную распечатку за последние пятнадцать минут.

— Секунду, сэр.

Не дожидаясь прибытия бандероли с новой распечаткой, Уолтон стал изучать список, лежавший на письменном столе на видном месте. Пять фамилий врачей: Гюнтер, Рэймонд, Арчер, Хси, Рейн. Он не знал, кто из них производил первичное обследование сына Приора, да, в общем-то, и не очень хотел знать. Всех пятерых придется переводить на новые места.

Взяв ручку и еще один лист бумаги, он стал обдумывать, как это лучше сделать.

Гюнтер — Цюрих Рэймонд — Глазго Арчер — Сиерра-дель-Фуэго Хси — Леопольдвилль Рейн — Бангкок

Закончив писать, удовлетворенно кивнул. Такое рассеивание казалось оптимальным. Распоряжение о переводах он издаст сегодня же, только чуть позже, и к полуночи эти врачи будут уже в пути к новым местам своей деятельности. Возможно, никому из них даже в голову никогда не придет, почему их сорвали с насиженного места в Нью-Йорке и отослали так далеко.

Прибыла новая распечатка. Уолтон сразу же бросился проверять интересующие его позиции.

Обращение за номером семьдесят один от десятого июня касалось статистических данных о заболеваемости оспой в Северной Америке с 1822 по 1868 годы, а обращение семьдесят второе представляло собой копию заявки на антибиотики, необходимые для третьего клинического отделения. Какой-либо информации о запросах, произведенных Уолтоном, в распечатке за десятое июня не оказалось. Она исчезла из архива бесследно, словно ее там никогда и не было.

Затем Уолтон тщательно просмотрел распечатку за одиннадцатое июня, чтобы удостовериться, что в ней нет упоминаний об уничтожении целого массива информации, о чем он распорядился во время совсем недавнего сеанса прямой связи с компьютером двадцатого этажа. Нет, ничто не говорило о его хирургическом вмешательстве в память компьютера.

Он улыбнулся. Это была первая по-настоящему радостная улыбка за все время, прошедшее с гибели Фиц-Моэма. Теперь, когда память компьютера была соответствующим образом откорректирована, а врачи, имеющие хотя бы малейшее касательство к обследованию сына Приора, находились в пути в самые различные точки земного шара, только Фред мог помешать ему избежать наказания за противозаконные махинации с документами сына Приора.

Рей решил, что стоит рискнуть и ничего не предпринимать, чтобы защитить себя от угрозы все еще исходящей от Фреда. Возможно, братское чувство все-таки не позволит тому разгласить тайну.

Глава 6

Архив покойного директора Фиц-Моэма был разбросан на четырех этажах центрального здания Бюро, но Уолтона интересовали только те его разделы, доступ к которым открывался непосредственно из директорского кабинета.

Клавиатура и дисплей были вмонтированы в стенку слева от письменного стола. Уолтон не без внутреннего трепета слегка провел пальцами по многочисленным клавишам.

Основная сложность, с которой он теперь столкнулся, заключалась в том, что было неясно, с чего начать. Несмотря на тщательно продуманный порядок первоочередных дел, несмотря даже на всю готовность заняться этим весьма неблагодарным делом, его до сих пор смущал огромный объема работы, которую необходимо было проделать, чтобы стать хоть в какой-то мере осведомленным обо всей многопрофильной деятельности Бюро. В его руках оказалась судьба семи миллиардов жителей земного шара. Уолтону ничего не стоило переместить пятьдесят тысяч нью-йоркцев в суровые малонаселенные провинции северной Канады, проделать это он мог с такой же легкостью, как поменял место работы пяти врачей получасом раньше.

Потратив еще несколько мгновений на столь тягостные раздумья, Рой отстучал на клавиатуре короткую команду:

«Запрашиваются полные данные о проекте по переустройству других планет».

Тотчас же на экране возникли слова:

«Запрос понятен и закодирован. Подготовьтесь к приему информации».

Еще через секунду принтер заработал с огромной скоростью, его выходной бункер настолько быстро стал наполняться отпечатанными листами, что Уолтону почти сразу же пришлось выхватить пухлую пачку, чтобы расчистить место для все прибывающих новых листов. При виде этого буйства бумаготворчества он болезненно улыбнулся. Похоже, архивы Фиц-Моэма, посвященные созданию благоприятных для жизни человека условий на других планетах, требовали чертовой уймы бумаги для распечатки.

Всерьез усомнившись, что он сумеет выполнить даже один пункт намеченной им программы первоочередных действий, Уолтон разложил на письменном столе затребованные несколькими секундами ранее вороха бумаги и начал бегло просматривать их. Документация, касающаяся планетарного переустройства, уходила в прошлое на тридцать лет и открывалась фотокопией письма доктора Херберта Лэнга, адресованного сенатору Фиц-Моэму, где вкратце излагался проект, осуществление которого позволило бы сделать пригодными для жизни людей внутренние планеты Солнечной системы.

Приложением к этому письму был скептический, несколько даже насмешливый ответ Фиц-Моэма. Старик, казалось, хранил все, даже те письма, которые выставляли его не в лучшем виде.

Затем последовало еще несколько ряд писем Лэнга, в которых он убеждал Фиц-Моэма ходатайствовать в пользу его проекта перед сенатом Соединенных Штатов, и ответы Фиц-Моэма, судя по которым сенатор с каждым годом увлекался проектом все больше и больше. Наконец 2212 годом датировано сообщение о том, что сенат проголосовал за выделение Лэнгу одного миллиона долларов — суммы просто мизерной по сравнению с необходимой, однако ее оказалось достаточно, чтобы финансировать предварительные исследования. Усилия Лэнга не пропали даром.

Документы, касавшиеся сути работ по переустройству, которая была более или менее ясна Уолтону, он просмотрел очень бегло. Более детально познакомиться с ними у него еще будет возможность позже, если, разумеется, появится свободное время. Теперь же его больше всего интересовали сведения о нынешнем состоянии дел. Сам Фиц-Моэм никогда не говорил об этом, хотя у общественности и создалось впечатление, будто большая группа инженеров во главе с самим Лэнгом уже приступила к работам на поверхности Венеры.

Уолтон отодвинул в сторону целую кипу писем, выискивая отправленные совсем недавно.

Вот письмо, датированное 1 февраля 2232 года. Фиц-Моэм сообщает Лэнгу о том, что вот-вот будет утвержден Закон о Выравнивании Населенности и что в связи с этим ООН существенно увеличит финансирование проекта. Тут же приложен ликующий ответ Лэнга.

За этим письмом сразу же следовало письмо Фиц-Моэма Лэнгу, датированное 10 мая 2232 года. В нем говорилось, что Лэнг официально назначен членом правления ВЫНАСа с правом решающего голоса и что для дальнейших исследований — тут у Уолтона глаза едва не выскочили из орбит — выделены ассигнования в размере пяти миллиардов долларов.

Записка, направленная Лэнгом Фиц-Моэму: группа специалистов по переустройству отправилась на Венеру 14 мая.

Записка, отправленная 16 мая Фиц-Моэмом Лэнгу: наилучшие пожелания и требование обязательно выходить на связь не реже одного раза в неделю.

Космограмма от Лэнга Фиц-Моэму: благополучно прибыли на Венеру 28 мая, подготовка к проведению работ по переустройству идет строго по графику.

Более свежих сведений среди архивных материалов не оказалось. Уолтон тщательно пересмотрел каждый лист, надеясь отыскать самое последнее официальное сообщение, ведь Лэнг должен был выйти на связь с ВЫНАСом примерно четыре дня назад и представить первый отчет о проделанной работе.

«Возможно, это донесение застряло где-то в разноске», — отметил про себя Уолтон. Добрых двадцать минут он еще копался в самых различных материалах, пока вдруг не вспомнил, что разъяснение можно получить буквально за считанные секунды, запросив компьютер, сортирующий документы перед необходимым для хранения в архиве особым кодированием. Именно это он немедленно и сделал, потребовав справку о наличии какой-либо переписки директора Фиц-Моэма с доктором Гербертом Лэнгом, датированной позднее 28 мая 2232 года.

Запрос был принят, и через мгновенье пришел ответ: «Данных материалов в архиве нет».

Уолтон нахмурился, собрал большую часть не понадобившихся ему материалов по проекту планетарного переустройства и сбросил в ящик для бумаг из архива. В каком состоянии находятся переустроительные работы, так и осталось для него загадкой — землеустроители находились на Венере и, скорее всего, приступили к работе, но пока никаких сообщений от них не поступало.

Следующим, подлежащим тщательному рассмотрению проектом, который также курировал ВЫНАС, было создание привода, способного сообщить космическим кораблям скорость, намного превышающую скорость света. Однако после той массы сведений, которые уже пришлось переварить Уолтону, он обнаружил, что вовсе не жаждет с головой окунуться в омут информации об этом втором крупномасштабном начинании Фиц-Моэма.

Рой понял, что сейчас больше всего ему не хватает общения с другими людьми. Все утро он провел совершенно один, разговаривая с безымянными подчиненными по интеркому или системе внутренней телевизионной связи, либо ведя прямой диалог с еще более безликим компьютером. Ему явно недоставало шума, жизни, людей.

— Объявляется экстренное собрание руководителей всех подразделений ВЫНАСа, — распорядился он по интеркому. — У меня в кабинете, через полчаса. Ровно в 12.30. Скажите им, чтобы отложили все дела и прибыли точно в указанное время.

Как раз перед самым началом совещания Уолтон ощутил растущее напряжение, накатившееся настолько внезапно и мощно, что даже слегка закружилась голова. Он открыл верхний ящик письменного стола и стал на ощупь искать таблетки транквилизатора, запас которых всегда имел под рукой. Не найдя таблеток, он изумился, куда же они столь внезапно исчезли из его собственного стола, и только потом сообразил, что это стол директора Фиц-Моэма и что Фиц-Моэм, человек, для которого возбужденное состояние было обычным, даже естественным, никогда не прибегал к подобным средствам.

Издав нервный смешок, Уолтон извлек из кармана бумажник и вытащил оттуда заветный тюбик с бензолуретрином, который всегда носил с собой именно на такой экстренный случай. Он успел бросить в рот таблетку как раз за мгновение до того, как на видеоэкране, подключенном к сканирующей камере перед входом в его кабинет, появился подтянутый, без единого грамма лишнего веса, Ли Перси, первый из начальников отделов, прибывавших на общее собрание руководства ВЫНАСа.

— Рой? Это я, Перси.

— Вижу. Проходите, Ли.

Перси заведовал отделом ВЫНАСа по связям с общественностью. Это был уже немолодой мужчина с лицом, изборожденным глубокими морщинами.

За ним вошли: Тедди Шаунхафт, заведующий клиникой, Паулина Медхерст, начальница отдела кадров, Олаф Эглин, руководитель службы внешнего наблюдения и Сью Ллевелин, главный ревизор ВЫНАСа.

Эти пятеро функционеров составляли высший руководящий состав ВЫНАСа. Уолтон на прежнем своем посту заместителя директора координировал деятельность служб, которые возглавляли эти администраторы Бюро, заведовал перемещением групп населения, а также отвечал за то, чтобы в работе Бюро не развивались характерные для подобных организаций волокита и бюрократизм. А над всеми высился Фиц-Моэм, с олимпийским спокойствием размышлявший над своими проблемами. Фиц-Моэм оставил за собой кроме функций общего руководства обязанности куратора таких побочных программ ВЫНАСа, как планетарное переустройство или создание сверхсветового привода.

— Мне следовало собрать вас гораздо раньше, — заявил Уолтон, когда все участники совещания расселись по своим привычным местам. — Однако потрясение, которое я испытал, а также общее смятение…

— Мы разделяем ваши чувства, — произнесла сочувственно Сью Ллевелин, круглолицая невысокая женщина, которой было уже далеко за пятьдесят и чья личная жизнь, если верить многочисленным слухам, самым невероятным образом не соответствовала скромной внешности кроткой хранительницы семейного очага. — Нам всем очень нелегко пережить случившееся, но вы были настолько близки к мистеру Фиц-Моэму…

Исполненные искреннего соболезнования возгласы и вздохи издали и все остальные.

— Нет времени предаваться печали и скорби, — сказал Уолтон. — Мое предложение заключается в том, что работа Бюро должна идти как обычно, без малейших сбоев или заминок. — Он повернулся к Эглину. — Олаф, в вашем подразделении есть кто-нибудь, кто мог бы заменить вас на вашей должности?

Какое-то мгновение Эглин не мог скрыть своего удивления, затем овладел собой:

— Таких должно быть по крайней мере человек пять. Уолтерс, Лассен, Доминик…

— Не утруждайтесь перечислением, — перебил его Уолтон. — Выберите одного, больше всего соответствующего вашей должности, и направьте мне его личное дело.

— А куда я сам денусь в таком случае?

— Вы перейдете на мое прежнее место заместителя по административной работе. Как руководитель службы внешнего наблюдения вы больше других знакомы с теми проблемами, с которыми приходилось сталкиваться мне.

Эглин как-то непроизвольно подтянулся, принял более чопорный, даже надменный вид. Уолтон засомневался, насколько разумен его выбор. Эглин был весьма компетентным специалистом, способным работать со стопроцентной отдачей в любых условиях и на любой должности, но, пожалуй, сто два процента, необходимые, чтобы стать выдающимся администратором, были ему не под силу.

И все же вакансию эту нужно заполнить немедленно, а Эглин мог твердо взять в свои руки бразды правления куда быстрее, чем кто-либо иной.

Уолтон еще раз обвел взглядом собравшихся.

— Во всем остальном деятельность ВЫНАСа будет продолжаться точно так же, как и при Фиц-Моэме, без каких-либо изменений намеченного им курса. Есть вопросы?

Медленно поднял руку Ли Перси.

— Рой, поскольку мы все тут собрались, я хотел бы поднять один вопрос, с которым мне приходится сталкиваться. Среди широких кругов общественности все больше зреет ощущение, что вы и покойный директор — тайные гершелиты. — Он слегка рассмеялся, как бы извиняясь за свои слова.

— Я знаю, это звучит глупо, но просто докладываю о том, что слышал.

— Этот слух дошел и до меня, — кивнул Уолтон. — Мне это тоже не очень-то по душе. Это как раз тот хворост, с помощью которого можно разжечь бунт.

Гершелитами называли в народе экстремистов, которые выступали за стерилизацию тех, кто страдал различными дефектами, обязательный контроль над уровнем рождаемости и еще за добрый десяток строжайших средств в борьбе с перенаселенностью.

— Вы приняли какие-нибудь меры, чтобы рассеять подобные слухи? — спросил Уолтон.

— Мы готовим специальную программу в память о Фиц-Моэме, в которой сделаем пару недвусмысленных намеков на то, что он был убит гершелитами, ненавидевшими его.

— Прекрасно. И На чем вы собираетесь сделать упор?

— Мы особо играем на его излишней беспечности, на присущем ему огромном человеколюбии. А гершелитов выставляем как ультрареакционеров, которые попытаются навязать свою волю человечеству при первой же возможности, и подчеркиваем, что Фиц-Моэм всегда боролся с ними. Телепрограмму завершат кадры, на которых вы перенимаете эстафету у этого великого человека и так далее, и тому подобное. Вы скажете краткую речь, подтверждающую в высшей степени гуманные цели, лежащие в основе деятельности ВЫНАСа.

Уолтон одобрительно заулыбался:

— Вот это мне нравится. Когда, по-вашему, я должен подготовиться?

— Это совершенно ни к чему. У нас достаточно видеохроники, где вы запечатлены, а саму речь мы можем по крохам смонтировать из обрывков фраз и даже слогов, оброненных вами здесь и там.

Уолтон нахмурился. В последнее время слишком многие из произносимых для публики речей создавали искусные видеоинженеры, которые научились расщеплять слова на отдельные фонемы, а затем перекомпоновывать их так, что получались целые фразы, произнесенные с любой требуемой составителю интонацией.

— Позвольте хотя бы проверить мое выступление прежде, чем пустите его в эфир.

— Обязательно. Трансляцией такой агитпрограммы мы сразу же заткнем глотки зарвавшимся гершелитам.

В своем кресле беспокойно заерзала Паулина Медхерст. Уолтон понял намек и вопросительно поглядел на нее.

— Видите ли, Рой, не знаю, подходящее ли сейчас для этого время и место, но я не могу не упомянуть о вашем распоряжении перевести пятерых врачей…

— Вы его получили? Вот и прекрасно, — поспешно прервал ее Уолтон. — Вы уже уведомили их об этом?

— Да. Они не выразили особого восторга.

— Предложите им, еще раз перечитать книгу Фиц-Моэма и напомните, что они всего лишь шестеренки в мощном механизме, работающем во имя спасения человечества. Мы не можем допустить, чтобы интересам дела мешали чисто личные соображения.

— Если б вы могли только объяснить, почему…

— Вы дочиста вымели из лаборатории всю мою утреннюю смену! — не в силах больше сдерживать свое недоумение, воскликнул заведующий клиникой Шаунхафт. — Хотелось бы мне знать…

Уолтон почувствовал себя как загнанный зверь.

— Послушайте, — решительно произнес он, стараясь перекрыть недовольный ропот. — Если я распорядился произвести кадровые перестановки, значит, для этого были самые веские основания. А ваше дело — обеспечить направление этих пятерых специалистов туда, куда я наметил, и немедленно подыскать новых кандидатов на их места. И вам совершенно не нужно оправдываться перед ними, как не нужно этого делать мне перед вами.

В директорском кабинете вдруг воцарилась мертвая тишина. Уолтону оставалось только надеяться, что он не перегнул палку и своей непреклонностью не вызвал подозрений.

— Вот так так! — высказалась в конце концов Сью Ллевелин. — С вами не соскучишься!

— Я уже говорил, нельзя допустить ни малейших сбоев в деятельности ВЫНАСа, — строго ответил Уолтон. — И то, что многие обращаются ко мне по имени, вовсе не означает, что я стану не столь жестким и требовательным директором, каким был Фиц-Моэм.

«Пока ООН не подберет мне преемника», — добавил он про себя.

— Если у вас больше нет вопросов, прошу вернуться в свои подразделения.

Как только высшие руководители Бюро покинули кабинет, Уолтон в изнеможении откинулся на спинку кресла, пытаясь собрать все физические и духовные силы, необходимые, чтобы продолжить начатое.

Всего лишь один день работы на этом посту, а он уже успел устать, ужасно устать. А ведь пройдет недель шесть, если не больше, прежде чем Генеральная Ассамблея ООН выберет нового директора ВЫНАСа.

Уолтон, разумеется, не знал, кто займет это место, хотя вполне можно ожидать, что именно он, если проявит себя с самой лучшей стороны за шесть недель временного правления. Тем не менее он понял, что откажется от этой должности, даже если ему и предложат, ибо безмерно устал за этот, еще и не окончившийся, первый день своего директорства.

Дело было не только в том, что его нервная система не выдержит напряженного ритма. Рой теперь гораздо более отчетливо представлял себе, насколько зависит от настроения и замыслов своего братца Фреда, и это терзало его куда сильнее, чем просто физическая и нервная нагрузка, сопряженная с выполнением обязанностей директора Бюро.

Если братец задумал придержать язык за зубами и не разоблачать его до того времени, пока ООН не предложит ему занять эту должность, а затем во всеуслышанье объявит, что глава ВЫНАСа вовсе не закоренелый гершелит, а наоборот, нарушитель норм, установленных самой этой организацией, что по сути дискредитирует ее деятельность? Тогда все будет кончено. В самом лучшем случае, если Фред выступит со своими разоблачениями, Роя навсегда отлучат от какой-либо общественной деятельности, а впридачу, вполне возможно, еще и отдадут под суд.

А Фред как раз такой человек, который, нисколько не колеблясь, именно так и поступит.

У Уолтона даже закружилась голова, когда он до конца осознал, что находится между молотом и наковальней, что дилемма, стоящая перед ним, неразрешима. Или он сохранит за собой пост, но при этом столкнется с подготовленными Фредом разоблачениями, или трусливо подаст в отставку и навсегда исчезнет в безвестности. Ни один из этих выходов его не устраивал.

Пожав плечами, Рой выпрямился и расправил плечи, решив отвлечься от бушевавшего у него в душе конфликта и заняться делами. Повернувшись к дисплею, он отпечатал запрос в архив о состоянии работ по созданию сверхсветового привода.

Не прошло и десяти секунд, как на него во второй уже раз за сегодня обрушился стремительный поток документов — поток, зародившийся где-то в глубинах памяти гигантского компьютера, своим напором заставивший вертеться вовсю сложнейшую систему распечатки данных и стронувший с места многочисленные механизмы транспортирования информации на двадцать девятый этаж, в кабинет временно исполняющего обязанности директора Бюро Роя Уолтона.

Глава 7

На следующее утро перед Каллин-Билдингом, когда туда прибыл Уолтон, уже собралась огромная толпа.

Выйдя из аэробуса, молодой директор повыше поднял воротник, чтобы кто-нибудь ненароком не узнал его, и стал протискиваться через добрую сотню людей, собравшихся непосредственно перед входом в здание, намереваясь заодно и выяснить, чем вызвано такое скопление.

Какой-то краснолицый мужичонка взгромоздился на готовый вот-вот рассыпаться стул, прислоненный спинкой к одной из боковых стен здания. По обе стороны от этой импровизированной трибуны стояли два отливающих медью флагштока, на одном из которых развевалось знамя Соединенных Штатов, а на другом — вымпел с эмблемой Организации Объединенных Наций. Голос оратора скорее напоминал отрывистый дребезжащий лай — по всей вероятности, отметил про себя Уолтон, усиленный особым звукомодулятором в гортани выступавшего, — неестественно резкий и поэтому особенно раздражавший. Ничуть не меньше речь оратора раздражала еще и тем, что слова он не произносил, а буквально выплевывал со скоростью, намного превышавшей ту, при которой хотя бы звучание его слов не резало слух.

— Вот это место! — выкрикивал, побагровев от натуги, самозваный оратор. — Здесь, в этом здании, вот где они! Именно здесь выбрасывают на ветер наши кровные денежки!

По характеру речи оратора Уолтон мгновенно понял — гершелит.

С трудом сдерживая обуявший его гнев, Уолтон решил все-таки немного задержаться у входа и выслушать экстремиста. Он никогда прежде по-настоящему не обращал внимания на пропаганду гершелитов — она на него практически не действовала, — а вот теперь понял, что как глава ВЫНАСа просто обязан знать все аргументы обеих экстремистских группировок, как настаивавших на том, что ВЫНАС является одной из форм тирании, так и гершелитов, упрекавших его в излишней мягкотелости.

— ВЫНАС, — продолжал краснолицый, подчеркивая особое неблагозвучие этого слова, — вы хотя бы представляете себе, что это такое? Это временная мера, затычка, глупая, ущербная в своей основе, совсем вялая попытка решить наши проблемы. Это подделка, самое настоящее мошенничество, дутая затея, способная обмануть лишь полных идиотов.

За этими словами ощущалась подлинная страстность. Уолтон относился с недоверием к недомеркам — малый рост у них обычно компенсировался бездонными колодцами энтузиазма. Он, пожалуй, лучше чувствовал бы себя в окружении динамомашин или ядерных реакторов, чем среди подобных ревнителей какой-нибудь особой идеи. Они в гораздо более взрывоопасны.

Толпа взволнованно зашевелилась. Гершелиты довольно легко находили отклик в сердцах людей. Уолтон занервничал, еще глубже втянул голову в плечи, опасаясь, что его узнают, и стал потихоньку выбираться из толпы, собравшейся вокруг гершелита.

— Многим из вас по той или иной причине не по нраву ВЫНАС. Но позвольте мне сказать вот что, друзья… Вы заблуждаетесь еще больше, чем его приспешники, вы сами таите куда большее зло, чем этот нарыв на теле человечества! Нам нужно перестать себя жалеть, нужно стать по-настоящему жестокими даже по отношению к самим себе! Давайте смело посмотрим правде в глаза! Что такое ВЫНАС? Да ведь это совершенно нереальное половинчатое решение стоящих перед человечеством проблем! Пока мы не ограничим рождаемость, не установим строжайший контроль над тем, кому жить, а кому нет, до тех пор мы…

Это была откровенная, чистейшая гершелитская пропаганда. Уолтона ничуть не удивило, когда оратора перебил один из слушателей, хрипло проревев:

— А кто будет решать этот вопрос — кому жить? Ты что ли?

— Вы вверили свою судьбу ВЫНАСу, разве не так? А вот довериться Абелю Гершелю и его товарищам, посвятившим свою жизнь улучшению человеческой расы и ее очищению, почему-то не решаетесь, верно? А зря!

Уолтон так и застыл в изумлении. Гершелиты, оказывается, настолько более радикальны в отношении проблем перенаселенности, чем ВЫНАС, что Роя немало удивило, как они отважились в открытую излагать свои взгляды. Атмосфера враждебности вокруг деятельности ВЫНАСа и без того была сильно наэлектризована. Неужели широкие круги общественности спокойно отнесутся к действиям группы, требующей еще более решительных, крайних мер?

Коротышка на импровизированной трибуне совсем сорвался на визг.

— Вместе с гершелитами — вперед! Долой выравнивателей — представителей тех сил, что оправдывают моральное разложение верхов и их бездеятельность!

Уолтон повернулся к стоявшему рядом мужчине и пробормотал:

— Но ведь этот Гершель настоящий фанатик. Его приспешники, не моргнув, уничтожат всех нас во имя спасения человечества.

Соседа Уолтона явно сбило с толку это заявление. Затем, поняв в конце концов, что хотел сказать Рой, мужчина одобрительно кивнул:

— Похоже, вы правы, дружище. Знаете, в ваших рассуждениях в самом деле что-то есть.

Это-то и оказалось искрой, необходимой для воспламенения толпы. Уолтон успел потихоньку отойти совсем в сторону и, уже не находясь среди возбужденных мужчин и женщин, стал тайком наблюдать, как эта искра побежала по толпе, а разглагольствования недомерка раздували ее в настоящий пожар.

Первым вестником пожара оказался камень, пущенный по дуге откуда-то сзади. Задев трепещущий на ветру флаг Объединенных Наций, он с грохотом ударился в стенку здания. Это был сигнал к началу действий.

Более сотни разбушевавшихся мужчин и женщин сомкнулись вокруг коротышки на шатком стуле.

— Нам нужно смело глядеть правде в глаза! — раздался его последний зычный вопль, после чего оба флагштока были опрокинуты на асфальт, а флаги растоптаны.

Стул перевернулся. Коротышка исчез, его захлестнула накатившаяся волна не ведающих жалости ног и рук. Взвыла сирена.

— Полиция! — завопил что было мочи Уолтон, наблюдавший со стороны за разъяренной толпой.

Не прошло и двух секунд, как толпа растаяла, испарилась, оставив на улице только Уолтона и недомерка-оратора. Подъехал фургон с сотрудниками службы безопасности. На асфальт перед зданием Бюро выпрыгнули четверо в мундирах серого цвета.

— Что здесь происходит? Кто этот человек? — взревел один из сотрудников службы безопасности. Затем, увидев Уолтона, сразу же повернулся к нему. — Эй! Ну-ка быстро сюда!

— Обязательно, инспектор. — Уолтон опустил воротник, подошел к блюстителям порядка и, заметив объектив вездесущей видеокамеры, невозмутимо к нему повернулся. — Я — Рой Уолтон, директор Бюро, — сказал он громко, обращаясь к камере. — Прибыл сюда несколько минут назад и стал свидетелем всего, что здесь произошло.

— Расскажите нам поподробнее об этом, мистер Уолтон, — попросил его старший группы.

— Это вот гершелит, — Уолтон показал рукой на распростертого на асфальте незадачливого оратора. — Он произносил откровенно подстрекательную речь, направленную против деятельности ВЫНАСа, особо налегая на оскорбления в адрес покойного директора Фиц-Моэма. Да и мне самому немало от него досталось. Я уже собрался было вызвать вас и восстановить порядок, когда собравшиеся наконец сообразили, что перед ними гершелит. Как только до них дошло, на что он их подбивает, как они сразу же… Ну, результат видите сами.

— Благодарю вас, сэр. Очень сожалею, что нам не удалось предотвратить это. Зрелище, наверное, не из самых приятных, мистер Уолтон.

— Человек этот сам напрашивался на неприятности, — пожал плечами Уолтон. — Деятельность Бюро Выравнивания полностью отвечает самым сокровенным чаяниям людей доброй воли на всем земном шаре. Гершель и его сторонники пытаются посеять смуту в умах и сердцах людей, ввергнуть мир в пучину беспорядков и хаоса. Я, естественно, не одобряю насилие в какой бы то ни было форме, однако… — Он улыбнулся прямо в объектив камеры. — Служение великим целям ВЫНАСа — моя святая обязанность. Его противников я рассматриваю как людей недалеких, введенных в заблуждение вот такими доморощенными агитаторами.

Он развернулся и направился ко входу в здание Бюро, явно довольный собой. Случившееся покажут в первом же очередном телевыпуске последних известий. Каждый орган массовой информации воспроизведет только что сказанные им слова.

Ли Перси будет им очень доволен. Совершенно не пользуясь преимуществами, предоставляемыми предварительной записью с последующей коррекцией дефектов речи или интонаций, Уолтон произнес вдохновенную речь и превратил весьма неприятный инцидент в орудие крупномасштабной пропаганды. Более того — его поведением был бы доволен и сам директор Фиц-Моэм.

Однако несмотря на внешнее самолюбование, его сотрясала лихорадка. Вчера он спас мальчика, слегка изменив результаты расшифровки генетического кода; сегодня фактически убил человека, бросив исподтишка слова обвинения в возбужденную толпу.

Власть. ВЫНАС представлял собой власть, наверное, самую огромную во всей истории человечества. И теперь эту власть придется каким-то образом обуздывать.

Когда Уолтон вошел в кабинет, гора бумаг, посвященных разработке сверхсветового привода, все еще лежала на письменном столе. Вчера ему удалось просмотреть только несколько самых ранних документов. Затем Роя засосала рутина, и он был вынужден заняться другими делами, требовавшими безотлагательного вмешательства.

Поддержанный Фиц-Моэмом проект создания привода для перемещения космических кораблей со сверхсветовыми скоростями начал претворяться в жизнь примерно десять лет назад, возможно, даже чуть раньше. Необходимость такого привода объяснялась очень просто: используемый для путешествий между планетами Солнечной системы ионный привод имел изначальные ограничения по скорости, не больше девяноста тысяч миль в секунду, и, значит, путешествие к ближайшей звезде и возвращение на Землю разведывательного космического корабля потребует не менее восемнадцати лет. А для планеты, стремящейся как можно быстрее осуществить широкомасштабную экспансию в космосе, такой срок был слишком большим.

Именно тогда, примерно десять лет назад, группа ученых засела за разработку искривляющего подпространство привода, с помощью которого можно вспороть обычный пространственный континуум и перемещаться со скоростью, превышающей скорость распространения света.

Сейчас на столе у Уолтона лежали все необходимые ему архивные материалы: результаты предварительных испытаний, распределение бюджетных ассигнований, эскизные чертежи и графики проведения различных этапов, фамилии исследователей. Уолтон с головой ушел в изучение документации, узнавая имена, усваивая новые научные понятия. Судя по всему, проект находился на самых ранних стадиях реализации. Фиц-Моэм подпитывал его ассигнованиями из собственных средств.

Большую часть утра Уолтон перелистывал документы, в которых приводились описания проектируемых генераторов подпространства, типов материалов, применявшихся для изготовления корпуса космического сверхсветового корабля, давались спецификации оборудования и рассматривались иные соображения, так или иначе связанные с реализацией проекта. Только примерно к полудню на глаза ему попалась отпечатанная мелким шрифтом записка, отправленная полковником Лесли Мак-Леодом, одним из ученых-военных, который руководил работами по созданию сверхсветового привода. Уолтон, прочитав ее в первый раз, разинул рот от удивления. Затем перечел снова.

Датирована записка была 14 июня 2231 года, почти год назад. Вот что она содержала:

«Уважаемый мистер Фиц-Моэм!

Не сомневаюсь, что Вы с огромной радостью воспримите весточку о первых успехах в нашем начинании. Х-72 великолепно выдержал все испытания, и мы готовы немедленно отправиться в предварительный полет с чисто разведывательными целями.

Мак-Леод»

За ней следовала записка Фиц-Моэма, направленная Мак-Леоду 15 июня:

«Доктор Мак-Леод!

Мои самые наилучшие пожелания вашему великому предприятию. Полагаю, вы стартуете, как обычно, с базы в Найроби в ближайшие дни. Пожалуйста, свяжитесь со мной перед тем, как отправитесь в полет.

Фиц-М»

Полученные из архива материалы заканчивались последней запиской в адрес директора от Мак-Леода, датированной 19 июня 2231 года:

«Уважаемый мистер Фиц-Моэм!

Х-72 покидает Найроби через одиннадцать часов, направляясь в глубокий космос, с шестнадцатью членами экипажа на борту, включая и Вашего покорного слугу. Весь экипаж рвется в полет. Я просто обязан принести самую сердечную благодарность за помощь, что Вы оказывали нам на протяжении всех этих лет, без которой нам никогда бы не сделать первого, но такого решающего шага.

Полетные планы предусматривают посещение нескольких ближайших звездных систем и возвращение на Землю сразу же после открытия первой же пригодной для освоения людьми планеты за пределами Солнечной системы, либо через год после старта, если таковой планеты обнаружить не удастся.

Примите мои самые искренние пожелания. Уверен, Вы добьетесь такого же успеха в своем ходатайстве перед ООН, какого нам удалось достичь здесь. — Хотя, простите меня, но я горячо надеюсь, что успешное завершение нашего начинания, возможно, лишит смысла какую бы то ни было программу по выравниванию населенности на старушке-Земле.

Мак-Леод»

Уолтон еще какое-то время изумленно глядел на записки. Он испытал такое потрясение, что все это просто не укладывалось в голове. Итак, сверхсветовой привод перестал быть мечтой, и первый разведывательный полет длится уже почти год!

Он ощутил новый прилив восхищения Фиц-Моэмом. Наш пострел везде поспел… Что еще можно было сказать об этом старом и таком замечательном негоднике!

Успешно доведенная до конца программа создания сверхсветового привода, высадка целой бригады специалистов по планетарному переустройству на Венере — и обо всем этом ни слова не только широким кругам общественности, но и собственному персоналу, самым ближайшим доверенным лицам. Ни даже намека!

Ну да Бог с ним, ладно — с его стороны это было весьма разумно. Он хотел сначала убедиться, что все прошло без сучка без задоринки. Если бы и случилось что-нибудь с Лэнгом и его бригадой на Венере, что вполне возможно, поскольку они должны были подать о себе весть еще неделю назад, то совсем несложно было бы отговориться тем, что программа по планетарному переустройству до сих пор еще не вышла из стадии подготовки. В случае успеха молчание объяснилось бы «соображениями безопасности».

То же и с экспедицией в глубокий космос. Если Мак-Леод со своими людьми затеряется в межзвездном пространстве и так и не вернется на Землю, то Фиц-Моэму не пришлось бы отвечать за неудачу проекта, который, как полагают широкие круги общественности, все еще находится в зачаточной стадии. Такой подход предполагал возможность двойного толкования, а контроль над этим толкованием оставался в руках директора Бюро.

В интеркоме раздался мелодичный голос секретарши:

— Мистер Уолтон, прибыл доктор Ламарр. Время приема назначено вами вчера.

Слова секретарши застали Роя врасплох. Лихорадочно заработал мозг. Ламарр? Кого еще принесли черти? А, с ним договорился Фиц-Моэм, но встреча не состоялась.

— Скажите, пожалуйста, доктору Ламарру, что я буду рад с ним встретиться через минуту-другую. Я позвоню вам, когда буду готов его принять.

Он поспешно убрал со стола документы, касающиеся разработки сверхсветового привода, и сунул их в тот же ящик, куда спрятал бумаги о планетарном переустройстве. После этого внимательно осмотрел свой кабинет

— все, кажется, было в полном порядке и выглядело вполне респектабельно. Еще раз бросив взгляд на необъятную поверхность письменного стола, лишний раз проверил, не осталась ли на нем случайно какая-нибудь бумага, которая могла бы пролить свет на истинное состояние дел по проблеме космических путешествий.

— Пригласите, пожалуйста, доктора Ламарра, — произнес он в микрофон интеркома.

Доктор Ламарр оказался невысоким, худым, бледным человеком с кое-как расчесанными волосами песочного цвета и слегка поникшими плечами. При нем был огромный черный портфель, набитый так, что создавалось впечатление, будто он вот-вот взорвется.

— Мистер Уолтон?

— Естественно. А вы — доктор Ламарр?

Посетитель протянул ему визитную карточку, на которой крупной вязью было выведено:

Т.Эллиот Ламарр геронтолог.

Уолтон, испытывая некоторую неловкость, повертел карточку в пальцах несколько секунд, затем вернул ее владельцу.

— Геронтолог? Специалист по изучению методов продления продолжительности жизни?

— Совершенно верно.

Уолтон нахмурился.

— Осмелюсь предположить, что вам и раньше приходилось иметь дело со столь неожиданно почившим директором Фиц-Моэмом?

У Ламарра от изумления едва не отвалилась нижняя челюсть.

— Вы хотите сказать, что он ничего не говорил вам?

— Директор Фиц-Моэм посвящал заместителей далеко не во все свои дела, мистер Ламарр. Внезапность моего назначения на эту высокую должность не позволила мне достаточно полно ознакомиться с архивами. Может быть, вам не составит особого труда ввести меня в курс дела, пусть хотя бы в самых общих чертах?

— Разумеется. — Ламарр закинул ногу на ногу и, слегка прищурившись, что говорило о его близорукости, поглядел на Уолтона через разделявший их стол. — Постараюсь быть кратким. Мистер Фиц-Моэм впервые прослышал о моей работе четырнадцать лет назад. С тех пор он поддерживал мои эксперименты. Сначала из своих личных средств, затем стал привлекать ассигнования из различных общественных фондов, когда это ему удавалось, в последнее время

— из средств, идущих на финансирование деятельности ВЫНАСа. Как вы сами понимаете, весьма специфический характер выполняемой мною работы не допускал никакой рекламы. Свои последние испытания я закончил на прошлой неделе и условился встретиться с директором вчера. Однако…

— Знаю. Я был крайне занят ознакомлением с наиболее неотложными делами, которыми в последнее время был загружен мистер Фиц-Моэм, и поэтому просто не мог принимать посетителей. — Теперь Уолтон очень жалел о том, что не удосужился заблаговременно выяснить, кто такой Ламарр, которому назначил прием директор Фиц-Моэм. По-видимому, это был какой-то личный проект Фиц-Моэма, и притом особо важный.

— Позвольте поинтересоваться, а в чем собственно заключается ваша работа?

— Пожалуйста. Однажды мистер Фиц-Моэм выразил надежду, что когда-нибудь продолжительность человеческой жизни можно будет увеличить практически до бесконечности. Так вот, счастлив сообщить, что я разработал весьма простую методику, с помощью которой можно достичь этой цели. — Лицо Ламарра расплылось в самодовольной улыбке. — Короче говоря, то, чего мне удалось добиться, в обыденной жизни называется, мистер Уолтон, очень просто — бессмертием!

Глава 8

Уолтон так и застыл в изумлении. Чем глубже он зарывался в дела покойного директора, тем более впечатляющие данные выкапывал, и уже, казалось, ничто не могло его потрясти. Однако это сообщение на какой-то миг совершенно ошеломило Роя.

— Вы сказали, что создали методику? — медленно спросил он. — Или работа еще не завершена?

Ламарр похлопал по туго набитому, лоснящемуся черному портфелю.

— Вот. Здесь собрано все.

Его, похоже, распирало от самодовольства, и он готов был лопнуть, как и его портфель.

Уолтон откинулся на спинку кресла, уперся пальцами в полированную поверхность письменного стола и наморщил лоб.

— Я заступил на этот пост в 13.00 десятого числа, мистер Ламарр. То есть двое суток назад, не считая примерно получаса. И за такой короткий промежуток времени мне довелось испытать не менее десятка крупных потрясений и с полдюжины поменьше.

— Сэр?

— И знаете, что меня больше всего только что удивило? Почему директор Фиц-Моэм решил поддержать ваш проект?

При этих словах Ламарр явно смутился.

— Да просто потому, что директор очень любил людей, разумеется. Потому что он остро чувствовал, насколько коротка человеческая жизнь, слишком коротка, а ему так хотелось, чтобы его собратья могли наслаждаться жизнью гораздо дольше. Какие еще причины могли у него быть?

— Я прекрасно понимаю, что Фиц-Моэм был неординарным человеком, можно даже сказать, великим… Я три года был его секретарем. — «Хотя он ни разу не проронил о вас, доктор Ламарр, ни словечка», — отметил он про себя. — Но вот чтобы браться за решение такой задачи, как бессмертие, сейчас… — Уолтон непонимающе пожал плечами. — Расскажите мне несколько подробнее о своей работе, доктор Ламарр.

— Довольно трудно кратко описать проделанное. Мне удалось остановить на клеточном уровне возрастные вырождения тела, и проведенные контрольные испытания подтвердили положительный результат. Стимулирование фагоцитов в сочетании с… Да что там говорить, все необходимые данные здесь, мистер Уолтон, в этом портфеле. И совершенно ни к чему повторять все это для вас.

Он открыл портфель, начал в нем рыться, пытаясь на ощупь отыскать что-то, и через мгновение извлек сложенный лист журнального формата, развернул его и выложил на директорский стол перед ничего не понимающим Уолтоном. А ничего тот не понимал, ибо его взгляду открылось буквально целое полотно, густо исписанное химическими уравнениями.

— Избавьте меня от чисто технических подробностей, доктор Ламарр, — взмолился Уолтон. — Вы уже испытали разработанную вами методику продления срока жизни?

— Методика прошла проверку единственно возможным в данном случае способом — проверку временем. У меня в лаборатории есть насекомые, которые прожили пять лет и более — подлинные Мафусаилы среди своих недолговечных сородичей. Бессмертие — это нечто такое, что проверяется только временем. Но под микроскопом можно увидеть, как регенерируют клетки, как побеждается вырождение…

Уолтон тяжело вздохнул:

— Вы отдаете себе отчет, доктор Ламарр, в том, что для блага человечества мне следовало бы пристрелить вас прямо на месте?

— Что?!

Уолтон едва не расхохотался: лицо Ламарра с застывшим выражением полного непонимания и оскорбленной невинности, было невероятно смешным.

— Вы хотя бы отдаленно представляете, что может означать бессмертие для экологической обстановки на Земле? — спросил Уолтон. — В то время, когда во всей Солнечной системе нет других планет, пригодных для жизни человека, и когда далекие звезды продолжают оставаться недостижимыми? Всего лишь через одно поколение плотность населения достигнет десяти на один квадратный дюйм. Нам придется…

— Директор Фиц-Моэм прекрасно знал все это, — чуть ли не грубо перебил его Ламарр. — В его намерения совершенно не входило распространять бессмертие, так сказать, оптом. Более того, он нисколько не сомневался, что в самом ближайшем будущем сверхсветовые корабли позволят нам достичь пригодных для обитания планет в далеких звездных системах, как и в том, что труды инженеров-землеустроителей на Венере завершатся полным успехом.

— Ну, это все еще открытые вопросы, — заметил Уолтон. — До сих пор ни одно из благих начинаний не увенчалось успехом, и поэтому нельзя допустить, чтобы о вашем открытии узнал хоть кто-нибудь, пока мы не отыщем каналы, по которым можно будет пустить захлестывающий нас уже сегодня людской поток.

— Значит, вы предлагаете…

— Забрать у вас все материалы, касающиеся решения проблемы бессмертия, и обязать сохранять в тайне вашу чудодейственную сыворотку, пока я сам не разрешу обнародовать это открытие.

— А если я откажусь?

Уолтон развел руками:

— Доктор Ламарр, войдите в мое положение. Положение достаточно благоразумного человека, волей обстоятельств вынужденного заниматься очень трудной работой. Вы ведь ученый, и притом, насколько я понимаю, вполне здравомыслящий. Я высоко ценю ваше сотрудничество. Потерпите хотя бы несколько недель, потом, возможно, обстоятельства круто изменятся.

В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Первым ее нарушил Ламарр.

— Ладно. Если вы вернете мне записи, я обещаю молчать до тех пор, пока вы не разрешите говорить.

— Этого мало. Записи останутся у меня.

Ламарр тяжело вздохнул:

— Раз уж вы так настаиваете…

Как только Уолтон остался один, он тотчас же зашвырнул туго набитый портфель поглубже в сейф и не без лукавства подумал: «Вот так Фиц-Моэм! Кто бы мог такое представить!»

Сулящая бессмертие сыворотка Ламарра, что ни говори, таила в себе страшную угрозу. Причем не важно, в самом ли деле она обеспечивала вечную жизнь или нет. Достаточно было просочиться только лишь одному намеку на подобное средство, как сразу же вспыхнули бы многочисленные беспорядки, а значит, очень многие люди погибли бы.

Фиц-Моэм, безусловно, понимал это, тем не менее со свойственным ему высокомерием на свой страх и риск решил поддержать работы по созданию эликсира бессмертия, вполне отдавая себе отчет в том, что, если надежды на переустройство планет и сверхсветовой привод не сбудутся, проект Ламарра будет представлять собой смертельную угрозу цивилизации.

Что ж, пока Ламарр без особого сопротивления подчинился Уолтону. Главным теперь было связаться с находящимся на Венере Лэнгом и выяснить, как там обстоят дела…

— Мистер Уолтон, — раздалось из интеркома. — На имя директора Фиц-Моэма прибыла шифровка.

— Откуда?

— Из космоса, сэр. Говорят, в ней содержатся очень важные новости, однако отправители шифровки строго-настрого предупредили, чтобы ее вручили лично мистеру Фиц-Моэму и никому другому.

Уолтон тихо выругался.

— Где приняли шифровку?

— На двадцать третьем этаже, сэр. В узле связи.

— Скажите, что я сейчас туда спущусь, — отрывисто бросил он в микрофон.

Мгновеньем позже Рой уже был в кабине лифта. Не успела еще полностью отвориться дверь кабины, как он выскочил из нее и опрометью бросился по коридору, направляясь к узлу связи, едва не сбив при этом с ног двух зазевавшихся техников.

Именно здесь мерно пульсировал нервный центр, удерживавший вместе многочисленные разветвления ВЫНАСа. Отсюда поступала информация на видеоэкраны, здесь размещалась телефонная станция, сюда сходились каналы связи, по интеркому связывавшие руководство организации с подчиненными ему подразделениями.

Уолтон распахнул дверь с надписью «Центральный узел связи» и лицом к лицу столкнулся с четырьмя внешне очень занятыми инженерами, стоявшими возле сложного комплекса приемной аппаратуры.

— Где шифровка из космоса? — требовательно спросил он у инженера, который встретил его внутри помещения узла связи.

— Все еще идет прием, сэр. Ее непрерывно повторяют снова и снова. Нам удалось методом триангуляции определить местонахождение источника сигнала. Он расположен где-то вблизи орбиты Плутона, мистер Уолтон.

— Да не все ли равно, где он! Дайте-ка лучше саму радиограмму!

Кто-то протянул ему листок бумаги. На нем было отпечатано: «Вызывается Земля! Срочное сообщение высшей степени важности, срочное сообщение! Вызывается лично директор Фиц-Моэм».

— Что все это значит? — удивленно спросил Уолтон. — Ни подписи, ни названия корабля.

— Только вот это, мистер Уолтон.

— Ладно. Немедленно свяжитесь с ними и пошлите ответную радиограмму. Скажите им, что Фиц-Моэм умер, а я замещаю его. Назовите мои имя и фамилию.

— Слушаюсь, сэр!

В нетерпении он стал мерять шагами лабораторию, дожидаясь, пока в космос пошлют точно направленный радиосигнал. Космическая связь до сих пор вызывала у Уолтона священный трепет, настолько сложным и малопонятным для непосвященных было это дело.

Шло время.

— Вам известно что-нибудь о местонахождении каких-либо кораблей в данном секторе? — спросил он у одного из сотрудников узла связи.

— Нет, сэр. Мы не ждем никаких сообщений из космоса, кроме сеанса связи с Лэнгом на Венере… — Тут техник неожиданно осекся, сообразив, что допустил непростительную промашку, и прямо-таки побелел от страха.

— Пожалуйста, не волнуйтесь, — успокоил его Уолтон. — Не забывайте о том, что теперь директор я. Мне известно все, что касается Лэнга.

— Разумеется, сэр.

— Вот ответ, сэр, — произнес другой, такой же безымянный и безликий техник.

Уолтон быстро пробежал его глазами. Вот что в нем было:

«Привет, Уолтон. Запрашиваем более детальную идентификацию, прежде чем начнем доклад по всей форме.

Мак-Л.»

По телу Уолтона пробежал счастливый трепет при виде подписи в конце сообщения. Это могло означать только «Мак-Леод», а значит, на Землю из экспериментального полета возвращается первый в истории человечества сверхсветовой звездолет!

И тут к немалому своему огорчению Уолтон понял, что первая межзвездная экспедиция так и не отыскала среди звезд ни одной планеты земного типа. В записке Мак-Леода, адресованной Фиц-Моэму, об этом говорилось однозначно: если поиски таких планет не увенчаются успехом в течение года, то к концу этого срока звездолет тронется в обратный путь на Землю. А со времени старта экспедиции из Найроби как раз и прошло чуть меньше года.

— Отправьте следующий ответ, — распорядился Уолтон. — «Мак-Леоду, Найроби, Х-72. Примите поздравления! Уолтон».

Техник снова исчез где-то в дебрях аппаратуры дальней космической связи, оставив Уолтона одного. Теперь он уже довольно угрюмо взирал на сложнейшее оборудование, настороженно прислушивался к ровному гудению аппаратуры, напрягал слух, пытаясь уловить обрывки фраз, которыми перебрасывались друг с другом связисты.

Прошло, как ему показалось, не меньше часа, когда снова появился все тот же техник.

— Идет прием ответного сообщения из космоса, сэр, — извиняющимся тоном произнес связист. — Мы расшифровываем его по мере поступления сигналов с максимальной скоростью, на какую только способны наши декодирующие устройства.

— Пожалуйста, поживее, — попросил Уолтон.

Его часы показывали 14.29. Только двадцать минут прошло с того времени, как он спустился в узел связи.

Прямо под нос ему сунули исписанный листок.

«Привет, Уолтон. Это Мак-Леод. Счастлив сообщить, что экспериментальный космический корабль Х-72 возвращается домой со всеми живыми-здоровыми членами экипажа после замечательного по своим результатам путешествия по Галактике. Лично я чувствую себя Одиссеем, возвращающимся на Итаку, правда на нашу долю не выпали такие же злоключения, как ему.

Могу себе только представить, как вы отнесетесь вот к этому сообщению: мы обнаружили во всех отношениях прелестную планету в системе Проциона, пригодную для жизни людей без проведения каких-либо подготовительных мероприятий. Там нет разумной жизни, а климат невообразимо восхитителен. Очень жаль, что бедняга Фиц-Моэм не дожил до той минуты, когда мог бы услышать об этом. До скорой встречи.

Мак-Леод».

Руки Уолтона продолжали трястись даже тогда, когда он нажимал на кнопку электромагнитной блокировки замка входной двери в свой кабинет. Придется еще раз собирать у себя руководителей служб Бюро, чтобы обсудить, каким образом лучше всего подать миру потрясающую новость.

Во-первых, придется объяснить причину, по которой Фиц-Моэм счел необходимым сохранять в глубочайшей тайне старт корабля Х-72 примерно год назад. Ну, это сравнительно несложно.

Затем нужно запустить в эфир самым тщательнейшим образом смонтированную программу, включающую подробное описание новой планеты, краткие биографии героев, которые ее открыли и другие аналогичные материалы. Самое время упомянуть о том, что не мешало бы кому-нибудь всерьез заняться разработкой планов будущей эмиграции на эту планету… Если только сверхпредусмотрительный Фиц-Моэм уже не начертал подобный план и до поры до времени не придержал его в своем архиве.

А вот тут-то можно вспомнить о Ламарре и разрешить ему обнародовать свое открытие… Множество самых различных мыслей роилось теперь в голове у Уолтона. Взять вот хотя бы такой случай. Если окажется, что люди не захотят добровольно покидать Землю и отправляться на неизвестную планету независимо от того, насколько соблазнительны ее природные условия, то было бы весьма благоразумно использовать бессмертие как приманку для таких людей, то есть давать чудодейственный препарат Ламарра только тем, кто добровольно согласится стать колонистом. Можно придумать и еще что-нибудь подобное. Да и времени для этого более чем достаточно.

Уолтон вошел в кабинет и запер за собой дверь. Он просто сиял от удовольствия, ему впервые за многие годы подумалось, что все идет своим чередом, в правильном направлении и что мало-помалу все непременно образуется. Он был счастлив еще в какой-то мере и потому, что теперь, когда человечество оказалось на пороге таких свершений, не Фиц-Моэм, а именно он, Уолтон, стоял во главе Бюро.

Но тут же в голове у него пронеслась отрезвляющая мысль: «Неужели я оставил открытым сейф, когда уходил из кабинета?» Обычно в подобных случаях он проявлял должную осторожность.

Но сейчас сейф был явно не заперт, открыты два примыкавших к нему ящика письменного стола, куда он прятал просмотренные архивные документы. В тупом оцепенении Рой распахнул дверцу сейфа, заглянул в темноту, царившую в глубине его полок, стал на ощупь проверять содержимое.

Ящики, в которые он сунул документы, относящиеся к проекту переустройства планет и сверхсветовому приводу Мак-Леода, показались Уолтону нетронутыми. А вот полка, куда он положил портфель Ламарра, была совершенно пуста!

«Кто-то здесь побывал», — в гневе подумал Уолтон. Но вскоре гнев сменился отчаяньем, стоило ему вспомнить, что именно содержал портфель Ламарра и что произойдет, когда чудодейственная формула пойдет гулять по всему земному шару.

Глава 9

И самое страшное — ничего нельзя уже изменить.

Можно вызвать Селлорса и зажарить его живьем за то, что он не обеспечил должной охраны директорского кабинета, но это не вернет пропавший портфель.

Можно поднять всеобщую тревогу, но тогда мир узнает о формуле Ламарра. Это было бы поистине вселенской катастрофой.

Уолтон хлопнул в сердцах дверцей сейфа, защелкнул замок, а затем грузно опустился в кресло и склонил голову на руки. Ликование, которое он испытывал всего несколько минут назад, вдруг растаяло как дым, и в душе остались только самые мрачные и тягостные предчувствия.

Кого можно подозревать в краже портфеля из сейфа? Только двоих — Ламарра и Фреда. Ламарра, потому что это совершенно очевидно, Фреда же из-за того, что тот всегда рад как угодно напакостить своему брату.

— Соедините меня с Селлорсом из службы безопасности, — спокойно распорядился Уолтон по интеркому.

На экране появилось ничего не выражающее лицо Селлорса. Увидев Уолтона, он миг зажмурился, заставив Роя подумать, что же написано сейчас на собственном его лице. Даже несмотря на особые корректирующие фильтры в видеоаппаратуре, ретуширующие изображение, а в данном случае прихорашивающие его, Рой сейчас наверняка выглядит просто ужасно.

— Селлорс, мне нужно, чтобы вы распорядились немедленно разыскать некоего доктора Ламарра. Его внешность зафиксирована аппаратурой, снимающей всех, кто входит в это здание. Он приходил сюда сегодня утром, чтобы встретиться со мной. Зовут его… Эллиот. Да, да, Т.Эллиот Ламарр, геронтолог. Мне лично не известно, где он живет.

— И что мне делать, когда я его разыщу, сэр?

— Немедленно доставьте его ко мне. А если застанете его дома, опечатайте квартиру. В его распоряжении могут находится некоторые очень важные секретные документы.

— Слушаюсь, сэр.

— И пришлите слесаря, который ремонтировал дверь моего кабинета. Мне нужно немедленно заменить дверной замок.

— Обязательно, сэр.

Экран погас. Уолтон решил заняться какой-нибудь бессмысленной канцелярской работой, лишь бы отвлечься и разогнать тягостные мысли.

Несколькими мгновениями позже экран снова засветился. На нем появилось лицо Фреда.

Уолтон холодно поглядел на брата:

— Ну?

Фред кисло улыбнулся:

— Почему ты такой сегодня бледный и взволнованный, дорогой братец? Разочарован в любви?

— Что тебе нужно?

— Аудиенция Его Высочества Исполняющего Обязанности Директора, если так уж угодно вам знать, Ваша Милость. — Фред злорадно ухмыльнулся. — Строго конфиденциальная аудиенция, будьте уж так любезны, господин директор.

— Очень хорошо. Поднимайся ко мне.

Фред отрицательно покачал головой.

— Весьма сожалею, но это исключено. В твоем кабинете слишком много всяких там штучек-дрючек для подслушивания и подсматривания. Лучше встретимся в каком-нибудь другом месте, ладно?

— Где именно?

— Да хотя бы в твоем клубе. В Бронзовой Палате. Клуб находится, если не ошибаюсь, в Сан-Исидро? В самом начале Невилль-Авеню?

— Хорошо, — отрешенно, как бы махнув на все рукой, произнес Уолтон. — Только как раз сейчас я дожидаюсь слесаря, который кое-что ремонтировал у меня в кабинете. Дай мне пару минут, чтобы отменить вызов, после чего встретимся внизу, в вестибюле.

— Спускайся прямо сейчас, — сказал Фред. — И немедленно отправляйся в условленное место. Я туда прибуду через пять минут после тебя. И не надо ничего отменять. Я тот самый слесарь, который тебе нужен.

Невилль-Авеню была одной из самых фешенебельных нью-йоркских улиц и представляла собой широкую полосу, выложенную плитами из железобетона и протянувшуюся через весь Вест-Сайд между Одиннадцатой Авеню и Вест-Сайдским Объездом от 40-й улицы до 50-й. С обеих сторон ее обрамляли устремившиеся ввысь гигантские жилые здания, в которых состоятельный человек мог занимать квартиру из четырех и даже пяти комнат. В самом начале улицы над центральной частью Манхэттена возносился огромный небоскреб Сан-Исидро, внушительного вида крепость из ярко сверкающего металла и мрамора, опиравшаяся на могучие подпорки из бериллиевого сплава, охватывавшие все здание многочисленными массивными арками на сто пятьдесят метров в каждом направлении.

На стопятидесятом этаже Сан-Исидро размещалась Бронзовая Палата, привилегированный клуб, куда принимали только особо избранных. Из застекленных особым кварцевым стеклом окон клуба открывались производящие неизгладимое впечатление просторы Манхэттена, бурлящие не прекращающейся ни ночью, ни днем прямо-таки бешеной деловой жизнью, и бесконечные, теснящиеся друг к другу нагромождения кварталов Нью-Джерси, простершиеся до самого горизонта по другую сторону реки, отделяющей Манхэттен от материковой части мегаполиса, в который вот уже несколько столетий назад превратился прежний Нью-Йорк.

Турболет доставил Уолтона на посадочную площадку Бронзовой Палаты. Вознаградив водителя за труды роскошными чаевыми, он решительным шагом направился к дверям из потускневшей на открытом воздухе бронзы. Стоило слегка прикоснуться своим ключом к круглой металлической табличке в виде печати, как дверь беззвучно повернулась на шарнирах и пропустила его внутрь.

Сегодня в Бронзовой Палате господствовала серая цветовая гамма. Серый свет струился с покрытых люминесцентными панелями стен, серые ковры устилали пол под ногами, вдали виднелись серые столы, сервированные серого цвета посудой. Словно из под земли, прямо перед Уолтоном возник одетый во все серое официант, рост которого едва ли превышал метр с четвертью.

— Рад вас видеть снова, сэр, — прошелестел он. — Что-то давненько вы к нам не заглядывали.

— Что верно то верно, — согласился с ним Уолтон. — Очень уж был занят.

— Ужасная трагедия — смерть мистера Фиц-Моэма. Он был одним из самых высокоуважаемых членов нашего клуба. Велите подавать в кабинет, который вы обычно занимаете, сэр?

Уолтон отрицательно покачал головой.

— Сегодня я принимаю гостя — моего брата Фреда. Нам нужно помещение на двоих. Он назовет себя по прибытии.

— Разумеется, сэр. Идите, пожалуйста, за мной.

Серый гном провел его сквозь серую мглу к еще одной бронзовой двери, через нее они вышли в коридор, в котором стояли многочисленные антикварные скульптуры и другие произведения искусства прошлых веков, а на стенах висели столь же изысканные картины старинных мастеров, миновали просторный внутренний вестибюль, богато украшенный яркими светильниками из особо замечательного хрусталя, прошли мимо широкого окна с кварцевым стеклом такой прозрачности, что оно вызывало головокружительное ощущение, будто его нет вовсе, и в конце концов оказались перед узкой дверью с ярко-красной пластиной в самом центре.

— Пожалуйста, сюда, сэр.

Уолтон прикоснулся своим ключом к пластине — створки двери разошлись в стороны, как сегменты веера, заходящие один за другой. Рой прошел внутрь, с торжественным видом протянул гному чек и прикрыл за ним дверь.

Комната, в которой он оказался, была изысканно обставлена, причем все в той же серой гамме. Бронзовая Палата отличалась традиционным цветовым единообразием в оформлении всех своих интерьеров, вот только господствующий оттенок каждый день менялся в зависимости от настроения, которое царило в городе, и других обстоятельств. Уолтона иногда забавляла мысль о том, во что превратится этот фешенебельный клуб, если вдруг выйдет из строя вся электроника, придающая ему волшебное очарование.

На самом же деле он прекрасно понимал, что все находящееся внутри Бронзовой Палаты вообще не имеет никакого цвета, пока техник не включит соответствующий тумблер на пульте управления. Клуб обладал многими секретами. Именно Фиц-Моэм добился того, чтобы Роя приняли в его члены, и Уолтон был искренне благодарен ему за это.

Сейчас он находился в комнате, размеры которой позволяли расположиться в ней со всеми удобствами как раз двоим гостям. Из единственного широкого окна открывалась величественная панорама Гудзона и районов Нью-Йорка, лежащих вдоль берегов этой полноводной реки. В комнате стоял небольшой столик со столешницей из агата с характерным чередованием темных и светлых полос, небольшой видеоэкран, вмонтированный в одну из стен, и великолепный электронный бар. Уолтон заказал с помощью клавиатуры управления баром свой любимый напиток — ром высокой очистки. Из крана тотчас же заструилась темная, почти непрозрачная жидкость.

Внезапно на экране вспыхнула ярко-зеленая заставка, нарушив однообразную серость обстановки. Еще через мгновенье зеленый узор на экране сменился лысой головой и крайне хмурым лицом Кролла, швейцара Бронзовой Палаты.

— Сэр, некий господин снаружи просит пропустить его, уверяя, что он ваш брат и что вы именно здесь назначили ему свидание.

— Все верно, Кролл. Пропустите его. И пусть Фалкс проведет его сюда.

— Еще одна формальность, сэр. Необходимо ваше подтверждение, что этот господин говорит правду.

С экрана исчезло лицо Кролла, и появилось лицо Фреда.

— Это тот, кого вы ждете, сэр? — раздался голос Кролла.

— Да, — ответил Уолтон. — Проводите его ко мне.

Фреда, казалось, несколько ошеломила окружавшая его роскошь. Явно оробев, он скромно присел на самый краешек кушетки из упругого пенопласта, хотя и пытался придать лицу откровенно равнодушное выражение. Изобразить из себя пресыщенного роскошью светского льва ему так и не удалось, и теперь он мучительно переживал свое очередное поражение.

— Так себе местечко, — в конце концов небрежно бросил Фред.

Уолтон улыбнулся:

— Дворцовая роскошь не совсем в моем вкусе. Я очень редко здесь бываю. Слишком велик контраст с внешним миром, где царят нищета и убогость.

— Это Фиц-Моэм ввел тебя сюда, верно?

Рой кивнул.

— Я так и думал, — сказал Фред. — Что ж, может быть, когда-нибудь я тоже стану членом этого клуба. Тогда мы сможем чаще здесь встречаться. Ты ведь прекрасно понимаешь, что мы вообще-то редко видимся.

— Закажи себе что-нибудь выпить, — предложил Уолтон. — А потом уж рассказывай, что у тебя на уме. Или ты просто закидывал удочку только лишь для того, чтобы попасть сюда?

— Нет, не только. Позволь мне сначала в самом деле чем-нибудь промочить горло перед разговором.

Фред заказал себе коктейль с абсентом и, прежде чем снова повернуться лицом к Рою, сделал несколько пробных маленьких глотков.

— Одна из побочных профессий, которые я приобрел за время своих скитаний, — монтаж и ремонт дверных замков. Этому ремеслу совсем несложно научиться, особенно человеку, привыкшему полагаться только на самого себя.

— Значит, это ты ремонтировал дверь в мой кабинет?

Фред самодовольно ухмыльнулся:

— А кто же еще! На мне, естественно, была маска, да и спецовку пришлось позаимствовать. Очень удобная штука — маска. Сейчас их стали делать настолько здорово, что в маске можно обвести вокруг пальца кого угодно. Как это удалось, например, тому типу, который выдавал себя за Ладвига.

— А что тебе известно об этом…

— Ничего. И это истинная правда, Рой. Я не убивал Фиц-Моэма и понятия не имею, кто это сделал. — Он уже выпил первую порцию спиртного и заказал еще одну. — Нет, смерть старика для меня столь же загадочна, как и для тебя. Но я должен поблагодарить тебя за то, что ты так изуродовал дверь, когда с помощью бластера прокладывал себе путь в директорский кабинет. Это дало мне возможность отремонтировать ее как раз тогда, когда это было наиболее желательно.

Уолтон прилагал немалые усилия, чтобы сохранить самообладание и не сорваться. Он точно знал, о чем через несколько минут заговорит Фред, но делал все возможное, чтобы как можно дольше беседовать о другом.

Продолжая изображать пристальный интерес ко всему, о чем говорил брат, он поднялся, заказал еще порцию хорошо очищенного рома и легким движением пальцев щелкнул выключателем, который запускал в действие электролюминесцентный калейдоскоп, вмонтированный в заднюю стену комнаты.

В одно мгновение стена расцветилась замысловатым ярким узором из непрерывно перемещавшихся желтых, бледно-розовых, голубых, светло-зеленых огоньков. Световые линии соединялись, переплетались между собой, рассыпались неправильными многоугольниками, те в свою очередь распадались на отдельные элементы, которые затем гасли, создавая при этом впечатление, будто падают на ковер снопами ярких искр.

— Выключи сейчас же эту мерзость! — неожиданно вскричал Фред. — Быстрее! Выключи ее! Чего же ты мешкаешь? Выключи ее!

Уолтон повернулся к Фреду лицом. Его брат подался всем телом вперед, плотно зажмурив глаза.

Недоуменно пожав плечами, Рой вернул тумблер в исходное положение, огненный фейерверк на стенке тотчас же погас.

— Можешь открыть глаза. Я выключил эту штуку.

Фред осторожно приоткрыл один глаз.

— Это не какое-нибудь из твоих ухищрений? Фокусов, направленных на то, чтобы сбить меня с толку или с помощью сублимированных сигналов заставить сделать что-нибудь такое, что первоначально вовсе не входило в мои намерения.

— Фокусов? — с совершенно невинным видом спросил Уолтон. — Это просто-напросто один из элементов убранства комнаты, и ничего более. Прелестное украшение. Ничуть не хуже тех калейдоскопических картин, которые ты ежедневно смотришь по видео.

Фред укоризненно покачал головой.

— Это далеко не одно и то же. Откуда мне знать, что это не гипноэкран? А вдруг эти огненные узоры как нибудь подействуют на меня?

Рой понял, что его брат совершенно не знаком с настенными калейдоскопами.

— Это совершенно безвредная штука, — сказал он. — Но раз ты уж так против нее, то мы вполне сможем обойтись и без этого.

— Хорошо.

От внимания Уолтона не ускользнуло, что самоуверенности в поведении его брата изрядно поубавилось. Он допустил серьезную тактическую ошибку, настаивая на том, чтобы разговор состоялся именно здесь, где Рою все было знакомо и привычно.

— Позволь мне еще раз спросить, почему тебе вдруг захотелось со мной встретиться? — поинтересовался Уолтон.

— На свете есть немало людей, — медленно проговорил Фред, — которые категорически возражают против самого принципа выравнивания населенности.

— Знаю. Некоторые из них даже состоят в этом клубе.

— Точно. Некоторые из них. Я же имею в виду джентри, земельных собственников, тех людей, кому посчастливилось прилепиться к земле, к дому. Владельца какой-нибудь сотни акров на плато Мату Гросу, состоятельного крестьянина из Либерии, хозяина плантации каучуковых деревьев на каком-нибудь мелком индонезийском островке. У этих людей, Рой, политика выравнивания не вызывает ни малейшего восторга. Они прекрасно понимают, что рано или поздно ты доберешься до них, ну, скажем, посадив им на голову, то есть на территорию их частного владения сотню китайцев или используя ручей, протекающий через их землю, для охлаждения ядерного реактора. Тебе придется признать, что неудовольствие, которое вызывает у них выравнивание, вполне понятно и оправдано.

— Вполне понятно, что политика выравнивания практически никому не нравится, — спокойно заметил Уолтон. — Мне самому она не очень-то по душе. Свидетельство этого ты получил всего лишь два дня назад. Никому не хочется расставаться со своими привилегиями.

— Значит, ты согласен со мной. Имеется примерно сотня вот таких людей, которые вступили в тесный контакт друг с другом…

— Что?!

— Да, да, — кивнул Фред. — Образовали некую лигу. Можно даже сказать, пожалуй, нечто вроде заговора. В общем, занимаются весьма сомнительной деятельностью.

— Вот именно.

— Я работаю на этих людей, — сказал Фред.

Такое неожиданное заявление не сразу дошло до Уолтона.

— Неужели ты одновременно работаешь на ВЫНАС, и на заговорщиков, замышляющих сорвать планы ВЫНАСа?

Фред самодовольно осклабился:

— Да, именно так, тютелька в тютельку. Для этого требуется поистине уникальная раздвоенность сознания. Как мне кажется, я сумел достичь такого состояния ума в самом лучшем виде.

— И давно это у тебя? — все еще не веря своим ушам, спросил Уолтон.

— С самого первого дня моего пребывания в ВЫНАСе. Упомянутая мною группа возникла гораздо раньше. Она всеми доступными средствами боролась против организации Бюро, но проиграла и теперь подрывает его деятельность изнутри, пытаясь сорвать все начинания до того, как вам удастся переловить самых умных из них и конфисковать их земельные владения, на что вы сейчас получили вполне законное право.

— Теперь, когда ты рассказал мне об этой группе, — сказал Уолтон, — можешь не сомневаться, что именно это я и сделаю в первую очередь. А затем распоряжусь, чтобы сотрудники службы безопасности проследили за деятельностью всех членов группы в течение нескольких последних лет и определили, на самом ли деле существует заговор, о котором ты говоришь. После этого я выгоню тебя из ВЫНАСа.

Фред покачал головой.

— Ты ничего этого не сделаешь, Рой. Не сможешь.

— Почему?

— Я знаю нечто такое, что сильно навредит тебе, если будет предано огласке. Нечто такое, из-за чего тебя самого с треском прогонят с высокой должности.

— Но не столь быстро, чтобы не успеть провести репрессий, о которых я тебе рассказал. Мой преемник продолжит работу по искоренению этой лиги новоявленных помещиков.

— Сильно сомневаюсь, — спокойно ответил Фред. — Очень сильно, ибо я сам намерен стать твоим преемником.

Глава 10

Уолтон похолодел от ужаса.

— О чем это ты? — едва выдавил он из себя.

Фред самодовольно скрестил руки на груди.

— Ты, наверное, догадываешься, что это я побывал у тебя в кабинете сегодня утром, пока там никого не было. Сделать это было проще простого: устанавливая замок, я ввел дополнительную цепь к электромагниту его блокировки, которая давала бы мне возможность разблокировать замок, когда это будет нужно. И вот сегодня мне это понадобилось. Я надеялся обнаружить что-нибудь такое, чем можно сразу же воспользоваться как рычагом, с помощью которого потом воздействовать на тебя. Но совершенно не рассчитывал на такую крупную удачу — крайне взрывоопасный материал, оказавшийся в портфеле, который тебя угораздило сунуть в сейф по левую руку от рабочего кресла.

— И где же он теперь?

Фред сразу же осклабился:

— В очень надежном месте, Рой. Даже не думай размахивать бластером и угрожать мне, не поможет. Я принял меры предосторожности.

— И…

— И ты прекрасно понимаешь, ничуть не хуже меня, что будет, если сыворотка бессмертия попадет в руки к первому же встречному-поперечному добренькому старичку с улицы, — усмехнулся Фред. — Ох какая славная будет паника! Ее последствия, а ажиотаж будет такой, что погибнут миллионы, на какое-то время решат проблему перенаселенности, над которой вы сейчас с таким отчаянием бьетесь. Но вот после… Куда вам девать, в какие еще регионы заткнуть излишки населения, чтобы выравнять населенность, когда каждый мужчина и каждая женщина на Земле будут жить вечно, да еще при этом непременно рожать таких же бессмертных деток?

— Мы пока еще не представляем последствий применения эликсира бессмертия в долговременной перспективе…

— Не тяни время. Ты отлично знаешь, это будет самый грандиозный переворот, какого мир еще не видел. — Фред на какое-то время задумался. — Формула Ламарра, — сказал затем он, — сейчас находится в руках людей, которые меня наняли.

— И теперь они со всем пылом и энтузиазмом, на который только способны, заняты тем, чтобы обеспечить себе бессмертие?

— Нет. Они не доверяют записям Ламарра и не воспользуются сами этой сывороткой, пока не испробуют ее на двух-трех миллиардах подопытных кроликов, двуногих, прямоходящих.

— Значит, они пока не намерены обнародовать химический состав сыворотки Ламарра, я правильно тебя понял? — удивился Уолтон.

— Они пока воздержатся, — сказал Фред. — В обмен на определенные уступки с твоей стороны они даже согласны вернуть тебе портфель Ламарра, так и не воспользовавшись его содержимым.

— Уступки? Какие именно?

— Ты не объявишь их частные землевладения территориями, открытыми для выравнивания, откажешься от должности исполняющего обязанности директора и будешь ходатайствовать перед Генеральной Ассамблеей о моем назначении на это место.

— Ты???

— А кто еще лучше всего подходит группе людей, интересы которой я представляю?

Уолтон откинулся назад, лицо его явно повеселело, хотя вряд ли у него было столь же весело на душе.

— Здорово придумано, Фред. Хотя и не без множества проколов. Во-первых, какие мне предоставят гарантии, что твои состоятельные друзья не оставят у себя копии записей Ламарра и не используют потом сыворотку как дубинку против всякого, с кем будут не согласны?

— Никаких, — признался Фред.

— Естественно. Более того, предположим, я не пойду на уступки и твои хозяева начнут раздавать чудодейственную сыворотку направо и налево всем подряд. Кому от этого будет хуже? Во всяком случае не мне. Я-то живу в жалкой однокомнатной конуре. А вот свободной раздачей сыворотки они заполнят мир миллиардами бездомных, которые и набросятся на столь тщательно оберегаемые ими поместья бесчисленными стаями голодных шакалов, не спрашивая, нравится это твоим покровителям или нет. И никакие заборы не остановят миллионные толпы голодных людей.

— Это тот риск, на который они идут вполне сознательно, — сказал Фред.

Уолтон торжествующе улыбнулся:

— Ты хочешь сказать, что они блефуют? Они понимают, что никогда не отважатся поделиться с остальным миром сывороткой Ламарра, однако считают, что сумеют убрать меня с политической арены и поставить на мое место тебя, их послушную марионетку, с помощью шумных угроз, которые должны меня запугать. Ладно. Я принимаю вызов.

— Ты хочешь сказать, что не пойдешь ни на какие уступки?

— Да, — решительно заявил Уолтон. — Я вовсе не собираюсь добровольно уходить в отставку до истечения срока моего временного директорства, а когда соберется Генеральная Ассамблея, выдвину свою кандидатуру на эту должность на весь установленный законом срок. И не сомневаюсь, что Ассамблея будет ко мне благосклонна.

— И при этом ты нисколько не боишься моих показаний против тебя? О твоей афере с ребенком Приора?

— Вздорный слух. Пропаганда. Я рассмеюсь тебе прямо в лицо.

— Когда речь пойдет о сыворотке, тебе будет не до смеха, Рой. Твое положение станет совершенно безвыходным.

— Не сомневаюсь, что и в этом случае успешно справлюсь с ситуацией, — твердо произнес Уолтон, после чего пересек комнату и нажал на кнопку вызова. Засветился видеоэкран, на нем появилось морщинистое лицо карлика-официанта.

— Сэр?

— Фалкс, будьте любезны, проводите к выходу этого джентльмена, пожалуйста. Он больше не хочет оставаться со мной.

— Сию минуту, мистер Уолтон.

— Прежде чем ты вышвырнешь меня отсюда, — сказал Фред, — позволь сказать еще кое-что.

— Валяй.

— Ты поступаешь очень глупо, хотя такие глупые поступки для тебя не в новинку, Рой. Я даю тебе неделю на окончательное решение. И не забывай, что это любезность с моей стороны. По истечении этого срока сыворотку запустят в производство.

— Мое решение окончательное, — все так же твердо проговорил Уолтон.

Створки двери зашли одна за другую, за ней показалась карликовая фигура Фалкса. Он подобострастно улыбнулся Уолтону, слегка поклонился Фреду, после чего сразу же обратился к нему:

— Не угодно ли пройти со мной, сэр? Пожалуйста.

Сцена эта очень напомнила Уолтону сон, когда ты официант, несущий тарелки к обеденному столу, а поднос с тарелками прилип к кончикам пальцев и никак не отрывается, или когда на торжественный прием в муниципалитете вдруг являешься совершенно голым, или, наконец, когда все глубже и глубже погружаешься, ныряя в море или реке, но никак не достаешь ногами дна.

В любом из таких снов кажется, будто нет выхода из положения, в котором ты очутился. Одной силе противостоит другая, а ты, похоже, обречен навечно остаться где-то между ними, не имея ни малейшей возможности выскользнуть из западни, в которую угодил.

В сердцах он снова включил настенный калейдоскоп, надеясь, что непрекращающийся вихрь цветовых узоров поможет успокоиться, прийти в себя. Однако уже через несколько секунд где-то между двумя темно-фиолетовыми завитками в его воображении всплыло насмешливое лицо младшего брата.

Он снова вызвал Фалкса.

Взгляд гнома был все таким же подобострастным.

— Закажите для меня турболет, — распорядился Уолтон. — Я буду ждать на западной стенке.

— Слушаюсь, сэр.

«У Фалкса, — с некоторой злостью отметил про себя Уолтон, — никогда нет никаких проблем. Этот маленький человечек нашел для себя жизненную нишу: жизнь его протекает среди роскоши и комфорта Бронзовой Палаты, где так несложно угождать запросам членов этого клуба для избранных. Ему никогда не нужно выбирать, не надо мучиться, принимая решения, которые так усложняют жизнь».

Да, да. Вот именно. Решение. Уолтон вдруг понял, что сейчас совершенно непроизвольно принял одно весьма специфическое решение — добиваться должности директора на вполне законной основе. Еще недавно он совсем не намеревался этого делать. Теперь же не оставалось ничего иного, как цепляться за занимаемую должность как можно дольше.

Он вышел на посадочную площадку. Там уже дожидался турболет.

— Каллин-Билдинг, — бросил он пилоту-роботу.

На душе у него было тоскливо.

Пульт интеркома в кабинете Уолтона расцветился огоньками, как рождественская елка. Горели все сигнальные лампочки, каждому из абонентов внутренней связи было невтерпеж переговорить непосредственно с самим директором. Уолтон переключил тумблер пульта на режим «прием», показывая всем жаждавшим с ним связаться, что вернулся в кабинет, и первым, чье изображение сформировалось на видеоэкране, оказался Ли Перси.

— Только что слушал речь, которую вы произнесли сегодня утром у входа в здание Бюро, — сказал он, улыбаясь. — Ее транслируют во всех выпусках последних известий, Рой. Прекрасная речь! Просто великолепная! Очень сомневаюсь, что нам удалось бы придумать что-нибудь лучшее.

— Очень приятно слышать, — ответил Уолтон. — Это была самая настоящая импровизация.

— Тогда еще лучше. Вы просто гений, полностью в этом уверен. Однако я хотел прежде всего сказать не об этом, а доложить, что мы завершили работу над телепрограммой, посвященной памяти директора Фиц-Моэма и готовы выпустить ее в эфир. Начало на всех каналах массовой информации ровно — ровно в 20.00… Без каких-либо перерывов в течение часа. Все получилось в самом лучшем виде. Просто отменно.

— В программу включили мою речь?

— А как же иначе, Рой. И, кроме того, тщательно отредактированное выступление. Таким образом, сегодня в эфир выходят две ваши речи.

— Пришлите копию моей речи, прежде чем она пойдет в эфир, — распорядился Уолтон. — Я хочу прочесть ее и утвердить текст, раз уж его предполагают вкладывать в мои уста.

— Естественно, Рой. Можете не беспокоиться.

— Я хочу прочесть выступление заблаговременно! — повысив голос, отчеканил Уолтон.

— Хорошо, хорошо. Я совсем не страдаю тугоухостью. Я тотчас же переправлю вам текст. Успокойтесь. Не годится вам, Рой, выходить из себя.

— Я не позволю доводить меня до такого состояния, — предупредил Уолтон, после чего прервал контакт с Ли Перси, а на экране мгновенно сформировалось изображение следующего подчиненного, домогавшегося его, одного из техников узла связи.

— В чем дело?

— Мы получили еще одно сообщение от Мак-Леода, сэр. Примерно полчаса назад, и с тех пор тщетно пытаемся с вами связаться.

— Я отсутствовал. Передайте мне текст сообщения.

Техник развернул лист бумаги.

— Вот что в нем говорится: «Сегодня ночью прибываем в Найроби, к утру будем в Нью-Йорке. Мак-Леод».

— Прекрасно. Передайте ему подтверждение получения и скажите, что я все утро буду свободен, чтобы встретиться с ним тотчас же по прибытии.

— Слушаюсь, сэр.

— А с Венеры никаких вестей?

Техник покачал головой:

— Ни звука. Нам вообще не удается выйти на связь с доктором Лэнгом.

Уолтон нахмурился. Его уже начинало беспокоить, не случилось ли чего с десантом переустроителей.

— Пожалуйста, ни в коем случае не прекращайте попыток связаться с ним, ясно? Организуйте круглосуточное дежурство у приемной аппаратуры. Не экономьте сверхурочные. Делайте все, что хотите, но свяжитесь, черт побери, с Лэнгом!

— С-слушаюсь, сэр. Какие еще будут указания?

— Никаких. Освободите канал связи.

Как только прервалась связь с двадцать третьим этажом, Уолтон выключил аудиовизуальный блок интеркома, оставив без внимания еще добрый десяток жаждавших с ним связаться, о чем свидетельствовала длинная вереница горящих лампочек на пульте — большинство абонентов интеркома не оставили надежды узреть своего начальника. Уолтон включил информационный канал телевизионной сети.

Как раз сейчас передавали выпуск новостей. Рой подрегулировал четкость изображения и увидел на экране себя, стоявшего у входа в Каллин-Билдинг и глядящего прямо в объектив телекамеры, а на заднем плане

— скрюченное тело в пальто. Мертвого гершелита.

Уолтон на экране говорил:

— …Человек этот сам напрашивался на неприятности. Деятельность Бюро Выравнивания полностью отвечает самым сокровенным чаяниям людей доброй воли на всем земном шаре. Гершель и его сторонники пытаются посеять смуту в умах и сердцах людей, ввергнуть мир в пучину беспорядков и хаоса. Я, естественно, не одобряю насилие в какой бы то ни было форме, однако служение целям ВЫНАСа — моя святая обязанность. Его противников я рассматриваю как людей недалеких, введенных в заблуждение вот такими доморощенными агитаторами.

Он улыбался в камеру, однако в улыбке было нечто холодное, непреклонное, и это немало удивило Уолтона, глядящего на телеэкран. «Боже мой, — подумал он. — Неужели так оно и есть на самом деле? Неужели я действительно стал таким жестоким и черствым?»

По-видимому, стал. Рой глядел на то, как величественно он развернулся и с гордым видом прошел в Каллин-Билдинг, цитадель ВЫНАСа. Во всей его манере поведения четко просматривалось испытываемое им чувство превосходства, сознание своего права распоряжаться судьбами миллионов людей.

А комментатор тем временем говорил:

— Произнеся эту прочувствованную речь, директор Уолтон направился в свой кабинет продолжать нести взваленное им на себя бремя. Вырывать жизнь из когтей смерти, нести людям радость, избавляя их от горестей — вот конечная цель всей деятельности ВЫНАСа, и вот тот человек, которому доверено достижение этой цели. Рой Уолтон, мы приветствуем вас!

На экране появился портрет директора Фиц-Моэма.

— Тем временем, — продолжал комментатор, — сегодня состоялась кремация предшественника Уолтона на посту директора Бюро, покойного Д. Ф. Фиц-Моэма. Полиция не оставляет попыток раскрыть террористическую группу, повинную в этом злодейском убийстве, и сообщает о весьма высокой вероятности успеха. Сегодня вечером по всем каналам будет транслироваться специальная программа, посвященная памяти этого великого человека. Спасибо тебе, доктор Фиц-Моэм. Покойся с миром!

Ощутив подкатывающийся к горлу комок, Уолтон выключил телеэкран. Невозможно было не восхищаться Ли Перси: глава пропагандистского аппарата Бюро знал толк в своем деле. Воспользовавшись совсем небольшой помощью со стороны Уолтона, экспромтом произнесшего речь перед входом в главное здание Бюро, Перси ухитрился урвать огромный кусок драгоценнейшего эфирного времени для популяризации ВЫНАСа. Как бы подтверждая древнюю как мир поговорку — нет худа без добра.

А пульт интеркома все еще продолжал светиться множеством огоньков. Казалось, он готов вот-вот взорваться, не выдержав нагрузки, которую ему приходилось терпеть, сдерживая натиск измочаленных длительным ожиданием, но все еще не потерявших надежды связаться с Уолтоном абонентов. Уолтон прикоснулся к красной кнопке в верхней части пульта, и на видеоэкране возникло лицо главы службы безопасности Селлорса.

— Селлорс докладывает, сэр. Мы все еще разыскиваем этого Ламарра. Пока нигде не удается его отыскать.

— Что?

— Мы проследили его до самого дома. Он вошел, все было вроде бы вполне нормально. А вот затем исчез, притом совершенно бесследно. Мы перетряхнули весь город — безрезультатно. Что делать, сэр?

Уолтон почувствовал, как у него задрожали пальцы.

— Объявите розыск по всем Аппалачам. Нет, что там Аппалачам — по всей стране! Разошлите повсюду приметы. У вас есть его фотография?

— Да, сэр.

— Покажите ее по всем телеканалам. Скажите, что найти этого человека жизненно необходимо для безопасности населения всего земного шара. Разыщите его, Селлорс.

— Попробуем, сэр.

— Никаких отговорок, Селлорс — вы обязаны его отыскать. Если не удастся этого сделать в ближайшие восемь часов, объявите розыск во всемирном масштабе. Он может оказаться где угодно, но ведь где-то он все-таки должен быть!

Уолтон отключил видеоканал и не стал подключать следующего абонента. Вместо этого он велел секретарше:

— Дайте, пожалуйста, указание всем, кто еще пытается пробиться непосредственно ко мне, обращаться по своим делам к моему заместителю Эглину. Если же они станут возражать, передайте, чтобы обращались ко мне в письменном виде, а полученные таким образом материалы препровождайте ко мне. Сейчас я просто не в состоянии переговорить со всеми желающими. — Задумавшись на мгновение, он добавил: — И соедините меня с Эглином, прежде чем переадресуете к нему все вызовы.

Лицо Эглина появилось на видеоэкране особой связи между кабинетами двух главных должностных лиц Бюро. Оно было насупленным и усталым.

— Работа прямо-таки адская, — тяжело вздохнув, признался Эглин.

— Мне ничуть не легче, — ответил ему Уолтон. — У меня на проводе зависла уйма вызовов, я вынужден их все перебросить к вам. Вы сами тоже не стесняйтесь и постарайтесь большую часть взвалить на своих подчиненных. Это единственный способ не сойти с ума в этом всеобщем бедламе.

— Спасибо. Спасибо за то бремя, что вы переложили на мои плечи, Рой. Единственное, чего мне не хватало, так это еще вызовов.

— Ничего не поделаешь. Кого вы подобрали на свое место руководителя службы внешнего наблюдения? — спросил Уолтон.

— Лассена. Я направил вам его досье несколько часов назад.

— Мне пока не удалось его прочесть. Он уже заступил на эту должность?

— Разумеется. Сразу же, как только сам я перебрался в этот кабинет, — ответил Эглин. — Что еще…

— Ничего. Порядок.

Он отключил спецвидеоканал и вызвал Лассена.

Лассен был еще совсем молодым человеком с мальчишеским лицом и выцветшим ежиком на голове. Держался он уверенно и независимо.

— Послушайте-ка, Лассен, — сказал Уолтон, — мне нужно, чтобы вы провернули для меня кое-что. Распорядитесь, чтобы кто-нибудь из ваших людей составил перечень ста наибольших земельных владений, которых еще не коснулось выравнивание. Мне нужны фамилии владельцев, расположение участков, их площадь, краткая характеристика. Задача ясна?

— Да, сэр. Когда вам предоставить перечень, мистер Уолтон?

— Немедленно. Но я против неряшливости в подобной работе. Это очень важно. Можно даже сказать — архиважно.

Лассен понимающе кивнул. Уолтон улыбнулся ему на прощание — парень, судя по всему, отличался недюжинным самообладанием — и выключил канал связи.

Только теперь он понял, что за последние минут двадцать провел безо всякого перерыва около полудюжины разговоров, притом на самых высоких тонах. Сердце бешено колотилось, а кончики пальцев на ногах почти онемели.

Положив в рот таблетку бензолуретрина, Рой решил продолжать работать и дальше в таком же темпе, без перерыва на отдых. Действовать нужно было быстро, особенно теперь, когда механизм Бюро стал наращивать обороты. Назавтра ожидалось прибытие Мак-Леода, который сообщит о результатах первой экспедиции звездолета, способного развивать скорость, превышающую скорость света. Ламарра пока не нашли. Развязаны руки у Фреда в его пособничестве заговору крупных землевладельцев. Все это говорило о том, что несколько следующих дней Рою придется провести на диете, состоящей большей частью из транквилизаторов.

Открыв приемный бункер внутренней почты, он извлек весьма объемистый ворох бумаг. Среди них было и пухлое личное дело Лассена. Уолтон завизировал его и, не читая, швырнул в бункер для бумаг, переправляемых в архив. Придется полагаться на суждение Эглина. Лассен произвел впечатление достаточно компетентного работника.

За досье Лассена оказался сценарий специальной телепрограммы, посвященной памяти Фиц-Моэма. Уолтон откинулся на спинку кресла и стал бегло его просматривать.

В основном программа состояла из обычных в таком случае цветастых восхвалений. Перед его глазами прошли чередой основные этапы жизни и великий свершений Фиц-Моэма, эту часть сценария он практически пропустил, задержав внимание там, где на экране должен появиться исполняющий обязанности директора Бюро Рой Уолтон.

С этим разделом программы он ознакомился куда с большим пристрастием. Ему было далеко не все равно, какие слова вложил в его уста Перси.

Глава 11

Эта же речь вечером шла гладко, как по маслу… Если бы только не одна деталь.

Программу, посвященную памяти директора Фиц-Моэма, Уолтон смотрел дома, удобно расположившись на диване из упругого пенопласта с бокалом в одной руке и текстом составленного Перси сценария в другой. Цветопередача огромного телеэкрана, занимавшего почти половину стены, была настолько естественной, что сам экран казался скорее окном в наполненный яркими красками и непрестанным движением внешний мир.

Политическая и общественная карьера Фиц-Моэма была прослежена обстоятельно и с огромной помпой и сопровождалась неумолкающим громом фанфар, показом десятков трогательных сцен из его жизни и насыщенным цветастыми оборотами текстом, который диктор за кадром произносил с надрывом, ни на секунду не ослабевающим. Перси был мастером. Время от времени кадры хроники перемежались цитатами из ставшей классической книги Фиц-Моэма «Свободное пространство и благоразумие». В ткань повествования естественно вплетались высокопарные речи тех или иных знаменитых политических деятелей, занимавших высшие правительственные должности. Патетическую речь произнес плут и ханжа Сэймур Лэнсон, президент Соединенных Штатов. Номинально первое лицо в государстве, он был подлинным художником лишь в одном — в искусстве толкать речи. Уолтон завороженно слушал его трескотню. Да, в своей сфере Ли Перси — непревзойденный гений. Чего-чего, а этого никак нельзя отрицать.

Наконец, почти уже в самом конце часовой программы, диктор объявил:

— Деятельность Бюро продолжается, хотя и погиб от рук наемного убийцы его благородный создатель. Директор Фиц-Моэм наметил себе в преемники совсем еще молодого человека, усвоившего идеалы ВЫНАСа. Мы не сомневаемся в том, что Рой Уолтон продолжит осуществление благородной задачи, начатое Фиц-Моэмом.

Во второй раз за сегодняшний день Уолтон узрел на видеоэкране свое собственное лицо. Мельком глянул на текст, который держал в руках, и снова поднял глаза на экран. Специалисты из команды Перси проделали поистине изумительную работу. Уолтон на экране выглядел настолько реальным, что настоящий Уолтон, развалившийся на диване в своей квартире, почти поверил, что это он в самом деле сейчас произносит речь, хотя и доподлинно знал, что она состряпана из отдельных разрозненных кадров и нескольких вырванных из контекста фонем с характерным для него звучанием.

Речь была совершенно невинной и простодушной. Застенчивым голосом он выразил благоговение, которое питает к покойному директору, надежду, что ему удастся заполнить пустоту, которая образовалась в связи с безвременной кончиной Фиц-Моэма, понимание священных задач, стоящих перед ВЫНАСом, и желание оправдать высокое доверие, которое ему оказывается на столь высокой должности. Продолжая слушать вполуха, Уолтон снова заглянул в текст сценария. И ужаснулся, не найдя в тексте сценария тех слов, что вдруг зазвучали с экрана. Он не помнил, чтобы такие строки попадались ему на глаза при первом чтении, и теперь тоже никак не мог отыскать их в том тексте сценария, который был у него перед глазами.

— Сегодня утром, — продолжал вещать с экрана псевдо-Уолтон, — мы приняли сигналы из космоса! С борта сверхсветового космического корабля, отправленного для обследования соседних с нами звездных систем чуть больше года назад. Сообщение об этой экспедиции не было обнародовано до сих пор по вполне понятным соображениям безопасности. И вот теперь, сегодня вечером, я счастлив поделиться с вами огромной радостью, которую я испытываю при мысли о том, что человечество наконец-то достигло далеких звезд… Там нас ждет совершенно новый мир, пышущая жизнью, богатая плодородными почвами планета, пригодная хоть завтра для освоения отважными поселенцами!

В ужасе Уолтон уставился на экран. Его видеодвойник снова вернулся к загодя подготовленному тексту, но Рой уже не мог его слушать.

Мысли его были всецело поглощены совершенно неслыханным своеволием со стороны Перси. Разгласить столь тщательно охраняемую тайну, не согласовав с ним, Роем Уолтоном, временно исполняющим обязанности директора Бюро! В состоянии тупого транса Уолтон досмотрел программу до конца. Теперь его интересовало только одно: какой будет реакция общественности, как только до них дойдет во всей полноте значение только что услышанной новости.

Проснулся Уолтон в шесть утра, разбуженный мелодичным звоном телефона. Испытывая крайнее раздражение, он резким движением утопил в панель клавишу «Прием» и тут же отключил передающую камеру видеоустановки в своей квартире, чтобы его собеседнику не видел сонного, помятого лица.

— Это Уолтон, — сердито бросил он в микрофон. — В чем дело?

На экране сформировалось изображение покрытого густым загаром лица мужчины лет сорока пяти — сорока восьми, коренастого, с коротко подстриженными волосами.

— Извините меня, шеф, что вытащил вас из постели в такую рань. С вами говорит Мак-Леод.

Уолтон мгновенно стряхнул с себя последние остатки сна.

— Мак-Леод? Откуда вы говорите?

— Из Лонг-Айленда. Всего мгновением раньше вошел в здание аэропорта. Всю ночь летел после посадки в Найроби.

— Надеюсь, посадка оказалась благополучной?

— Как нельзя лучше. Корабль на удивление послушен. Мак-Леод обеспокоенно нахмурился. — Мне тут принесли утренний телефакс, пока я завтракал. И мне ничего не оставалось другого, как прочесть речь, которую вы произнесли вчера вечером.

— Вот как… Я…

— Ваша речь буквально потрясла меня, — спокойно продолжал Мак-Леод. — Только вот не кажется ли вам, что вы несколько поторопились поделиться известием о моем полете? Я имею в виду…

— Да, в самом деле, это было преждевременно, — ответил Уолтон. — Кто-то из моего персонала вставил этот фрагмент в мою речь, не известив меня об этом. Он за это понесет самое строгое наказание.

На суровом лице Мак-Леода появилось выражение искреннего изумления.

— Но ведь я слышал об этом из ваших собственных уст! Как же можно порицать за такое кого-либо из подчиненных?

— Наука, способная послать звездолет в путешествие к Проциону, длящееся всего лишь год, включая время, необходимое и на обратную дорогу,

— философски заметил Уолтон, — способна также и на подделку произносимых по телевидению речей. Но, как мне кажется, нам удастся без особых хлопот смягчить ситуацию, которая может возникнуть из-за преждевременного разглашения сведений о вашем полете.

— А вот я вовсе не уверен в этом, — возразил Мак-Леод. — Видите ли, такая планета в самом деле существует, все верно. Однако, случилось так, что она принадлежит разумным существам, живущим на соседней с нею планете, которые совсем не обрадуются, если земляне бесцеремонно вторгнутся в их систему, чтобы колонизовать одну из планет!

Каким-то образом Уолтону удалось сохранить самообладание, услышав столь неожиданно обрушившуюся на него ошеломляющую новость.

— Вы установили контакт с этими существами? — спросил он.

Мак-Леод кивнул:

— Они располагают устройствами автоматического перевода с незнакомых им языков. Да, мы встречались с ними.

— Кажется, неприятностей теперь не оберешься, — сказал Рой. — Наверное, мне придется расстаться с работой.

— О чем это вы?

— Да так, просто рассуждаю вслух, — заметил Уолтон. — Заканчивайте завтракать и постарайтесь быть у меня в кабинете к девяти часам утра. Вот тогда-то и обговорим все это как можно обстоятельнее.

К тому времени когда Уолтон добрался до Каллин-Билдинга, он уже полностью пришел в себя после неожиданной утренней встряски.

Первым делом он прочел утренний телефакс и прослушал информационный бюллетень. Все средства массовой информации старались перекричать друг друга, пытаясь изложить суть речи, произнесенной Уолтоном накануне. Некоторые особо смелые информационные агентства даже отважились напечатать краткое изложение речи, выпотрошив ее, разумеется, до такой степени, чтобы угодить весьма многочисленной доле публики, которой удобнее всего читать, одновременно шевеля при этом губами. Одна из телефаксимильных сводок, в наибольшей степени откровенно враждебная по отношению в ВЫНАСу и составленная компанией «Ситизен», с огромным восторгом так и обыгрывала содержание речи Уолтона, особенно налегая в комментариях редакции на «завесу секретности», которой окутана деятельность ВЫНАСа.

Уолтон дважды перечел комментарий редакции агентства «Ситизен», смакуя стоившую кропотливейшего труда простоту выражений, к которым прибегала редакция. Затем аккуратно подколол разрозненные листы информационных бюллетеней и отправил в приемный лоток внутренней пневмопочты, связывавший его кабинет непосредственно с отделом по связям с общественностью, пометив надписью: «Ли Перси — обратить особое внимание!»

— Вас дожидается мистер Мак-Леод, — уведомила его секретарша. — Он утверждает, что вы назначили ему свидание.

— Пропустите его, — распорядился Уолтон. — А также велите подняться сюда мистеру Перси.

Не тратя попусту время на ожидание Мак-Леода, он быстро пролистал остальные факсимильные бюллетени. В некоторых их них ВЫНАС восхваляли за инициативу в открытии новых планет, пригодных для освоения; в других на его голову сыпались проклятия за столь продолжительное утаивание от общественности проекта разработки сверхсветового привода. Уолтон сложил бумаги в аккуратную стопку на краю своего письменного стола.

Хмурым ранним утром Рой уныло думал о том, что его вынудят уйти в отставку. Теперь же, насколько он понял, есть возможность безмерно укрепить свое положение. Нужно только направить бурный поток событий в нужное русло.

На контрольном видеоэкране появилась плотная фигура Мак-Леода. Уолтон сразу же разблокировал входную дверь кабинета.

— Сэр, я и есть Мак-Леод.

— Разумеется. Пожалуйста, присаживайтесь.

Мак-Леод держался строго официально, с характерной для уроженца Британских островов чопорностью. «Судя по всему, — с тревогой отметил про себя Уолтон, — он тоже сильно нервничает, но подступиться к нему сквозь панцирь внешней замкнутости будет весьма нелегко».

— Похоже, — заметил Уолтон, — мы тут в самом деле заварили неприятную кашу. Но, с другой стороны, на что мы годимся, если не в состоянии расхлебать какую угодно кашу? Разве не так?

— Если это необходимо, сэр. Но я никак не могу избавиться от ощущения, что можно было без труда избежать всех этих неприятностей.

— Нет, Мак-Леод, вы заблуждаетесь. Если бы была хоть малейшая возможность избежать этих неприятностей, мы их наверняка избежали бы. Горькая правда заключается в том, что какому-то идиоту из нашего отдела связей с общественностью удалось получить доступ к радиограммам, направляемым лично мне по строго конфиденциальным каналам, и узнать, что вы возвращаетесь. Этого никак нельзя было предвидеть, а теперь этого уже не опровергнуть. Это случилось, несмотря на все принимаемые нами меры предосторожности против утечки информации.

— В приемную прибыл мистер Перси, — объявила по интеркому секретарша.

На экране возникла угловатая фигура Ли Перси. Уолтон велел ему пройти в кабинет.

Перси был очень напуган. Можно даже было сказать, что он испытывает самый настоящий, неподдельный ужас. В руке он держал сложенный вдвое лист бумаги.

— Доброе утро, сэр.

— Доброе утро, Ли, — от внимания Уолтона не ускользнуло, что несколько фамильярное обращение «Рой» уступило место строго официальному «сэр». — Вы получили подшивку, которую я вам переслал?

— Да, сэр, — уныло ответил Ли Перси.

— Ли, это Лесли Мак-Леод, руководитель увенчавшегося полным успехом проекта по созданию сверхсветового привода. Полковник Мак-Леод, я хочу, чтобы вы поближе познакомились с Ли Перси. Это он задумал и успешно осуществил операцию по разглашению вчера вечером одной из самых наших строго охранявшихся тайн.

Перси не сумел унять нервную дрожь. Он сделал несколько шагов вперед и положил сложенный лист бумаги на письменный стол Уолтона.

— В-вчера в-вечером я д-допустил грубую ошибку, — заикаясь, произнес он. — Мне и-не с-следовало д-давать добро на обнародование этой новости.

— Это и ежу понятно, что не следовало! — воскликнул Уолтон, стараясь тем не менее избегать даже намека на грубость в своем тоне. — Этим вы поставили нас в весьма опасное положение, Ли. Дело в том, что найденную планету как не принадлежащую нам мы не можем объявить свободной для колонизации, несмотря на весь энтузиазм, с которым псевдо-я объявил об этом вчера вечером. И у вас должно быть достаточно ума, чтобы понять: уже невозможно взять назад и опровергнуть обнародованное сообщение.

— Планета не может нам принадлежать? Но ведь…

— Согласно сведениям, которыми располагает полковник Мак-Леод, — пояснил Уолтон, — эта планета является собственностью разумных существ, которые обитают на соседней с нею планете и которые не станут равнодушно взирать, как орды землян ринутся в их систему. Сами-то мы разве сидели бы сложа руки при виде инопланетян, пытающихся обосноваться на Марсе?

— Сэр, на этом листе бумаги… — сдавленным голосом произнес Перси. — Это… это…

Уолтон развернул лист. Он оказался заявлением Перси об отставке. Рой дважды внимательно прочел заявление, улыбнулся и отложил в сторону. Вот теперь самое время проявить великодушие.

— Отставка не принимается, — сказал он. — Вы нам еще нужны, Ли. Я распоряжусь о снижении вашего жалования на десять процентов, начиная со вчерашнего дня, сроком на одну неделю, но иных наказаний не последует.

— Благодарю вас, сэр.

«Он низкопоклонствует передо мной», — удивленно подумал Уолтон. Вслух же сказал:

— Только больше никаких подобных фокусов, не то я не только вас уволю, но в таких черных красках распишу вашу так называемую деятельность на поприще начальника отдела, что вы не сможете найти приличной работы нигде между Землей и Проционом. Понятно?

— Да, сэр.

— Ладно, возвращайтесь к себе в кабинет и принимайтесь за работу. И никаких рекламных заявлений о сверхсветовом приводе, пока я лично не дам «добро» на это. Нет, вот что нужно немедленно провернуть. Подготовьте экстренный выпуск как бы в развитие того, что был передан вчера. Устройте дымовую завесу, то есть напустите как можно больше дыма. Состряпайте туманное, многословное и напыщенное заявление о покорении космического пространства, настолько запутанное, чтобы после него никто уже не смог вспомнить о том, что вчера сболтнул я. И ни в коем случае не пророните даже намека о малейшей возможности колонизации чего бы то ни было в ближайшем будущем.

— Я все понял, сэр, — чуть улыбнувшись, произнес Перси.

— Сомневаюсь, — резко бросил Уолтон. — Когда подготовите выступление, забросьте его сюда на утверждение. И да поможет вам небо в том случае, если вы отступите хотя бы на запятую от текста, который я проверю!

Перси попятился к выходу из кабинета.

— Почему вы это сделали? — спросил сбитый с толку Мак-Леод.

— Вы имеете в виду, почему я позволил ему столь легко отделаться?

Мак-Леод кивнул.

— На военной службе, — сказал он, — за такое расстреливают.

— Но у нас же не армия, — заметил Уолтон. — И если человек повел себя вчера как самый настоящий идиот, это еще не причина, чтобы предать его Счастливому Сну. Кроме того, он знает толк в своем ремесле. Я не могу позволить себе лишиться столь виртуозного краснобая.

— Неужели так мало специалистов по связям с общественностью?

— Конечно, нет. Но он — очень неплохой профессионал, и плохо будет, если он перейдет на сторону наших противников. За то, что я для него сейчас сделал, он будет по гроб мне благодарен. А вот если бы я его уволил, то еще до конца недели за его подписью в «Ситизене» появилось бы не меньше полудюжины статей, разоблачающих деятельность ВЫНАСа. И нас бы втоптали в грязь.

Мак-Леод понимающе улыбнулся:

— Вы неплохо справляетесь со своей работой, мистер Уолтон.

— Приходится, — скромно согласился Уолтон. — Директору ВЫНАСа как раз и платят за то, что он творит два-три чуда каждый час. Через какое-то время привыкаешь к такому ритму. Расскажите-ка лучше об инопланетянах, полковник Мак-Леод.

Мак-Леод рывком поднял портфель на письменный стол Уолтона и открыл магнитный замок. Затем протянул Уолтону пухлую пачку глянцевых цветных фотографий.

— На первых десяти — пейзажи планеты, — пояснил Мак-Леод. — Это Процион-VIII — восьмая планета из шестнадцати, хотя пару-другую планет помельче можно и пропустить. Десять из них — гиганты с атмосферой из метана. На них не имело никакого смысла высаживаться. Две планеты — состоящие из аммиака сверхгиганты, это еще хуже. Три небольшие планеты вообще не имеют какой-либо стоящей доброго слова атмосферы, природные условия на их поверхности примерно такие же, как на Меркурии. Последнюю из этих шестнадцати планет мы назвали Новой Землей. Пожалуйста, взгляните на это фото, сэр.

На протянутых Уолтону фотографиях были запечатлены холмы, покрытые буйно разросшимися кустарниками, стремительные реки, прелестная картина восхода солнца. На нескольких снимках красовались представители местной фауны: удивительно тощая четырехрукая обезьянка, шестиногое собакоподобное существо, какая-то зубастая птица.

— Высшие формы жизни представлены существами с тремя парами конечностей, — заметил Уолтон. — Но насколько пригодна эта планета для людей? Изображенная на фотографиях трава — голубая, да и вода имеет весьма своеобразный оттенок. Какие проверки вы производили?

— Все дело в освещении, сэр. Процион — двойная звезда. Когда в небе над планетой поднимается хилый напарник главной звезды, свет от него проделывает самые неожиданные фокусы с камерой. И хотя трава и кажется голубой, в основе жизненного цикла на этой планете лежит фотосинтез с участием хлорофилла. И вода не что иное, как аш-два-о, даже несмотря на ее пурпурный оттенок.

— А каков состав атмосферы? — спросил Уолтон.

— Мы дышали тем воздухом целую неделю и не испытывали при этом никаких затруднений. Атмосфера планеты прямо-таки насыщена кислородом — его в ней двадцать четыре процента. Это вызывает легкое головокружение, но только первое время, необходимое, я бы сказал, для привыкания.

— Вы подготовили полный отчет об исследовании этой планеты, я не ошибаюсь?

— Разумеется. Вот он. — Мак-Леод снова потянулся к портфелю.

— Пока отложим его рассмотрение, — сказал Уолтон. — Мне хочется просмотреть остальные фотоснимки.

Он стал быстро перекладывать одну фотографию за другой, пока не наткнулся на снимок, запечатлевший какое-то странное, напоминавшее чурбан четырехрукое существо ярко-зеленого цвета. Его массивная голова без какого-либо намека на шею была заключена в некое подобие маски для дыхания, изготовленной из прозрачного материала. Из-под маски прямо в объектив глядели три холодных оценивающих глаза.

— А это кто?

— Это, — Мак-Леод попытался добродушно улыбнуться, — и есть дирнианин. Его соплеменники обитают на Проционе-IX, состоящем из аммиака гиганте. Они-то и есть те инопланетяне, которые не хотят нашего с вами соседства.

Глава 12

Уолтон присмотрелся к инопланетянину, в глазах которого явно светился разум… Да, разум, понимание и, пожалуй, в некотором роде даже сочувствие.

Он тяжело вздохнул. Вот так всегда. Всегда обязательно в последнюю минуту появится какая-нибудь досадная помеха. Ничем не омраченное счастье бывает разве что в сказках для детей.

— Полковник Мак-Леод, сколько времени потребуется вашему звездолету, чтобы вернуться в систему Проциона? — задумчиво спросил Уолтон.

Мак-Леод несколько замешкался с ответом.

— Очень мало, сэр. Ну, может быть, дня два-три. А зачем?

— Спросил просто так, из свойственного мне любопытства. Расскажите о ваших контактах с этими… как их там… дирнианами.

— Они совершили посадку на Новой Земле, сэр, примерно через неделю после нас. Их было шестеро, при них оказалось устройство для перевода. Они представились нам и спросили, кто мы такие. Мы честно рассказали всю правду. Они ответили, что система Проциона принадлежит им и они никому не позволят в нее вторгаться.

— Они проявляли враждебность? — поинтересовался Уолтон.

— Никоим образом. Они отнеслись к нам чисто по-деловому. Мы сунулись без спросу на их территорию, а они вежливо попросили нас убраться восвояси. Дирниане вели себя очень спокойно, не выказывая какого-либо гнева.

— Хорошо, — кивнул Уолтон. — А теперь слушайте меня внимательно. Как, по-вашему, вы могли бы вернуться в систему Проциона… ну, скажем, в качестве посланника Земли? И привезти сюда одного из дирниан для участия в переговорах и всякого такого прочего?

— Наверное, — нерешительно произнес Мак-Леод. — Если это так уж необходимо.

— Скорее всего, именно так. Вы ведь ничего не нашли ни в одной из других ближайших к Земле звездных систем?

— Нет.

— Тогда нам остается надеяться только на Процион-VIII. Скажите своим людям, что мы предлагаем удвоенное жалование за этот рейс. И совершите его как можно быстрее.

— Путешествие в гиперпространстве совершается практически мгновенно,

— пояснил Мак-Леод. — Большая часть времени уходит на перелеты с одной планеты на другую, когда мы используем традиционные средства перемещения в космосе.

— Тогда возвращайтесь в Найроби и стартуйте, как только будете готовы. Ни на секунду не забывайте, что вы должны срочно доставить сюда одного из инопланетян для переговоров.

— Постараюсь сделать все, что в моих силах, — заверил Мак-Леод.

Глядя на пустое кресло, в котором только что сидел Мак-Леод, Уолтон попытался представить на его месте зеленого дирнианина, пялящего на него свои три глаза.

Он чувствовал себя так, словно пытался жонглировать десятью предметами одновременно. Деятельность ВЫНАСа разворачивалась на стольких направлениях, что от их множества и разнообразия кружилась голова. А проблем, возникающих перед директором, с каждым часом становилось все больше, и, соответственно, множилось и число решений, которые нужно было принимать.

Вот и в эту конкретную минуту безотлагательных вопросов было куда больше, чем времени для их рассмотрения и принятия оптимального решения по каждому из них. Уолтон сообразил, что совершает ту же ошибку, что и Фиц-Моэм, сосредоточивая в своих руках значительную часть дел. И случись с ним что-нибудь вот сейчас, почти вся работа Бюро оказалась бы полностью парализована и быстро восстановить его нормальную деятельность не удалось бы.

Рой решил завести журнал и ежедневно заносить в него полный и беспристрастный отчет о каждом шаге, который ему приходится предпринимать, чтобы решить тот или иной вопрос. И делать это, оставаясь честным даже перед самим собой. А поэтому и начинать записи следует со своего чисто личного конфликта с Фредом и теми силами, интересы которых представляет его брат, не забыв при этом злополучный эпизод с сывороткой Ламарра и включив подробнейшее описание тех сложностей, с которыми пришлось столкнуться при осуществлении двух вспомогательных проектов — освоения Новой Земли и переустройства Венеры группой Лэнга.

И вот тут-то Уолтона осенила одна блестящая идея. Включив диктофон, он записал на пленку четкое, строго конфиденциальное распоряжение младшему администратору Эглину немедленно снарядить экспедицию на Венеру, чтобы связаться с группой Лэнга и выяснить, что там стряслось. Десант переустроителей запаздывает с отчетом вот уже почти на две недели. Нужно срочно что-то предпринимать.

Снова мелодично зазвенел интерком, и Уолтон включил видеоэкран. Вызывал его Селлорс, и судя по выражению его лица, по ужасу, затаившемуся в его глазах, Уолтон понял, что стряслось нечто такое, о чем лучше бы даже и не думать.

— В чем дело, Селлорс? Есть надежда, что отыщется Ламарр?

— Ничем пока не могу вас обрадовать, сэр, — с жалким видом признался глава службы безопасности. — Скорее, даже наоборот. Обнаружилось нечто серьезное, мистер Уолтон. Я бы даже сказал, такое, серьезности чего мы даже не можем в полной мере осмыслить.

Уолтон был уже готов услышать что угодно — даже, пожалуй, объявление о наступающем сию минуту конце света.

— Что ж, выкладывайте, — сгорая от нетерпения, отрывисто бросил он в микрофон.

Селлорс, казалось, в полном смысле этого слова сгорал со стыда.

— Один из техников-связистов, — начал он нерешительно, — производил профилактическую проверку состояния информационных цепей внутри здания, мистер Уолтон. Он обнаружил магистральную линию, не предусмотренную первоначальным проектом и не отмеченную на схемах, которыми пользуются эксплуатационники. Исходя из этого он пришел к выводу, что линия смонтирована недавно.

— Ну и что?

— Это линия для тайного подслушивания, и заканчивается она в вашем кабинете, сэр. — Все это Селлорс выпалил на одном дыхании. — Все, о чем вы говорили сегодня утром, становилось известно тому, кто шпионит за вами.

Уолтон вцепился пальцами в подлокотники кресла.

— Значит, ваш отдел оказался настолько слеп, что проворонил установку подслушивающей аппаратуры в моем кабинете? — требовательно спросил он. — А куда уходит эта непредусмотренная проектом линия? Ее уже обрезали?

— Ее обрезали сразу же, как обнаружили, сэр. Она шла в мужской туалет на двадцать шестом этаже.

— И сколько времени она действовала?

— Самое большее — со вчерашнего вечера, сэр. Все связисты все в один голос уверяют меня, что вчера во второй половине дня ее еще не было, поскольку как раз тогда они проводили генеральную проверку и этой линии не заметили.

Уолтон застонал. Невелико утешение знать, что до вчерашнего вечера все его переговоры с подчиненными оставались служебной тайной. Если его сегодняшний разговор с Мак-Леодом стал известен его противникам, то крупных неприятностей можно ожидать уже с минуты на минуту.

— Ладно, Селлорс. В этом, пожалуй, нет вашей вины, но в будущем держите ухо востро. И велите связистам теперь проверять всю аппаратуру связи у меня в кабинете ежедневно, два раза в день в 9.00 и в 13.00.

— Слушаюсь, сэр. — Даже на экране было заметно то огромное облегчение, которое сейчас испытывал Селлорс.

— И начните допрашивать техников-связистов. Выясните, кто отвечает за монтаж этой шпионской линии, и предъявите ему обвинение в нарушении правил по соблюдению секретности связи внутри здания ВЫНАСа. И обязательно разыщите Ламарра!

— Сделаю все от меня зависящее, мистер Уолтон.

Как только экран интеркома погас, Уолтон сделал пометку в своей записной книжке: тщательно проверить Селлорса.

Глава службы безопасности не помешал убийце Фиц-Моэма проникнуть в директорский кабинет, не воспрепятствовал тому, что в прежний кабинет Уолтона буквально вломился Приор, позволил Фреду под видом слесаря добраться до материалов личного архива Уолтона, оказался настолько слеп, что не заметил, как Ли Перси подглядел содержание строго конфиденциальной радиограммы в адрес Уолтона, да еще прохлопал, как какой-то до сих пор неизвестный техник установил подслушивающую аппаратуру в помещении, которому по своему назначению положено быть святая святых всей организации — в служебном кабинете самого директора Бюро.

Никакой руководитель службы безопасности не смог бы проявить такой некомпетентности и такой вопиющей безответственности. Это могло быть только частью тщательно подготовленной кампании, направленной откуда-то извне.

Он связался по интеркому с Эглином.

— Олаф, вы получили мое распоряжение об организации спасательной экспедиции на Венеру?

— Всего лишь пару минут назад. Велел специалистам подготовить ее к сегодняшнему вечеру.

— Бросьте все остальные дела к чертям собачьим и высылайте корабль прямо сейчас. Мне обязательно нужно знать, что там стряслось с Лэнгом и его командой, и знать мне это надо как можно скорее. Если работы экспедиции Лэнга не увенчаются успехом, или, по крайней мере, не будет экспериментально подтверждено, что на Венере можно создать условия, пригодные для проживания на ней человека, в ближайшие несколько дней нам отовсюду, куда только ни кинь взгляд, будут грозить самые крупные неприятности.

— Почему? Что стряслось в самую последнюю минуту?

— Увидите сами. Следите за телефаксимильными бюллетенями. Бьюсь об заклад, что окажется очень интересным уже следующий выпуск «Ситизена».

Так оно и случилось.

Глянцевые листы двенадцатичасового выпуска «Ситизена» повыпадали из телефаксных аппаратов в приемные бункеры в миллионах квартир и служебных кабинетов в нью-йоркском мегаполисе, но ни на один из них никто не набрасывался с такой жадностью, с какой вцепился в свой экземпляр директор Уолтон. Он добрых десять минут дежурил у бункера своего телефаксного аппарата, нетерпеливо дожидаясь появления очередного бюллетеня.

И дождался.

Заголовок во всю ширину листа гласил:

ИСЧАДИЯ КОСМОСА СВОДЯТ НА НЕТ ГРОМАДЬЕ ПЛАНОВ ВЫНАСА.

Еще более замысловатым и цветастым был подзаголовок, напечатанный шрифтом чуть помельче:

Зеленые уроды затыкают пятками рот говорливому директору Уолтону.

Он мрачно ухмыльнулся и перешел непосредственно к сообщению, изложенному в самых лучших традициях бульварной журналистики:

«Други-человеки, нас опять, в какой уже раз, обвели вокруг пальца. Редакция «Ситизена» со всей определенностью сегодня утром выяснила, что тот огромный подарок всем нам, которым поманил нас, как фокусник извлеченным из своей шляпы кроликом, временно исполняющий обязанности директора ВЫНАСа Рой Уолтон, лопнул, словно мыльный пузырь.

Редакция выяснила также, что соответствует истине совершенно секретная информация о прекрасной планете, доступной всякому желающему на ней поселиться. Все говорит о том, что она по всем параметрам не отличается от Земли, и даже еще лучше нее, так как изобилует и деревьями, и цветами (вы, надеемся, еще не забыли, что это такое). Наш информатор утверждает, что воздух ее прекрасен и чист. В общем, планета что надо!

Но то, чего Уолтон вчера вечером не знал, сегодня вдребезги разбило хрустальный дворец счастья, который он возвел в ваших умах вчера. Как оказалось, обитатели планеты по соседству совсем не в восторге от того, что какие-то там неряшливые, выжившие из ума земляне станут вытаптывать столь милые их взглядам и богатые сочными травами луга, и поэтому не видать нам, как своих ушей, обещанной директором Уолтоном Новой Земли. А завравшийся директор загнан в угол и вот-вот выбросит белый флаг в знак своего поражения.

Ждите новой порции секретной информации в следующих выпусках. И не забудьте перевернуть страницу, где вы можете ознакомиться с комментарием редакции по данному вопросу и узнать еще больше».

Теперь стало уже совершенно очевидно, отметил про себя Уолтон, что подслушанное с помощью установленной вчера в его кабинете аппаратуры переправляется непосредственно на редакционный стол «Ситизена». Сотрудники этой редакции взяли за основу его утренний разговор с Мак-Леодом и, тщательно обработав его, подали в той непринужденной, вроде бы даже небрежной, но такой доверительной и простой для усвоения манере, которая-то и превратила именно «Ситизен» в самое читаемое по всему миру агентство.

Он содрогнулся при одной мысли о том, что могло бы случиться, установи шпионы «Ситизена» свою аппаратуру хотя бы днем раньше. Тогда они подслушали бы его высказывания о необходимости тщательно скрывать от мира информацию об открытой Ламарром сыворотке, обещающей бессмертие. Уже через десять минут после того, как «Ситизен» только всколыхнул бы волну, сообщив об этой сыворотке, Каллин-Билдинг штурмовала бы толпа с одной-единственной целью — линчевать Уолтона за утайку подобной информации.

Хотя нельзя сказать, что сейчас его положение лучше. Он больше уже не располагал преимуществами, которые давала ему секретность, для прикрытия своих действий, а общественные деятели, вынужденные вести свои дела на виду у публики, как правило, не долго задерживаются на своих должностях.

Он перевернул лист и стал искать глазами редакторскую колонку, просто для того, чтобы удостовериться в своих подозрениях.

Редакционный комментарий сопровождался следующей «шапкой»:

ТАКИЕ МЫ УЖ ДЛЯ ЗЕЛЕНЫХ МАЛЬЧИКИ ДЛЯ БИТЬЯ?

Далее говорилось вот что:

«Нелюди сказали: «Тпру!» в ответ на наши планы освоения новой планеты. Эти чужаки задробили проект заселения Новой Земли, открытой в космосе полковником Мак-Леодом.

Не будем сейчас обсуждать вопрос, почему ВЫНАС так долго скрывал от общественности экспедицию Мак-Леода. Важнее сейчас задуматься вот над чем — неужели мы покорно смиримся с таким положением?

Нам позарез необходимо жизненное пространство. Его навалом на этой самой Новой Земле. Ответ наш ясен, как день: мы заберем себе эту Новую Землю. Если же господам с соседней планеты это не по нутру, мы просто сметем их!

Ну, что скажете? Что станем делать? Мистер Уолтон, мы хотим знать. Как нам быть».

Такая постановка вопроса была равносильна призыву к межзвездной войне. Уолтон безвольно опустил руки, выронив бюллетень, и даже не пошевелился, чтобы подобрать рассыпавшиеся по полу страницы.

Воевать с дирнианами? Такое не исключено, если «Ситизен» и дальше будет выступать с подобными подстрекательскими материалами. Редакция его будет безжалостно бомбить обывателя бюллетенями до тех пор, пока все население не проголосует единогласно за начало военных действий.

«Что ж, — с не свойственной для него жестокостью подумал Уолтон, — война изрядно сократит излишек населения. Вот идиоты!»

Рой включил выпуск новостей. В них речь шла, в основном, о материалах, опубликованных «Ситизеном», а один из комментаторов решительно требовал от Уолтона, чтобы тот либо высказался за войну с дирнианами, либо уходил в отставку.

Почти сразу же после очередного выпуска новостей позвонил представитель США в ООН Ладвиг.

— Атмосфера накалена до предела, — сообщил он Уолтону. — После выступления «Ситизена» несколько представителей стран Азии завопили о необходимости прямо-таки скальпировать вас за допущенные промахи в работе. Что все-таки происходит на самом деле, Уолтон?

— Во-первых, это результат активной шпионской деятельности. Хотя главная трудность, с которой я столкнулся, — это полнейшая некомпетентность центрального ядра окружающих меня помощников. Не исключено, что я собственноручно решу локальную задачу снижения перенаселенности к исходу сегодняшнего дня. И постараюсь это сделать с использованием самого тупого инструментария.

— Насколько соответствует истине то, о чем разглагольствует «Ситизен»?

— Полностью! — воскликнул Уолтон. — В кои-то веки истинная правда! Какому-то ловкачу из телефаксагентства удалось сварганить вчера вечером персональный перехватчик всех моих разговоров, а когда я узнал об этом, было уже поздно. Что правда, то правда — эти инопланетяне знать нас не желают. Они категорически против наших колоний в их системе.

Ладвиг закусил губу.

— У вас есть хоть какой-нибудь план дальнейших действий?

— Десятки планов! Хотите послушать — прошу, пожалуйста! — Он рассмеялся отрывисто, не слишком-то весело.

— А если серьезно, Рой, то вам не мешало бы снова появиться в эфире и успокоить общественность. Народ прямо-таки вопит, требуя войны с этими дирнианами, а добрая половина у нас в ООН далеко не уверена, что они на самом деле существуют. Не смогли бы вы немножко сплутовать в данном вопросе?

— Нет, — решительно возразил Уолтон. — Мы все уже по горло сыты различными подтасовками фактов! На сей раз, хотя бы ради разнообразия, я намерен выйти в эфир со словами правды! Так что передайте всем вашим коллегам, чтобы они внимательно меня слушали. Зачем еще им даны уши?

Как только Рой отделался от Ладвига, он сразу же связался с Ли Перси.

— Телепрограмма, посвященная покорению космического пространства, почти готова для трансляции, — уведомил его ответственный за связи с общественностью.

— Выбросьте ее в бункер для мусора. Вы, похоже, не заглядывали в дневной выпуск «Ситизена»?

— Нет, был всецело занят подготовкой новой программы. В нем появилось что-нибудь интересное?

Уолтон едва не расхохотался.

— Очень даже интересное! «Ситизен» сбил не вышиб Землю с ее орбиты! К заходу солнца мы уже, по всей вероятности, будем в состоянии войны с Проционом-9. Мне нужно, чтобы вы закупили эфирное время всех без исключения средств массовой информации, начиная ровно с 19.00 сегодняшнего вечера.

— Будет сделано. Какую речь мы должны для вас подготовить?

— Ничего не надо готовить, — ответил Уолтон. — Я собираюсь на сей раз выступить экспромтом. Только купите для меня эфирное время. Ради этого стоит поступиться любыми статьями бюджета.

Глава 13

Все помещение буквально купалось в ярких лучах осветительных приборов многочисленных видеокамер. Перси прекрасно справился с поставленной перед ним задачей и собрал представителей всех информационных агентств, радиотелекомпаний и печатных органов. Все они располагались за особым барьером. Слова, которые произнесет Уолтон, эхом разнесутся по всему земному шару.

Сам он восседал за письменным столом. Рой решил выступать сидя не только из-за того, что так ему будет гораздо легче придать своим словам должную убедительность, но и просто потому, что ужасно устал. Перед тем как начать речь, он улыбнулся окружавшим его со всех сторон видеокамерам:

— Добрый вечер. К вам обращается Рой Уолтон из штаб-квартиры Бюро Выравнивания Населенности Регионов Земли. Чуть меньше недели занимаю я должность директора ВЫНАСа, и вот теперь мне захотелось отчитаться перед вами, а вернее, доложить о состоянии дел.

Все сотрудники ВЫНАСа считают, что свой мандат мы получили непосредственно из ваших рук, народы мира. Ведь именно всемирного референдума Организация Объединенных Наций учредила Бюро и определила основные направления его деятельности. Вот я и хочу рассказать вам, что уже удалось проделать ВЫНАСу, с какими трудностями встретилось Бюро в своей работе и чем оно будет заниматься в ближайшем будущем.

Основная цель деятельности нашего Бюро — обеспечить жизненное пространство для всего человечества. Планета наша крайне перенаселена — на ней сейчас живет более семи миллиардов людей. В задачи Бюро как раз и входит снять напряженность, вызываемую перенаселенностью, выравнять плотность населения различных регионов планеты, то есть заполнить людьми пока еще не освоенные пространства и тем самым хоть немного облегчить жизнь тем, кому выпало родиться в наиболее густо населенных районах.

Но это только часть нашей работы, так сказать, ближняя перспектива, самые неотложные дела. Но мы ни на минуту не забываем и о будущем. Мы понимаем, что все стоящие перед нами проблемы не решить непрестанными перемещениями большого числа людей из одного региона в другой, когда-нибудь такая политика потерпит крах, ибо этим нельзя заниматься вечно. Настанет время, когда будет использован каждый квадратный метр поверхности нашей планеты, и что тогда мы станем делать?

Мы знаем ответ на этот вызов будущего. Надо выйти в окружающее нас космическое пространство, устремиться к звездам. Сейчас мы располагаем космическими кораблями, способными доставить нас на любую планету Солнечной системы, но на этих планетах нельзя жить. Ладно, мы их переустроим.

Вот и сейчас, в это самое время, на Венере находится большая группа наших инженеров, которые, не щадя ни сил, ни здоровья, делают все, чтобы на этой планете с ее жаркой и сухой, насыщенной формальдегидом атмосферой, могли поселиться люди. Я не сомневаюсь, что они добьются успеха, а затем, покончив со своими делами на Венере, отправятся на Марс, на Луну, возможно, также и на крупные спутники Юпитера и Сатурна. Наступит когда-нибудь и такой день, когда обитаемыми станут все планеты Солнечной системы от Меркурия до Плутона — всей душой будем на это надеяться.

Но даже и это можно считать ближней перспективой, — многозначительно произнес Уолтон. — Настанет такой день, возможно, через сто лет, или тысячу, или даже десять тысяч лет, когда вся Солнечная система будет так же густо населена людьми, как сейчас Земля. Наши сегодняшние планы должны учитывать и это. Именно то, что наши предки не думали о будущем, и привело к нынешнему печальному состоянию дел. Поэтому мы, работники ВЫНАСа, не хотим повторять трагических ошибок прошлого.

Мой предшественник, покойный директор Фиц-Моэм, задумывался над подобными вопросами. Ему удалось собрать группу талантливейших ученых и инженеров, и они создали гиперпространственный привод и оснастили им корабль, который может развивать скорость, во много раз превышающую скорость света, и покрывать расстояние от одной звезды до другой практически мгновенно. Кораблям, которыми мы располагали до сих пор, потребовалось бы для этого много лет.

Так вот, такой корабль отправился в космос с разведывательной миссией. Директор Фиц-Моэм счел необходимым сохранить это в тайне. Он очень опасался негативной реакции, которая могла бы возникнуть у людей, потерявших надежду, если бы экспедиция закончилась неудачно.

Однако экспедиция оказалась успешной! Полковник Лесли Мак-Леод и его люди открыли планету в системе звезды Процион, очень напоминающую Землю своими природными условиями. Я видел фотоснимки пейзажей Новой Земли — именно так участники экспедиции назвали планету — и могу подтвердить, что она и в самом деле великолепна и… гостеприимно встретит первопоселенцев.

К несчастью, на соседней с Новой Землей планете обитает раса разумных существ. По всей вероятности, грешащие многочисленными неточностями и сбивающие с толку сообщения, которыми пестрят сегодняшние выпуски новостей, породили у многих из вас впечатление, что эти разумные существа категорически против того, чтобы позволить землянам обосноваться на одной из планет их системы. Некоторые из вас даже требуют немедленно начать войну с этими существами, так называемыми дирнианами.

Я должен подтвердить, что в какой-то мере передаваемые средствами массовой информации сообщения соответствуют истине: дирниане определенно обеспокоены намерениями Земли приступить к заселению планеты, находящейся непосредственно по соседству с ними. Мы для них совершенно чуждые существа, и поэтому их легко можно понять.

Давайте только предположим, что на Марсе высадились какие-то странные на наш взгляд существа и еще вознамерились осуществить широкомасштабную колонизацию этой ближайшей к нам планеты. Нам явно было бы не по себе — это самое меньшее, что можно сказать о чувствах, которые мы при этом испытывали бы.

Точно такие же чувства испытывают сейчас дирниане. Тем не менее я пригласил прибыть на Землю полномочного посла этих существ. Это наш первый дипломатический контакт с внеземными разумными существами, и надеюсь, что он произойдет в самом скором времени. Я намерен убедить посла, что мы мирный, общительный народ и что для самих дирниан будет в равной степени выгодным позволить землянам поселиться на одной из планет системы Проциона.

И, должен сказать, я надеюсь на вашу помощь, жители Земли. Если инопланетный гость во время своего пребывания здесь обнаружит, что некоторые земляне, введенные в заблуждение недобросовестными политиканами, ратуют за объявление войны Дирне — так называется планета Процион-IX, соседствующая с Новой Землей, — то он вряд ли увидит в нас желанных соседей, которых нужно встретить с распростертыми объятиями. Я особо хочу подчеркнуть важность этого вопроса. Да, мы, безусловно, можем развязать войну с Дирной за обладание планетой Процион-VIII. Только зачем подвергать угрозе тотального уничтожения две планеты, если можно достичь наших целей вполне мирными средствами?

Вот все, что я собирался сказать вам сегодня вечером, люди Земли. Я надеюсь, вы задумаетесь над моими словами. Со своей же стороны хочу заверить вас, что ради общего блага ВЫНАС трудится все двадцать четыре часа в сутки, но нам необходима полная поддержка с вашей стороны, если мы хотим достичь своих целей и доказать, что человечество пребывает в состоянии зрелости. Благодарю за внимание.

Внезапно погасли мощные прожекторы, и тьма сомкнулась вокруг Уолтона, заставив его в страхе зажмуриться. Когда он снова открыл глаза, то увидел, как многочисленные операторы быстро и сноровисто выкатывают массивную аппаратуру из его кабинета. По всем каналам возобновилась трансляция традиционных для этого времени суток программ — безвкусных танцев и кривляния колдунов, фильмов ужасов и цветных орнаментов, сменяющихся с калейдоскопической быстротой.

Теперь, когда все закончилось, когда, как ему казалось, рухнула стена отчуждения между ним и остальным миром, Рой вдруг испытал чувство горького разочарования. Он возлагал очень большие надежды на эту речь, но удалась ли она? В этом он теперь сомневался.

Подняв голову, Уолтон увидел прямо перед собой Ли Перси.

— Рой, можно кое-что сказать вам? — робко спросил Перси.

— Валяйте.

— Не знаю, на сколько миллионов пришлось нам раскошелиться, чтобы предоставить в ваше распоряжение все средства массовой информации, но одно я знаю точно: мы выбросили на ветер чертовски много денег.

Уолтон только устало вздохнул:

— Почему?

— Вы говорили как неискушенный любитель. Такие крупные дела, Рой, нужно перепоручать профессионалам.

— А ведь, по-моему, вам понравилась речь, произнесенная экспромтом после того, как толпа забила до смерти несчастного гершелита. Чем эта хуже?

— Небо и земля. В словах, которые вы произнесли у входа в здание Бюро, было чувство, в них клокотала скрытая энергия! А вот сегодня как раз этого вам и не доставало.

— Серьезно?

— Могу биться об заклад на что угодно, — язвительно заметил Перси. — Нельзя завоевать благосклонность публики увещеваниями. Речь вы произнесли гладко, без сучка без задоринки. Но это… пустышка… Впечатление такое, будто вы разглагольствовали в кругу семьи, среди родных и близких, которые понимают вас с полуслова. Вы просто разложили перед людьми известные им факты, чтобы они могли получше их разглядеть.

— Ну и что же в этом плохого? — Уолтон на мгновение снова плотно закрыл глаза. — Почему вы думаете, что речь не удалась?

— Да просто потому, что ее никто не слушал! Вы выступили перед людьми с проповедью, а на них нужно было кричать, стуча кулаком по столу! Слащавые призывы к благоразумию! Да поймите же — не проходят такие номера, когда нужно сбыть товар семи миллиардам недоумков!

— Неужели все люди, — недоверчиво спросил Уолтон, — такие уж идиоты?

Перси издал сдавленный смешок.

— В общем и целом — да. Давайте им каждый день кусок хлеба и комнату, в которой можно было бы переночевать, и им будет с высокой башни плевать на все, что происходит с миром. Фиц-Моэм всучил им ВЫНАС. Точно так же вы могли бы толкануть им автомобиль без турбин. Он обвел их вокруг пальца, заставив купить нечто такое, что им было совсем не нужно.

— Нет, им жизненно необходим ВЫНАС независимо от того, хотели они его возникновения или нет. А разве нужен кому-нибудь автомобиль без турбин?

— Значит, это не очень удачная аналогия, — пожал плечами Перси. — Но тем не менее все именно так, а не иначе. Им всем до лампочки ВЫНАС, пока он не наступает на любимую мозоль. Скажи вы им, что инопланетяне поубивают всех, если они не будут вести себя прилично, такой довод дошел бы до сознания. А выспренние слова и наигранный оптимизм не сработают.

— И это все, что вы хотели сказать мне? — спросил Уолтон.

— Кажется. Я только хотел показать, что у вас был огромный шанс, но вы его упустили. И мы могли бы помочь вам, но вы от нашей помощи отказались. И поймите, Рой, я вовсе не хочу, чтобы вы подумали, что мои критические замечания продиктованы злорадством или оскорбленным достоинством отвергнутого профессионала. Я только хочу быть хоть чем-нибудь вам полезным.

— Ладно, Ли. Проваливайте.

— Что?

— Проваливайте. С такими мыслями разве что продавать лед эскимосам. Оставьте меня в покое, понятно?

— Пожалуйста, раз вам так этого хочется. Только вот что хотел бы добавить на прощание, Рой. Не очень-то огорчайтесь. У нас еще есть возможности подправить положение до прибытия инопланетянина. Мы можем различными комментариями вашей сегодняшней речи настолько изменить образ мыслей миллиардов людей в желательном для нас направлении, что они даже не догадаются, что стали…

— Убирайтесь!

Перси на цыпочках попятился к двери. Затем остановился и произнес:

— Вы заработались, Рой, и теперь слишком возбуждены. Вам не мешало бы принять таблетку или сделать что-нибудь, чтобы успокоить расшалившиеся нервы.

Ну что ж, он получил ответ на мучивший его вопрос. Специалист оценил содержание его речи и степень воздействия ее на слушателей.

Черт возьми, но ведь он так старался, чтобы его поняли. Перси же уверен, что ничего не вышло, и Перси, пожалуй, прав, хотя Уолтону трудно было смириться с этим.

Неужели методы, традиционно применяемые такими знатоками своего дела, как Перси и иже с ним, единственно возможны, и только с их помощью можно добиться расположения аудитории? Неужели только и остается беззастенчиво лгать людям, оказывать на них всяческое давление, обращаться с ними, как с умственно неполноценными?

Может быть. Как раз сейчас миллиарды людей — тех самых людей, ради спасения которых Уолтон бесшабашно растрачивал так много собственной энергии, — уткнулись в видеоэкраны, всецело отдавшись наркотическому возбуждению калейдоскопической игры узоров и красок? Взгляды их становятся все более неподвижными, все более остекленевшими. Мало-помалу отвисают нижние челюсти, обнажая гнилые зубы в открытых ртах, раздуваются ноздри, возбужденно подрагивают щеки, беззвучно шевелятся искривленные губы, все их естество поддается завораживающему гипнозу цветовых узоров.

Вот какое оно, человечество. Оно старается как можно быстрее забыть все, что его заставляли слушать несколько минут назад. «Мандат», «настанет такой день», «тотальное уничтожение» — надо как можно быстрее стереть из памяти высокопарные, трудно произносимые, пустые слова, чтобы ничто не помешало погрузиться в успокаивающее душу и совесть забытье, навеянное круговертью ярких красок.

А где-то еще, возможно, некий поэт по имени Приор прислушивается к кашлю своего ребенка и пытается написать стихи, которые с волнением прочтет Уолтон и еще ничтожная кучка эстетов, а миллиарды просто не обратят на них никакого внимания.

Трижды прав был Перси. Рою Уолтону ни за что бы не удалось всучить миру ВЫНАС. А вот Фиц-Моэм, продувная бестия, каких мало, просто гений в своем роде, это сделал. Размахивая руками перед публикой и неся несусветную чушь, он обманом и ничего не стоящими посулами заставил эту самую публику одобрить организацию ВЫНАСа прежде, чем до нее дошло, как ловко ее надули.

Это было самым подлым мошенничеством, но Фиц-Моэм прекрасно понимал, что только так и можно действовать в интересах всего человечества. Он поплатился жизнью, но добился своего: ВЫНАС возник, окреп, и деятельность его набирала обороты.

Чем больше Уолтон размышлял над этим, тем больше склонялся к мысли, что избрал неверный путь, пытаясь взывать к якобы свойственному людям благоразумию. Циничное определение человечества как «семи миллиардов недоумков», высказанное Перси в сердцах, было очень близко к истине, каким бы жестоким ни казалось. И, обращаясь к народу, Уолтон должен был апеллировать к глубинным, изначальным инстинктам, взывать не к разуму, а к подсознанию.

«По-видимому, — подумал он, — делать это надо было на уровне калейдоскопических образов, этой бесконечной круговерти разноцветных огней, главного развлечения безликой массы».

«Я еще достучусь до них, — пообещал себе Уолтон. — Нет и не может быть ни благородства, ни достоинства у людей, вынужденных жить в темноте и тесноте, как сельди в бочке. А поэтому я и буду обращаться с ними, как с сельдями, и, надеюсь, мне удастся превратить их в людей, которыми они могли бы быть, если бы располагали жизненным пространством».

Он поднялся, выключил свет и стал собираться домой. Интересно, приходилось ли покойному директору Фиц-Моэму испытывать подобные душевные кризисы, или эти истины были изначально ему известны?

Вероятнее всего, он родился с отменной интуицией. Фиц-Моэм был подлинным гением, своего рода сверхчеловеком. Но теперь Фиц-Моэма нет в живых, а тот, кому выпало продолжать его дело, отнюдь не гений. Он всего лишь простой человек.

В отчетах, которые начали поступать к следующему утру, все было так, как и предсказывал Перси.

Сильнее всех злобствовал «Ситизен». Под «заголовком» во всю полосу «КТО КОГО ДУРАЧИТ?» задавался чисто риторический вопрос: а что, собственно, хотел сладкоречивый директор ВЫНАСа поведать миру по всем каналам новостей вчера вечером? Сама редакция так ничего и не поняла, поскольку Уолтон, по ее мнению, «изъяснялся напыщенной прозой, умышленно выбранной, чтобы одурманить рядового обывателя», но пришла к выводу, что Уолтон затевает какой-то крупный сговор с дирнианами.

Мысль о сговоре с инопланетянами и предательстве интересов человечества преобладала в большинстве дешевых изданий:

За дымовой завесой из красивых слов Рой Уолтон, правящий ВЫНАСом, будто он уже царь в нем, а не всего лишь директор, прикрывает свое намерение отдать оптом, и притом за бесценок, целую планету зеленокожим.

Его вчерашняя речь состояла из одних трескучих фраз и представляет собой самую настоящую демагогию. Унылое лицо святоши и такие правильные слова, по его замыслу, должны были произвести впечатление и стать пропагандистским прикрытием неблаговидных поступков, но нас не проведешь, как и не одурачишь вас, наши дорогие читатели!

Видеокомментаторы оказались чуточку великодушнее, но не так, чтоб уж очень. Один из них выступил с призывом тщательно расследовать ситуацию, сложившуюся во взаимоотношениях между Землей и Дирной. Другому хотелось знать, почему это Уолтон, будучи всего лишь назначаемым должностным лицом, да еще и временно исполняющим обязанности, решил взять на себя проведение имеющих всемирно-историческое значение переговоров. Организацию Объединенных Наций, похоже, весьма мало беспокоило это, а представитель США даже выступил со страстной речью, утверждая, что налаживание нормальных отношений с Дирной — часть возложенных на Уолтона обязанностей.

Эта речь вызвала еще одну волну всеобщего гвалта. Редактор «Ситизена» в одном из более поздних выпусков спрашивал:

«Какими все-таки полномочиями наделен этот Уолтон? Он что, безраздельный повелитель всего нашего мира? А если это не так, то кто же все-таки он такой?»

Этот удар попал в самую точку и оказался гораздо болезненнее, чем все остальные, которые пришлось выдержать Уолтону. Он уже и сам все больше начинал понимать, что обладает властью, которая по сути делает его всемирным диктатором, но пока даже самому себе боялся признаться в этом, и оттого так больно ему было слышать обвинения высказанные публично.

Он понял одно: попытка быть искренним и чистосердечным обернулась полным провалом. Мир привык к лицемерным уловкам и словесной мишуре, и когда предлагаемый товар существенно отличается от привычного, его начинают обуревать подозрения. Искренность и честность не ценятся на рынке политиканства. Открыто выступать перед толпой и обратившись непосредственно к ней, Уолтон возбудил подозрения в том, что он, наверное, что-то скрывает от посторонних глаз.

Когда в третьем за этот день выпуске «Ситизена» появился открытый призыв воевать с Дирной, Уолтон окончательно уразумел, что пришло то время, когда просто бессмысленно вести игру честно. С этой минуты он решил тщательно планировать все свои действия и любой ценой осуществлять задуманное.

Вырвав листик из записной книжки, Рой начертал короткий, но такой емкий девиз: «Цель оправдывает средства!»

Взяв этот девиз на вооружение, он ощутил себя готовым приступить к дальнейшей работе.

Глава 14

Мартинес, руководитель службы безопасности всего округа Аппалачи, был невысоким, хрупкого телосложения мужчиной с вечно растрепанными волосами и пронизывающим насквозь взглядом глубоко посаженных глаз. Спокойно смотря Уолтону прямо в глаза, он произнес безапелляционным тоном:

— Селлорс работает в службе безопасности двадцать лет. Просто нелепо подозревать его в предательстве.

— Он совершил очень много ошибок, — заметил Уолтон. — Я всего-навсего предположил, что он либо совершенно несостоятелен как работник службы безопасности, либо его мнимая некомпетентность хорошо оплачивается кем-то со стороны.

— И вы, директор Уолтон, хотите, чтобы мы сломали судьбу человека на основании ваших голословных обвинений? — Мартинес нервно затряс головой. — Боюсь, что не смогу понять этого. Разумеется, если вы прибегнете к стандартной процедуре, то можете поставить вопрос о кадровых перестановках в этом округе. Но я не представляю себе, как еще…

— Селлорсу придется расстаться со своей должностью, — сказал Уолтон.

— За последнее время он как-то сразу допустил чересчур много проколов. Нам нужен новый человек, и притом срочно, а вот вам лично я поручаю тщательнейшим образом проверить его деятельность на посту главы службы безопасности.

Мартинес поднялся с места. Ноздри его угрожающе раздувались.

— Категорически отказываюсь. Безопасность выше чьих-либо капризов или прихотей. Если я смещу Селлорса, это подорвет уверенность в себе у сотрудников службы безопасности на всей территории страны.

— Ладно, — тяжело вздохнул Уолтон. — Селлорс останется. Хотя я все равно оформлю запрос на его перевод.

— А я положу его под сукно. Я могу лично поручиться за Селлорса, — отрывисто бросил Мартинес. — ВЫНАС в надежных руках, мистер Уолтон. Нисколько в этом не сомневайтесь. Пожалуйста.

Мартинес вышел из кабинета. Не в силах больше сдерживать накопившийся гнев, Уолтон бросил ему вслед откровенно злобный взгляд, хотя и понимал, что Мартинес — человек честный. Однако региональный глава безопасности был еще и крайне упрямым человеком, который скорее позволит слабаку занимать жизненно важный пост, чем признается в том, что структура службы безопасности, которую он сам когда-то создал буквально на пустом месте, несовершенна.

«Что ж, эту слепоту, присущую Мартинесу, необходимо компенсировать чем-то другим, — решил Уолтон. — Так или иначе придется избавиться от Селлорса и заменить его сотрудником, которому можно доверять».

Быстро черканув несколько слов на первой же подвернувшейся под руку бумажке, Уолтон бросил записку в лоток пневмопочты, соединяющий его кабинет с кабинетом Ли Перси. Как он и рассчитывал, ответственный за связи с общественностью позвонил через несколько минут.

— Рой, вы в самом деле настаиваете, чтобы я выступил с таким нелепым разоблачением? Фантастика, да и только! Селлорс — шпион? Откуда? Как? Он еще даже не арестован. Я сам только что видел его в этом здании.

Уолтон самодовольно ухмыльнулся.

— С каких это пор у вас в таком большом почете стала правдивость сообщаемой информации? — язвительно спросил он. — Выпускайте спецбюллетень, и посмотрим, что будет дальше.

Впервые новость передали в выпуске новостей, начавшемся в 11.40. С угрюмым лицом Уолтон слушал сообщение о том, что глава службы безопасности ВЫНАСа арестован по обвинению в шпионаже. Как стало известно из хорошо информированных источников, говорилось в сообщении, Селлорс сейчас находится под стражей и согласился раскрыть тайный заговор, участники которого прибегли к его услугам за весьма высокую плату.

Следующее сообщение прозвучало в 12.10: глава службы безопасности Селлорс временно освобожден из-под стражи.

Наконец, в выпуске последних известий в 12.30 сообщалось, что глава службы безопасности Селлорс убит неизвестно кем за пределами Каллин-Билдинга.

Уолтон выслушал все это равнодушно. Он предвидел ход событий: запаниковавшие хозяева Селлорса на всякий случай заставили его замолчать навсегда. «Цель оправдывает средства», — еще раз напомнил себе Уолтон. У него не было причин жалеть Селлорса: тот оказался шпионом и поплатился за это жизнью. А умер он от ядовитого газа в особой камере федеральной тюрьмы или в результате искусного манипулирования средствами массовой информации, это уже не имеет значения.

Мартинес позвонил почти сразу же после того, как об убийстве Селлорса сообщили в выпуске новостей. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Я обязан принести вам свои извинения, — сказал он. — Сегодня утром я вел себя как самый настоящий идиот.

— Вам не в чем себя упрекать, — ответил Уолтон. — С вашей стороны было совершенно естественным доверять Селлорсу — вы ведь очень давно его знали. Вот только время теперь такое, что никому нельзя доверять, Мартинес. Даже самому себе.

— Я вынужден уйти в отставку, — заявил ветеран службы безопасности.

— Ни в коем случае. Вы совершенно ни в чем не виноваты. Селлорс был шпионом и никудышным работником и получил по заслугам. Его убрали свои же люди, когда просочился слух, что он собирается расколоться. Вот только пришлите мне нового начальника, как я уже просил вас, и уж извольте позаботиться, чтобы он был хорошим работником!

Килер, новый старший офицер-контрразведчик, прикрепленный к Бюро, оказался подтянутым, с виду решительным мужчиной лет тридцати двух — тридцати трех. Едва он переступил порог Каллин-Билдинга, как тотчас же отправился доложить о себе непосредственно директору Уолтону.

— Значит, это вас направили на место Селлорса? Рад познакомиться, Килер. — Уолтон разглядывал нового главу службы безопасности Бюро. Тот производил впечатление человека жесткого, сурового, и, самое главное, совершенно неподкупного. — У меня припасено несколько совершенно безотлагательных дел, к которым вам придется приступить, так сказать, с места в карьер. Во-первых, Селлорс разыскивал некоего Ламарра. Позвольте ввести вас в курс дела и…

— В этом нет необходимости, — перебил его Килер. — Именно мне Селлорс поручил заниматься поимкой Ламарра. О нем нет ни слуху ни духу. Наши агенты буквально перерыли всю планету, но безуспешно.

Уолтона явно огорчило услышанное. В нем все еще теплилась надежда, что Селлорс все-таки нашел Ламарра, но просто утаил это. Но если розыском руководил Килер, то теперь надежда просто растаяла, как утренняя дымка.

— Пусть так, все равно, продолжайте охоту на Ламарра, — распорядился Уолтон. — Но сначала вам придется произвести генеральную проверку всего этого здания. Трудно даже представить, сколько всяких жучков наставил здесь Селлорс. Тщательно обыщите каждый закуток, от подвала до крыши и доложите мне, когда закончите.

Следующим в расписании Уолтона стоял вызов из узла связи.

— Радиограмма с борта корабля, отправленного на Венеру, — не мешкая, доложил ему один из техников-связистов. — Хотите послушать, сэр?

— Разумеется!

— Вот что в ней говорится:

«Прибыли на Венеру вечером пятнадцатого июня. Пока никаких признаков пребывания Лэнга на планете. Продолжаем поиски. О результатах будем докладывать ежедневно.

Спенсер».

— Благодарю вас, — сказал Уолтон. — Как только поступит еще какое-нибудь сообщение от Спенсера, немедленно дайте мне знать.

Судьбу экспедиции Лэнга, подумав, решил Уолтон, нельзя считать делом первостепенной важности. Однако ему очень хотелось знать, что же все-таки случилось с первым десантом переустроителей. Он надеялся, что у Спенсера и его спасательной миссии к завтрашнему дню появится что-нибудь более конкретное и ситуация прояснится.

Раздался мелодичный голос секретарши:

— На связи доктор Фредерик Уолтон, сэр. Он утверждает, что это очень срочно.

— О’кей, — бросил в микрофон интеркома Рой и стал дожидаться, пока на видеоэкране не появится лицо брата. Охватившее его нетерпение было столь велико, что он даже почувствовал, как от нервного возбуждения запульсировали жилки на висках.

— Ну, Фред, что там у тебя? — в конце концов спросил он.

— Ты крайне занятая трудяга-пчелка, верно, Рой? Насколько я понял, теперь за тобой будет надзирать новый шеф службы безопасности.

— У меня нет времени на пустопорожние разговоры, — сердитой скороговоркой выпалил Уолтон.

— У меня тоже. Ты крепко нас надул с этой фальшивкой насчет Селлорса и вынудил преждевременно уничтожить очень полезного агента.

— Не такого уж полезного, — сказал Уолтон. — Я раскусил его. Если бы вы его не убили, мне бы пришлось самому позаботиться об этом. Вы просто избавили меня от лишних хлопот.

— Вот это да! Какие мы теперь беспощадные!

— Когда того требуют обстоятельства, — сухо заметил Уолтон.

— Что ж, достаточно честно. Мы начнем играть по таким же правилам. — Фред прищурился. — Ты помнишь наш разговор в Бронзовой Палате, Рой?

— Каждое слово.

— Так вот, я звоню, чтобы узнать, принял ли ты решение. Все равно какое, лишь бы знать, оно решение принято.

Эти слова застали Роя врасплох.

— Но ведь ты тогда сказал, что даешь мне неделю!

— Этот срок сокращен ровно наполовину, — ответил Фред. — Нам приходится торопить события.

— Скажи, чего вы от меня хотите. Тогда и получите ответ.

— Все очень просто. Ты отказываешься от своей должности и добиваешься, чтобы меня назначили на пост директора Бюро. Если эти условия не будут выполнены завтра к полуночи, мы обнародуем сведения о сыворотке Ламарра. Таковы наши окончательные условия, и даже не пытайся со мной торговаться.

Уолтон на какое-то время задумался, не отрывая глаз от видеоэкрана. Лицо его брата продолжало оставаться все таким же угрюмым и чужим.

— Чтобы выполнить поставленные вами условия, нужно куда больше времени, чем вы предоставляете мне, — в конце концов сказал Рой Уолтон. — Я просто не могу взять и уйти в отставку всего за одни сутки.

— А вот Фиц-Моэму это удалось.

— О да, если это вы называете отставкой. Но если вы не хотите унаследовать такой же хаос, какой достался после него мне, лучше бы дайте время на подготовку к смене руководства.

В глазах Фреда вспыхнули радостные огоньки.

— Значит, ты все-таки решил уступить? Ты откажешься от своей должности в мою пользу?

— Нет никакой уверенности, что ООН утвердит твою кандидатуру, — предостерег брата Рой. — Даже с учетом того, что я буду рекомендовать именно тебя, невозможно гарантировать успех этой затеи на все сто процентов.

— Нам ничего не остается другого, как рискнуть, — сказал Фред. — Важнейший этап этой комбинации — твой уход с директорского поста. Когда я смогу получить подтверждение?

Уолтон пристально посмотрел на брата.

— Заходи сюда, в кабинет, завтра в это же время. Я успею привести в порядок все текущие дела и покажу тебе, как работает сложный механизм разветвленного аппарата ВЫНАСа. Это весьма существенное преимущество, которым ты будешь располагать по сравнению со мной. Фиц-Моэм держал добрую половину деятельности Бюро у себя в голове.

Лицо Фреда исказилось злорадной ухмылкой.

— Значит, Рой, встретимся завтра. — Он хохотнул, а затем добавил: — Я знал, что вся твоя жесткость всего лишь видимость. Ты никогда не отличался твердостью характера, Рой.

Уолтон глянул на часы, как только с экрана исчезло лицо Фреда. Всего 11.00. Сегодняшнее утро выдалось жарким.

Ситуация, однако, мало-помалу начала проясняться. Теперь он уже знал, например, что Селлорсу платила та же организация, которая поддерживала Фреда, а значит, по всей видимости, Фиц-Моэма убила эта же шайка.

Только вот зачем они это сделали? Безусловно, это не было убийством ради убийства. Если бы они просто жаждали его смерти, то могли бы умертвить Фиц-Моэма когда угодно, стоило лишь сильно захотеть.

И теперь он наконец совершенно четко уяснил, что убийство было приурочено к строго определенному времени. Когда заговорщики поняли, стало ясно, что именно Уолтон станет наиболее вероятным преемником старика, Фред уже входил в их группу. Они теперь могли подступиться к Рою и влиять на него. У них появилась возможность вышибить его из директорского кресла так же быстро, как он в нем очутился, и на его место посадить свою марионетку, Фреда.

Что ж, вот здесь-то их и будет ждать сюрприз, твердо решил Рой Уолтон. Фред должен объявиться в кабинете Уолтона в 11.00 семнадцатого числа и принять бразды правления Бюро. К этому времени Уолтон рассчитывал уже полностью подготовиться к тому, чтобы дать решительный отпор своим противникам.

Главным препятствием, мешавшим выполнить его планы, была неясность с сывороткой Ламарра. Уолтон отчаянно нуждался в этом невзрачном с виду ученом и формуле его чудодейственного препарата. Фред, безусловно, сделал уже по меньшей мере одну копию документов Ламарра, и угроза со стороны заговорщиков останется вполне реальной независимо от того, удастся или нет ВЫНАСу вернуть оригиналы записей ученого.

На все про все Уолтону оставалось двадцать четыре часа. Начал он со звонка Сью Ллевелин, главному ревизору Бюро.

— Сью, как там выглядит наш бюджет?

— У вас на уме что-то конкретное, Рой?

— Множество самых различных замыслов. Я хочу знать, располагаю ли я возможностью израсходовать… ну, скажем, один миллиард долларов до полуночи?

— Миллиард? Вы, наверное, шутите, Рой?

— Едва ли, — печально произнес Уолтон. — Я еще надеюсь, правда, что мне понадобится не вся сумма. Но, видите ли, подвернулось одно очень крупное приобретение, которое я хотел бы сделать… в качестве капиталовложения. Вы в состоянии набрать такую сумму? И не имеет ровно никакого значения, с каких счетов вы их снимете. Если мы не наскребем этих денег до полуночи, то послезавтра ВЫНАС, по всей вероятности, прекратит свое существование.

— О чем вы говорите, Рой?

— Не тяните. Скажите: да или нет. И если ответ будет не таким, какой мне хочется услышать, боюсь, вам, Сью, придется подыскивать себе новое место.

Сью слегка вскрикнула от изумления. Затем сказала:

— Ладно, Рой. Подыграю вам, пусть это даже грозит нам банкротством. Берите в полное распоряжение миллиард, хотя только самому Господу Богу известно, из каких средств мне придется выплачивать зарплату на следующей неделе.

— Вы получите его назад, — пообещал Уолтон. — С немалыми процентами.

Следующим, кому он позвонил, был некто Ноэль Харви, продувной малый, промышлявший различными махинациями со страховыми бумагами и официально числившийся брокером на фондовой бирже. С ним Уолтону уже приходилось однажды иметь дело в бытность секретарем у Фиц-Моэма. Харви, худощавый и невысокий, производил впечатление совершенно задерганного мелкого спекулянта-неудачника, и только спокойные, немигающие глаза резко контрастировали с его явно крысиным обликом.

— Что у вас стряслось, Рой?

— Я хочу, чтобы вы без какого бы то ни было промедления произвели для меня крупные закупки на фондовой бирже.

Харви тут же отрицательно покачал головой:

— Прошу прощения, Рой, но пока ничем не могу помочь. Связан по рукам и ногам одной крупной сделкой в сфере монорельсового транспорта. И освобожусь не раньше среды или четверга. Вот тогда, может быть…

— И какой навар рассчитываете получить от этой крупной сделки лично вы, Ноэль?

— О, это коммерческая тайна! А я вас знаю как очень порядочного человека, который ни за что не полезет в душу к своему ближнему по столь деликатному поводу…

— Пять миллионов вас бы устроили, Ноэль?

— Пять миллионов?! Вы что, шутить изволите?

— Никогда не был более серьезным, — проникновенным тоном произнес Уолтон. — Мне нужно, чтобы вы немедленно начали работать на меня. Вы слышали мою цену.

Харви расплылся в дружеской улыбке.

— Ну что ж, дружище, выкладывайте, что там у вас. Считайте, что наняли меня.

Осталось столь же быстро решить еще несколько вопросов. Пара минут ушла на разговор с одним из техников-связистов, затем Уолтон затребовал себе несколько книг: «Теоретические основы воздействия на подсознание», «Калейдоскопическая видеотехника» и еще кое-какие монографии по этой тематике. Послал Ли Перси записку с просьбой заглянуть в кабинет директора ровно через час и велел секретарше в течение следующего часа не тревожить его по каким бы то ни было причинам.

Час пролетел очень быстро. К концу его голова у Уолтона слегка кружилась от обилия бегло прочитанного материала, зато душа прямо-таки радостно пела. Рой предвкушал, чего может достичь с помощью открывшихся перед ним новых возможностей, понимал, какой богатый урожай можно снять, используя потенциал современных средств связи. Вот он, ключ, открывающий сердца и души людей! Это как раз то, что ему необходимо!

Уолтон нажал на клавишу интеркома.

— Мистер Перси уже здесь?

— Нет, сэр. Вызвать его к вам?

— Он должен появиться с минуты на минуту. Меня за это время кто-нибудь спрашивал?

— Еще сколько! Я отсылала их всех, как вы велели к мистеру Эглину.

— Умница, — похвалил секретаршу Уолтон.

— О, вот и мистер Перси. И еще вас вызывает узел связи.

Уолтон нахмурился.

— Попросите Перси подождать минуту-другую. Соедините меня с узлом связи.

На экране появилось радостно улыбающееся и одновременно взволнованное лицо дежурного по космической связи.

— Только что пришла в ваш адрес гиперрадиограмма, сэр.

— С Венеры?

— Нет, сэр. От полковника Мак-Леода.

— Я слушаю.

— «Уолтону от Мак-Леода, — прочел дежурный. — По каналу гиперпространственной связи. Путешествие в систему Проциона успешно завершено. Возвращаемся с посланником Дирны на борту. До скорой встречи. Искренне желаю удачи — она вам необходима».

— Благодарю вас. Это все?

— Все, сэр.

— О’кей. Держите меня в курсе всех дел. — Он дал отбой и повернулся к микрофону интеркома. Голос его дрожал. — Можете теперь пропустить ко мне мистера Перси.

Глава 15

Уолтон поглядел внимательно на помощника по налаживанию связей с общественностью и спросил:

— Что вам известно о калейдоскопическом цветовидении, Ли?

— Не очень-то многое. Сам я никогда не смотрю цветоверть. Она вредна для зрения.

Уолтон улыбнулся.

— Это делает вас нонконформистом, можно сказать даже, диссидентом. Верно? Согласно статистическим данным, которыми я располагаю, ежевечерние программы калейдоскопической цветоверти постоянно занимают самые высшие места в рейтинговых таблицах.

— Может быть, — осторожно заметил Перси. — Но мне все равно не очень нравятся эти программы. Почему они вдруг вас так заинтересовали, Рой?

— На то есть одна весьма серьезная причина, — сказал Уолтон, после чего принял более непринужденную позу, откинувшись на спинку кресла, и как бы невзначай добавил: — Мне кажется, их вполне можно использовать в пропагандистских целях. На эту мысль меня натолкнула неожиданная реакция на них со стороны моего брата несколько дней назад, когда мы беседовали в Бронзовой Палате. Весь прошедший час я внимательно изучал калейдоскопическое цветовидение в свете теории информации. Вам известно, что можно передавать различные сообщения параллельно с игрой орнаментов и цветов?

— Разумеется, — взволнованно произнес Перси. — Только вот Комитет по делам связи не допустит этого!

— К тому времени, когда Комитет по делам связи обнаружит, что творится на каналах, транслирующих цветоверть, — спокойно произнес Уолтон,

— мы больше не будем этим заниматься. Нас ни в чем не смогут уличить. — Глядя Перси прямо в глаза, он с нескрываемым сарказмом спросил: — Не кажется ли вам, что после стольких лет оболванивания ваша болезненная щепетильность выглядит странно?

— Ну… давайте-ка лучше обсудим поподробнее ваши предложения.

— Все достаточно просто, — сказал Уолтон. — Мы вклинимся в цветоверть с текстовой заставкой, чем-нибудь вроде «Да здравствует ВЫНАС!» или «Я не хочу воевать с Дирной». Мы сделаем так, чтобы заставка мелькнула на экране на какую-то микросекунду, а затем на нем снова вспыхнет изображение цветового орнамента. Подождем пару минут, затем снова дадим в эфир заставку. За беспрестанной игрой узоров и цветов этот текст никто не воспримет как нечто перебивающее нормальное течение цветоверти, однако содержание его дойдет до сознания зрителей, если заставку давать в эфир достаточно часто.

— И проникает она в самые глубины, — подхватил Перси. — В подсознание. Телезрители даже не догадаются, что их мозги подверглись тщательной промывке, только вдруг почувствуют, что у них возникло совсем другое отношение к ВЫНАСу и к Дирне! — Он вдруг так и затрясся всем телом.

— Рой, мне даже страшно подумать о том, что может случиться, если кто-нибудь еще додумается до этого и устроит собственное цветомузыкальное шоу.

— Я предусмотрел это. После того как утрясется кризис в отношениях с Дирной, после того как мы достигнем своих целей, внушив миллионам людей свою точку зрения на происходящие события, — я намерен предпринять несколько шагов, чтобы кто бы то ни было не мог использовать такое идеологическое оружие в будущем. Я постараюсь подбить кого-нибудь на то, чтобы он воспользовался цветомузыкальным калейдоскопом в пропагандистских целях, а затем поймать его на горячем. Этого будет вполне достаточно, чтобы научить уму-разуму Комитет по делам связи.

— Другими словами, — сказал Перси, — вы готовы прибегнуть к такому внушению сейчас. Но поскольку вы категорически против того, чтобы кто-нибудь еще мог воспользоваться подобной техникой, вы добровольно откажетесь от нее, как только наладятся взаимоотношения с Дирной.

— Точно. — Уолтон подтолкнул целую кипу учебников и справочников к своему помощнику по пропаганде. — Сперва почитайте-ка вот это. Ознакомьтесь с основными принципами техники сублимированного внушения. Затем закупите час калейдоскопической круговерти и велите своим инженерам сделать необходимые нам текстовые вставки в магнитные видеоленты, на которых записана предназначенная для эфирной трансляции калейдограмма. Договорились?

— Грязное дельце, но мне нравится ваш подход к решению стоящих перед нами задач. Когда, по-вашему, можно пустить в эфир первую из таких калейдоскопических программ?

— Завтра. А еще лучше — сегодня вечером. Если вы успеете должным образом ее подготовить. И организуйте что-то вроде опроса общественного мнения, чтобы можно было регулярно следить за действенностью транслируемых спецпрограмм. Я хочу, чтобы зрителям попеременно вдалбливались две мысли: одна — поддерживайте ВЫНАС, другая — требуйте мирного разрешения противоречий, которые могут возникнуть во взаимоотношениях с инопланетянами. Пусть ваши информаторы постоянно держат руку на пульсе общественного мнения. О любых изменениях немедленно докладывайте лично мне.

— Понятно.

— И вот еще что. Придется вам, Ли, завтра пополнить список ответственных поручений еще одним мероприятием.

— Я слушаю.

— Ваш отдел получит в свое распоряжение новый орган массовой информации. Я покупаю «Ситизен» и намерен превратить его в дружественное нам издание.

Перси от изумления широко разинул рот. Затем овладел собой и рассмеялся.

— Вы просто чудо, Рой. Самое настоящее чудо.

Через несколько секунд после ухода Перси позвонил Ноэль Харви.

— Как у вас обстоят дела? — справился Уолтон.

Харви выглядел крайне озадаченным.

— За прошедшие полчаса мне удалось с немалой для себя выгодой потратить несколько сот миллионов ваших денежек, Рой. Вы теперь крупнейший держатель акций «Ситизена».

— Сколько же именно?

— Сто пятьдесят две тысячи акций, примерно тридцать пять процентов от их общего числа.

— Тридцать пять процентов! А где же еще недостающие до контрольного пакета шестнадцать?

— Терпение, дружок, терпение. Я свое дело знаю. Я не погнушался вытряхнуть все дочиста из фондов мелких держателей, причем сделал это втихаря. Хотя переоформление стольких фондовых поручений обошлось мне в весьма круглую сумму.

— Почему вы начали именно с мелких держателей? — спросил Уолтон.

— Потому что подобные дела нужно обтяпывать как можно более осмотрительно. Вам известен расклад держателей акций «Ситизена»?

— Нет.

— Так вот, послушайте: двадцать шесть процентов принадлежат компании «Телефакс Амалгамейтед», а двадцать пять — Хорэйсу Мерлину. Поскольку Мерлин владеет и «Телефаксом», под его контролем находится пятьдесят один процент от общего числа акций, хотя не все они зарегистрированы непосредственно на его имя. Мерлин считает, что на оставшиеся сорок девять процентов можно не обращать внимания. Поэтому я занялся тем, что буквально выскребаю изо всех углов, куда только могу добраться, эти самые сорок девять процентов, используя в качестве прикрытия добрый десяток подконтрольных брокеров. Сомневаюсь, что мне удастся выскрести все без остатка, однако думаю набрать процентов сорок пять. Затем я подкачусь к Мерлину с посулами крупного навара и попробую выклянчить у него недостающие шесть процентов акций «Ситизена». Он, разумеется, проверит сложившийся к тому времени расклад, удостоверится, что остальные акции распределены по мелким фондодержателям, и, скорее всего, клюнет на подбрасываемую мною наживку, считая, что он и в этом случае оставляет «Ситизен» под полным своим контролем.

— А если он не согласится? — спросил Уолтон.

Ну уж об этом-то не беспокойтесь, — самоуверенно заявил Харви. — Еще как клюнет. Разве не для такого случая в мое распоряжение предоставлен миллиард долларов? Я преподнесу ему эту сделку под таким роскошным соусом, что он не устоит перед искушением. Ведь для того чтобы урвать тот жирный кусок, который я подсовываю, ему потребуется отстегнуть совсем чуть-чуть от пухлой пачки акций «Ситизена». И в ту секунду, когда он это сделает, я переведу все разрозненные ломтики на ваше имя. Имея в своем распоряжении пятьдесят один процент акций, вы просто вышвырнете Мерлина из совета директоров и станете управлять «Ситизеном» так, как вам заблагорассудится! Просто и ясно, не правда ли?

— Великолепно, — сказал Уолтон. — Действуйте и дальше в том же духе. И поддерживайте связь со мной.

Отключившись от Харви, Рой подошел к окну. Улица была буквально запружена толпами людей, снующих по всех направлениях, словно ползающие по земле наугад бесчисленные муравьи. Многие из этих людей держали в руках листы факсимильных бюллетеней, и среди них самым популярным был «Ситизен». И очень многие из них, как только наступит вечер, разинув рты, уставятся на телеэкраны, предвкушая те радости, что несут им любимые калейдограммы.

Уолтон вдруг сжал пальцы в кулак. Как раз вот так, подумалось ему, ужесточает свою хватку над умами миллионов людей и ВЫНАС, захватывая контроль над средствами массовой информации. Если излишнее самомнение не подведет Харви, то уже завтра ВЫНАСу будет принадлежать его заклятый враг — телефаксимильное агентство «Ситизен», главный рупор антивынасовской пропаганды. Действуя тонко и изобретательно, можно буквально в считанные дни самым коренным образом изменить ориентацию выпускаемых им бюллетеней и превратить агентство в горячего поборника политики Бюро. И сделать это можно настолько незаметно, что большинству читателей «Ситизена» будет казаться, что никакой иной ориентации у него никогда и не было.

Что же касается цветомузыки — это, сам Уолтон не мог не признать, было ударом ниже пояса. Но он уже решил, что для предотвращения кризисных ситуаций все способы хороши. А для раскаяния в безнравственных поступках сколько угодно будет времени после того, как удастся предотвратить межзвездное побоище.

Примерно в 14.30, воспользовавшись некоторой передышкой в жестком ритме рабочего дня, Уолтон решил устроить себе запоздалый ленч в Бронзовой Палате. Он чувствовал острую необходимость хоть на какое-то время покинуть свой кабинет, который уже понемногу начинал действовать ему на нервы.

Сегодня в Бронзовой Палате преобладала светло-вишневая гамма. Уолтон выбрал отдельный кабинет, слегка перекусил бифштексом из хлореллы, запивая его хорошо очищенным ромом, и, расположившись на диване, установил на таймере двадцать минут сна. Когда через заданный промежуток времени особые колебания подушек мягко пробудили его, он радостно потянулся, чувствуя, что освободился от напряжения, железной хваткой душившего его всю первую половину дня.

Чтобы еще больше прояснить сознание, Рой включил электролюминесцентный калейдоскоп и стал любоваться игрой узоров на огромном экране. Этот калейдоскоп в основе своей имел те же принципы, что закладывались и в цветомузыкальные программы, транслирующиеся по телевидению. Единственное отличие заключалось в том, что администрация Бронзовой Палаты передавала по автономной закрытой сети свою особую версию, в которой преобладали доставляющие гораздо большее эстетическое наслаждение светло-зеленые и бледно-розовые тона, в то время как для общего пользования телестудии пускали по видеоканалам откровенно мелодраматичные, рассчитанные на низменные вкусы зрительской аудитории кричащие красные и темно-лиловые цвета и перемежающиеся в рваных ритмах узоры.

Однако сейчас Уолтон глядел на сменяющиеся цветные орнаменты совсем иначе. Теперь, осознав, каким опасным оружием могут стать ритмично вспыхивающие узоры, он уже не был уверен, что владельцы Бронзовой Палаты не внедряют в его подсознание угодные им мотивы и стереотипы поведения, периодически вставляя текстовые сигналы.

Резко выбросив руку, он выключил калейдоскоп.

Цель оправдывает средства. Чудная поговорка, позволяющая ему делать почти все, что угодно. Тут ему припомнилось логическое заключение, сделанное еще Иваном Карамазовым: если Бога нет, тогда все дозволено.

Но и Бог, и Достоевский давно уже устарели, напомнил он себе. Современный Бог — это худощавый молодой человек в кабинете на двадцать девятом этаже Каллин-Билдинга. Что же касается Достоевского, то он просто писал книги, и поэтому тем более с ним можно не считаться.

Рой вдруг почувствовал какую-то неуверенность в себе. Наверное, не очень-то умно с его стороны выпускать на свободу калейдоскопическую пропаганду. Стоит хоть раз спустить с цепи такого опасного зверя, и будет очень нелегко снова загнать его в клетку. Он понимал, что как только завершится пропагандистская кампания, придется срочно организовывать предварительную проверку всех калейдограмм, транслируемых как по телевидению, так и по закрытым кабельным каналам.

Самым ужасным в подобных пропагандистских методах, насколько он понимал, было то, что с их помощью можно внушить почти любую мысль, не вызывая каких-либо подозрений со стороны зрителей. И если даже рассказать об этом после внушения, зритель не поверит, так как будет убежден, что навязанная ему мысль зародилась в сознании без постороннего вмешательства.

Уолтон заказал еще порцию рома, и когда подносил стакан к губам, рука его слегка подрагивала.

— Пока вас не было, звонил мистер Ладвиг из Организации Объединенных Наций, — поспешила уведомить его секретарша, как только Рой показался в приемной. — Он просил связаться с ним, когда вы вернетесь.

— Очень хорошо. Соедините меня, пожалуйста, с ним.

На видеоэкране появилось лицо Ладвига, и Уолтон произнес:

— Очень сожалею, что пропустил ваш звонок. Что случилось?

— Только что завершилось экстренное заседание Совета Безопасности. Единогласно принятая резолюция передана на рассмотрение Ассамблеи. В самом скором времени намечается специальное слушание, на котором будет назначен новый постоянный глава ВЫНАСа.

Уолтон поджал губы. Затем, выждав немного, спросил:

— К чему такая спешка?

— Все дело в намечающемся кризисе во взаимоотношениях с дирнианами. Все чаще слышатся утверждения, что нельзя поручать ведение столь ответственных переговоров всего лишь временно исполняющему обязанности директора Бюро. Представитель Земли для ведения переговоров с инопланетянами должен получить благословение самой Организации Объединенных Наций.

— Надо ли это понимать так, что пост достанется мне без каких-либо особых шагов, который я должен предпринять?

— Стопроцентной гарантии я, разумеется, дать никак не могу, — ответил Ладвиг. — Однако большинство высказывается за ваше назначение. Советую посетить слушание лично и представить подробную программу вашей деятельности. В противном случае Ассамблея может поставить на ваше место какого-нибудь политикана, который соблазнит ее елейными речами. Начало слушания намечено на послезавтра в 11.00. То есть на восемнадцатое.

— Обязательно буду, — кивнул Уолтон. — Спасибо за добрый совет.

Какое-то время он задумчиво покусывал кончик шариковой ручки, затем поспешно сделал пометку в настольном календаре. Но он прекрасно понимал, что не стоит слишком беспокоиться о событиях, которые намечаются на послезавтра. Куда большую тревогу вызывало у него завтрашнее утро, когда грозился открыть свои карты братец Фред.

Утро следующего дня выдалось не менее напряженным, чем предыдущее. Первым Уолтону позвонил Харви.

— Считайте, что «Ситизен» у вас в кармане, Рой! Вчера вечером я отобедал с Мерлином и выманил у него четыре процента акций «Ситизена» в обмен на сулящий фантастические прибыли проект строительства монорельсовой дороги через всю Неваду. Он был к концу обеда доволен, как слон, но бьюсь об заклад, что сегодня утром он, скорее, напоминает взбесившегося тигра.

— Трансферта акций оформлена надлежащим образом? — поинтересовался Уолтон.

— Естественно. К семи утра я уже был в полной боевой форме и сосредоточил все акции в одних руках — в ваших. Сорок семь процентов от общего числа акций я распределил по полутора десяткам различных подставных компаний. Мне не удалось выгрести всего лишь два процента, принадлежащие богатым вдовам, которые категорически против какой-либо их продажи. Я сбросил эти сорок семь процентов в общую кучу на ваше имя, затем присовокупил к ним те четыре, которые удалось вырвать у Мерлина, тоже, естественно, на ваше имя. Телефаксимильное агентство «Ситизен» отныне стало собственностью ВЫНАСа, Рой!

— Прекрасная работа. И во сколько она обошлась?

— Четыреста восемьдесят три с чем-то миллиона долларов. Плюс, разумеется, мои обычные пять процентов комиссионных, которые в данном случае составят почти два с четвертью миллиона.

— Но я ведь предложил вам пять миллионов, — сказал Уолтон. — Это предложение все еще остается в силе.

— Вы что, хотите, чтобы я потерял свою лицензию? Я много лет давал взятки, чтобы заполучить лицензию брокера на бирже, а теперь вы требуете, чтобы я рисковал ею за лишних пару миллионов? Ха-ха-ха! Меня вполне устраивают два с четвертью, и я считаю это чертовски неплохим наваром за день работы.

Уолтон ухмыльнулся:

— Ваша взяла. Да и Сью будет очень довольна, узнав, что не пришлось потратить целый миллиард на то, чтобы прибрать к своим рукам «Ситизен». Вы когда примерно разделаетесь со всеми бумагами?

— Часам к десяти, — ответил брокер. — Первым делом нужно оформить как следует документы, относящиеся к мерлиновскому монорельсу. Жаль мне его — так опростоволоситься! Увидимся через час.

— Идет.

Уолтон тотчас же сделал соответствующую пометку на календаре. Как только в его руках окажутся все документы на право владения контрольным пактом акций «Ситизена», он сразу же поставит в известность Мерлина о внеочередном собрании акционеров, а после собрания отстранит его от руководства агентством, уволит нынешний состав редакции и укомплектует персонал «Ситизена» людьми, лояльными по отношению к ВЫНАСу.

Фред должен прийти в 11.00. Уолтон позвонил Килеру, новому шефу безопасности:

— Килер, у меня на одиннадцать назначено свидание с одним весьма неприятным типом. Поставьте троих охранников у дверей в мой кабинет и тщательно обыщите его, чтобы он не мог пронести оружия.

— Мы бы все равно это сделали. Теперь это стандартная процедура в нашем учреждении.

— О’кей. Но я хочу, чтобы одним из этих троих были вы лично. Остальные двое должны уметь держать язык за зубами. Мне не нужно, чтобы хотя бы слово о том, что здесь у нас происходит, просочилось наружу.

— Правильно, сэр.

— О’кей. Заступайте на пост у дверей моего кабинета примерно в 10.50. Около 11.15 я разблокирую дверь своего кабинета. Вы со своими людьми ворветесь туда, арестуете моего посетителя и запрете в самой надежной тюремной камере, какая только есть в распоряжении службы безопасности. И оставите его там. Если Мартинесу захочется узнать, что происходит, скажите ему, что всю ответственность я беру на себя.

Килер был несколько ошарашен услышанным, однако, пока Уолтон давал такие неожиданные распоряжения, только кивал, подтверждая, что понимает свою задачу.

— Значит, мы сначала обыскиваем этого субъекта, затем позволяем ему пятнадцать минут разговаривать с вами, после чего по вашему сигналу — щелчку блокировки замка двери в кабинет — врываемся к вам и уводим посетителя. Все ясно.

— Этот субъект — опаснейший заговорщик-антивынасовец. Я не хочу, чтобы его задержание сопровождалось ненужным шумом.

В это время по интеркому раздался голос секретарши:

— Мистер Уолтон, у дежурного по связи есть для вас сообщение.

Уолтон тотчас же переключился с Килера на узел связи и бросил в микрофон:

— Выкладывайте, что у вас там.

— Радиограмма от Мак-Леода, мистер Уолтон. Мы только-только ее приняли. В ней говорится: «Прибываем в Найроби восемнадцатого, будем вместе с дирнианином у вас на следующее утро, если он будет прилично себя чувствовать после такого далекого путешествия. В противном случае вам придется лететь в Найроби. Не возражаете?»

— Передайте ему, что не возражаю, если возникнет необходимость, сказал Уолтон и глянул на часы. 09.17. В нем все больше росла уверенность, что весь день пройдет в точно такой же бешеной гонке.

Да еще Фред придет ровно в 11.00.

Глава 16

В 10.03 появился улыбающийся во весь рот Харви. Развернув толстую пачку документов, он стал размахивать ими перед Уолтоном.

— Вот здесь, у меня в руке — самое влиятельное факсимильное агентство из всех существующих на земном шаре! — С этими словами Харви небрежно швырнул документы на письменный стол Уолтона и рассмеялся. — Теперь это все ваше. Пятьдесят один процент от общего числа акций, тютелька в тютельку. Я объяснил это Мерлину, уходя от него сегодня утром. Он аж позеленел от злости.

— Он что-нибудь сказал при этом?

— А что вообще он мог сказать? Я спросил как бы невзначай, известно ли ему, в чьих руках находится большая часть акций знаменитого на весь мир «Ситизена», и он ответил, что да, известно, у множества мелких держателей. А вот тут-то я и сообщил ему, что кто-то вчера весь вечер скупал акции у мелких держателей и что я тоже не удержался и продал свои четыре процента. Вы бы только видели, как начал меняться цвет его лица, перекрывая весь спектр — от темно-багрового до мертвенно-синюшного. Когда я подходил к двери, Мерлин уже вовсю звонил куда-то, но не думаю, что у него прибавится радости, когда он все окончательно выяснит.

Уолтон стал быстро перебирать документы.

— Здесь все, верно? Прекрасная работа. Если вы не сильно торопитесь, подождите полчасика, пока я распоряжусь о выплате причитающихся вам комиссионных, а бухгалтерия подготовит необходимые документы.

— Успеется, — ответил Харви, а затем, засунув под воротник палец, провел вокруг шеи. — Видите ли, снаружи пара ребят из безопасности обшарили меня с ног до головы.

— Я ожидаю убийцу в 11.00, - небрежно бросил Уолтон. — Ребята проявили бдительность.

— Вот как? Близкий друг?

— Родственник.

Фред прибыл ровно в 11.00. К этому времени Уолтон уже успел установить контроль над «Ситизеном».

Первым шагом был звонок Хорэйсу Мерлину и подтверждение того, что отныне телефаксимильное агентство принадлежит Бюро. Мясистому, темно-пунцовому лицу Мерлина было явно тесно в рамке телевизионного экрана, он добрых пять минут буквально исходил слюной, прежде чем признал свое поражение.

Убрав с дороги Мерлина, Уолтон выбрал новый состав редакции агентства из списка претендентов, специально подготовленного для такого случая Ли Перси. Что же касается корреспондентов, то Уолтон намеревался оставить почти всех: «Ситизен» всегда славился фантастически продуктивными профессионалами по сбору и обработке самой различной, а главное, свежей информации, и поэтому было бы просто нелепо разгонять такую первоклассную команду. Уолтону больше всего требовался контроль над тем уровнем, где формируется политическое лицо агентства.

Десятичасовой выпуск «Ситизена» оказался последним детищем старых хозяев. Подчинявшихся Мерлину редакторов он сам известил о случившемся, и уже к 10.30, когда Уолтон послал им уведомление об увольнении, они очищали свои письменные столы.

И все же нельзя было не признать, что десятичасовой выпуск в своем роде шедевр. Заголовок крупными буквами на первой полосе гласил:

НЕУЖТО МЫ ТАКИЕ БОЛВАНЫ В ГЛАЗАХ ЗЕЛЕНОКОЖИХ?

Большая часть выпуска посвящалась оголтелой пропаганде антивынасовских настроений и откровенно подстрекательским призывам готовиться к крупномасштабной войне с инопланетянами. Целая страница была отведена «переписке с читателями», а фактически пересказу телефонных звонков в редакцию, ибо вряд ли у кого из читателей «Ситизена» хватило бы терпения написать письмо, которое полностью совпадало бы с позицией редакции. Одно из таких «писем» особенно заинтересовало Уолтона.

Оно принадлежало миссис П. Ф. из Большого Нью-Йорка, что вполне могло означать какой-нибудь из районов Нью-Джерси и даже юго-запад Коннектикута, и было коротким и недвусмысленным:

«Редактору «Ситизена».

Да здравствует ваша газета! Долой ВЫНАС, засадите скорей за решетку этого гаденыша Уолтона, чтобы он не мешал нам убить зеленокожих раньше, чем они поубивают нас. Нам нужно место для жизни».

«Убить их раньше, чем они убьют нас». Уолтон брезгливо хохотнул, пытаясь переварить этот призыв. Вся долго копившаяся ненависть, все потаенные страхи теперь проявлялись в истерическом кликушестве, поднимаясь из глубин обуянных паникой человеческих душ, как накипь — со дна давно немытой кастрюли.

Он поглядел на свои руки. Они нисколько не дрожали, даже несмотря на то, что часы на запястье подсказывали, что Фред должен появиться в его кабинете с минуты на минуту. Несколько недель назад в подобной ситуации он уже глотал бы таблетки бензолуретрина, едва успевая вскрывать обертки.

Теперь же у него было такое впечатление, будто призрак покойного директора Фиц-Моэма незримо витал в кабинете. «Цель оправдывает средства», — еще раз напомнил себе Уолтон, взбадриваясь в ожидании брата.

Фред был во всем черном, начиная с элегантного неовикторианского жилета и галстука-бабочки у самого подбородка и кончая начищенными до зеркального блеска кожаными полуботинками. Шикарный костюм лишь подчеркивал его неотесанность, грубые черты лица, угловатое телосложение и вульгарные манеры.

Он вошел в кабинет Уолтона ровно в 11.00 и глубоко вздохнул, как человек, готовый вступить в постоянное владение чем-то огромным и очень ценным.

— Доброе утро, Рой. Я, как всегда, пунктуален.

— И весь прямо сияешь, мой дорогой братец, — заметил Уолтон, жестом показывая на одеяние Фреда. — Давненько не видел я тебя в какой-нибудь иной одежде, кроме лабораторного халата.

— Я еще вчера оставил в лаборатории заявление об уходе. Я уже больше не служу в ВЫНАСе. И решил, что одеться соответственно моему новому высокому положению, — он бодро осклабился. — Ну, Рой, готов вручить мне державу и скипетр?

— Не очень, Фред.

— Но…

— Но я обещал тебе, что объявлю сегодня об уходе в отставку в твою пользу. Вот уж не думал, что мне вообще придется произнести такие слова, но я недвусмысленно намекнул на это, верно?

— Конечно же, именно это ты мне обещал. И еще сказал, чтобы я пришел сюда в 11.00 принять должность главы ВЫНАСа.

Уолтон кивнул.

— Абсолютно точно. — Затем, выждав какое-то время, произнес очень спокойно: — Я солгал тебе, Фред. Обманул.

Он тщательно подобрал нужные слова, чтобы добиться наибольшего эффекта, ибо не имел права на ошибку.

На какое-то мгновение лицо Фреда стало настолько белым, что на фоне черного одеяния казалось неким чужеродным элементом. Взгляд его выражал полнейшее недоумение, он, похоже, не верил собственным ушам.

Уолтон в полной мере учел тот мысленный образ, который давно уже сформировался в сознании его брата: он, Рой, всегда казался Фреду исполненным всяческих добродетелей трудягой, другом животных и вообще несколько придурковатым малым. А также в высшей степени честным.

Фред никак не ожидал, что старший брат может столь нагло солгать. И вот теперь хладнокровное признание Роя в собственной непорядочности совершенно ошеломило Фреда.

— Значит, ты с самого начала даже и не собирался выполнять свое обещание? — совершенно упавшим голосом спросил Фред.

— Не собирался.

— Ты понимаешь, что это означает? Что теперь будет с сывороткой Ламарра? Как только я уйду отсюда и сообщу о твоем отказе моим покровителям, они сразу же начнут ее массовое производство и распространение. И, как сам понимаешь, Рой, это не сулит ничего хорошего. Даже страшно подумать, что произойдет.

— Ты никуда не уйдешь отсюда, — все так же спокойно произнес Рой Уолтон.

Лицо Фреда снова исказилось. Он попытался взять себя в руки, но новый удар по всей системе ценностей, в которые он до сих пор верил, оказался очень сильным.

— Ты это серьезно, Рой? Нет, ты, конечно же, пошутил. Мои покровители знают, где я сейчас нахожусь. Знают, зачем я пришел сюда. Если я не подам о себе весть в течение ближайших двадцати четырех часов, они обнародуют тайну сыворотки Ламарра. Неужели ты надеешься на то…

— Я иду на этот риск, — перебил его Уолтон. — Ведь в моем распоряжении есть еще сутки. Неужели ты в самом деле, Фред, мог подумать, что я выложу тебе ВЫНАС на блюдечке? Как я мог это сделать, если до сих пор сам еще не знаю, насколько прочно мое собственное положение в его огромной и пока еще во многом непонятной даже для меня самого структуре? Именно поэтому мне и приходится взять назад свое обещание. Что же касается тебя, Фред, то ты арестован!

— Арестован?!

Фред вскочил и бросился навстречу Рою. Какое-то мгновение братья глядели друг другу прямо в глаза, их лица отделяли всего несколько дюймов. Уолтон положил руку на плечо брата и, крепко сжав, стал понемногу оттеснять Фреда на прежнее место по другую сторону письменного стола.

— Ты с самого начала задумал поступить именно так? — с горечью в голосе спросил Фред. — Еще вчера, когда ты со мной разговаривал, ты уже знал, что будешь делать сегодня. Но ведь ты же сам сказал, что уступаешь, а я тебе поверил! Меня очень нелегко провести, но я думал, что мне удалось тебя переиграть, так как считал, что знаю тебя. Мне казалось, я вижу тебя насквозь! Ты просто не мог позволить себе подобной подлости.

— Но позволил, — отпарировал Уолтон.

И тут Фред, втянув голову в плечи, давая выход своей слепой ярости, неожиданно бросился на Роя.

Но Уолтон успел подать знак Килеру и его людям, что пора врываться в кабинет, а сам отразил атаку брата ударом наотмашь прямо в челюсть.

Лицо Фреда перекосилось, но не столько от боли, сколько от удивления. Он отпрянул назад на несколько шагов и стал растирать подбородок.

— М-да, сильно же ты переменился, братец, — пробормотал он. — Это работа сделала тебя таким жестоким. Год назад тебе бы в голову не пришло поднять руку на единственного брата.

Уолтон только пожал плечами.

— Обернись, Фред. На этот раз можешь довериться мне.

Фред нехотя повернул голову. За спиной его уже стояли Килер и двое охранников в серых мундирах.

— Сделайте ему укол и заберите отсюда, — распорядился Уолтон. — Держите его под стражей, пока я не уведомлю об этом Мартинеса.

От изумления Фред широко раскрыл глаза.

— Диктатор — вот кто ты теперь! — хрипло выкрикнул он. — Людьми ты распоряжаешься, как шахматными пешками, Рой. Как пешками.

— Сделайте ему укол, — повторил Уолтон.

Вперед вышел Килер, сжимая в ладони миниатюрный шприц, и, взведя пружину легким нажатием большого пальца, дотронулся кончиком иглы до запястья Фреда. В воцарившейся тишине раздалось легкое жужжание — это под большим давлением в руку стал поступать наркотический раствор. Фред мгновенно обмяк, как футбольный мяч, из которого выпустили воздух.

— Поднимите его, — приказал двум другим охранникам Килер, — и волоките в карцер.

Сообщение о происшедшем в кабинете директора ВЫНАСа появилось уже в тринадцатичасовом выпуске «Ситизена», и Уолтон сразу же узнал стиль поднаторевшего в подобных делах Ли Перси.

Заголовок гласил:

КАКОЙ-ТО ЧОКНУТЫЙ ПОКУШАЛСЯ НА ГЛАВУ ВЫНАСА!

После обычных подзаголовков в этаком панибратском, полуигривом-полузлобном, но таком характерном для «Ситизена» духе излагались подробности инцидента.

«Сегодня какой-то псих попытался напасть на первый номер в списке руководителей ВЫНАСа, директора Роя Уолтона. Сотрудники службы безопасности подоспели как раз вовремя, не позволив нынешнему директору разделить судьбу его предшественника Фиц-Моэма, убитого на прошлой неделе.

Уолтон уверяет, что ему не причинили никакого вреда. Убийца не сумел даже и близко к нему подступиться. Директор также сказал нашему человеку, что ждет в самом ближайшем будущем хороших известий о Новой Земле. Для нас такие слова прозвучали, как музыка. Похоже, что наконец-то ВЫНАС начинает выруливать в направлении главного потока. Дай-то Бог!»

Тональность статьи оставалась такой же, как и в более ранних выпусках «Ситизена», но пел он теперь с совершенно иного голоса. Если бы это сообщение составляли прежние редакторы «Ситизена», то главенствующим мотивом в нем было бы, скорее всего, «как жаль, что убийца оказался таким неумелым».

После публикации этого выпуска Уолтон пригласил к себе Ли Перси.

— Вы хорошо подготовили первый наш выпуск «Ситизена», — одобрительно отозвался он. — Именно этого я и хотел: все тот же нелепый стиль, но мало заметный для постороннего взгляда сдвиг стоящей за ним общей направленности, пока она мало-помалу не станет целиком провынасовской.

— Наберитесь терпения, подождите завтрашних выпусков! — не без гордости сказал Уолтону Ли Перси. — Сейчас мы еще только набиваем руку! И сегодня же, в 20.00, выйдет в эфир наша первая калейдограмма. Закупить такое время стоило целого состояния, но мы сочли, что это самое удобное для нас время.

— А что именно будет подспудно внушаться зрителям?

— Как мы условились. Провынасовская пропаганда и пацифистские лозунги. И еще мы создали особую команду для проведения опросов населения, которая будет выяснять, какие настроения преобладают в различных слоях общества в тот или иное время. Так вот сейчас, судя по результатам последнего опроса, преобладает пока еще отрицательное мнение о деятельности ВЫНАСа. А вот завтра мы уже сможем узнать, насколько действенна сублимированная пропаганда, замаскированная под цветоверть.

— Продолжайте и дальше столь же напряженно работать, — кивнул Уолтон.

— Инопланетянин прибудет не раньше, чем через сутки, если не больше. Мак-Леод только завтра садится в Найроби. И завтра же я должен пройти аттестацию в ООН. Надеюсь, что те, кто имеет право решающего голоса, постараются укрепиться духом, полюбовавшись нашей вечерней программой видеоцветомузыки.

Перси ухмыльнулся:

— Могу поспорить — вас в ООН не задробят!

Уолтон после ухода Ли Перси снова с головой окунулся в текучку. И, хотя уже появилась надежда на успешное завершение генерального выступления ВЫНАСа на всех фронтах, оставалось, разумеется, еще немало нерешенных вопросов. Но все равно ощущалось, что близится конец тем запутанным интригам, в которых он неожиданно для самого себя погряз.

Позвонив одному из заместителей мэра, ведавшему общественными мероприятиями, Рой узнал, что сегодня вечером должен состояться массовый митинг в 18.30 на 382-й улице в Вест-Сайде. Он взял это на заметку и распорядился, чтобы ему подготовили особую синтетическую маску, ибо хотел оставаться неузнанным, появляясь на людях.

Двадцать четыре часа! Все это время покровители Фреда будут, скорее всего, готовиться к тому, чтобы о сыворотке Ламарра узнали все. В течение этих же суток на Землю прибудет первый в истории человечества инопланетянин. К тому же времени Уолтон предстанет с отчетом о своей работе на посту исполняющего обязанности директора ВЫНАСа перед Генеральной Ассамблеей Организации Объединенных Наций.

Вновь мелодично запел интерком.

— Я слушаю, — отозвался Уолтон.

— Вас спрашивает мистер О’Мили из обсерватории Маунт-Паломар, сэр.

— Соедините меня с ним, — ничего не понимая, велел секретарше Уолтон.

О’Мили оказался краснолицым здоровяком с проницательным взглядом глубоко посаженных глаз. Он представился как один из сотрудников обсерватории.

— Слава Богу, — мне в конце концов удалось к вам дозвониться, — отрывистой скороговоркой произнес он. — Вот уже целый час бьюсь. Я сегодня утром производил регулярное наблюдение за поверхностью Венеры и, как мне кажется, вам будет интересно узнать, что я обнаружил.

— Венеры? И что же вы такого там увидели?

— Облачный покров планеты сегодня мне показался необыкновенно странным, мистер Уолтон. Такое впечатление, будто он светится изнутри. Пришлось нам собраться всем отделом, чтобы обсудить увиденное. Мы пришли к выводу, что такое яркое свечение можно объяснить только протеканием какой-то ядерной реакции в атмосфере планеты. По-моему, это результат деятельности планетоустроителей, которую отправил на Венеру ВЫНАС. Такое впечатление, будто они взорвали всю планету.

Глава 17

Уолтон вышел из аэробуса на углу Бродвея и 382-ой улицы Вест-Сайда, остановился на мгновение под уличным фонарем, чтобы удостовериться, что маска на его лице сидит правильно. Прямо напротив него, подпирая стенку ближайшего здания, расположились трое молодых парней.

— Вы не подскажете, где должно состояться собрание жителей этого квартала? — спросил у них Уолтон.

— Пройдите по улице чуть дальше и поверните налево. Вы, часом, не репортер?

— Нет. Просто любопытный обыватель, — ответил Уолтон. — Спасибо за разъяснение.

Было совсем нетрудно догадаться, где именно должно состояться собрание. Уолтон увидел довольно-таки многолюдную очередь перед входом в массивное здание чуть в стороне от 382-ой улицы, состоящую из весьма агрессивно настроенных мужчин и женщин. Он влился в толпу и вскоре обнаружил, что его буквально внесли во вместительный зрительный зал.

Увидев такое скопление людей, Уолтон явно занервничал и с немалым трудом отыскал для себя свободное место прямо посреди зала, о древности которого говорили старомодная облицовка стен коричневыми пористыми плитками из губчатого пластика и множество рядов деревянных откидывающихся кресел. Какой-то мужчина возился на сцене с микрофоном. Из многочисленных репродукторов раздалось резкое металлическое завывание — акустические свойства помещения явно никуда не годились.

— Проверка звука. Проверка. Один-два-три…

— Полный порядок, Макс! — громко выкрикнул кто-то из самых задних рядов.

Уолтон даже не повернул головы, чтобы поглядеть на кричавшего.

Зал мало-помалу наполнялся ровным гулом сотен приглушенных голосов переговаривавшихся между собой участников собрания. Было всего 18.15, до начала митинга оставалось еще целых пятнадцать минут, однако зал был уже заполнен почти до отказа, а на улицах дожидалась своей очереди пройти внутрь еще, наверное тысяча местных жителей.

Пятнадцать минут текли очень медленно. Уолтон внимательно прислушивался к разговорам — ситуацию на Венере никто не обсуждал. По-видимому, установленная им система цензуры работала вполне эффективно. Он дал строгий приказ Перси хранить полное молчание о катастрофе на Венере до выхода новостей в 21.00. К тому времени сознание большинства будет уже обработано сублимированной пропагандой при просмотре развлекательной калейдограммы, которая выйдет в эфир в 20.00, и реакция людей окажется куда более сдержанной. Уолтон, во всяком случае, очень на это надеялся.

Кроме того, более раннее сообщение о случившемся может значительно усложнить то сугубо частное расследование, которое проводил Уолтон, решившись прийти на это собрание.

Ровно в 18.30 на сцену вышел высокий мужчина средних лет. Он схватил микрофон, будто это был тонкий прутик, и произнес:

— Люди, привет! Рад встретиться сегодня с вами. Это очень важное собрание для всех нас. На тот случай, если не все меня знают, а я здесь вижу не так уж мало новых лиц, — позвольте представиться: Дэйв Формен, председатель правления ассоциации жителей 382-ой улицы Вест-Сайда. У меня есть еще и совсем небольшой бизнес на стороне, только для того, чтобы платить за аренду помещения (смех в зале).

— Как обычно бывает на подобных собраниях, — продолжал Формен, — мы сначала проведем небольшую дискуссию по наиболее наболевшим вопросам в группе специально отобранных для этого участников, а затем я стану давать слово для выступлений с мест. Сегодня участвовать в дискуссии приглашены люди, которых вы все прекрасно знаете, — Сэди Харгрив, Доминик Кампобелло, Руди Штейнфелд. Прошу сюда, друзья мои.

На сцену один за другим робко поднялись весьма смущенные привлекаемым к себе вниманием участники дискуссии. Сэди Харгрив оказалась невысокой и плотно сбитой бабенкой со свирепым лицом, Кампобелло — толстеньким и лысеньким, Штейнфелд — высоким и несколько не от мира сего. Уолтона немало удивил подбор выступающих. Неужели все это какой-то спектакль? Что-то непохоже.

Сам он всегда держался в стороне от своего окружения, никогда ничего не обсуждал со своими соседями по гигантскому комплексу, где проживал, и долгое время даже не подозревал о существовании общественной жизни в столь огромных масштабах. Однако, неизвестно даже почему, общественная жизнь как на дрожжах развивалась в новых поистине исполинских супергородах. Общественные организации расцвели пышным цветом в каждом жилом комплексе, в каждом квартале, превратив Нью-Йорк по сути в бесконечно огромный улей, где роль сотов выполняли смыкавшиеся друг с другом небольшие поселки. «Мне не мешало бы почаще бывать среди простого люда, — отметил про себя Уолтон.

— Этаким Гарун-аль-Рашидом, проводящим вечера на городских улицах».

— Всем вам привет, черти вы этакие! — агрессивно начала свое выступление Сэди Харгрив. — Я рада, что могу потрепаться с вами сегодня вечером. Боже, как мне хочется выговориться, рассказать о наболевшем. По-моему, это просто безумие — разрешать черт знает кому из космоса наступать нам на любимые мозоли и тем более становиться нам поперек дороги. Я лично считаю, что нам обязательно нужно хорошенько проучить эту несговорчивую планету.

Из зала послышались выкрики:

— Ату их! Ату их! Ну-ка, наддай им, Сэди!

Сэди Харгрив с немалым ораторским искусством предложила на рассмотрение аудитории три пламенных аргумента в пользу немедленной войны с Дирной, подкрепляя каждый из них соответствующим эмоциональным взрывом. Уолтон с возрастающим восхищением наблюдал, как здорово она справляется со взятой на себя ролью подстрекательницы кровавого конфликта. Эта женщина, от природы великолепный оратор, играла на самых различных чувствах слушателей. Казалось, к сердцу каждого из них у нее был свой, особый ключ. И только оставалось сожалеть, что такой талант служит оппозиции.

Он видел, как действует ее речь на собравшихся. Многие из них одобрительно кивали при каждом ее удачном выпаде, повторяли что-то про себя, в пылу охватившей их страсти плотно сжимали зубы и воинственно раздували ноздри. Подавляющее большинство участников собрания, — понять это не составляло большого труда, — было настроено на войну с Дирной, если Дирна откажется уступить Новую Землю.

Доминик Кампобелло начал свое выступление с того, что пригласил собравшихся, так сказать, всем миром, посетить его парикмахерскую. Это заявление было встречено дружным, одобрительным смехом. Затем он пустился в рассуждения о том, что именно ВЫНАС — самый заклятый враг рода человеческого. И хотя в его адрес, что не ускользнуло от внимания Уолтона, и раздавались кое-какие неодобрительные выкрики, в целом собравшиеся слушали его с сочувствием — Кампобелло, казалось, говорил искренне.

Третий оратор, Руди Штейнфелд, оказался местным преподавателем музыки. Его выступление тоже было направлено против ВЫНАСа, хотя и прозвучало более сдержанно, в характерной для интеллектуала сухой манере. Слушая его, люди начали зевать, и это побудило Штейнфелда значительно сократить свое выступление.

Часы теперь показывали ровно 19.00. Через час должна выйти в эфир долгожданная калейдограмма, подготовленная Ли Перси.

Уолтон оставался на собрании до 19.30, слушая, как они, один за другим, прямо с мест осыпали проклятиями то ВЫНАС, то Дирну, то Уолтона, то всех скопом — в зависимости от того, в чью сторону направлялся гнев, накопившийся в том или ином ораторе. В 19.30 Уолтон поднялся со своего места и покинул собрание.

— Я в Вест-Сайде, на 382-ой улице, — позвонил он Перси из кабины автомата. — Только что побывал на собрании жителей одного из кварталов. Я бы сказал, преобладают антивынасовские настроения. Процентов эдак девяносто явно против нас. Нельзя больше мешкать с нашей программой, Ли.

— А мы и не мешкаем. Вот как раз сейчас мы прижмем всех их к ногтю. Калейдограмма готова. Конфетка да и только! И, я думаю, «Ситизен» тоже поддаст жару! Так что в решающий бой мы выходим, Рой, во всеоружии.

— Будем надеяться, — сказал Уолтон.

Сам Рой никак не мог заставить себя смотреть подготовленную Перси программу, хотя и вовремя вернулся домой в этот вечер. Он понимал, что никакого вреда от этого не будет, — во всяком случае, для него лично, — однако сама мысль о том, чтобы добровольно позволить кому бы то ни было со стороны вторгаться в свой разум и манипулировать сознанием, вызывала у него такое омерзение, что он тотчас же выбросил ее из головы.

Вместо этого весь час, пока шла калейдограмма, он надиктовывал отчет о своем посещении собрания жителей одного из кварталов для последующего учета его в группе социологических исследований. Когда он разделался с отчетом, то сразу же взял в руки выпуск «Ситизена» от 21.00, который поступил в приемный лоток получаемых им факсимильных изданий строго по графику.

Прежде всего Уолтон стал искать материалы, посвященные событиям на Венере. Заметку об этом редакция тиснула в самый низ листа.

ПРОИСШЕСТВИЕ НА ВЕНЕРЕ

«Сегодня утром на планете Венера зафиксирована мощная вспышка. Астрономы, которые засекли ее, утверждают, что она обусловлена ядерным взрывом в атмосфере планеты.

Тем временем станции космической связи не оставляют попыток связаться с земными инженерами, работающими сейчас на Венере. Пока от них не поступало никаких сообщений. Возможно, что их уже нет в живых».

Уолтон сдержанно рассмеялся. «Возможно, что их уже нет в живых». Красиво сказано! Сейчас и Лэнг со своей бригадой, и участники спасательной экспедиции уже лежат мертвыми под ливнями радиоактивного формальдегида, а сама Венера объята яростным, бушующим, поистине адским пламенем, и стала в десятки раз недоступнее для человечества, чем всего лишь сутки назад.

Перси с подлинным мастерством подал публике это далеко не самое радостное известие. С одной стороны, он ни коим образом не стал связывать Лэнга с ВЫНАСом. Чтобы это понять, читателю пришлось бы еще хорошенько напрячь свои мозги. Было совершенно безрассудным отождествлять ВЫНАС в глазах общественности с какими бы то ни было несчастьями или провалами.

С другой стороны, краткость сообщения и то место, которое ему было отведено в бюллетене, как бы сами собой подразумевали, что пламя, которое охватило всю поверхность Венеры, вызвано каким-то необычным природным феноменом, а не неудачной попыткой изменить природные условия планеты, предпринятые командой переустроителей. Это было еще одним признаком высоких профессиональных качеств Перси.

Все это вместе взятое несколько приободрило Уолтона. Спал он крепко, его не мучила совесть.

К 9.00, когда Уолтон прибыл в свой кабинет, его уже ждал первый результат только что проведенного летучего социологического обследования — общественное мнение качнулось на десять процентов в сторону ВЫНАСа и Уолтона. В 10.00 подбавил жару очередной выпуск «Ситизена», уведомлявший о том, что мирная колонизация Новой Земли становится все более реальной. В редакционной колонке особо расхваливался Уолтон, а в разделе «Письма в редакцию», с предельной тщательностью сфабрикованном Перси, просматривался откровенный крен общественного мнения в сторону мирного решения проблемы взаимоотношений с инопланетянами.

Эта тенденция продолжала расти не только в контролируемых ВЫНАСом средствах массовой информации, ею, как оказалось, заразились и другие агентства и телестудии. К 11.00, когда Уолтон покидал Каллин-Билдинг, направляясь в штаб-квартиру Организации Объединенных Наций, провынасовские настроения в общественном мнении уже почти преобладали.

Турболет высадил Уолтона прямо перед фасадом штаб-квартиры ООН, сверкающим зеленым стеклом. Уолтон рассчитался с водителем и прошел в вестибюль, где его уже дожидался несколько встревоженный Ладвиг.

— Заседание началось рано, — сказал Ладвиг. — Часов в десять.

— Ну и как обстоят дела?

— Я просто ошарашен, Рой. Пара твердолобых консерваторов прямо-таки заходится в требованиях содрать с вас кожу живьем, но зато пришла помощь с совершено неожиданной стороны. Вдруг со своего места поднялся ветеран ООН Моген Соренсен из Дании и заявил, что ради спасения человечества крайне необходимо, чтобы мы утвердили вас в должности директора ВЫНАСа.

— Сорренсен? Но ведь только недавно он требовал, чтобы меня поганой метлой прогнали из Бюро!

Ладвиг кивнул:

— Вот это-то и хочется мне подчеркнуть. Климат меняется прямо на глазах, определенно меняется. Скорее берите инициативу в свои руки, Рой. Все, похоже, складывается так, что вы займете кабинет директора Бюро на всю оставшуюся жизнь.

Они вошли в огромный зал Генеральной Ассамблеи. На трибуне в это время выступал какой-то чернокожий мужчина с ослепительно белыми зубами.

— Кто это? — спросил шепотом Уолтон.

— Малькольм Нбоно, делегат из Ганы. Он считает вас святым.

Уолтон занял одно из свободных мест на балконе и произнес:

— Давайте послушаем немного отсюда, прежде, чем спустимся вниз. Мне хочется успокоиться и собраться с духом.

В это время молодой делегат из Ганы говорил вот что:

— …Подобные кризисы уже доводилось переживать человечеству. Много лет назад, когда мой народ освободился от колониальной зависимости и обрел свободу, мы на собственном горьком опыте узнали, что, какими бы трудными ни были переговоры, мирное решение самых сложных вопросов несравнимо более эффективно, чем лобовая атака. В моих глазах Рой Уолтон — поистине выдающийся проповедник именно такого мировоззрения. Я призываю все делегации голосовать за его назначение директором Бюро Выравнивания Населенности Регионов Земли.

Толстяк с окладистой бородой справа от Нбоно громко крикнул: «Браво!» и добавил при этом несколько сочных скандинавских ругательств.

— Вот это и есть старина Моген. Датчанин в самом деле переметнулся сегодня на нашу сторону, — шепнул Ладвиг.

— Наверное, от начала до конца просмотрел калейдограмму вчера вечером, — пробормотал еле слышно Уолтон.

Делегат из Ганы продолжал свой панегирик в честь Уолтона на высоких нотах. Глаза Роя даже слегка увлажнились — не так-то просто слушать, что ты в самом деле святой. Неожиданно оборвав свою речь в самой высшей точке финального аккорда, Нбоно вытер лоб платком и опустился на свое место.

— Вот теперь самая пора спускаться, — сказал Ладвиг.

Они прошли через главный вход, и Ладвиг торжественно занял место за неоновой надписью «Соединенные Штаты». Уолтон проскользнул на свободное место по правую руку от него. Их приход вызвал заметное оживление в зале.

Председательствовал сам генеральный секретарь ООН — Ларс Магнуссон из Швеции.

— Я вижу, прибыл мистер Уолтон из ВЫНАСа, — прокомментировал он появление двух американцев, сощурив и без того крохотные глаза-бусинки. — В соответствии с принятой вчера единогласной резолюцией мы пригласили на утреннее заседание мистера Уолтона, чтобы он коротко обрисовал свою деятельность на посту временно исполняющего обязанности директора Бюро Выравнивания Населенности. Мистер Уолтон, будьте добры, начинайте.

— Огромное вам спасибо, — произнес, поднимаясь со своего места, Уолтон.

Все делегаты смотрели на него с огромным интересом, а где-то за ними, отсеченные яркими лучами осветительных приборов, незримо присутствовали операторы телевидения, многочисленные зрители, пристально всматривающиеся в него с балкона.

Зрители, которые, по всей вероятности, в полной мере вкусили вчера вечером состряпанную Ли Перси калейдограмму. На него обрушилась лавина аплодисментов. «Слишком уж легко все это далось, — подумал он. — Калейдограмма, похоже, загипнотизировала всех и каждого».

— Господин генеральный секретарь, господа делегаты Ассамблеи, друзья. Я очень благодарен за предоставленную мне возможность лично выступить перед вами. Насколько я понимаю, вы сегодня собрались здесь, чтобы избрать постоянного преемника мистера Фиц-Моэма. Я предлагаю на этот высокий пост свою кандидатуру.

Моя подготовленность для этой должности, моя профессиональная пригодность должны быть очевидны всем присутствующим. Я работал с покойным директором Фиц-Моэмом еще тогда, когда только намечалось создание такой организации, как ВЫНАС. После его безвременной кончины я временно замещал его на этом посту и с немалым успехом поддерживал нормальное функционирование Бюро в течение восьми дней.

Имеются особые, я бы даже сказал чрезвычайные, обстоятельства, которые диктуют необходимость моего пребывания на этом посту. Наверное, вы уже знаете о трагической неудаче, постигшей наши эксперименты по переустройству Венеры — о гибели нашей авангардной группы ученых и об экологической катастрофе, постигшей эту планету. Провал этого проекта делает еще более необходимым выход в глубокий космос, чтобы разрешить кризис, связанный с огромной перенаселенностью нашей родной планеты.

Уолтон набрал побольше воздуха в легкие.

— Ровно через четыре часа, — торжественно объявил он, — на Землю прибудет для переговоров с директором ВЫНАСа представитель Дирны. Скажу прямо — кому как не мне возглавить эти переговоры, если мы хотим сохранить преемственность идеологических традиций и практических подходов, выработавшихся в Бюро. Я хочу подчеркнуть особую важность именно этого аспекта при решении стоящего перед вами вопроса. Поэтому я прошу вашей поддержки. Благодарю за внимание.

Он уселся на прежнее место. Ладвиг с ужасом глядел на него, явно не в силах постичь происшедшее.

— Рой! Что за речь вы только что произнесли? Разве можно требовать для себя эту должность? Для этого нужно было привести особо веские аргументы! Нужно было…

— Тише, тише, — шепотом стал успокаивать его Уолтон. — Не стоит об этом так беспокоиться. Вы смотрели вчера вечером программу калейдоскопической цветоверти?

— Я? Разумеется, нет!

Уолтон ухмыльнулся.

— А вот они все смотрели, — сказал он, обводя рукой делегатов. — Так что мне не о чем беспокоиться.

Глава 18

Уолтон покинул здание Ассамблеи в 12.15, подгоняемый другими неотложными делами ВЫНАСа. Голосование началось в 13.00, а уже через полчаса были оглашены официальные результаты.

Первым сенсационную новость сообщил «Ситизен» в своем четырнадцатичасовом выпуске.

УОЛТОН ИЗБРАН РУКОВОДИТЕЛЕМ ВЫНАСА

«Сегодня утром Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций оказала полнейшее доверие Рою Уолтону. Девяносто пятью голосами «за» при трех воздержавшихся и отсутствии голосов «против» его избрали в качестве преемника покойного Д. Ф. Фиц-Моэма на посту руководителя этого учреждения. Последние восемь дней он занимал этот пост как временно исполняющий обязанности».

Уолтон тут же позвонил Перси.

— Кто написал статью в «Ситизене», посвященную моему избранию? — спросил он.

— Я написал, шеф, а в чем, собственно, дело?

— Написана-то она отлично, да только нет в ней тех изюминок, которыми так славился прежний «Ситизен». Уже в следующем выпуске напрочь повыбрасывайте все многосложные и мудреные слова. Возвращайтесь к прежнему стилю «Ситизена» с его рваным ритмом и хлесткими выражениями, которыми он так напоминал хороший джаз.

— Мы посчитали, что теперь, когда вас утвердили в должности, не грех бы и немного причесать стиль «Ситизена», — пояснил Перси.

— Нет. Это очень опасно. Лучше придерживайтесь прежнего стиля, только подправляйте содержание. У нас еще много не до конца решенных вопросов, так что почивать на лаврах нам еще никак нельзя. А каковы новости от наших социологов, проводящих выборочные опросы?

— Пятидесятипроцентный поворот в пользу ВЫНАСа. С сегодняшнего полудня вы самый популярный человек в нашей стране. В церквях возносят молитвы за вас. Похоже, разворачивается кампания по выдвижению вашей кандидатуры на пост президента Соединенных Штатов вместо старика Лэнсона.

— Пусть Лэнсон остается в Белом Доме, — хохотнул Уолтон. — Мне еще рановато домогаться чисто номинальной должности, быть внешним украшением государства. Я еще слишком молод для этого. Когда должен выйти следующий выпуск «Ситизена»?

— В 15.00. Мы поддерживаем ежечасовой выпуск бюллетеней, пока не закончится кризис.

Уолтон на мгновение задумался.

— Как мне кажется, 15.00 — это еще слишком рано. Дирнианин прибывает в Найроби в 15.30 по нью-йоркскому времени. Фанфары мне понадобится в шестнадцатичасовом бюллетене. Но ни словечка до этого!

— Вполне согласен, — сказал Перси и дал отбой.

Мгновением позже раздался голос секретарши:

— Звонок по каналу секретной связи, сэр. Вас вызывает Батавия.

— Кто? Кто?

— Батавия. Остров Ява, сэр.

— Соедините.

Экран заполнило мясистое лицо. Лицо человека, живущего сытой и спокойной жизнью во влажном климате.

— Это вы Уолтон? — глубоким басом пророкотал незнакомец.

— Да. Уолтон слушает.

— А я — Гаэтано ди Кассио. Очень рад с вами познакомиться, синьор директор Уолтон. Мне принадлежит каучуковая плантация в этой местности.

В уме Уолтона тотчас же возникло первое имя в списке земельных собственников, подготовленном для него Лассеном.

«Ди Кассио, Гаэтано, 57 лет. Активы оцениваются по меньшей мере в миллиард с четвертью. Родился в Генуе в 2175 году, обосновался в Амстердаме в 2199. Приобрел крупное землевладение на Яве в 2211».

— Чем могу быть вам полезен, мистер Ди Кассио?

У каучукового магната был вид очень больного человека, его лицо покрывали капельки пота.

— Ваш брат, — с натугой проурчал он. — Ваш брат работал на меня. Вчера я послал его на встречу с вами. Он не вернулся.

— В самом деле? — Уолтон пожал плечами. — Есть одна известная фраза, которой я мог бы воспользоваться. Но воздержусь.

— Говорите прямо, без околичностей, — прогромыхал ди Кассио. — Где он?

— За решеткой, — ответил Уолтон. — По обвинению в насильственных действиях, учиненных по отношению к должностному лицу. — Только теперь до него дошло, что ди Кассио до передела взвинчен и нервничает вдвое сильнее, чем он.

— Значит, вы засадили его за решетку, — тупо повторил Ди Кассио. — Да, да, понимаю. За решетку. — Было явственно слышно его тяжелое дыхание.

— А почему бы вам не освободить его?

— Никоим образом.

— Разве он не говорил вам, что произойдет, если не будут удовлетворены его требования?

— Говорил. Ну и что?

Толстяк совсем сник. Уолтон понял, что его оппонент начинает осознавать, что блефовать далее бесполезно. Заговорщики не посмеют начать в открытую производство сыворотки Ламарра. Слишком уж обоюдоострым оказалось это оружие, а Уолтон не позволил запугать себя с его помощью.

— Ну? — хладнокровно повторил Уолтон.

— Вы поставили меня в крайне затруднительное положение, — сказал Ди Кассио. — Вы причинили мне тяжкую сердечную боль, мистер Уолтон. Придется применить определенные крутые меры.

— Сыворотку бессмертия Ламарра…

Лицо на видеоэкране стало мертвенно-бледным.

— Речь идет совсем не о сыворотке, — медленно проговорил ди Кассио.

— Серьезно? А вот мой брат Фред обронил несколько фраз…

— Такой сыворотки нет!

Уолтон хладнокровно улыбнулся.

— Несуществующая сыворотка, — произнес он, — обладает, к несчастью, столь же несуществующим свойством как-либо на меня воздействовать. Вы меня не запугаете, ди Кассио. Я переиграл вас. Подите-ка лучше погуляйте по вашей плантации. Пока ее у вас не отобрали. Понятно?

— Меры все равно будут приняты, — повторил ди Кассио.

Однако Уолтону теперь было совершенно ясно, что за этой злобной угрозой ничего не стоит. Поэтому он рассмеялся и прервал контакт.

Рой извлек из ящика стола оставленным Лассеном список и снабдил его краткой запиской в адрес Олафа Эглина. В списке значились триста самых крупных поместий на земном шаре. Через неделю на всех будут жить переселенцы-японцы.

Он позвонил Мартинесу из службы безопасности.

— Я распорядился, чтобы под вашу опеку взяли моего брата Фреда, — сказал он.

— Мне доложили об этом, — голос Мартинеса звучал несколько раздраженно. — Но мы не можем задерживать арестованного бесконечно долго, что бы вы ни приказывали, директор Уолтон.

— Он обвиняется в участии в заговоре, — сказал Уолтон. — В заговоре, направленном на подрыв деятельности ВЫНАСа. Через полчаса на вашем столе будет список зачинщиков. Я хочу, чтобы их переловили, произвели тщательное психозондирование и упекли за решетку.

— Мне все чаще кажется, что вы превышаете свои полномочия, директор Уолтон, — медленно проговорил Мартинес. — Однако список пришлите, а я уж распоряжусь о соответствующих арестах.

Вторая половина дня тянулась бесконечно долго. Уолтон выполнял самую различную рутинную работу: провел селекторное совещание, переговорив с каждым из руководителей основных подразделений Бюро, более внимательно прочел отчеты, в которых приводились подробности катастрофы на Венере… И проглотил еще несколько таблеток бензолуретрина.

Позвонив Килеру, он узнал, что до сих пор нет ничего проливающего хоть какой-то свет на тайну исчезновения Ламарра. От Перси Рой узнал, что со вчерашнего вечера число подписчиков «Ситизена» увеличилось на двести тысяч. Многословная передовица пятнадцатичасового выпуска изобиловала всяческими восхвалениями Уолтона. В этом не отставали и «письма в редакцию», некоторые из них, клятвенно уверял Перси, были подлинными.

В 15.15 позвонил Олаф Эглин и доложил, что начался раздел крупных поместий.

— Вы сами вскоре услышите отчаянные вопли латифундистов — от канадских тундр до малайских островов, а мы не сегодня завтра и туда доберемся, — предупредил его Эглин.

— Нам больше ничего не остается, нужно действовать жестко и решительно.

В 15.17 он уделил несколько минут одной научной статье, где предлагалось переустроить Плутон, выведя на орбиту вокруг этой покрытой льдами планеты искусственный спутник, нечто вроде миниатюрного солнца, излучавшего энергию, которая выделяется при замедленном термоядерном синтезе.

«Возможно, пригодится» — такую краткую резолюцию наложил на статье Уолтон и переадресовал ее Эглину. В целом идея сама по себе была достаточно заманчивой, но после провала проекта переустройства Венеры у Роя возникло довольно сильное предубеждение против любых подобных проектов. Ведь в конце-то концов, существовал предел и для тех чудес, которые мог продемонстрировать широкой публике волшебник Ли Перси.

В 15.35 тишину его кабинета нарушил мелодичный голос секретарши:

— На связи Найроби, Африка, мистер Уолтон.

— О’кей.

На видеоэкране появилось лицо Мак-Леода.

— Мы уже здесь, — сказал Мак-Леод. — Благополучно приземлились полмикросекунды назад.

— А как себя чувствует наш инопланетный приятель?

— Мы поместили его в специально оборудованную каюту. Как вам известно, дышит он водородно-аммиачной смесью. Он с огромным нетерпением дожидается встречи с вами. Когда вы сможете к нам прибыть?

Уолтон задумался на мгновение.

— Насколько я понял, у нас пока нет возможности переправить его сюда, в Нью-Йорк, верно?

— Я бы рекомендовал не делать этого. Дирниане очень плохо переносят путешествие в поле с такой ничтожной силой тяжести. Этого, видите ли, не выдерживает их желудок. Так когда вы сможете сюда прибыть?

— Как только у вас будет все готово к моему визиту.

— Через полчаса — вас устроит? — спросил Мак-Леод.

— Уже еду.

Раскинувшийся на многие десятки миль мегаполис Найроби, столица республики Кения, лежал у подножия гряды Кукуйя, а с юга над ним возвышался величественный вулкан Килиманджаро. Четыре миллиона жителей населяли Найроби, наилучший среди многих прекрасных городов, выстроившихся вдоль восточного побережья Африки. Африканские республики очень быстро встали на ноги после обретения независимости от заморских метрополий.

Город был тих и спокоен, когда Уолтон прибыл спецрейсом в его раскинувшийся на много гектаров аэропорт. Вылетел он в 15.47 по нью-йоркскому времени и провел в воздухе чуть более двух часов. Разница во времени между Нью-Йорком и Кенией составляла восемь часов, и теперь в Найроби было 03.13. Предрассветный дождик точно по расписанию забарабанил по крыше салона, когда сверхзвуковой лайнер плавно остановился у самого входа в аэровокзал.

Там Роя уже поджидал Мак-Леод.

— Корабль находится в гористой местности в пяти милях от близлежащего поселка. Мы прямо сейчас отправимся туда на готовом к вылету вертолете.

Едва Уолтон покинул салон лайнера, как его препроводили в кабину вертолета. Взвыли турбины, неистово завертелись лопасти, и аппарат стал вертикально подниматься вверх, пока не завис над распылителями аэрозолей для борьбы с облаками над аэропортом на высоте 4000 метров. Здесь включились дополнительные двигатели, и вертолет рванулся к пологим горам.

В том месте, где они приземлились, дождя не было. Как объяснил Мак-Леод, по графику ночной дождь в этом секторе прошел ровно в два часа, после чего здесь уже побывали особые самолеты, и отвели дождевые тучи в другие местности, где им надлежало пролиться дождем строго по заранее установленному расписанию. На посадочной полосе среди холмов их дожидался электрокар. Мак-Леод сразу сел за руль и не преминул продемонстрировать, что с наземными транспортными средствами он справляется с не меньшим искусством, чем со сверхсветовым звездолетом.

— Вот он, наш корабль, — с гордостью произнес он, показывая рукой на серебристую иглу, стоящую на тупой, хвостовой части посредине широкой и ровной бетонной площадки, почерневшей от тормозных выхлопов.

Уолтон вдруг ощутил в горле неожиданно возникший комок.

Звездолет вздымался в небо на высоту по самой меньшей мере метров в полтораста, его веретенообразный корпус ярко серебрился в лунном свете, опираясь на массивные хвостовые контрфорсы. Вокруг него сновало множество занятых самыми различными работами инженеров, техников и подсобных рабочих. Всю стоянку звездолета освещали яркие лучи мощных прожекторов.

Мак-Леод подогнал электрокар к самому кораблю, затем объехал вокруг него, как бы показывая Уолтону, что строгая симметрия носовой части столь же безукоризненно продублирована и в хвостовой. Нарушал ее только винтовой ажурный трап, подымавшийся серпантином вокруг корпуса на высоту примерно в двадцать пять метров, где на боковой поверхности корпуса зиял проем входного шлюза. Сюда же поднималась и ничем внешне не примечательная шахта лифтового приемника.

Как только Мак-Леод спрыгнул с электрокара, команда тут же поприветствовала его, щегольски взяв по-военному под козырек. Самого же Уолтона встретили только удивленные взгляды офицеров.

— Лучше подняться на лифте, — предложил Мак-Леод, — чтобы не мешать работать персоналу, использующему винтовой трап для служебных целей.

Сохраняя торжественное молчание, они поднялись к входному шлюзу в кабине лифта и через открытый воздушный шлюз прошли сначала в небольшой холл, а затем к узкому корабельному трапу. Здесь Мак-Леод приостановился и нажал на какую-то кнопку в нише у самого трапа.

— Я вернулся, — громко объявил он. — Передайте Тограну Клэйрну, что я привел Уолтона. Выясните, сможет ли он выйти, чтобы побеседовать.

— Я думал, ему для дыхания нужен особый состав атмосферы, — удивился Уолтон. — А выходит, он может выходить из своей каюты.

— Для этого у инопланетян есть особые дыхательные маски. Но обычно они очень не любят ими пользоваться. — Мак-Леод на мгновение прильнул ухом к встроенному в стенку миниатюрному громкоговорителю внутренней бортовой связи, затем несколько раз понимающе кивнул. — Инопланетянин встретит вас в кают-кампании, — сказал он, обращаясь к Уолтону.

Уолтон едва успел сделать глоток очищенного рома, как в дверях кают-компании возник один из членов экипажа и с нарочитой торжественностью объявил:

— Его Превосходительство Тогран Клэйрн с планеты Дирна.

Затем появился инопланетянин.

Уолтон уже видел фотоснимки дирниан и поэтому частично был готов к встрече. Но, оказалось, только частично.

Фотографии не давали ни малейшего представления о размерах дирниан. Инопланетянин оказался ростом более двух метров да и вес его, судя по всему, должен был быть огромным. В нем было никак не меньше двухсот трехсот пятидесяти килограммов, однако стоял он на двух массивных ногах длиной едва ли больше метра. Примерно из средней части напоминающего необъятную колонну туловища под весьма странным углом выступали четыре крепкие руки. Огромное тело венчала голова без каких-либо признаков шеи, и эту голову полностью закрывала прозрачная дыхательная маска. В одной из рук инопланетянин держал какое-то непонятное механическое устройство. Уолтон предположил, что это автоматический переводчик.

Ярко-зеленая кожа инопланетянина ничем, кроме цвета, не отличалась от человеческой. Сразу же после появления инопланетянина в кают-компании инопланетянина по ней распространился слабый запах аммиака.

— Меня зовут Тогран Клэйрн, — зычным голосом объявил инопланетянин. — В качестве дипломатического представителя я уполномочен вести переговоры с Роем Уолтоном. Это вы — Рой Уолтон?

— Я, — даже самому Рою голос показался сдержанным и сухим. Уолтон понимал, что не могло не сказаться напряжение, которое он все это время испытывал. — Очень рад встретиться с вами, Тогран Клэйрн.

— Пожалуйста, присаживайтесь. Я этого сделать не могу. Мое тело не приспособлено к такой позе.

Уолтон сел. Чувствовал он себя при этом очень неудобно, так как приходилось все время высоко задирать голову, чтобы смотреть на дирнианина, но с этим он ничего не мог поделать.

— Путешествие было для вас приятным? — вежливо спросил Уолтон, стараясь выиграть время, которое сейчас, как никогда раньше, ему было необходимо, чтобы полностью успокоиться и не совершить впопыхах какую-нибудь глупость, в которой впоследствии придется горько раскаиваться.

Инопланетянин буркнул в ответ что-то весьма невразумительное, затем придал своим мыслям более законченную форму, которую автомат-переводчик уже смог выразить по-английски:

— Можно считать, что так. Но я не могу позволить себе отвлекаться на мелочи. У нас много очень серьезных вопросов, и мы должны всесторонне обсудить, как нам быть дальше.

— Не возражаю.

Возможно, дипломатия как определенного рода ремесло и существует на Дирне, но Клэйрна вряд ли можно было назвать настоящим дипломатом. И это открытие очень успокоило Уолтона, поскольку он понял, что не нужно тратить многие часы на формальный обмен любезностями, а можно сразу же приступить к обсуждению основных вопросов, возникших во взаимоотношениях между Землей и Дирной.

— Некоторое время назад, — начал инопланетянин, — нашу планетную систему посетил посланный жителями вашей планеты космический корабль. Командиром его был ваш полковник Мак-Леод, с которым мне удалось познакомиться поближе. Какова была цель, поставленная перед этим кораблем?

— Обследовать различные планеты в ближайшей к Земле части Вселенной и отыскать среди них такие, на которых могли бы обосноваться земляне. В настоящее время наша планета крайне перенаселена.

— Именно так я и был проинформирован. Вы выбрали в качестве своей потенциальной колонии Лабуру, или, если придерживаться вашей терминологии, Процион-VIII. Это так?

— Да, — ответил Уолтон. — Она во всех отношениях подходит для этой цели. Однако полковник Мак-Леод доложил мне, что вы категорически возражаете против организации наших поселений на этой планете.

— Мы действительно возражаем против этого. — Голос дирнианина звучал спокойно и уверенно. — Вы — молодая и очень энергичная раса. Мы не знаем, какие опасности таит ваше появление в нашей системе. Иметь вас в качестве своих соседей…

— Мы можем заключить скрепленный клятвами договор о вечном мире с вами, — предложил Уолтон.

— Слова. Это только слова.

— Но разве вы не понимаете, что мы не в состоянии даже высадиться на вашей планете! Она слишком велика, слишком непереносима для нас ее сила тяжести. Какой вред мы можем вам причинить?

— Существуют расы, — сурово заметил дирнианин, — для которых насилие

— освященное религией и традицией действо. Вы располагаете различными видами оружия с огромным радиусом действия. Как мы можем вам доверять?

Уолтон смутился, услышав такие слова. Затем на него вдруг нашло вдохновение.

— В нашей системе есть планета, которая в такой же мере устроила бы вас, как нас устраивает Лабура. Я имею в виду Юпитер. Мы можем предложить вам права на колонизацию Юпитера в обмен на привилегию заселить Лабуру!

Какое-то время после этих слов инопланетянин молчал. Обдумывал предложение? Невозможно было определить, какие эмоции владеют им.

— Нам не подходит ваше предложение, — в конце концов отозвался дирнианин. — Наш народ давным-давно добился стабильной численности населения. Нам не нужны колонии. Прошло много тысяч лет с тех пор, как мы отважились выйти в космическое пространство.

Уолтон даже похолодел. Много тысяч лет! Только теперь до него дошло, какая могучая раса противостоит людям.

— Мы научились стабилизировать рождаемость и смертность, — высокопарно продолжал дирнианин. — Такое равновесие является основополагающим законом Вселенной, и вы, земляне, тоже раньше или позже научитесь этому. Каким образом вы этого добьетесь — ваше дело. Нам совершенно не нужны планеты вашей системы, вас же мы очень боимся пускать в свою. Обсуждаемый нами вопрос очень легко сформулировать, но столь же трудно решить. Однако мы готовы выслушать ваши предложения.

Мозг Уолтона лихорадочно заработал. Предложения? Что еще он может предложить?

— У нас есть еще кое-что, — неожиданно для самого себя выпалил он. — А для расы, добившейся стабильной численности, наше предложение может оказаться особо ценным. Нам есть что предложить в обмен на право заселения соседней с вами планеты.

— Что же это? — спросил дирнианин.

— Бессмертие, — ответил ему Уолтон.

Глава 19

В Нью-Йорк он возвращался один, очень поздно ночью, слишком усталый, чтобы заснуть, и слишком взволнованный, чтобы хотя бы просто расслабиться. Чувствовал он себя как игрок в покер, который перебил четырех королей четверкой тузов, а теперь перекладывает карты, пытаясь нащупать хоть одного туза, чтобы предъявить недоверчивым партнерам.

Инопланетянин не устоял перед предложением Уолтона. Это было единственным непреложным фактом, за который он все еще мог цепляться во время одинокого ночного перелета из Найроби. Все остальное — зыбучие пески, одни «если» и «возможно».

Если удастся отыскать Ламарра…

Если сыворотка в самом деле столь чудодейственна…

Если она в равной степени подходит и землянам, и дирнианам…

Уолтон пытался выбросить из головы все альтернативы. Он выдвинул отчаянно смелое предложение, и оно было принято. Новая Земля открыта для колонизации, если…

Земля под крылом сверхзвукового лайнера выглядела темным, неясным пространством. Из Найроби Уолтон вылетел в 05.18 по местному времени. Возвращаясь через восемь часовых поясов, он должен прибыть в Нью-Йорк примерно в полночь. Полеты на сверхзвуковых самолетах делают возможным и такое — утро девятнадцатого июня ему предстоит пережить дважды.

В Нью-Йорке дождь этой ночью по графику шел пятнадцать минут с часу ночи. Уолтон успел добраться до комплекса, в котором жил, как раз к началу дождя. Ночь была теплой и даже несколько душноватой. Уолтон вышел из-под козырька над главным входом в комплекс и подставил голову под редкие капли. Постояв несколько минут, он понял, что просто глупо вот так мокнуть под дождем, и, чувствуя себя все равно смертельно усталым, прошел внутрь, вытерся досуха и отправился поскорее в постель. Однако сон не шел.

На следующее утро только четыре таблетки кофеина помогли ему взбодриться в достаточной степени, чтобы начать новый рабочий день. Он рано прибыл в Каллин-Билдинг, примерно в 08.35, и какое-то время приводил в порядок записи в своем личном журнале. Сегодня это были мельчайшие подробности его переговоров с посланником Дирны. Когда-нибудь, отметил про себя Уолтон, этот журнал попадет в руки историка, который к немалому своему удивлению обнаружит, что в середине 2232 года некто по имени Рой Уолтон позволил себе поступать как истинный диктатор. Но самым странным в этом было то, что он вовсе не жаждал власти. Он неожиданно даже для самого себя был вознесен столь высоко и каждый успешный, хоть и противозаконный, шаг совершал исходя из подлинных интересов человечества, либо во имя человечности как таковой.

Оправдание задним числом? Может быть. Но совершенно необходимое.

В 09.00 Уолтон собрался с духом и позвонил Килеру из службы безопасности.

— Я сам как раз сейчас собирался вам позвонить, — как-то загадочно улыбаясь, произнес Килер. — Наконец кое-что прояснилось.

— Что же именно?

— Судьба, постигшая Ламарра. Сегодня утром мы нашли его тело, всего только час назад. Его труп обнаружили в Марселе, очень сильно обезображенный, но после тщательной проверки и исследования сетчатки глаз мы с полной уверенностью можем утверждать, что убитым мог быть только Ламарр.

— М-да, — еле выдавил из себя Уолтон, испытывая острый приступ головокружения. — Только Ламарр, — тупо повторил он последние произнесенные Килером слова. — Спасибо, Килер. Вы хорошо поработали. Просто отлично.

— Что-то не так, сэр? У вас такой вид, будто…

— Я чертовски устал, — признался Уолтон. — И больше ничего. Просто устал. Благодарю вас, Килер.

— Вы о чем-то хотели спросить меня, сэр, когда позвонили? — ненавязчиво напомнил ему Килер.

— Как раз о Ламарре. Теперь это потеряло всякий смысл. Еще раз спасибо вам, Килер. — С этими словами он прервал контакт.

Впервые за несколько последних дней Уолтон почувствовал острейшее отчаяние, перешедшее в смертельное спокойствие. После гибели Ламарра последняя надежда заполучить сыворотку заключалась в освобождении Фреда из-под стражи, чтобы потом каким-либо образом выманить у него записи убитого ученого. Но ценой, которую назначит Фред за эти записи, будет, скорее всего, пост директора Бюро. Круг замкнулся, а это означало полнейшую безысходность.

Не исключено также, что удастся вынудить Фреда рассказать, где записи. Хотя это было маловероятно, но все же возможно. А если и из этого ничего не получится? Уолтон только пожал плечами. Выше головы не прыгнешь. Завершились полным провалом эксперименты по переустройству Венеры, дальнейшее выравнивание плотности народонаселения было не более чем временной мерой, на которую вряд ли можно рассчитывать, а единственная пригодная для заселения планета за пределами Солнечной системы принадлежит дирнианам. Полный тупик.

«Но ведь я же сделал все, что только было в моих силах, — подумал Уолтон. — Теперь пусть кто-нибудь другой попробует».

Он мотнул головой, пытаясь рассеять туман слабодушия, которым вдруг наполнилось его сознание. Так думать не годится. Нет, нельзя останавливаться на полпути, нужно продолжать борьбу и, прежде чем капитулировать, необходимо тщательно обследовать любую тропинку, которая может вывести из сложившегося тупика.

Он уже протянул руку к очередной таблетке бензолуретрина, но отдернул ее. Напрягшись всем телом, Рой поднялся с кресла и включил интерком.

— Я выйду на некоторое время, — хрипло произнес он в микрофон. — Все вызовы отсылайте мистеру Эглину.

Обязательно нужно повидаться с Фредом.

Тюрьма службы безопасности была огромным массивным зданием без каких-либо архитектурных украшений, расположенным за пределами мегаполиса, этакой лишенной окон башней недалеко от поселка Ниак в штате Нью-Йорк. Персональный турболет Уолтона бесшумно опустился на посадочную площадку, устроенную на широком парапете этой мрачной твердыни. Перед тем как пройти обитую тусклой бронзой дверь, Рой на мгновение задумался.

— Подождать вас здесь? — спросил пилот.

— Пожалуйста, — ответил Уолтон. Как постоянному директору Бюро ему полагался персональный транспорт и личный водитель. — Я не задержусь здесь надолго.

У самой двери он попал в поле зрения сканирующей телекамеры и приостановился. Вздохнул полной грудью. Воздух здесь был чистый и свежий, совсем не такой, как в городе.

— Что вы здесь делаете? — раздался безликий голос из невидимого репродуктора.

— Я — Уолтон, директор ВЫНАСа. Мне нужно встретиться с главой службы безопасности Мартинесом.

— Подождите пару минут, директор Уолтон.

И никаких там тебе подобострастных «сэров» и «пожалуйста», к которым Рой уже привык в Бюро. По-своему такая прямота в обращении столь же освежала, как и незагрязненный воздух.

От острого слуха Уолтона не ускользнуло очень тихое жужжание сервопривода. Пока он стоял у входа, скрытые камеры производили тщательное обследование. Прошло еще несколько мгновений, тяжелая механическая дверь бесшумно поднялась в особую нишу в стене над ней, и он увидел внутреннюю дверь, все металлические поверхности которой были начищены до блеска. В центре ее располагался встроенный видеоэкран, с которого смотрело лицо Мартинеса.

— Доброе утро, директор Уолтон. Вы пришли, чтобы встретиться со мной?

— Да.

Внутренняя дверь открылась. Теперь прямо перед носом Роя опустились две массивные атомные пушки, выдвинув вперед, почти к самому его лицу, свои дула. Уолтон непроизвольно вздрогнул и попятился назад, но тут вперед вышел сам Мартинес и приветствовал его.

— Так какова же истинная цель визита в столь славное заведение?

— Я прибыл сюда, чтобы встретиться с одним из ваших узников. Со своим братом Фредом.

Мартинес нахмурился и провел ладонью по своим взъерошенным волосам.

— Свидания с узниками категорически запрещены, мистер Уолтон. То есть свидания лицом к лицу. Я могу устроить вам встречу по закрытому телевизионному каналу.

— Даже мне нельзя? Но ведь человек этот находится здесь только на основании моего устного распоряжения. Я…

— Ваша власть, мистер Уолтон, пока еще не абсолютна. Это единственное правило, у которого нет исключений. Заключенные находятся под нашим неусыпным наблюдением, а ваше присутствие в блоке, где размещены камеры, подорвет основы заведенных у нас порядков. Поладим на видео?

— Раз уж ничего не остается иного…

Не то настроение было сейчас у Уолтона, чтобы спорить.

— Тогда следуйте за мной, — велел Мартинес.

Шеф секретной службы Аппалач провел его через тускло освещенный коридор в служебное помещение, одна из стен которого представляла собой огромный выключенный видеоэкран.

— Здесь вы сможете беседовать с узником в обстановке строжайшей конфиденциальности, — заверил его Мартинес, затем произвел какие-то манипуляции на пульте справа от экрана и тихо произнес несколько слов. Экран засветился. — Когда закончите разговор, позвоните мне, — сказал он напоследок, после чего как-то незаметно выскользнул из комнаты для видеосвиданий, оставив Уолтона «с глазу на глаз» с Фредом.

Вид у Фреда был демонический — волосы растрепаны, под глазами глубокие черные тени, мертвенно-бледное немытое лицо.

— Добро пожаловать в мою роскошную обитель, дражайший братец, — криво усмехнулся он.

— Фред, не создавай излишних трудностей. Я пришел сюда, чтобы попытаться внести ясность в наши с тобой отношения. Лично у меня не было ни малейшего желания упекать тебя сюда. Но я просто вынужден был это сделать.

Фред зловеще улыбнулся:

— Тебе вовсе не нужно извиняться. Я один во всем виноват. Недооценил тебя. Я не понял, как ты изменился, и все считал прежним слабохарактерным остолопом, с которым вместе рос. Но ты уже совсем иной.

— Возможно. — Сейчас Уолтон уже сожалел о том, что так и не принял таблетку бензолуретрина. Каждый его нерв, казалось, был натянут, как струна. — Сегодня я узнал, что Ламарр мертв.

— И что из этого?

— А то, что теперь у ВЫНАСа не осталось иной возможности заполучить сыворотку бессмертия, кроме как через тебя. Фред, мне очень нужна эта сыворотка. Я пообещал ее инопланетянину в обмен на право колонизировать Процион-VIII.

— Удачная комплексная сделка на основе мелких взаимных уступок, — с откровенной издевкой произнес Фред. — Услуга за услугу. Так вот, Рой, страшно не хочется испортить такое ловко обтяпанное дельце, но я совсем не намерен раскрывать, где спрятано то сокровище, которое тебя угораздило пообещать. От меня ты не получишь эту сыворотку.

— Я могу распорядиться, чтобы твой мозг подвергли принудительному зондированию, — сказал Уолтон. — Твой череп вскроют, а затем будут снимать один слой за другим, пока не обнаружат то, что ищут. К тому времени очень немногое останется от твоей прежней личности, но в наших руках окажется сыворотка.

— Этот номер не пройдет. Даже тебе не удастся этого провернуть. У тебя нет права решать единолично вопросы психозондирования — ты должен получить на это разрешение президента. А для того чтобы подступиться к нему по официальным каналам, потребуется не менее суток и уж, во всяком случае, полдня, не меньше, если ты нажмешь на все педали, прибегнув к связям среди лиц, приближенных к особе президента. Но к тому времени, Рой, меня уже здесь не будет.

— Как так?

— У тебя что, уши заложило? Не будет! Слишком ничтожны те основания, на которых ты меня здесь держишь. Слава богу, пока что еще никто не отменял «хабеас корпус»,[2] Рой, а ВЫНАС еще не вошел в такую силу, чтобы сделать это. Я добился разрешения обратиться в суд. Меня отсюда выпустят в 15.00.

— А в 15.30 я снова засажу тебя сюда, — в сердцах выпалил Уолтон. — Мы как раз сейчас проводим облаву на ди Кассио и всю остальную твою свору, и у нас будут достаточные основания, чтобы наплевать на твой «хабеас корпус».

— Вот как! Может быть. Но в течение получаса я все-таки буду на свободе. Этого времени мне вполне хватит, чтобы весь мир узнал о твоих злоупотреблениях своим высоким положением, о том, как ты незаконно вытащил Филипа Приора из камеры Счастливого Сна. Чтобы покончить с тобой раз и навсегда, достаточно будет только этого!

Уолтон почувствовал, что его бросило в жар.

На сей раз Фред не промахнулся и действительно припер его к стенке.

Кто-то в службе безопасности, очевидно, посодействовал ему и тайком вынес за стены тюрьмы его исковую жалобу. Мартинес? Какое теперь это все имело значение? К 15.00 Фред будет освобожден, а так долго скрываемый инцидент с Приором появится на страницах всех факсимильных бюллетеней. С Уолтоном будет покончено. И без того щекотливое положение, в котором он сейчас находится, станет настолько безысходным, что вряд ли кто-нибудь рискнет своей репутацией, став на его сторону. Этим Фред, возможно, и не спасет себя, но зато уж точно утопит своего брата.

Получить ордер на психозондирование до 15.00 не было ни малейшей возможности. Его должен подписать сам президент Лэнсон, а старый маразматик вряд ли будет особенно торопиться с этим.

Итак, психозондирование исключено, однако в распоряжении руководителя ВЫНАСа еще оставалось одно грозное оружие, к которому при особом желании он мог бы прибегнуть. Но даже от мысли об этом у Уолтона пересохло в горле.

— Тебя послушать, так у тебя во всем теперь полный порядок. С этим трудно спорить, — сказал Уолтон. — И все же я рискну спросить у тебя в последний раз: ты отдашь мне сыворотку Ламарра, чтобы я мог воспользоваться ею в своих переговорах с дирнианином?

— Ты что, шутишь? Конечно же, нет! — решительно ответил Фред. — Ни за что на свете! Даже ради того, чтобы спасти твою и свою жизнь! Получи сполна по заслугам, Рой! Именно этого я давно добивался. Можно даже сказать, мечтал об этом всю свою жизнь. Теперь тебе ни за что не выкрутиться.

— Мне кажется, ты меня снова недооцениваешь, — спокойно произнес Уолтон. — И притом в последний раз.

Он поднялся и открыл дверь из комнаты. Снаружи стоял охранник в серой униформе.

— Будьте любезны, передайте мистеру Мартинесу, что я собираюсь уходить.

Уолтон вышел на посадочную площадку, разбудил вздремнувшего в кабине пилота.

— Возвращаемся назад, в Каллин-Билдинг, — сказал ему Уолтон. — И как можно быстрее.

Весь полет занял примерно десять минут. Войдя к себе в кабинет, Уолтон дал знать, что он вернулся, но одновременно распорядился, чтобы его никто не тревожил. Ему нужно было до конца разобраться в обстановке, тщательно взвесить возможности, придать намечаемым действиям должную стройность и последовательность.

К полуночи будут безусловно арестованы ди Кассио и другие заговорщики. Но не время сейчас решало все. Уолтон понимал, что в течение дня ему так или иначе удастся заполучить необходимые ордера на психозондирование, которому затем подвергнутся все заговорщики один за другим, пока в конце концов не удастся узнать, где спрятана формула сыворотки Ламарра. Это было крайне жестоко, но совершенно необходимо.

Куда сложнее дела обстояли с Фредом. Если только Уолтон каким-то образом не помешает этому, то всего через несколько часов его брата выпустят на свободу на основании поданной им жалобы о незаконном задержании без предъявления обвинения. А когда тот разоблачит Уолтона, позволившего себе единолично решать судьбу ущербного сына Приора, то рухнет и разобьется вдребезги все хрупкое здание, которое возводил Уолтон, пока находился на посту директора Бюро.

Ему не одолеть «хабеас корпус». Но директор располагал все же оружием, с помощью которого можно было преодолеть самым законным образом стоящие на его пути препятствия. Фред, затевая с ним игру, поставил на мягкосердечие брата — и проиграл.

Уолтон включил диктопринтер и спокойным, безучастным голосом начал диктовать распоряжение о немедленном переводе Фредерика Уолтона из отделения предварительного заключения, находящейся в ведении службы безопасности округа Аппалачи, в отделение эвтаназии клиники Бюро Выравнивания Населенности на основании выявления у того признаков преступного поведения, обусловленных умственным расстройством.

Глава 20

Даже после этого — вины он совершенно не ощущал, наоборот, только облегчение — все вокруг продолжало видеться Уолтону в удручающе черном цвете, тягостные предчувствия все больше одолевали его. В этот же день, позже, ему позвонил Мартинес и сообщил, что облава на сотню крупных землевладельцев успешно завершилась и все они сейчас содержатся в тюрьмах местных служб безопасности.

— Они непрестанно вопят и визжат, — сказал Мартинес. — В самом скором времени, можете не сомневаться, у них появится множество заступников в высших судебных инстанциях, так что не очень-то тяните с оформлением обвинительного заключения.

— Я сейчас готовлю разрешение на психозондирование некоего ди Кассио. Как я полагаю, это один из вожаков. — Уолтон задумался на несколько мгновений, затем спросил: — Уже прибыл вертолет, принадлежащий Бюро, чтобы забрать Фредерика Уолтона?

— Да, — ответил Мартинес. — В 14.06. Чуть позже здесь объявился адвокат, гневно размахивающий судебным предписанием об освобождении, но наша юрисдикция, естественно, уже больше не распространялась на его подзащитного. — Взгляд ветерана секретных служб был холодным и даже осуждающим, но Уолтон и глазом не моргнул.

— В 14.06? — повторил он. — Хорошо, Мартинес. Спасибо за помощь.

Он отключил экран. Действовал он теперь хладнокровно и решительно. Чтобы получить разрешение на психозондирование, необходимо лично встретиться с президентом Лэнсоном. Вот и прекрасно — он встретится с президентом.

Сморщенный старикашка, хозяин Белого Дома, встретил главу ВЫНАСа с нескрываемой почтительностью. Уолтон быстро, даже в несколько грубоватой манере, изложил ему суть дела. Выжившему из ума кроткому старцу было трудно разобраться во всех сложностях создавшейся ситуации. Он то и дело щурил водянистые глаза, часто недоуменно моргал, затем стал беспокойно раскачиваться в кресле.

— Это психозондирование… оно, что — необходимо? — в конце концов спросил он.

— Абсолютно. Мы обязательно должны знать, где спрятана сыворотка.

Лэнсон тяжело вздохнул:

— Я разрешаю его проведение.

Выглядел он при этом совершенно несчастным и жалким.

Обратная дорога из Вашингтона в Нью-Йорк потребовала всего лишь несколько минут. Держа в руках драгоценное разрешение, Уолтон обратился к ди Кассио по внутренней видеосети здания окружной тюрьмы службы госбезопасности и подробно объяснил, что его ожидает с минуты на минуту. Затем, несмотря на истерические протесты толстяка, передал разрешение Мартинесу, не забыв при этом распорядиться, чтобы тот не мешкал с психозондированием.

На это ушло пятьдесят восемь минут. Уолтон остался ждать результатов в одном из стерильно чистых, скромно обставленных кабинетов где-то в глубине тюрьмы. Теперь, когда специалисты по психозондированию все глубже, слой за слоем, проникали в самые потаенные уголки сознания ди Кассио, Роя уже не терзали никакие противоречия, совесть его не мучили никакие сомнения. Он уже самому себе казался всего лишь роботом, тупо выполняющим определенную, заранее кем-то установленную программу действий.

В 19.50 Мартинес собственной персоной предстал перед Уолтоном. Мрачным, отсутствующим взглядом старый, видавший виды контрразведчик смотрел на Уолтона.

— Готов. От Кассио остались только рожки да ножки. И не приведи Господь в скором времени стать свидетелем еще одного психозондирования.

— А ведь придется, — не преминул заметить Уолтон, — если я ошибся, посчитав ди Кассио главарем. В этом случае я намерен пропустить через эту мозгокрутку все сто с лишним участников заговора. Один из них точно имел дело с Фредом. Один из них должен непременно знать, где находятся бумаги Ламарра.

Мартинес устало покачал головой:

— Нет. Можно больше не прибегать к психозондированию. Все, что вас интересует, мы извлекли из мозга ди Кассио. Распечатка должна прийти с минуты на минуту.

Не успел шеф службы безопасности закончить предложение, как загорелась красная лампочка над приемным бункером внутренней пневмопочты, и в него выпал пакет. Уолтон тут же рванулся, чтобы схватить пакет, но Мартинес взмахом руки остановил его.

— Здесь мои владения, мистер Уолтон. Пожалуйста, потерпите немного.

Со способной привести в бешенство медлительностью Мартинес вскрыл пакет, извлек из него несколько заполненных убористым машинописным шрифтом листов, внимательно просмотрел все, по очереди кивая после просмотра каждого из них. Затем передал их Уолтону.

— Вот. Прочтите сами. Здесь воспроизведен разговор между вашим братом и ди Кассио. Мне кажется, это как раз то, что вы ищете.

С огромным трудом унимая дрожь пальцев, Уолтон взял у Мартинеса листы и начал читать:

«Ди Кассио: Так что это вы заимели?

Фред Уолтон: Сыворотку, дарующую бессмертие. Вечную жизнь. Понятно? Ее изобрел один из ученых Бюро, а я украл его портфель из кабинета своего брата. Там было все, что нужно для изготовления такой сыворотки.

Ди Кассио: Буоно! Великолепно! Поразительно! Вы сказали — бессмертие?

Фред Уолтон: Оно самое. И еще это оружие, с помощью которого нам удастся вытурить Роя с его должности. Все, что от меня для этого потребуется, это сказать ему, чтоб он больше не путался у нас под ногами, не то мы бросим сыворотку, как кость, человечеству. Он после этого сразу же уйдет со сцены. Он идеалист, немножко не от мира сего, витает в облаках и все такое прочее. Он не осмелится противиться.

Ди Кассио: Прекрасно задумано! Вы, разумеется, перешлете формулу этой сыворотки на хранение к нам?

Фред Уолтон: Как бы не так! Я храню эти формулы в единственно безопасном месте — у себя в голове. Я уничтожил все записи, а самого ученого убил. Единственный на всем белом свете человек, обладающий тайной сыворотки, это ваш покорный слуга. И сделал я так, чтоб вы не вздумали меня перехитрить, Ди Кассио. Я, разумеется, нисколько не хочу этим сказать, что не доверяю вам, поймите это, просто мне…

Ди Кассио: Фред, мальчик мой…

Фред Уолтон: Ради Бога, не надо этих телячьих нежностей. Лучше позвольте мне действовать на свой собственный страх и риск. Перестаньте вмешиваться в мои действия».

Страницы с расшифровкой результатов психозондирования ди Кассио выпали из трясущихся пальцев Уолтона на пол.

— Боже мой! — еле слышно прошептал он. — Боже ты мой!

Мартинес перевел взгляд с пальцев Уолтона на рассыпавшиеся по полу страницы.

— Что с вами, Уолтон? Ведь сейчас Фред помещен в ваше собственное заведение, разве не так?

— Вы, что, не читали распоряжения, которое я вам послал?

Мартинес сокрушенно покачал головой.

— Разумеется, читал. Это по сути был ордер на предание Счастливому Сну. Но я подумал, что вы сделали это, лишь бы воспрепятствовать освобождению… Я имею в виду… Но чтобы… Своего родного брата?

— Это действительно не было уловкой, — сказал Уолтон. — Это был ордер на Счастливый Сон, и я именно это и имел в виду. В самом деле. Если только кто-то не допустил оплошности, то Фред отправлен в газовую камеру четыре часа назад. И унес с собой формулу Ламарра.

Оставшись один в своем кабинете в опустевшем на ночь Каллин-Билдинге, Уолтон хмуро рассматривал свое собственное искаженное изображение в поляризованных оконных стеклах, не пропускающих свет снаружи. На его письменном столе лежал список тех, кто отошел к Счастливому Сну в 15.00.

Фредерик Уолтон значился под четвертым номером. В данном случае не произошло какой-либо ошибки.

Перед мысленным взором Уолтона чередой проходили события последних девяти дней. Анализируя их сейчас, он пришел к малоутешительному выводу, что, пожалуй, в первую очередь к нему пришло понимание той простой истины, что глава ВЫНАСа по сути обладает властью над жизнью и смертью любого жителя Земли.

Уподобив себя самому Господу Богу, он самозванно присвоил себе право принимать окончательное решение, кому жить, а кому умирать. Он даровал жизнь Филипу Приору. Это как раз и послужило толчком к событиям, нараставшим снежным комом, было первой из многих его ошибок. А вот теперь по его воле умер Фредерик Уолтон, что, если не думать обо всем остальном, было вполне оправданным поступком, но на самом деле стало самой страшной из его ошибок.

Все потуги оказались тщетными, все грандиозные планы лопнули, как мыльные пузыри. И теперь неоткуда ждать помощи.

Усталым движением он снял с аппарата телефонную трубку и попросил соединить его с Найроби. Нужно предупредить об аннулировании межзвездной сделки. Обмен не состоится. Уолтон не сможет предъявить клиенту обещанный товар. Фред, наверное, сейчас самодовольно ухмыльнулся в своем гробу.

— Очень хорошо, что вы позволили, — немедленно откликнулся Мак-Леод, как только установилась связь. — Я весь день никак не могу к вам дозвониться. Дирнианин становится все более и более нетерпеливым. Он плохо себя чувствует на Земле с ее очень слабым для него тяготением, ему не терпится как можно скорее отправиться домой.

— Разрешите мне с ним переговорить. Возможно, он прямо сейчас сможет это сделать.

Мак-Леод понимающе кивнул и исчез с экрана. Появилась голова дирнианина в дыхательной маске.

— Я уже давно вас дожидаюсь. Вы обещали позвонить еще в первой половине дня. И не сдержали своего обещания.

— Я должен принести вам самые искренние извинения. Весь день я потратил на то, чтобы подготовить бумаги, которые должен был вам передать.

— И теперь у вас все готово?

— Нет, — печально произнес Уолтон. — Сыворотки бессмертия больше нет. Тот, кто ее изобрел, погиб, и та же участь постигла и другого, знавшего формулу сыворотки.

Наступила гнетущая тишина. Затем дирнианин произнес с укоризной:

— Вы уверяли меня в том, что предоставите в мое распоряжение интересующую нас информацию.

— Я вас прекрасно понимаю. Но ничего не могу уже сделать. — Уолтон надолго замолчал, погрузившись в тягостное раздумье. — Наш договор отменяется. Произошла некоторая путаница, в результате которой тот человек, который располагал столь необходимой информацией, был сегодня… по ошибке казнен. Трагическая оплошность, недосмотр. Но факт остается фактом.

— Вы сказали — сегодня?

— Да. И эту ошибку допустил я. Глупейшее недоразумение.

— Не стоит тратить слова попусту, — раздраженно перебил его инопланетянин. — Труп цел?

— Разумеется, — ответил изумленный столь несуразным вопросом Уолтон. Его удивила неожиданная заинтересованность дирнианина. — Сейчас он находится в морге. Но…

Тогран Клэйрн на несколько секунд отвернулся от экрана, однако Уолтон слышал, как он советуется с кем-то не попадавшим в поле зрения передающей камеры. Затем он снова повернулся лицом к Уолтону:

— Существуют способы извлечения информации из мозга недавно скончавшихся индивидуумов. Вы на Земле умеете это делать?

— Восстанавливать информацию… Н-нет, — заикаясь, ответил Уолтон. — Этого мы еще не умеем.

— Однако такие способы есть. Вы располагаете такими устройствами, как электроэнцефалографы?

— Разумеется.

— В таком случае еще не потеряна возможность извлечь интересующие нас данные из мозга упомянутого вами покойника. — Инопланетянин как будто даже удовлетворенно присвистнул. — Позаботьтесь, чтобы телу не причинили какого-либо вреда. Я вскоре прибуду в ваш город.

Далеко не сразу до Уолтона дошло значение того, о чем он только что узнал.

И вдруг на него как бы откуда-то свыше снизошло озарение — ну конечно же. А разве могло быть как-нибудь иначе? Именно так все и должно было произойти.

Он понял, что восстанавливается цельность окружающего его мира, исправляются допущенные ошибки и его потревоженной совести даруется успокоение. И ощутил огромную, невероятную благодарность. Понимание того, что все твои труды могли пойти прахом в самую последнюю минуту, было бы, наверное, совершенно непереносимыми. А вот теперь все как-то сразу обрело цельность, все встало на свои места.

— Благодарю, — с неожиданным, почти религиозным пылом произнес он. — Благодарю!


14 мая 2233 года.

Рой Уолтон, директор Бюро Выравнивания Населенности Регионов Земли, стоял на поле космодрома в Найроби, изнемогая от тропического зноя, и наблюдал, как мимо него один за другим проходят улыбающиеся люди, направляясь к возносящейся высоко в небо серебристой громадине космического корабля.

К нему подошел могучего телосложения мужчина с годовалым ребенком на руках.

— Добрый день, Уолтон, — произнес он величественным басом.

Уолтон повернулся к мужчине и застыл в изумлении.

— Приор! — воскликнул он после секундного замешательства.

— Он самый. А вот это — мой сын Филип. Мы оба отправляемся с колонистами. Жена уже на борту, а вот я никак не мог оставить Землю, не поблагодарив вас.

Уолтон поглядел на жизнерадостного розовощекого малыша:

— Но ведь все, кто вызвался добровольно отправиться на Новую Землю, должны были пройти тщательнейшую медицинскую проверку. Как вам на этот раз удалось провести врачей?

— А этого было не нужно, — улыбнулся Приор. — Мальчик совершенно здоров. Его потенциальная восприимчивость к туберкулезной палочке так и осталась потенциальной. Теперь у него совершенно чистый медицинский сертификат, так что на Новой Земле перед родом Приоров открываются самые благоприятные перспективы!

— Я рад за вас, — рассеянно произнес Уолтон. — Жаль, что сам вынужден оставаться здесь.

— Почему?

— Здесь еще много работы, — сказал Уолтон. — Если вы опубликуете там какие-нибудь новые стихи, мне бы очень хотелось почитать их.

Приор покачал головой:

— У меня такое ощущение, что мне там будет не до стихов. Поэзия в общем-то всего лишь жалкий суррогат настоящей жизни, вот о чем я все чаще думаю. А на Новой Земле жизнь моя, наверное, будет настолько полнокровной, что даже не захочется что-нибудь писать.

— Может быть. Дай-то Бог, чтобы вы оказались правы. А пока не мешало бы вам поторопиться. Старт скоро.

— Верно. Еще раз спасибо за все, что вы для меня сделали, — улыбнулся на прощание Приор и вместе с ребенком направился к звездолету.

Уолтон с грустью глядел им вслед. Перед его мысленным взором вновь прошел весь такой для него тяжелый год. «По крайней мере, — подумалось ему, — здесь моя догадка оказалась правильной. Мальчик заслуживал право на жизнь».

Тем временем посадка продолжалась. В это первое путешествие отправлялась тысяча колонистов, а завтра на Новую Землю полетит еще тысяча, а потом еще и еще, пока целый миллиард землян не обоснуется на новой планете. Требовалось проделать очень много канцелярской работы, чтобы обеспечить отправку этого первого миллиарда. Письменный стол Уолтона буквально трещал под тяжестью бумаг, которые ежедневно его затопляли и которые по несколько дней ждали своей очереди.

Он запрокинул голову вверх. На полуденном небе, разумеется, звезд видно не было, но он знал, что где-то в далекой небесной выси есть такая планета, Новая Земля. А по соседству с нею — Дирна.

«Когда-нибудь, — подумал он, — мы научимся контролировать рост нашего населения. И вот тогда-то и наступит день, когда дирниане вернут нам формулу бессмертия».

Неожиданно взвыла предупредительная сирена, и межзвездный лайнер номер один оторвался от Земли, на несколько мгновений завис, опираясь на ослепительно-белый огненный столб, а затем исчез в небесной голубизне. С тоской посмотрел директор Уолтон на то место, где только что возвышался корабль, а затем отвернулся. Еще очень много работы дожидалось его в Нью-Йорке.


Избранные произведения. I

ПРИШЕЛЬЦЫ С ЗЕМЛИ

(роман)

На Ганимеде открыты богатые залежи руд радиоактивных металлов, и земная Корпорация готова начать их разработку, но вот беда — Ганимед обитаем. На нем живет древняя, разумная, миролюбивая раса ганнитов, и Корпорация готовится к их истреблению. А чтобы земная общественность не стала выступать против, Корпорация обратилась к специалистам по формированию общественного мнения…

Глава 1

У Теда Кеннеди прошлой ночью появилось предчувствие. Оно пришло, как это часто бывает, во сне. Сверкали выстрелы, умирали невинные, вокруг все пылало. Нависали страшные грибы термоядерных взрывов. Он дернулся, застонал, едва не проснулся, но не вырвался из сна. Наутро же был бледен и изможден. Досадливо хлопнув запястьем о подушку, чтобы приглушить настойчивый зуммер будильника, Тед свесил ноги с кровати и протер глаза. Плеск воды в ванне свидетельствовал, что жена уже проснулась и принимает душ.

Кеннеди всегда просыпался с трудом. Еще не очнувшись полностью, он прошаркал через спальню к шкафу: нащупал халат и направился в кухню. Там потыкал пальцами в кнопки плиты-автомата, заказывая завтрак. И с усмешкой подумал: как-нибудь в полусне вместо обычной яичницы с беконом закажу бифштекс на тосте.

Когда он вернулся в спальню, чтобы одеться, Мардж уже вышла из ванной и растиралась полотенцем со всегдашним утренним ожесточением.

— Завтрак готов? — спросила она.

Кеннеди кивнул и, порывшись в шкафу, достал свой лучший костюм, темно-зеленый с отделкой из красного кружева. Сегодня ему надо будет выглядеть получше, — о чем бы ни пошла речь на совещании на Девятом этаже, туда не каждый день приглашают сотрудника третьего класса из отдела по формированию общественного мнения.

— Наверное, тебе приснился страшный сон, — вдруг сказала Мардж. — Я знаю. И ты все еще не можешь забыть его.

— Да, конечно. Я тебя не разбудил?

Она сверкнула сияющей улыбкой, неизменно поражавшей его в пять утра. Тут они по-прежнему совершенно не походили друг на друга: он — сова, поздно вставал, зато засиживался далеко за полночь, не теряя бодрости, а она с первыми лучами вскакивала, преисполненная энергии, которая начинала иссякать часам к шести вечера.

— Нет, ты меня не разбудил. Но, вижу, сон тебя не отпускает. Расскажи-ка его — только поторопись. Ты ведь не хочешь опоздать на работу?

— Мне приснилось, что у нас война.

— Война? С кем?

Он помедлил.

— Не знаю. То есть не помню повода. Но война была ужасна… И у меня такое чувство, что именно мы развязали ее.

— Ну, какая может быть война? Все живут в мире, дорогой. Уже много лет. На Земле больше не будет войн, Тед.

— Может, не на Земле, — мрачно отозвался он. Потом попытался перебить настроение шуткой, и к концу завтрака волна бессознательного страха немного откатила. Ели молча. Кеннеди и всегда-то был не особенно разговорчив за завтраком.

Без нескольких минут шесть Мардж сложила тарелки в мойку; над низкими коннектикутскими холмами вставало солнце. Тед закончил туалет, оттянул воротник, немного ослабив вышитый желтый шнур, и слегка припудрил эполеты золотым порошком. Мардж осталась в халате: она была художником-дизайнером и работала дома, выполняя эскизы мебели и убранства комнат.

Ровно в 6.18 он вышел на крыльцо, куда в 6.20 подкатил сверкающий желтый «шевроле-кадиллак» 44-й модели с Альфом Хогеном за рулем. Стол Хогена, крепкого мужчины с пронизывающими глазками на мясистом лице, стоял сразу за рабочим столом Кеннеди в офисе фирмы Стьюарда и Диноли. В эту неделю была как раз очередь Хогена возить пятерых сослуживцев на работу. К тому же из них он владел самой лучшей машиной, и ему доставляло удовольствие щеголять ею.

Кеннеди трусцой сбежал вниз к машине Хогена. Оглянувшись, он помахал Мардж на прощание, с некоторой досадой отметив, что она вышла на крыльцо в полупрозрачном утреннем халате. Некоторые из пассажиров «кадиллака» были холостяками, а в отличие от Хогена Кеннеди не улыбалось хвастать в открытую своими сокровищами. Он не испытывал ни малейшего желания демонстрировать красоту Мардж ни Ллойду Просели, ни Дейву Сполдингу, да и никому другому.

Он скользнул на заднее сиденье. Просели и Майк Камерон подвинулись, освобождая ему место. Хоген нажал кнопку стартера, зажужжали турбоэлектрические моторы, и машина плавно двинулась по направлению к центру города.

Видимо, Сполдинг по пути рассказывал какой-то анекдот. Теперь он выдал концовку, и все, за исключением Кеннеди, расхохотались.

Сполдинг не нравился Кеннеди. Этот стройный молодой служащий четвертого класса жил в новостройке тремя милями дальше. Сполдинг был не женат, относился ко всему крайне серьезно, даже настороженно и почти никогда не выдавал своих истинных мыслей. Черты характера, не очень располагающие в его пользу, вероятно, поэтому после трех лет работы у Стьюарда и Диноли, он все еще оставался служащим 4-го класса. Не было секретом, что старик Диноли предпочитал выдвигать женатых людей, обладающих при этом открытым характером.

— Имеет кто-нибудь из вас представление, что это за большое дело затевается сегодня? — спросил вдруг Майк Камерон.

Кеннеди резко повернул голову влево.

— Какое большое дело? Тебя тоже вызвали на Девятый этаж?

Камерон кивнул:

— Всех нас вызвали. Даже Сполдинга. Думаю, Диноли разослал вчера приглашения всем служащим третьего и четвертого класса. И попомните мои слова, друзья, затевается нечто великое!

— А может, агентство распускают, — кисло предположил Ллойд Просели. — Или же Диноли нанял группу сотрудников первого класса у Кроуфорда и Бурштейна, а нас теперь понизят на три класса.

Хоген покачал головой:

— Тут что-то связанное с новым крупным заказом, который заполучил старик. Я слышал, Люсиль говорила перед закрытием. Если вы испытываете сомнения, всегда можно порасспросить секретаршу Диноли. А если она отвечает с неохотой, подзадорьте ее немного, — хрипло расхохотался он.

Автомобиль вывернул на главную магистраль. Кеннеди задумчиво поглядывал в окно на проносящиеся внизу, в сотне футов ниже блестящей белой ленты магистрали, городки и поселки. Рев взрыва водородных бомб отдавался у него в ушах воспоминанием ночного кошмара, к тому же он не сбросил еще до конца сонную одурь.

Какая-то новая большая сделка. Даже если и так, на нем это никак не должно отразиться. Только на прошлой неделе он принялся за работу по заказу Объединенных бокситовых рудников — долгосрочный проект, целью которого было убедить население района в Небраске, что их доходы не упадут, а реки не загрязнятся в результате действий геологоразведчиков, наводнивших их район в поисках алюминия. Он едва приступил к работе, только входил в новую для себя область. Вряд ли его на этой стадии освободят. А может, и наоборот?

Планы Диноли трудно даже предугадать. Формирование общественного мнения было делом хитрым, все решала зачастую минута, а сфера приложения услуг фирмы постоянно росла.

Напряжение не отпускало Кеннеди, и на этот раз даже мягкое урчание пульсирующих под сиденьем генераторов не помогало расслабиться.

В 6.52 машина Хогена свернула с Магистрали и покатила вниз по длинной эстакаде в верхний Манхэттен. В 6.54 она уже была на углу 123-й улицы и Ленокса, в сердце делового района. Сверкающая белая башня офиса фирмы Стьюарда и Диноли возвышалась прямо перед ними. Когда все вышли из машины, Хоген перепоручил ее служителям, чьей обязанностью было припарковать автомобиль на третьем этаже здания.

В 6.57 вошли в лифт, к 6.59 уже были перед главной дверью фирмы и ровно в 7.00 Кеннеди и все его постоянные попутчики сидели за столами.

Рабочий день Кеннеди длился с 7.00 до 14.30. Этот год по распоряжению городских властей сотрудники отделов рекламы и связи с публикой работали в раннюю смену, с наступлением 1 января 2045 года начало рабочего дня для них сдвигается на 8 часов утра. Только такой сдвигающийся график работы предохранял огромный город от ужасных пробок. Требовать от всех работающих в городе являться в офис и покидать его в одни и те же часы было бы безумием.

Стол Кеннеди хранил наведенный вчера перед уходом порядок. Записка от мистера Диноли лежала в отделении для бумаг, справа. Отколов ее от остальных документов, Кеннеди перечитал записку.

«Девятый этаж 14.12

Дорогой Теодор, не будете ли вы так добры спуститься завтра ко мне, часов в 9 утра или около того? Назревает довольно срочное дело, думаю, вы один из тех, кто может оказать в нем услугу.

Благодарю — и передайте наилучшие пожелания супруге. Нам надо бы почаще встречаться в семейном кругу.

Лу».

Кеннеди усмехнулся и положил записку в рабочую папку. Его вряд ли могло обмануть запанибратское «Лу» — Диноли забавляло общаться со служащими второго и третьего классов по именам, но Кеннеди знал, что у него на самом деле шансов увидеть главу агентства «в тесном семейном кругу» вряд ли больше, чем стать ведущим центровым баскетбольной команды высшей лиги. Существовала реальная грань, которую никогда никто не переступал.

Знал он также, что небрежное «около того» в записке следовало проигнорировать и явиться на Девятый этаж ровно в 9.00 утра, иначе он моментально бы слетел до пятого класса. У Диноли учили пунктуальности.

Утро тянулось медленно. Кеннеди ждал отчета по телестату из Небраски от одного из агентов фирмы, но тот мог прийти не раньше часа дня. Чтобы убить время, он набросал несколько гамбитов плана кампании в Небраске, отталкиваясь от стандартного положения: «Что хорошо для больших корпораций (в данном случае — Объединенных бокситовых рудников), наилучшим образом подходит и вам».

Но сосредоточиться целиком на работе Тед не мог. К 8.15 он признался себе, что ничего больше не в состоянии сделать по текущему проекту, пока не узнает, что от него хочет Диноли; поэтому он закрыл все свои папки и отложил их в сторону. Бессмысленно было заниматься делом с головой, забитой предстоящей встречей. Связь с публикой была делом нелегким, и Кеннеди относился к этому, как и к большинству остальных вещей, весьма серьезно.

Без пяти девять он отодвинул свое кресло на колесиках, закрыл стол и подошел к месту Альфа Хогена. Тот уже все сложил. На его лице с тяжелой челюстью явственно читалось нетерпение.

— Собираешься к Диноли? — небрежно спросил Хоген.

Кеннеди кивнул:

— Уже около девяти. Старику не понравится, если опоздаем.

Вдвоем они пошли по ярко освещенным помещениям фирмы, мимо пустых столов Камерона и Просели, видимо уже спустившихся вниз. Затем они попали в менее привлекательные коридоры внешней конторы, где работали служащие четвертого класса. Тут к Кеннеди и Хогену присоединился Сполдинг.

— Вроде бы из наших вызвали только меня, — заговорщицки шепнул он, — остальные сидят, а ведь уже без двух минут девять.

Они пересекли зал, подошли к лифтам и остановили спускающуюся кабину. Кеннеди заметил, что четыре кабинета служащих второго класса были не освещены — вероятно, Диноли совещался с ними с самого утра.

Фирма «Стьюард и Диноли» занимала четыре этажа здания. Контора самого Диноли (Стьюарда, по существу, давно освободили от забот по управлению, да и вообще от дел фирмы) занимала весь нижний девятый этаж. На десятом располагались библиотека и склад фирмы. Кеннеди работал на одиннадцатом, а служащие пятого, шестого и седьмого классов трудились в тесных клетушках на двенадцатом этаже.

Двери лифта раздвинулись, открыв роскошный холл с обшитыми дубовыми панелями стенами. Их встретила улыбающаяся секретарша, молодая женщина с объемистым бюстом — во вкусе Диноли.

— У вас встреча с шефом, — не спросила, а констатировала она. — Пожалуйста, сюда.

Секретарша повела их — Кеннеди впереди, затем Хоген и Сполдинг — через обширный зал, служивший Диноли одновременно прихожей и приемной, провела по коридорчику, где гостей изучили миниатюрные телекамеры. Кеннеди слышал, как пощелкивали реле, мимо которых они проходили. Похоже, тут работала целая система проверок.

Дверь кабинета Диноли из толстых дубовых досок с изысканным резным рисунком и с крошечной золотой табличкой «Л. Д. Диноли» при их приближении распахнулась.

От явившегося пространства у Кеннеди едва не захватило дух. Личный кабинет Диноли представлял собой сильно вытянутую комнату, убегавшую, казалось, в бесконечность. Гигантское окно, кристально чистое, открывало панораму оживленных улиц Манхэттена.

Сам Диноли сидел во главе длинного полированного стола. Это был небольшой человек шестидесяти шести лет с пронизывающим взглядом и худым, обтянутым кожей лицом, из которого резко выдавался массивный крючковатый нос. От этого мощного носа, как высотные линии на плане местности, почти концентрическими окружностями расходились глубокие морщины. Диноли излучал энергию.

— А вот и вы. Извольте зайти и сесть. — Снова утверждение, а не вопросы. Его густой голос сочетал скрипучие и гулкие, низкие звуки.

Рядом с Диноли, по правую и по левую руку, сидело четверо чинов второго класса, его ближайших советников. На возвышении для первого класса сидел Диноли, естественно, единолично. Затем по сторонам размещались, согласно табели о рангах, служащие третьего класса: Просели, Камерон и еще четверо. Кеннеди занял место около Камерона, Хоген уселся напротив него. Сполдинг сел справа от Кеннеди. Только его фигура нарушала безупречную стройность выстроившейся за столом пирамиды с Диноли во главе, сторонами из четырех помощников и основанием из восьмерых их подчиненных — чиновников третьего класса.

— Значит, все собрались, — спокойно сказал Диноли. За его спиной на электронных часах над панелью окна светились цифры 9.00.00. Таких часов, показывавших не только минуты, но и секунды, Кеннеди не видел больше нигде.

— Джентльмены, хочу представить вам наших новых клиентов.

Крючковатым указательным пальцем он надавил одну из кнопок на сложной панели управления на столе.

Открылась задняя дверь. Вошли трое элегантных мужчин в свежеотглаженных мундирах, с подчеркнутой выправкой. Их глаза смотрели твердо и бесстрастно. С некоторым пренебрежением к хозяевам они остановились у двери.

— Наши новые клиенты, — объявил Диноли. — Это джентльмены из отряда Ганимеда Корпорации развития и исследования Внеземелья.

Кеннеди невольно вздрогнул. Картины рушащихся городов вновь промелькнули перед глазами, и он подумал — не было ли то действительно неким предчувствием реальности.

Глава 2

Диноли прямо светился от гордости. Его крошечные глазки стреляли то в одного, то в другого из присутствующих, задерживаясь ненадолго на каждом, пока он готовился перейти к деталям нового предприятия. Кеннеди невольно ощутил прилив восхищения этим прожженным бойцом. Диноли выбился на первую роль в сфере формирования общественного мнения единственно за счет своей неукротимой энергии, работы до изнеможения вкупе с нанесением точно рассчитанных ударов в спину.

Работать у Диноли, причем неважно, третьим ли, шестым ли классом, было недвусмысленным признанием мастерства своего рода абсолютного класса.

— Капитан второго ранга Хаббел из отдела штаба по связи с гражданским населением. Капитан второго ранга Партридж, также из отдела по связи с гражданским населением. Капитан второго ранга Брустер из командования экспедиционными космическими силами Корпорации, — Диноли указывал на каждого по очереди быстрым птичьим жестом.

Кеннеди присмотрелся. Хаббел и Партридж были, без сомнения, конторскими крысами, около пятидесяти лет от роду, хорошо, даже слишком хорошо упитанные и оба сильно загорелые, вероятно под искусственным ультрафиолетом. У обоих был жутко начальственный вид.

Брустер же на них не походил. Это был коренастый темнолицый мужчина, стоявший навытяжку, и с худого угловатого лица на присутствующих твердо глядели холодные глаза. Упорство читалось в его чертах, а темный загар на скулах выглядел убедительно настоящим.

«Ну конечно! — догадался Кеннеди. — Космический разведчик!»

— Будучи моими сотрудниками, — сказал Диноли, — вы хорошо знаете, что все услышанное вами в стенах этого кабинета строго конфиденциально. Полагаю, джентльмены, всем это ясно. Кому неясно, прошу удалиться.

Тринадцать голов согласно кивнули.

— Хорошо. Вначале позвольте подчеркнуть, что этот заказ — самый крупный и важный из всех, выполнявшихся прежде фирмой «Стьюард и Диноли», — возможно, даже среди тех, что «С. и Д.» доведется выполнять впредь. Перебрали все рекламные фирмы в стране, прежде чем заключить контракт с нами. Думаю, не стоит напоминать, что успешное выполнение нового заказа выразится в значительном повышении жалованья всех занятых в его ведении сотрудников.

Диноли расчетливо помолчал. Старик мастерски владел способом подачи дела. Наконец он продолжил:

— Сначала предыстория. Капитан Брустер недавно вернулся из космического полета по делам его Корпорации. Он же участвовал, конечно, и в марсианской экспедиции, а также в менее успешной, предшествовавшей ей венерианской миссии, менее удачной — тут я должен добавить, что именно благодаря его героизму потери тогда были сведены к минимуму. Третья, последняя по времени экспедиция капитана Брустера, была на Ганимед, — как, конечно, вы знаете, большую из лун нашего великого соседа — планеты Юпитер.

Кеннеди удивленно поднял брови, Диноли, похоже, заметил это и грозно глянул в ответ. Сам же продолжал:

— Эта третья межпланетная миссия пока держится в секрете. Плохое паблисити экспедиции на Венеру побудило корпорацию не афишировать полет на Ганимед до его успешного завершения.

Диноли сделал едва уловимое движение, и на задней стене кабинета развернулся экран.

— Капитан Брустер привез фильм о своих действиях на Ганимеде. Мне бы хотелось, чтобы вы посмотрели фильм, а затем я продолжу.

Двое молоденьких секретарш Диноли появились в дверях, толкая перед собой столик с кинопроектором. Одна из них быстро зарядила проектор, а другая нажала кнопку, управляющую прозрачностью окна. В комнате наступил полумрак. По знаку Диноли погасили свет. Кеннеди повернулся к экрану. Зажужжал проектор.

— Производство корпорации развития и исследования Внеземелья, отряд Ганимеда~ — пошли титры на мерцающем красно-бело-синем фоне. И вдруг совершенно неожиданно Кеннеди понял, что смотрит на чужой мир, странно неподвижный, чем-то тревожащий.

Перед ним расстилалась белизна открытого пространства: белизна почти бесконечного снежного поля под бледно-голубым небом. Вдали виднелась гряда зазубренных голых скал, покрытых снежными шапками. Перед объективом пронеслись облака серо-зеленого газа.

— Это поверхность Ганимеда, — раздался звучный голос Брустера.

— Как видите, снег из замерзшего метана и аммиака покрывает ее почти повсеместно. Ганимед же, по существу, равен планете: диаметр его 32 сотни миль, даже немного больше, чем у Меркурия. Да и сила тяжести там оказалась почти равна земной. У Ганимеда тяжелое ядро, вероятно вырванное из юпитерианского при формировании Солнечной системы.

Он говорил, а объектив камеры приближался (и Кеннеди вместе с ним) к скальным обнажениям, чтобы пояснее рассмотреть бороздки на камне, крошечные чешуйки лишайника, упорно цепляющегося за взметнувшийся из снега базальтовый язык.

Вдруг изображение головокружительно провалилось вниз, и в камеру опрокинулось небо. Оно потрясло Кеннеди. Юпитер нависал над головой тяжелым шаром, как задумавшийся великан.

— Во время съемки Ганимед был на расстоянии примерно 650 тысяч миль от Юпитера, — сухо сказал Брустер. — В таком положении Юпитер заслоняет порядочный кусок неба.

Кеннеди с беспокойством рассматривал чудовищную, затянутую облаками планету, за бархатной жемчужно-серой поверхностью которой угадывались глубоко внизу гигантские невообразимые вихри. Наконец, к его облегчению, камера вернулась от планеты гиганта к Ганимедскому пейзажу.

Еще около пяти минут тянулись кадры голой пустой равнины. Потом появились восемь фигур в скафандрах. Их лица трудно было различить за кислородными масками. Очертания тел скрадывала металлизированная ткань.

— Члены экспедиции, — прокомментировал Брустер. Теперь в фокусе стоял стройный корабль, возвышающийся на голом скальном выступе. На сверкающем серебристом борту зеленой краской были нанесены цифры. — Экспедиционный корабль.

Оператор задержался на время на странном озерке с маслянистой жидкостью, которое выглядело полузастывшим. — Одно из встречающихся на Ганимеде парафиновых озер. Захватив край озерка и затем быстро вернувшись назад через снежное поле, камера вдруг застыла на четырех странных фигурах — существах, отдаленно напоминающих человека, но с безносыми лицами, с нависшими над глазами кожными складками. Их кожа была мертвенно-белой, лишенной волосяного покрова. Никакой одежды, кроме своего рода тканых поясов, обмотанных вокруг туловища. Они грустно глядели прямо в камеру, выражение их лиц трудно было прочесть.

— Это жители Ганимеда, — спокойно объяснил Брустер.

Брустер, несомненно, умышленно выбрал такой тон. Прошло три или четыре секунды прежде чем до зрителей дошел смысл его слов; Кеннеди они сразили с силой тарана. Он смотрел фильм достаточно внимательно, но все же отстраненно — простого созерцания пейзажа чужого мира было недостаточно, чтобы вызвать сопереживание. Но теперь вдруг, когда ему предъявили вживе инопланетян…

— Ганниты — примитивный народ, обитают растянутыми поселениями в несколько тысяч жителей, — продолжал Брустер в стандартном стиле гида. — Похоже, ими заселена вся суша Ганимеда, разделенная на три континента. По нашим оценкам, их численность достигает 25 миллионов.

Облизнув пересохшие губы, Кеннеди не отрываясь глядел на четверых инопланетян, стоящих на фоне чужого пейзажа с метановым снегом. У него по-прежнему не было ни малейшей догадки о роли, предуготованной для Диноли во всей этой истории, но он терпеливо ждал.

— Пока мы там были, — продолжал Брустер, — удалось усвоить начатки их языка. Это довольно простой язык агглютинирующего типа, наши лингвисты трудятся над его расшифровкой. Мы обнаружили, что у ганнитов существует система кланов с выраженным родовым соперничеством, по отношению к людям они не выказывают ни страха, ни почтения. Отчет геолога экспедиции показывает, что Ганимед исключительно богат рудами радиоактивных металлов. Благодарю за внимание.

С последними словами Брустера фильм внезапно оборвался, зажегся свет, ослепивший на мгновение Кеннеди; откуда-то появились секретарши, вернули прозрачность оконному стеклу и выкатили проектор. Экран скрылся в нише на потолке.

Не прошло и минуты, а комната уже выглядела так же, как и вначале. Но никто из сидящих за столом людей уже не был прежним.

Диноли с ярко сияющими глазами наклонился вперед и проговорил:

— Думаю, вам стали яснее масштабы предстоящего дела.

Кеннеди неловко поежился в своем идеально повторяющем контуры тела кресле. Ему действительно стало понятно кое-что — особенно после того, как Брустер произнес в завершение своей краткой лекции ту фразу: «Отчет геолога экспедиции показывает, что Ганимед исключительно богат рудами радиоактивных металлов».

Манера изложения делала ее как бы проходной, но Кеннеди всегда чутко улавливал факты, кажущиеся второстепенными: слишком часто именно они в итоге решали дело.

Диноли взглянул на того из чинов Корпорации по связи, что был повыше и потолще, и сказал:

— А теперь, капитан Хаббел, не хотели бы вы познакомить моих сотрудников с некоторыми следствиями, вытекающими из ситуации на Ганимеде?

Хаббел напоказ откашлялся.

— Вы видели, что на этой планетоподобной луне существует разумная жизнь. А также знаете теперь, что Ганимед таит огромные запасы полезных ископаемых, которые наша Корпорация берется извлечь во имя блага народов и в соответствии с нашим договором с ООН. Мы вложили весьма значительные средства в разработку и снаряжение космических экспедиций и, естественно, хотим восполнить наши расходы на Ганимеде. Теперь вы, Партридж.

Второй, прикрыв на мгновение глаза, подобно выжидающему кугуару, без заминки произнес:

— Мы предвидим возникновение определенных затруднений при попытке получить разрешение на разработки от ганнитов.

Вдруг Кеннеди словно прозрел. И почувствовал, что у него начала подергиваться правая икра. Диноли победно ухмыльнулся.

— Тут-то и настает наш черед, ребята. Может возникнуть конфликт — конфликт с упрямыми ганнитами. Кое-кто может назвать это агрессией. Но на самом деле тут элементарная необходимость. Нам необходимо то, чем обладает Ганимед; Корпорация вложила миллионы, чтобы освоить космос для человечества. Вы понимаете, конечно. Все вы умные люди. Именно поэтому вы и работаете у меня, а не в какой-нибудь второразрядной фирме.

Партридж сказал:

— Конечно, людям может прийтись не по душе наша ссылка на необходимость. Они могут счесть наши притязания имперскими. — Подобное отношение, несомненно, следует предотвратить тщательным руководством реакцией публики, — глубокомысленно сказал Хаббел в довершение разговора.

— И именно мы были избраны обеспечить его, — подытожил Диноли.

Вот оно. Вот к чему все шло.

Кеннеди хранил на лице непроницаемое выражение. «Рабочую маску», как называла его Мардж наедине. Но Мардж не представляла, что зачастую «рабочая маска» скрывала под собой совершенное отсутствие чувств. Кеннеди не торопился выносить суждения, ожидал продолжения совещания.

— Мы планируем запустить всемирную операцию, — сказал Диноли. — Эти джентльмены будут постоянно в тесном контакте с нами. График ключевых сроков операции уже намечен. Известно число, когда населению будет сообщено о существовании жизни на Ганимеде, близкое число, могу добавить, а также окончательная дата объявления сбора частей поддержки для Корпорации. Между этими деталями заключается период, за который отвечаем мы.

Диноли откинулся назад, широко улыбаясь.

— Согласно правилам фирмы сотрудников второго класса должно быть не более четырех. Однако мы — гибкая организация. На время проведения кампании те из вас, кто работает согласно категории третьего класса, будут получать жалованье второго, без формального изменения статуса. Уровень вознаграждения для занимающих посты второго класса также повысится. Что же до вас, Дейв Сполдинг, то вы будете получать ставку третьего класса, хотя по-прежнему будете оставаться служащим четвертого класса. Останутся ли эти прибавки в силе надолго или нет, будет зависеть от успеха кампании. — Глаза старика обошли сидящих по обе стороны стола. — Все ясно?

Тринадцать человек кивнули.

— Хорошо. Вы четверо, — указал он на сидящих рядом с ним сотрудников второго класса, — будете общими руководителями проекта. Основной массив работы придется выполнять тем, кто рангом ниже — третьему классу и вам, Сполдинг.

Кеннеди нерешительно поднял руку.

— Слушаю, Теодор.

— Сэр, а как быть с нашими текущими проектами? Их продолжать?

Диноли ответил с ледяной улыбкой:

— Данный контракт имеет преимущество перед любыми, подписанными нами ранее. Ваш начальник второго класса обсудит с вами, кому из подчиненных четвертого класса лучше будет передать текущий проект.

— Ясно, — сказал Кеннеди. Вот и конец Объединенным бокситовым рудникам.

— Если всем все понятно, то закончим на этом, — Диноли поднялся. — Мы примемся за работу как спаянная маленькая группа. И покажем, что Корпорация не ошиблась, выбрав «С. и Д.». Не так ли?

Тринадцать согласных кивков.

— Так. — Старик отпустил собравшихся.

Все неторопливо, один за другим, покинули кабинет. Кеннеди вышел притихший, и стороннему наблюдателю могло показаться — погруженный в размышления. Но дело обстояло наоборот: бездумная сосредоточенность позволяла отсрочить момент решения важной проблемы морального порядка. Еще будет время подумать. «Что скажет Мардж?» — возникла мысль. В памяти всплыли бесхитростные озадаченные лица существ из фильма и то, что Мардж испытывает безграничную симпатию к всевозможным попранным бедолагам. «Что скажет Мардж?» — уже с беспокойством спросил он себя.

Глава 3

По дому Кеннеди разносился теплый, радостный, богатый аромат естественной пищи. Мардж суетилась на кухне, накрывая на стол, пока автоповар готовил еду. У них на ужин вырезка с картофельным пюре и зеленым горошком. Ничего синтетического: в этом коннектикутском городке скопилось множество служащих «С. и Д.», и Кеннеди не хотел даже мысли допустить, что кто-нибудь проведает о том, что он питается искусственной пищей. На вкус, по совести говоря, она ему казалась ничуть не хуже естественной, а по цене была значительно дешевле. Но престиж гораздо важнее, и приходилось с этим считаться. Третий класс и синтетические продукты были несовместимыми.

— Ужин почти готов, — позвала Мардж. Она была ловкой, умелой хозяйкой.

Кеннеди допил остаток предобеденного коктейля, почесал коту за ушами и переключил клавиши стереокомбайна — три динамика в гостиной замолкли, и музыка зазвучала в столовой. Игривые флейты второй Бранденбургской симфонии Баха, им вторила, немного фальшивя, певучим голоском Мардж.

Кеннеди вошел в ванную и вложил руки в прохладную очищающую камеру. Он взглянул на себя в зеркало — бледное, слишком худое лицо, вокруг глаз уже начинают собираться морщины, хотя ему только 32. Неужели он всегда так плохо выглядит? Вероятно, нет.

Мягкое мурлыкание очистителя смолкло. Он машинально стряхнул с рук несуществующие капли по бесполезной теперь привычке и перешел в столовую. Мардж несла тарелки на стол.

— Я никак не могу понять Сполдинга, — сказал Кеннеди, продолжая прерванный час назад разговор. — Его с четвертого класса повысили, доверили выполнять работу третьего класса по новому проекту, а он почему-то страшно недоволен. — Может быть, Дейву он не интересен?

— Что ты имеешь в виду? Какое это имеет отношение к делу? Любой стоящий профессионал в нашей области вполне способен заинтересоваться любым заказом. Думаешь, мне было дело до добропорядочных жителей штата Небраска прежде, чем ко мне попал заказ Бокситовых рудников?

— Вряд ли.

— Вот именно. И все же через две недели, — сказал Кеннеди, — я уже настолько погрузился в тему, так с ней сжился, что испытывал чуть ли не физическую боль, когда у меня отобрали эту работу, а поручили новую. Понимаешь?

Мардж ласково улыбнулась:

— В общем, да. Но ты говорил, что Дейв не испытывает особого желания работать по новому контракту, верно? Видимо, у него есть на то причина.

— Причина та же, что не позволяет ему с четвертого класса подняться до третьего, хотя и давно пора. — Кеннеди яростно набросился на мясо и через минуту продолжил разговор: — Он не того склада. Талантлив, но чего-то неуловимого не хватает. Диноли-то, конечно, это видит. Не удивлюсь, если он поручил Дейву новое дело, чтобы проверить его: либо он проявится сейчас, работая с ответственностью служащего третьего класса, либо ему придется уйти.

— Мне всегда казалось, что Дейв слишком чувствителен для такой, как у вас, работы с воздействием на людей, — сказала Мардж.

— Ты хочешь сказать, я — бесчувственный?

Она пожала плечами.

— У тебя пюре стынет, дорогой. Конечно, ты чувствителен, но по-другому. Понимаешь?

— Нет. Но оставим это.

Кеннеди никогда не понимал участливого отношения жены к Сполдингу и старался избегать необходимости приглашать его в дом.

— Полагаю, Альф Хоген в восторге от нового контракта, — сказала Мардж.

— Для Альфа всегда на первом месте дела фирмы. Если бы ему поручили продать человечество и стать каннибалом, он бы с радостью согласился за прибавку в жалованье. Естественно, он в восторге. Он сделает все, что скажет Диноли, если на этом можно подзаработать.

Звуки Баха смолкли. Манипуляторы стереосистемы осторожно сняли пластинку с круга и поставили один из ранних квартетов Бетховена. Тут Кеннеди оставался старомодным — по-прежнему предпочитал пластинки магнитофонным записям.

— Знаешь, ты ведь еще ничего толком не рассказал мне об этом новом проекте, — спокойно сказала Мардж.

Кеннеди замер с вилкой в руке.

— Это секретно, ни в коем случае не подлежит разглашению. Она надулась.

— Ты и прежде выполнял засекреченные работы. Разве я хоть раз кому-нибудь обмолвилась?

— Тут особый случай, — с расстановкой сказал он. — Возможность просачивания информации должна быть абсолютно исключена. Я не могу, Мардж.

Они помолчали немного. Кеннеди знал, что настоящая причина его отказа заключалась не в секретности проекта (он никогда прежде не держал секретов от жены), а в том, что она сочла бы его жестоким и отвратительным. Он всегда старался оградить ее от жестокости, хотя и знал, что в некоторых отношениях она сильнее и тверже его.

— Ну хорошо, — проговорила Мардж, — можешь не рассказывать, узнаю все от Мари Хоген. Эта болтушка ни минуты не может потерпеть…

— Мари не узнает. Альф ей не станет рассказывать, — еще произнося эти слова, он понял, насколько глупо это звучит. Показалось, что еда в желудке вся скисла. Он с горечью покачал головой. — Мардж, разве тебя не может удовлетворить, если я прямо говорю «нет»?

— Конечно, если так, — со вздохом сказала она и принялась убирать со стола. Кеннеди догадался, что жена рассердилась.

Он на секунду прикрыл глаза, собираясь с духом. Они жили вместе восемь лет, поженившись в 2036-м в день его выпуска из колледжа. Получив степень бакалавра средств информации в Северо-Западном университете и окончив специальные курсы фирмы «Стюард и Диноли», он с радостью принял предложение переехать на Восточное побережье и поступил в фирму на работу в качестве служащего шестого класса.

Прошло восемь лет, и вот он уже достиг третьего класса, и второго осталось ждать, вероятно, не очень долго. Он всегда старался быть предельно откровенным с Мардж, за что она его любила и уважала. Но теперь…

И так и эдак плохо. Если он умолчит, в отношениях возникнет трещина, но если расскажет — может вырасти пропасть. Его бросило в жар.

— Иди сюда, Мардж, — позвал он ее охрипшим голосом. — Сядь. Я расскажу тебе об этом новом контракте.

Она села напротив, внимательно глядя на него ясными темно-синими глазами, не знавшими ни очков, ни контактных линз. Очень серьезная… как присмиревшая восьмилетняя девочка, — неожиданно пришло ему в голову.

— Слушаю.

— Вернулась экспедиция с Ганимеда. Это одна из лун Юпитера. По величине сама чуть ли не равная планете. Ну, и там, на Ганимеде, обнаружили людей, разумных существ.

— Как замечательно! А какие они? Ты уже видел фотографии? Они похожи…

— Подожди минутку, — сказал Кеннеди глухим голосом. — Там обнаружили запасы радиоактивных руд. Ганимед буквально нашпигован минералами, в которых остро нуждается Земля. Однако аборигены наотрез отказываются разрешить добычу. Думаю, по какому-то глупому первобытному предрассудку, но из-за этого у Корпорации могут возникнуть неприятности. В случае вооруженного сопротивления им придется просить вмешательства войск ООН. Тут вопрос общественного благосостояния — аборигены свою руду не используют, а у нас вся экономика построена на эксплуатации минерального сырья. По этой причине Корпорация и обратилась к «С. и Д.» для проведения кампании паблисити. Ведь неискушенным происходящее могло показаться довольно неприглядным: Корпорацией движет только корысть, совершается акт агрессии против неразвитых инопланетных существ и т. д. в том же духе. Естественно, такое паблисити никому не нужно. И тут вступаем мы, чтобы сгладить резкие углы, объясняем, что дело тут в простой необходимости…

Он оборвал себя, заметив странное выражение, промелькнувшее на лице Мардж. Уж не слезы ли у нее на глазах?

— Это ты и видел во сне, — едва слышно сказала она. — Тебе снилось, что мы развязали войну. Странно, я никогда не верила в сверхъестественные вещи вроде этой. Теперь верю.

— Мардж!

— Ты говорил, что это будет ужасная война. Погибнут невинные люди. Помнишь?

— Войны не будет, Мардж. Мы просто оккупируем эту луну. Мирным путем. Ведь не можем же мы позволить, чтобы все это ценное сырье пропадало даром.

Она как-то странно посмотрела на него.

— А если инопланетяне станут возражать против этой оккупации, что тогда?

— Ну-ну, как они смогут. Это всего лишь примитивные существа. Не думаю, чтобы у них были обычные взрывчатые вещества, не говоря уже об атомном оружии.

— Ни у кого из вас нет совести, — сказала Мардж. — Ни у кого, кроме Дейва Сполдинга. Кажется, только одному ему не по себе. Всех остальных волнуют только прибавки к жалованью и повышение по служебной лестнице. — Теперь голос ее звучал резко и напряженно. — Альф Хоген, наверно, раскидывает мозгами, как бы сменять свою машину на новую модель. Другие мысли его не посещают. А ты-то, Тед, думаешь хоть что-нибудь или нет?

Она встала из-за стола и неожиданно кинулась прочь, в затемненную гостиную. Кеннеди услышал, как кот возмущенно мяукнул и вылетел из комнаты с обиженными воплями. Это был очень старый кот, который терпеть не мог шум и резкие движения.

Тед решил, что дело начинает выходить из-под контроля. На цыпочках прокрался в гостиную. Мардж лежала ничком на кушетке, которую они на ночь раскладывали, и беззвучно плакала.

Нахмурившись, Кеннеди присел на край кушетки и стал тихо гладить напрягшуюся спину жены.

— Мардж, — шепотом начал он, — не надо так. Это просто работа и не больше того. Я не собираюсь убивать ганимедцев. Не буду брать оружие в руки. И что бы я ни говорил, что бы ни думал, что бы ни делал — все будет идти своим чередом. Зачем на меня сердиться? Для чего нам с тобой терзать себя понапрасну?

Рыдания прекратились. Он знал, что теперь Мардж лежит, глядя перед собой невидящими глазами, в душе у нее противоречивые чувства. Наконец она села.

— Ну хорошо, дорогой. Наверное, я принимаю все слишком близко к сердцу. — Она попыталась улыбнуться.

Кеннеди склонился к ней и поцеловал. Но поцелуй вышел натянутым, неуверенным. «Этой ссоре не суждено скоро сгладиться», — подумал он.

Вечер прошел довольно уныло. Они намечали съездить к соседям, жившим неподалеку, но у Мардж от слез покраснели глаза, а Кеннеди впал в задумчивость, погрузился в себя, и поэтому общение с другими людьми мало привлекало. Он позвонил и отказался от приглашения, сославшись на неожиданно свалившуюся срочную работу.

Пока убирали со стола и мыли посуду, каждый раз встречаясь глазами, они испытывали неловкость. Тед чувствовал гнетущую усталость. Ганимедский контракт должен был продлиться больше года, и постоянные пререкания с Мардж о том, насколько нравственно его участие в проекте, вряд ли благотворно скажутся на их совместной жизни.

Он давно гордился самостоятельностью жены. Независимость суждений делала ее еще более привлекательной. Но, как он убедился теперь, эта независимость может стать довольно тягостной. «Если бы у нас были дети, — предположил он про себя, — то, кто знает, может, ее бы не столь волновали Цели и Движения». Но детей не было, и, вероятно, никогда не будет.

Немного послушали музыку. Кеннеди внимал вполуха любимому квинтету Боккерини, затем прозвучал октет Шуберта. Мардж обожала камерную музыку. Обычно и Кеннеди она нравилась, но сегодня все казалось легкомысленной чепухой. Без пяти восемь он предложил включить видео:

— Посмотрим, Мардж? Сто лет уже не включали. Давай поглядим какого-нибудь комика, как бывало?

— Как хочешь, дорогой, — машинально ответила она.

Тед притушил свет и включил аппарат. Не прошло и года, как он купил его и установил напротив кушетки. Диаметр кинескопа был 48 дюймов — дань служебному положению. Обычно его и не включали.

Закружился водоворот красок, потом экран прояснился. Они захватили хвост какой-то программы, в промежутке давали пеструю, яркую рекламу. Пляшущие фигурки показались Кеннеди оскорбительными. Обняв, он придвинул к себе Мардж, но она по-прежнему была зажатой и совсем не ответила на его движение. Реклама кончилась. Пропищал зуммер часов, и басовитый голос проговорил: «20 часов. Повсюду от Атлантического до Тихоокеанского побережья часы «Леври радионик» сообщат вам точное время в любой час без перебоев. Не требуют ни починки, ни завода».

Снова по экрану пронесся цветной смерч. Заговорил другой голос: «Намеченная на это время передача отменена ради правительственного сообщения».

— Давай переключим, — сказал Кеннеди. — Сегодня нам нужно что-нибудь повеселее. Она крепко сжала ему руку:

— Нет. Сначала посмотрим. Может быть, что-то важное.

Появился белозубый диктор с ровным загаром, подкрученными и безупречно подстриженными рыжими усами.

— Добрый вечер, — сказал он. — Дон Хоуэлл из отдела теленовостей. Я собираюсь представить вам специальную программу, посвященную одной из последних новостей — важнейшему событию года, а может быть, и всего столетия: открытию разумных существ на одном из космических тел Солнечной системы.

Кеннеди напрягся. «Уже? — спросил он про себя. — Они так скоро решили сообщить?»

— Вероятно, мы пропустили краткий выпуск новостей, — сказала Мардж.

— …как объявил президент США сегодня в 16.45 на специально созванной пресс-конференции. Новость взбудоражила весь мир, давно обсуждающий возможность существования жизни в космосе. Более подробные сведения об экспедиции продолжают поступать. Однако мы пользуемся привилегией первыми показать фильм, отснятый на Ганимеде!

Это был тот же фильм, что Кеннеди видел в кабинете Диноли утром. Но теперь уже снабженный гладким, профессионально выполненным комментарием. Скорее всего, подумал Кеннеди, над передачей работал один из четырех ближайших помощников Диноли. Похоже на манеру Эрни Вацински.

Когда на экране появились ганниты, Кеннеди услышал, как Мардж ахнула:

— Они же совсем как дети! И мы собираемся навязать им войну?

— Просто займем их территорию, — упрямо скатол Кеннеди. — И, возможно, возьмем в свои руки управление ею. Но в конечном итоге они от этого только выиграют.

— Предположим, что они не испытывают желания улучшить свою жизнь и не хотят, чтобы ими управляли.

Кеннеди покачал головой. Теперь новость огласили, значит, назавтра за дверями «С. и Д.» начнется закулисная компания. Однако что она даст, мрачно подумал он, в случае, если человек поднимется на вторую ступеньку в служебной карьере, но потеряет по дороге — жену?

Он притянул Мардж к себе, и после секундного колебания она отвернулась от экрана к прильнула к мужу с неподдельным участием и теплотой, как ему хотелось верить.

Глава 4

Назавтра было 4 мая 2044 года, ставшее первым днем интенсивной работы по Ганимедскому контракту, как его быстро окрестили в «С. и Д.».

Объявленная вечером новость стала, казалось, повсеместно основной темой обсуждения. Каждая газета, каждый комментатор, каждый водитель такси имели по этому поводу свое мнение. Теперь искусникам из фирмы «Стюард и Диноли» предстояло сформировать определенную реакцию из существующего хаоса суждений.

Совещание состоялось в кабинете Эрни Вацински, ближайшего помощника Диноли и, по стечению обстоятельств, его зятя. Вацински был высоким сутуловатым человеком тридцати восьми лет, близоруким, с куполообразным черепом, слегка прикрытым песочного цвета волосами. Внешне он был довольно неприметен. Но его отличала редкая проницательность и поразительная способность быстро принимать решения. Уровня второго класса он достиг в 31 год, а женился на дочери Диноли на следующий год.

Он подражал деловому стилю XX века и обставил кабинет функциональной мебелью, из-за чего тот имел очень аскетический вид. Сидя на ручке кресла лимонного цвета, Вацински окинул взглядом собравшихся. Присутствовало восемь служащих третьего класса и Дейв Сполдинг.

— Кто из вас смотрел вчерашний выпуск новостей о Ганимеде? — спросил он голосом тонким и высоким, в котором, однако, слышалась начальственная уверенность. — Все видели? Прекрасно. Именно этого от вас здесь ждут. Я сам составил программу, как вы знаете. Вместе с Хаббелом и Партриджем.

Он откинулся в кресле и положил одну длинную тонкую ногу на другую.

— Ваши коллеги шестого и седьмого классов обрабатывают данные опросов уже все утро. Поступило несколько предварительных результатов. Дело выглядит так, что практически все вчера видели чрезвычайный выпуск, и опросы показывают гигантский интерес к Ганимеду и тому, что там было обнаружено. О’кей. Интерес существует, наше дело — направить его в требуемое русло. Всем ясно? Кристально ясно?

Не дожидаясь ответа, он продолжал:

— Каждый из вас был освобожден от текущих заданий. Вы будете работать непосредственно под моим началом. Трое остальных сотрудников второго класса фирмы станут заниматься смежными вопросами, основная же работа по проекту ляжет на мой отдел. Таково распоряжение самого Диноли. Есть вопросы? Хорошо. Теперь давайте погоняем ситуацию полчасика. Прежде всего я хотел бы выслушать ваши, Кеннеди, соображения относительно общего подхода.

Кеннеди с удивлением посмотрел на свою поднятую руку. Однако быстро собрался и сказал:

— У меня есть пара идей на этот счет, конечно, если общее направление еще не определено.

— Мы сейчас и собираемся это сделать. Говорите.

— Хорошо. — Кеннеди тщательно подбирал слова: — Вчера мы смотрели выпуск новостей вместе с женой. Вид ганнитов вызвал у нее сострадание к ним. Он пробудил в ней инстинкт материнской защиты. Предлагаю играть именно на этой струнке, Эрни. Бедные, похожие на детей невинные ганимедцы, нуждающиеся в защите наших оккупационных сил ради их же блага.

— Интересно подмечено, Кеннеди! Давайте обсудим, попробуем эту идею на прочность. Хоген?

— Абсолютно против, — пробасил Хоген, сплетя свои мясистые пальцы. — Моя жена реагировала примерно так же, как и жена Кеннеди. Она даже назвала их «милашками». Вероятно, данные опросов покажут, что такова была всеобщая реакция. О’кей. Допустим, мы последуем плану Кеннеди и нарисуем образ ганнитов как этаких доверчивых детишек. Но что произойдет, если они решат обороняться? Если при наших попытках занять Ганимед произойдет кровавое побоище?

— Развейте эту мысль, — сказал Вацински.

— Я вот к чему веду: может возникнуть необходимость расстреливать толпы этих существ. Полностью скрыть это от публики не удастся, Эрни. Поднимется кошмарный шум. Может даже произойти революция. По крайней мере, у правительства точно возникнут неприятности.

Вацински смежил веки, глаза превратились в узенькие щелки. Некоторое время он поглаживал правую сторону своего длинного загнутого носа, потом сказал:

— Кеннеди, теперь вы видите слабую сторону своего предложения?

Со стыдом Кеннеди утвердительно кивнул. Хоген быстро и логично потопил его идею. Следует готовить публику к худшему. Вацински окинул взглядом присутствующих за столом:

— Прежде чем мы двинемся дальше, может быть, кто-нибудь из вас хочет высказаться в поддержку идеи Кеннеди? Чтобы исключить ошибку.

Дейв Сполдинг медленно поднял руку.

— Я хочу. Считаю, неверно было бы начинать дело, предполагая впереди кровавую бойню. Занимать Ганимед следует наиболее мирным образом, и если мы создадим ганнитам паблисити любви, то придется уж постараться, чтобы оккупация была мирной.

Наступила тишина. Кеннеди отчетливо слышал, как Вацински шумно вздохнул, демонстрируя свое терпение.

— Сполдинг, — сказал Вацински, — вы служащий только четвертого класса, и это вас отчасти извиняет. Но мы здесь пытаемся сформировать общественное мнение, а не влиять на действия Корпорации, дабы они соответствовали созданной нами атмосфере. Нас, напоминаю, наняла Корпорация. Вы на этом уже спотыкались. Сполдинг, и если вы не уясните для себя что к чему, то скорее всего ударитесь чувствительно.

Кеннеди бросил взгляд на Спеллинга и быстро отвел глаза. Молодой служащий четвертого класса сильно побледнел от выговора. Ноздри его затрепетали от ярости, но он промолчал.

Вацински сказал:

— Ну, продолжим. Какие еще предложения, ребята? Я жду.

Встал Ллойд Просели:

— Мы можем выбрать противоположный подход. Изобразить ганнитов чудовищами. Демонами с покрытой льдом планеты. К черту стереть эту «материнскую любовь», чтобы она не мешала, если вдруг придется взять их в оборот.

Вацински улыбался, показывая желтоватые неровные зубы.

— Неплохо, — мягко сказал он, — мне нравится. Не погонять ли нам еще немного эту идею?

Кеннеди понял, что все дальнейшие разговоры бесполезны. Улыбка на лице Вацински означала, что совещание потекло в желаемом русле, что Просели случайно попал в точку и его предложение совпало с планом, уже определенным Диноли и высшим эшелоном начальства, и этот план Вацински был готов даже силой заставить проглотить своих подчиненных.

В этот день Кеннеди обедал, как и все восемь лет работы у Диноли, в столовой на 10-м этаже. Он выдернул желтую классификационную карточку из ее отделения в бумажнике и, пришлепнув ее к прозрачному пластмассовому окошку на выдаче, подождал, пока автоматическое устройство ее считает.

Через несколько секунд из отверстия выдвинулся поднос со стандартным обедом для третьего класса по меню четверга. Кеннеди положил обратно в карман карточку и взял поднос. Бифштекс из водорослей, синтетическая кашица вегемикс, чашка бледного, но безусловно натурального кофе. Диноли никогда не был особенно расточителен в этом отношении. Второй класс обедал в своих кабинетах, поэтому Кеннеди не знал, каково их меню, но готов был спорить, что оно состояло также не полностью из натуральных продуктов.

Он направился к ближайшему столику третьего класса, но не успел сделать и шага, как кто-то потянул его за локоть, едва не опрокинув поднос. Кеннеди с досадой обернулся. За ним стоял виновато улыбающийся Дейв Сполдинг.

— Прости, Тед. Я не хотел толкать твой поднос. Но я окликал тебя, а ты не обратил внимания.

Кеннеди мельком взглянул на поднос, который держал в руках Сполдинг. Он уже основательно подзабыл, что входило в меню четвертого класса, и напоминание было не из приятных. Жидкий суп, пирожки с хлореллой, белковый соус. Синтетический напиток на кофеине. Смутившись, он отвел взгляд.

— Что тебе, Дейв? Ты хотел со мной поговорить?

Сполдинг кивнул.

— Конечно, если ты еще ни с кем больше не договорился на время обеда. Мы можем сесть за один из боковых столиков.

Пожав плечами, Кеннеди согласился. Вероятно, Сполдинг хотел попросить совета. А ему как служащему третьего класса надлежало откликаться на просьбы нижестоящих, обратившихся к нему.

Они уселись. Кеннеди был рад, что второй класс обедал не с ними — ему совсем не улыбалось, чтобы его имя в сознании Вацински слишком прочно ассоциировалось с именем Сполдинга.

— Могу я быть откровенным с тобой? — спросил Сполдинг.

— Конечно, Дейв, — Кеннеди чувствовал себя неловко. Сполдингу было 28 — столько же, сколько и Мардж, он был на четыре года моложе Теда. Когда год назад Харрис ушел из «С. и Д.» на свободный промысел, то Сполдинга должны были перевести в третий класс. Но вместо него назначили Ллойда Просели. — Что тебя беспокоит? — спросил Кеннеди.

Сполдинг немного помедлил и, не донеся кусок пирожка до рта, заговорил:

— Ганимедский контракт. Мне хотелось бы знать, как ты относишься к нему.

— Как к работе, — сказал Кеннеди, — возможно, довольно интересной.

Темные глаза Сполдинга, казалось, буравили его насквозь. С издевкой он повторил:

— Просто как к работе? Интересной работе?

А разве у меня может быть какое-то другое отношение?

— Это самая крупная сделка со времен Иуды, и ты понимаешь это столь же кристально ясно, как и я, — сказал Сполдинг с издевкой, акцентировав любимое выражение Вацински. — Неприкрытый захват стратегически важной территории. А мы должны продать это публике в надлежащем виде.

— А разве имеет значение, какой именно товар мы продаем? — спросил Кеннеди. — Если ты жаждешь повсюду проводить этические границы, то вся фирма окажется вне очерченного круга. У меня самого проходило немало столь же, скажем, темных дел, как и это. Да и у тебя тоже. Взять, к примеру, тот контракт с Объединенными бокситовыми рудниками, над которыми я работал. Мы убеждали кое-кого в Небраске, что источники воды не будут загрязняться. Но то дело местного значения, его можно еще проглотить не подавившись. В случае же с Ганимедом не удастся — слишком многое тут затронуто. Мы продаем оба мира: наш и их.

— Тед, я хочу выйти из игры.

— Отказаться от работы по контракту?

— Нет, совсем уйти из фирмы, — сказал Сполдинг.

Кеннеди некоторое время молча жевал, затем спросил:

— Почему ты все это мне рассказываешь?

— Мне надо с кем-нибудь поделиться, Тед. И я чувствую, что тебе можно верить. Думаю, ты в глубине души на моей стороне. Уверен, Мардж тоже. Она сможет убедить тебя.

— Не надо о Мардж, — сказал Кеннеди со сдерживаемой злостью.

Сполдинг, несмотря на его 28 лет, был сущим молокососом. Некоторые максималисты так и не взрослеют, не в состоянии признать, что жизнь, по существу, есть набор компромиссов внутри компромиссов, среди которых надо вертеться.

— Ты действительно собираешься уйти из фирмы из-за этого контракта?

Сполдинг был так бледен, что казался больным:

— Я собирался уже давно. Сделка следовала за сделкой, но теперь затронуто слишком многое. Грязная игра, Тед, я пытался не вмешиваться ни во что такое, но им понадобилось вытащить меня из четвертого класса и втравить в это дело. Зачем?

— Может, они хотели проверить, как ты будешь реагировать.

— Хорошо, они увидят, — резко заявил Сполдинг. — Я старался вставить слово на сегодняшнем утреннем совещании у Вацински. Кстати, я защищал твое предложение, хоть сам-то ты сдался. Ты видел, как меня поставили на место. Основной ход действий был намечен заранее, Тед.

Кеннеди был спокоен. Он сверхаккуратно смахнул соус с тарелки, думая про себя, что страсти Дейва его не задевают, что он лишь из любопытства выслушивает рассказ Спеллинга о терзающих того муках совести.

— Ты не продумал все это до конца, Дейв. Куда пойдешь? Ты уже не мальчик. Тебе 28 лет, а не поднялся выше четвертого класса. Диноли, вне всякого сомнения, тебя внесет в черные списки. И ни за что тебе не устроиться нигде по нашей линии или в рекламе.

— Я и не стремлюсь. Было бы глупо удрать от Диноли и попасть в такое же по сути заведение, разве что поменьше масштабом.

— И в другом месте тебе тоже не удалось бы устроиться. Диноли — человек влиятельный. И ему не нравится, когда люди уходят от него, проработав всего три года, — сказал Кеннеди.

— Ты не понимаешь. Я не желаю устраиваться на службу. Мне всегда хотелось стать писателем, Тед. Теперь у меня есть шанс.

— Сценаристом на видео? У Диноли и там рука. Он тебя…

— Нет, не на видео. Я имею в виду писать книги, Тед.

И тут только Кеннеди понял, что глаза Сполдинга сверкали не только юношеским задором, но и светились фанатической убежденностью.

— Книги? На них не проживешь, — сказал Кеннеди. — Разве возможно существовать, имея две или три тысячи в год? Да и то, это в случае, если тебе сразу повезет.

— Мне бы хватило, если так, — пожал плечами Сполдинг. — А ты что, жениться не собираешься? Разве ты никого не имеешь на примете?

— У меня есть любимая, — спокойно ответил Сполдинг, — но она может подождать. Она уже и так давно ждет.

Кеннеди внимательно вгляделся в худое, по-особому напряженное лицо молодого человека.

— Ты больше никому в агентстве не намекал, что собираешься уйти?

Сполдинг покачал головой.

— Я надеялся, что на сегодняшнем утреннем совещании что-нибудь можно будет изменить. Но ничего не вышло.

— Послушай, Дейв. Подожди немного. Неделю, две, может быть — месяц. Не решай в спешке, — Кеннеди сам себе удивлялся, зачем он так старался убедить Сполдинга остаться, ведь тот абсолютно не подходил для работы в «С. и Д.», которую к тому же ненавидел. — Подумай еще немного о своем шаге, прежде чем его совершить. Как только ты уйдешь от Диноли, пропадешь навсегда.

Сполдинг в задумчивости опустил глаза. После долгого молчания сказал:

— В чем-то ты и прав. Продержусь две недели. Хотя бы для того, чтобы еще раз попытаться изменить ведения контракта к лучшему. Если же ничего не выйдет, я уволюсь.

— Разумное решение, мальчик. — Кеннеди сразу же пожалел о вырвавшемся покровительственном обращении «мальчик», но было уже поздно.

Сполдинг ухмыльнулся:

— А ты-то уж тут навсегда устроился? Купился целиком и полностью за добродетели Лу Диноли?

— Он, конечно, не святой, — сказал Кеннеди, — но и я тоже. В наше время святость не окупается. Но я сохраню свое место. И смогу жить со спокойной совестью.

— Ну в этом я не уверен, — пробормотал Сполдинг себе под нос.

— О чем ты?

— Нет, ничего, — быстро откликнулся Сполдинг. — Снова болтаю лишнее. Дурная привычка. Он дружелюбно улыбнулся: — Спасибо, что не пожалел для меня времени, Тед. Ты мне очень многое прояснил. Я тебе действительно благодарен.

Прозвучал гонг, означающий, что время обеда закончилось. Сполдинг дотронулся до руки Кеннеди жестом признательности и заспешил прочь, сунув по дороге пустой поднос в зев мойки.

Кеннеди направился следом более степенно, рассеянно оставив пластмассовый поднос на транспортере посудомоечной машины. «У меня нет никаких иллюзий, — признался он себе. — Я вовсе не фанатично привержен к агентству, как Хоген. Считаю, что некоторые наши дела тут дурно пахнут. Этот контракт, в частности. Но нет ни малейшего шанса выступить против. Тот, кто высунется, только получит по голове вдвое больше и вдвое быстрее».

Неожиданно он ощутил прилив жалости к Сполдингу. Остается только пожалеть человека, кому совесть не дает покоя. Этот мир не для совестливых, мрачно подумал Кеннеди, направляясь к своему столу, чтобы приняться за набросок ганимедской кампании.

Глава 5

Шла вторая неделя мая, фирма «Стьюард и Диноли» безболезненно и плавно завершила выполнение предыдущих контрактов и всецело переключилась на текущий, требовавший всех наличных сил. Кеннеди же был целиком погружен в него уже с тех пор, как передал бойкому служащему четвертого класса по фамилии Фурман дела по Объединенным бокситовым рудникам.

Непосредственным начальником Кеннеди был Вацински и координатор ганимедского проекта. Трое остальных сотрудников второго класса отвечали за определенные участки работы: Каудерер за ход дел по оформлению прав на участки в космосе, Мак Дермотт за связь с правительственными кругами и организацию лобби в ООН, Поджиоли за опрос общественного мнения и анализ намечающихся тенденций. Но все это были вспомогательные линии работы в то время, как центром формирования общественного мнения был офис Вацински, явного преемника Диноли, управляющего усилиями остальных служащих своего ранга. «Команда» Вацински состояла из девяти человек: Кеннеди, Хогена, Сполдинга, Прессли, Камерона, Ричардсона, Флейшмана, Лунда и Уитмена. Они и были людьми, которые собирались продать Ганимед землянам.

Никто из них особенно вроде и не спешил ускорять течение дел, даже Вацински. Первые несколько дней они только записывали и классифицировали возникшие у них идеи, даже не обсуждая их. Для проекта в «С. и Д.» это было на удивление робкое начало.

Существовало несколько опорных дат. Кеннеди аккуратно записал их у себя в блокноте, как только они дошли до него «сверху».

2044 г. — первое широкое оповещение; 8 июня — начало переориентации отношения к ганимедцам, подготовка к антипатичному изображению их; 17 сентября — интенсификация программы, подготовка кульминации всей операции; 22 сентября — Корпорация обратится в ООН с просьбой рассмотреть вопрос о выделении поддержки в случае необходимости; «С. и Д.» следует максимально обыграть такую возможность; 11 октября — кульминационный несчастный случай заставит Корпорацию просить ООН уже непосредственной помощи; 17 октября — (оптимально желательный срок) — принятие ООН решения о занятии Ганимеда для охраны прав Корпорации.

От того, чтобы показать это расписание Мардж, Кеннеди решил воздержаться: оно было слишком пунктуально распланировано и могло бы вызвать у нее только вполне определенную реакцию.

Такую же, как у Сполдинга в тот день, когда расписание распространили среди всех участников проекта. Стол Сполдинга переставили из отдела четвертого класса к Хогену и Кеннеди. Когда запечатанный конверт лег на угол его стола, Сполдинг оторвался от бумаг, надорвал конверт и пробежал глазами содержимое.

— Вот и дождались. План завоевания.

Альф Хоген уронил листок на сверкающую поверхность полированного стола и с тревогой взглянул на Сполдинга.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Появилось тревожное напряжение, Кеннеди успокаивающе сказал:

— Циничен, как всегда, Дейв? Можно подумать, ганнитов собираются растоптать.

— Но, как…

— Придется уж положиться на Диноли, — вмешался Кеннеди. — Он может все расписать на шесть месяцев вперед и так точно ухватить намечающиеся изменения, что расхождение с планом получится не более суток, уверяю тебя.

— Это и есть мастерство, — сказал Хоген. — Диноли — это акула. Настоящая акула. Черт меня побери, но я уважаю этого человека, и неважно, слушает он нас сейчас или нет!

— Ты действительно считаешь, что офис третьего класса прослушивается? — с беспокойством спросил Сполдинг.

Хоген по-свойски пожал плечами.

— Вполне вероятно. Диноли хочет иметь лояльных служащих. И есть определенные способы, чтобы удостовериться в этом. Но мне все равно. Я-то ведь вполне, и если старине Лу заблагорассудится настроиться на меня, мне не о чем волноваться.

Кеннеди сложил листок с расписанием и убрал его подальше, затем встал из-за стола и направился к столу Сполдинга. Опершись на крышку обеими руками, он приблизился вплотную к лицу Сполдинга и сказал:

— Дейв, у тебя не выдастся свободная минутка? Я собираюсь спуститься в библиотеку, и мне нужен помощник, чтобы донести все сюда.

— Почему бы тебе не вызвать носильщика?

Из-под стола высовывался мысок ботинка Сполдинга. Кеннеди наступил на него и ощутимо нажал.

— Я не доверяю этим парням. Мне бы хотелось, чтобы ты меня выручил.

Сполдинг озадаченно посмотрел на него, но пожал плечами и согласился. Когда они миновали зону офисов третьего класса и вышли в коридор, Кеннеди крепко сжал ему локоть и, понизив голос, сказал:

— Не совсем к месту была твоя шутка насчет «плана завоевания», Дейв. Для нее не было повода.

— Не было?

— На уровне третьего класса не положено отпускать такие шуточки. Хоген был бы вправе донести на тебя.

На лице Сполдинга мелькнула холодная усмешка.

— Разве противопоказано высказываться против грязной сделки?

— Да, — сказал Кеннеди. — Либо ты остаешься тут и держишь язык за зубами, либо уходишь. Выбирай. Одно или другое. А как твое недавнее намерение заделаться писателем?

Сполдинг виновато улыбнулся:

— Я решил смириться и остаться.

— Вот это разумно, Дейв. Я так и рассчитывал, что ты перерастешь свой юношеский максимализм. Рад слышать.

— Дьявол тебя забери, Тед! Ничего я не перерос. А остаться решил — нужны деньги. Теперь я получаю по ставке третьего класса, вполне прилично. Еще несколько месячишек на харчах папаши Диноли, и скопится крупненькая сумма, тогда можно и уходить. Чего мне на самом деле и хочется.

Глаза Сполдинга блестели.

— Бей цинизм цинизмом. Только так.

Кеннеди мигнул. И промолчал.

— Ну, — продолжал Сполдинг, — а как с библиотекой? На самом деле требуется что-то нести или ты просто придумал предлог, чтобы дать мне добрый совет?

— Предлог, — признался Кеннеди.

— Я так и думал. Тогда не станешь возражать, если я вернусь на рабочее место?

Сполдинг улыбнулся и быстро пошел прочь. «Ах ты, мерзавец, — констатировал Кеннеди, глядя на удаляющуюся спину Сполдинга. — Хладнокровный мерзавец».

Кеннеди постоял еще немного в холле, затем, осознав, что замер с огорошенным видом, стряхнул застывшее выражение лица и тоже пошел восвояси.

Ни для кого не было секретом, что Дейв Сполдинг относится к ганимедскому контракту с отвращением. Кеннеди отнес это на счет его туманного идеализма

— у идеалистов вечно в голове путаница.

Сегодняшнее потрясение открыло Кеннеди на удивление трезвомыслящего Сполдинга, хладнокровно выгадывающего деньги из ганимедского контракта, чтобы получить возможность безбоязненно уйти из агентства. Это меняет дело, подумал Кеннеди. В его душе шевельнулось сомнение. Теперь уже нельзя стало просто отмахиваться от мнения Сполдинга о контракте.

Вернувшись в офис третьего класса, Кеннеди нашел тучного Хогена у холодильника. Тот с видимым наслаждением потягивал освежающий напиток. Сполдинг сидел за столом, прилежно склонившись над бумагами.

— Во сколько совещание? — спросил Кеннеди.

Ему было известно время, но Хоген ответил:

— Вацински желает видеть нас у себя через полчаса. Как насчет идей?

— Парочка имеется, — осторожно ответил Кеннеди. — Может, Эрни их примет, Альф?

— Да?

— Скажи мне, только честно, что ты думаешь по поводу всего этого дела с Ганимедом?

Едва договорив, он уже понял, что свершил ошибку. Хоген повернулся к нему, внимательно поглядел в глаза и удивленно нахмурился.

— То есть, что я думаю? О чем?

— О контракте. Правильный ли он? — Кеннеди взмок. Ему страстно захотелось вернуть сказанною.

— Правильный? Что значит «правильный»? — непонимающе спросил Хоген и пожал плечами. — Тебя это беспокоит? Может, ты от Сполдинга заразился?

— Да не совсем. Мардж сильно беспокоится. Она у меня социально ангажирована. И постоянно возвращается к вопросу о Ганимеде.

Хоген дружески улыбнулся. Ему исполнилось сорок лет, и он не питал иллюзий подняться выше уровня третьего класса. Спокойствия ему придавала так же уверенность в соответствии его компетенции положению; ни вероятность слететь или продвинуться не представляли опасности.

— Тед, я удивлен, что слышу от тебя такое. У тебя прекрасный дом, чудесная жена, роскошная жизнь. Ты — служащий третьего класса. Получаешь 30 тысяч в год, плюс премии и верным ходом идешь на повышение. И получишь его — ты годишься. Это я тебе говорю.

Кеннеди почувствовал, что краснеет.

— Лесть не ответ на мой вопрос. Альф.

— Это не лесть, а факты. Объективные факты, что есть — то есть. А у большинства не хватает. Вот и все. А теперь представь, что Диноли вызывает тебя и велит перестроить общественное мнение об этой, как ее там, планете Ганимеде или луне Ганимеде, так-то и так-то. Разве ты будешь медлить и пытаться разобраться, правильно это или нет? — Хоген заржал. — Как бы не так! Кого это будет волновать, за тридцать-то тысяч!

Кеннеди отпил глоток.

— Да, да, конечно.

— Теперь понимаешь?

Кеннеди кивнул.

— Думаю, да.


Через полчаса Кеннеди уже сидел на своем обычном месте за столом в кабинете Вацински, рядом с Хогеном, на противоположной стороне от Сполдинга. Вацински в ожидании остальных был совершенно неподвижен, его неуклюжая долговязая фигура повторяла очертания кресла. Ричардсон пришел последним и тихо скользнул в комнату, надеясь, что его опоздание останется незамеченным. Тут Вацински ожил:

— Сегодня 11 мая, джентльмены, — завел он своим высоким голосом. — Прошла ровно неделя со времени нашей последней встречи в этих стенах. Думаю, все ознакомились с разосланным сегодня утром расписанием; кто не успел, поднимите руки, так, хорошо. Хочу напомнить, что до начала активной кампании остается ровно десять дней. В этот проект, джентльмены, вложена уйма труда — чертова уйма! Если бы вы знали, как Джо Каудереру пришлось побегать, чтобы организовать участие прессы и телевидения в соответствии с нашим графиком. Ну, скоро узнаете, когда Джо выступит с отчетом на общем совещании у Диполи. Так или иначе, дело движется.

Я специально предоставил вам неделю на обдумывание положения, чтобы вы точнее могли определить свои действия в сложившейся ситуации. Вы ведь знаете, что в «С. и Д.» на работу по формированию реакции публики смотрят как на творчество. Красота проработанной картины общественного мнения сродни красоте Моны Лизы, полотнам Рембрандта или симфонии Бетховена. Если кто-нибудь из вас еще не винился всеми своими чувствами в ганимедский проект, я вас призываю сказать об этом прямо сейчас или позже, в частном порядке. Замысел должен стать явью. А для этого необходима искренность помыслов, джентльмены.

Казалось, Вацински действительно прочувствовался всерьез, столько страсти вложил он в эту свою рапсодию. На глазах даже поблескивали слезы. Кеннеди взглянул на сидящего напротив Сполдинга, но молодой человек сидел с плотно сжатыми губами и не выдавал своих эмоций.

— Прекрасно, джентльмены, а теперь за работу, — без перехода сказал Вацински уже совершенно деловым тоном, молниеносно покинув эмпиреи, где только что витал. — Прошлый раз мы определили общий подход к организации кампании. По предложению Ллойда Прессли, поддержанному Диполи, в предвидении вероятности сильного отпора на Ганимеде мы займемся созданием антипатичного образа ганимедцев. Полагаю, все уже прикидывали, каким способом этого добиться. Начнем с вас, Ричардсон.

Все глаза устремились в конец стола. Так Вацински выражал свое неудовольствие по поводу опоздания Ричардсона, формального выговора можно было не ждать.

Ричардсон имел вид тонкогубого учителя-педанта. Он провел рукой по редеющим волосам и произнес:

— Я продумал три-четыре подхода, на нескольких уровнях, Эрни. Но не стану выкладывать все сразу. Главное — подать все должным образом детям. Детям и женщинам. А тем самым воздействовать и на мужчин, которые все равно собственного мнения не держат. Предлагаю приступить к делу, проталкивая антиганимедский материал в детские передачи и в вечерние видеосеансы, ориентированные на женщин. Я набросал план, включающий 15 специально подобранных программ и уровень воздействия на зрителя для каждой. Некоторые из специалистов прежде работали в «С. и Д.». Зачитать план сейчас, либо вы предпочитаете ознакомиться с ним позже?

Вацински нетерпеливо дернулся:

— Лучше попозже, Клод. Пока оговорим самое принципиальное. Детальные разработки понадобятся позже.

Кеннеди заметил, что начальнику было неприятно слышать, как Ричардсон выкрутился; ничто Вацински не было милее, чем вид мнущегося подчиненного и его признания в неподготовленности. Обычно никто третьего класса рангом на совещание с Вацински неподготовленным не приходил.

Перебрали всех сидящих за столом. Хоген развивал скользкую идею — направлять проганимедские материалы в европейские телекомпании и газеты, тщательно выбирая страны, на данный момент наименее популярные в Штатах. А затем простым переключением по контрасту добиться желаемого эффекта, воздействуя на мнение американцев тезисом такого рода: «Если им это нравится, то мы будем против!» Вацински одобрил. Затем Флейшман предложил свои идеи, как это всегда у него получалось, темные и запутанные, сводившиеся приблизительно к овладению общественным мнением одновременно на уровне колледжей и детских садов, дабы младенцы и молодежь выступали в качестве разносчиков пропаганды. Вацински согласился и с этим.

Пришла очередь и Кеннеди. Он нервно оттянул воротничок и положил закрытый чемоданчик перед собой на стол.

— Я набросал план, который во многом совместим с теми, что мы заслушали, Эрни. Его можно применить параллельно одному из них или сочетать со всеми вместе.

— Давайте нам его.

— Вкратце он сводится к следующему: нам нужно соломенное чучело, чтобы его поставить, а потом свалить. И это должно быть нечто способное сразу и бесповоротно привлечь симпатии людей.

Вацински кивал. Кеннеди облизнул губы и продолжил:

— В данный момент из землян на Ганимеде всего две дюжины космонавтов и ученых Корпорации. Вряд ли среди них есть хоть одна женщина или ребенок. Что может тут пробудить сочувствие? На чем нам основываться, живописуя противостояние ганнитов? Кому какое дело до горстки исследователей, нанятых Корпорацией? Поэтому я и предлагаю — распространить сведения об основании земной колонии на Ганимеде. Из добровольцев. Две сотни лучших землян — смелых, самоотверженных мужчин, женщин и детей. Естественно, никакой колонии там нет. Корпорация не может допустить гражданских лиц в такую нестабильную в военном отношении зону, как Ганимед. Населению не обязательно это знать. Если мы станем последовательно излагать события в «колонии», и сообщения о текущей жизни «колонистов», если мы уверим самих себя в их существовании, то и публика в это поверит. А как только нам удастся завладеть ее пристрастием, то можно делать с «колонистами» все что угодно.

Кеннеди еще не успел закрыть рот, а вверх взметнулось полдюжины рук. Он было подумал, что его собираются поднять на смех, но по их виду быстро понял, что его предложение попало в точку и вызвало поток встречных.

Встал Просели:

— Настоящая находка! После этого уже можно заявить, что ганниты уничтожили нашу колонию. Это верный способ обеспечить одобрение карательной акции! Гибель невинных женщин и детей, пламя пожаров, потоки крови — вот тот рычаг, который нам необходим! Конечно, я могу предложить некоторые варианты, но о них можно поговорить и позже.

Вацински кивнул:

— Похоже, Кеннеди наткнулся на яркую мысль. Я собираюсь предложить ее Диноли в качестве стратегической и строить все планы исходя из нее. Хвалю, Кеннеди! А теперь вы, Лунд. Хочу, чтобы высказались все присутствующие.

Глава 6

В тот же день, часа через два после окончания совещания, на столе Кеннеди зазвонил телефон. Кеннеди схватил трубку и услышал невыразительный голос Вацински:

— Кеннеди? Это Эрни. Не могли бы вы зайти ко мне на пару минут?

— Сейчас буду, Эрни.

Вацински его ждал. В похоронно черном костюме и блестящем рыжем парике. Он небрежно улыбнулся и указал Кеннеди на стул.

— Я сообщил ваше предложение Диноли, — без предисловий начал он. — Старику оно понравилось. Считает его великолепным. Каудерер, Макдермотт и Поджиоли того же мнения. Как раз перед обедом мы собирались и проголосовали.

— Я рад, что оно прошло, Эрни, — сдержанно отозвался Кеннеди.

Вацински кивнул.

— Оно прошло. Половину обеденного времени Диноли проговорил с Буллардом — это глава Корпорации. Они намечали стратегию действий. Диноли использовал в качестве базового ваш план.

Кеннеди ощутил, что млеет от удовлетворения. Приятно, черт побери, знать, что твое мнение здесь что-нибудь да значит. Ведь очень легко представить себя куклой, чьими движениями руководят начальники с той же ловкостью, как и ты управляешь зачаточным разумом толпы.

— На удачную мысль натолкнулся, так ведь, Эрни?

— Да. — Вацински откинулся назад и позволил выражению лица чуточку потеплеть. — Ты мне всегда нравился, Тед. Думаю, ты годишься для ранга второго класса. У тебя есть все необходимое, ты знаешь — настойчивость и нетривиальность подхода. Такое сочетание нечасто встречается. У нас есть сотрудники с оригинальным мышлением, Лунд, например, или Уитмен, порой этот мальчишка Сполдинг. Но силы воплотить их в дело у них нет. С другой стороны, есть и такие, как Хоген, усердные работники, которые никогда не допускают ошибок, но никогда и не выдвигают свежих идей. Оба типа сотрудников нужны на уровне третьего класса. Но для второго класса необходимо еще нечто. У меня это есть. И у Поджиоли, и у Мак-Дермотта, и у Каудерера. Думаю, и у тебя тоже, Тед.

— Приятно слышать это от вас, Эрни. Я знаю, льстить не в вашей привычке.

Вацински наклонил свой парик.

— Это абсолютно неофициально, Тед, но Поджиоли собирается уходить из «С. и Д.», чтобы принять ответственную работу на видео. Я знаю, что он обсуждал эту возможность с Диноли и тот склонен его отпустить.

— Шефу всегда нравилось, что его выпускники занимали высокие посты в теле— и радиокомпаниях, — сказал Кеннеди.

— Если Поджиоли уйдет, кого-то надо будет перевести в ранг второго класса, чтобы заполнить вакансию. Диноли обсуждал со мной и этот вопрос. Выбор между Хогеном, Просели и тобой. Но Просели только-только с четвертого класса, а я знаю, что Мак-Дермотт опасается способствовать его слишком быстрому продвижению по службе, а Хогена считают слишком косным. Свою поддержку я отдаю тебе. И события сегодняшнего утра помогли мне определить свое предпочтение.

— Спасибо, Эрни. Спасибо, — Кеннеди недоумевал, зачем Вацински потребовалось все это ему говорить.

Вацински медленно опустил веки, а когда снова открыл глаза, взгляд как бы затуманился.

— О’кей. Хватит говорить в сослагательном наклонении, Тед. Я только хотел, чтобы ты знал, как к тебе относятся в агентстве. Терпеть не могу, когда кто-то чувствует себя неуверенно, в то время, как он на хорошем счету. — Вацински нахмурился. — Вместе с тем, как тебе, наверное, известно, у некоторых наших сотрудников наблюдаются нежелательные настроения, и мне бы хотелось от них как можно скорее избавиться. То есть от людей недостаточно лояльных. От тех, кто не понимает своего положения, у кого голова набита всякой ерундой, проповедуемой антисоциальными элементами. Тебе они известны лучше, чем мне, и, вероятно, ближе знакомы. Имея в виду переход на вакансию второго класса, ты обязан поразмыслить над тем, как избавиться от таких ненадежных служащих. И сообщать мне о всех случаях негативизма по отношению к политике фирмы. О’кей, Тед?

Кеннеди вдруг ощутил поднимающийся изнутри холодок и подумал: «Вот к чему он клонит. Хочет, чтобы я шпионил для него и доносил на людей вроде Сполдинга, кого беспокоят моральные аспекты контракта».

— Думаю, я понимаю, что вы имеете в виду, Эрни. Разрешите, я дам ответ несколько позже.

— Конечно. Спешка нужна только при ловле блох. Но я совершенно точно знаю, что среди нас есть определенные антисоциальные элементы, и хочу от них избавиться. Диноли также этого хочет.

Мелодично зазвонил телефон на столе. Вацински поднял трубку, долго слушал молча и наконец сказал:

— Это Диноли. Теперь давай перейдем к основному, Тед: мы приняли и используем выдвинутый тобой сегодня утром план. Собираемся «основать» колонию на Ганимеде и в октябре напустить на нее кровожадных ганнитов, что послужит поводом для просьбы Корпорации о помощи и вмешательстве ООН. Диноли хочет, чтобы ты отвечал за материалы по колонии. Единолично. По существу, ты будешь выполнять работу ранга второго класса. Тебе предоставляется право подобрать себе персонал, взять любого сотрудника третьего или четвертого класса в качестве помощника.

— Прямо сейчас?

— Неплохо бы, — сказал Вацински.

Кеннеди немного помолчал. Вытащил самозажигающуюся сигарету из пачки, подождал, пока она задымится, и решительно затянулся, обдумывая предложения Вацински.

Они открывали для него широкие возможности. На первый взгляд как тут было не заметить льстящего самолюбию признания его способностей, но Кеннеди достаточно хорошо разбирался в нравах «Стьюард и Диноли», чтобы не заблуждаться на этот счет, поэтому искал более глубокой подоплеки.

Ему предоставляли крупный пост не задаром, а в обмен на информацию. Чуя, что ганимедский контракт пахнет сенсацией, они хотели предотвратить любые утечки информации, вытурив возможных перебежчиков вроде Сполдинга. Возможно, Сполдинга уже наметили к увольнению и только ждали, чтобы Кеннеди подтвердил их подозрения. «Ну нет, — подумал Кеннеди, — я не стану играть по правилам. Нет. Был только один человек, идеально подходящий для этой работы. Тот, кто охотнее писал бы книги, а не занимался ганимедским контрактом».

Кеннеди посмотрел прямо в худое расчетливое лицо Вацински.

— О’кей. Я выбрал себе человека.

— Кого?

— Дейва Сполдинга.

Долю мгновения Вацински выглядел так, будто Кеннеди врезал ему в зубы. Затем овладел собой и сказал ровным и мягким голосом:

— Хорошо, Тед, я подумаю, как ускорить выполнение вашей просьбы. На сегодня все. Желаю хорошо потрудиться.


Вечером, на вопрос Мардж, как прошел день, он ответил коротко:

— Довольно прилично. Вацински вызвал меня и сказал, что у меня хорошие шансы перейти в категорию второго класса. Они поручили мне одну особую работу.

На Мардж было полупрозрачное платье из скайлона с глубоким вырезом: Наливая ему питье, она сказала:

— Догадываюсь, ты не хочешь говорить, в чем она будет заключаться.

— Не хотел бы.

— Не стану настаивать, дорогой.

Она бросила в коктейль очищенную луковку, поцеловала мужа и протянула ему напиток.

— Дейв Сполдинг будет работать непосредственно под моим началом. И мы с ним по существу займемся самой сердцевиной проекта.

На секунду показалось, что Мардж удивлена. Затем она заметила:

— Надеюсь, теперь вы с Дейвом будете лучше ладить. Плохо, если вы не сработаетесь.

— Думаю, сумеем, — улыбнулся Кеннеди. — Я сам выбрал его в качестве помощника.

Он сделал большой глоток и едва успел отвести стакан в сторону, как кот прыгнул к нему на колени и свернулся клубочком.

Кеннеди блаженствовал. Такой должна быть жизнь: хорошая работа, доброе питье, приятная музыка и ласковая жена, готовящая вкусный ужин. А после ужина хорошая дружеская компания, полная раскованность, а потом спокойный сон. Он закрыл глаза, внимая ликованию труб оды Перселла и легко поглаживая кота свободной рукой.

Сполдинг довольно хорошо принял новость. Кеннеди разговаривал с ним ровно в два, вскоре после официального объявления новой расстановки сил Вацински; и Сполдинг даже оживился, с энтузиазмом рассуждая о том, какую «колонию» на Ганимеде они создадут. Никакой холодности, обошлось и без запутанных проблем морали, за что Кеннеди был ему крайне благодарен.

Сполдинг сразу же начал продуцировать массу идей, действующих лиц, происшествий, накинувшись на работу с юношеским энтузиазмом. Кеннеди почувствовал разделявшие их четыре года — Сполдинг был еще сущим ребенком, ему не хватало времени обрести уверенные манеры взрослого человека. Им обоим пойдет на пользу совместная работа по контракту.

В себе Кеннеди также ощутил прилив энтузиазма. Понимал, что имел в виду Вацински, когда говорил об эстетической стороне работы по формированию общественного мнения. Работа может стать настоящим творчеством. Они вместе со Сполдингом наделят жизнью целую колонию людей, одарят их различными талантами, надеждами и устремлениями, вызовут интерес всего мира к их тяготам и лишениям, сочувствие их смелости.

Музыка достигла кульминации. Кеннеди представил, как Перселл в Англии далекого семнадцатого века тщательно переносит возникшие в его мозгу величественные звуки на лист запачканной сажей бумаги, как музыканты исполняют ее, думал о тех инженерах, которые сделали возможным запись — о целой армии участников процесса воспроизведения нот в звуках. Вот что такое творчество! Произведение, которого не существовало прежде, чем Перселл нарисовал первый скрипичный ключ на нотных линейках, но которое теперь принадлежит всем, всему миру.

Почти так же будет и с колонией на Ганимеде, которую им со Сполдингом предстояло изобрести. Мужчины и женщины смогут погружаться в жизнь колонистов, как он только что погружался в мир музыкального произведения. Почти в состоянии экзальтации Кеннеди вошел в столовую, куда позвала Мардж.

Она с улыбкой глянула на него:

— Вероятно, я сделала коктейль слишком крепким, — сказала она.

— Три с половиной к одному, или я ничего не смыслю в пропорциях. Разве не так?

— Вероятно, но ты сам на себя не похож! Такой добродушный, расслабившийся, Тед.

— И поэтому я скорее вещего пьян, не так ли? Ибо я не могу быть счастлив и раскован в трезвом состоянии. Но мне придется разочаровать тебя, Мардж. Я совершенно трезв. И счастлив.

— Конечно же, дорогой. Я только…

— А причина моей радости, — вдруг начал Кеннеди неожиданно для самого себя, — не только в том, что Вацински объявил меня явным претендентом на место второго класса, когда Поджиоли уйдет. Это мелочь. Я счастлив, что могу участвовать в таком настоящем, важном и будоражащем деле, да еще вместе с Дейвом. Знаешь, что мы будем делать?

Она улыбнулась.

— Я не хотела допытываться. Ты ведь всегда так ревниво относишься к своей работе, когда я о чем-то расспрашиваю.

— Хорошо, я расскажу тебе. — Он просиял еще больше. — Мы с Дейвом собираемся придумать целую колонию на Ганимеде, людей, обстановку и все, все.

И он принялся подробно живописать, какая это будет колония, как ему пришла в голову эта идея, как Вацински и остальные реагировали, когда он ее выдвинул. И в заключение посвятил Мардж в то, что было уже действительно секретными сведениями: рассказал о заключительном предложении Просели — «уничтожить» колонию, чтобы спровоцировать оккупацию Ганимеда силами ООН.

— Вот так, — закончил он. — Разве это не удачно придумано? Завершенная, тщательно проработанная идея. Она…

Кеннеди остановился на полуслове. Лицо моментально погасло. Мардж глядела на него с ужасом, никак иначе нельзя было истолковать выражение ее глаз.

— Ты это всерьез? — спросила она.

— Конечно, всерьез. А что тут не так?

— Все не так, вся эта ужасная шарада, эта фальшивка, с помощью которой хотят манипулировать лучшими чувствами всего мира. Что за чудовищный, грязный обман! И ты еще гордишься им!

— Мардж, я…

— Что ты? — тихо спросила она. — А ты сидишь тут и просто лучишься счастьем и удовлетворением. Как ты можешь?

— Давай подойдем ко всему с другими мерками, будем судить по законам, которые тут применимы, — четко выговорил он. — Как продукт художественного творчества. Не станем впутывать сюда мораль. Вечно ты затуманиваешь суть, притягивая нравственные дилеммы и нравоучения.

— Совершенно невозможно судить «по тем законам, которые тут применимы», Тед. Поэтому ты и ошибаешься. Необходимо взглянуть на то, о чем ты говорил, в связи со всем остальным, и в таком контексте я не могу не заметить, насколько все это смердит.

— Мардж! — хватил он вилкой об стол.

Она не отрываясь смотрела на него.

— Наверное, я погорячилась, Тед. Извини, дорогой. Я не хотела читать нравоучений.

Она сидела, сжимая челюсти, видно было, как она старается подавить новый эмоциональный всплеск. Кеннеди крепко взял ее за руку.

— Не надо так переживать из-за пустяка, — сказал он. — С этой минуты давай решим — в 14.30 я закрываю за собой дверь кабинета, и забываю все дела до утра. Иначе мы будем все время ссориться.

— Ты прав, дорогой. Лучше пусть будет так.

Он снова занялся едой. Но пища теперь казалась безвкусной, вернуть только что пронизывавшую все его существо эйфорию оказалось совершенно невозможно.

Между ним и женой открылась глубокая трещина, становившаяся шире день ото дня. Он подумал о том теплом чувстве удовлетворения, которое только что излучал, и поразился самому себе, как он мог впасть в такое состояние. Ведь, если признаться, то он и Сполдинг влезли в бездушное дело. Ничего хорошего в этом не было. И все же он впал чуть ли не в экстаз, пока несколько суровых слов Мардж не вывели его из этого состояния и не открыли ему глаза.

И я еще мог гордиться, подумал он. Боже, думаю ли я вообще когда-нибудь?

Глава 7

31 июня 2044 года — всемирный праздник Добавочного Дня, согласно Постоянному календарю. Этот день начали вставлять через каждые четыре года, чтобы восполнить отставание на шесть часов с небольшим, игнорировавшееся Постоянным календарем.

День шумного веселья, подумал Кеннеди. День вне общей череды — не понедельник, не вторник, не среда, не четверг, не пятница, не суббота, даже не воскресенье. День вне времени, когда никто, кроме желающих получить двойное сверхурочное жалованье, не работал, и когда на 24 часа отменялись, казалось, сами правила цивилизованного времяпрепровождения. Он выпал между субботой 30 июня и воскресеньем 1 июля, а так как это был год Добавочного Дня, то в нем получалось, таким образом, два безымянных дня, вместо обычного одного, завершающего год!

Супруги Кеннеди решили провести праздник в увеселительном парке Джойленд, на Плавучем острове в проливе Лонг-Айленд. В глубине души Кеннеди презирал безалаберную суету Всемирного праздника, но обычай их отмечать был укреплен в нем воспитанием, и он бы никогда не осмелился противиться привычке проводить их вдвоем с женой.

Дорога была забита машинами. Они ехали бампер к бамперу, отражатель к отражателю, жались друг к дружке, как эмалированные жуки на всей магистрали. Кеннеди потел за рулем. Кондиционеры работали на полную мощность. Сидящая рядом Мардж в своей красной короткой кофточке и голубых шортах, выглядела свежо и весело. Ее ноги блестели — она напылила новомодные аэрозольные чулки с алюминиевым блеском.

— Египтяне с таким добавочным днем лучше обходились, — сказал он. — Каждый год они как бы откладывали оставшуюся часть дня и накапливали их, скажем, в задней комнате храма. Затем через каждые тысячу четыреста шестьдесят лет из этих четвертинок набегал целый год и так они заполучали дополнительный год, который не включали в календарь. Сотический год. Звезды — Сириуса, Сотис по-древнегречески. Конечно, времена года порядком запутывались к моменту наступления Сотического года, но это было неважно. Весь год шли празднества. В ознаменование наступления Сотического года сжигали живьем в гнезде, сплетенном из пальмовых ветвей, орла с раскрашенными крыльями. А затем времена года вновь начинали чередоваться правильно. Так зародилась легенда о птице Феникс.

Мардж хихикнула. Мотор впереди идущей машины заглох, от жары радарная установка автомобиля Кеннеди включила тормоза и сбавила обороты, Теда с Мардж качнуло вперед: скорость упала до 30 миль в час.

— Да, это была отлаженная система, — продолжал Кеннеди. — И Египет просуществовал достаточно долго, чтобы успеть отпраздновать два или три Сотических года. Император Август убил Феникса в 30 году до нашей эры, после чего переделал древнеегипетский календарь. И больше не стало праздников длиной в год. Хорошо, хоть теперь удается веселиться раз в четыре года.

Кондиционер в салоне уныло взвыл, когда машина остановилась.

Мардж сказала:

— Тысячу четыреста шестьдесят лет назад Америка принадлежала индейцам, наши предки красили лица в синий цвет и поклонялись друидам в плетенках. А еще через столько же лет нас уже все позабудут. Теперь Сотические годы не могли бы наступить — ко времени следующего некому было бы вставить его в календарь.

— Да нет, отчего же. Иначе бы зима наступала в мае, а лето в ноябре и к тому же… — Пробка впереди рассосалась, и Тед снова послал машину вперед. Двусторонний термометр показывал 69 градусов внутри машины и 97 градусов по Фаренгейту снаружи. Компас показывал, что они ехали на запад по магистрали к Проливу. Совсем неплохая машина, старый «Фронтенак-42», подумал Кеннеди. Конечно, не чета хогеновскому новому «шевви-кадди», но этот для меня вполне годится.

Движение снова застопорилось. Кеннеди отпустил руль и положил руку на прохладное колено жены.

— Тед?

— Да?

— Давай сегодня отдохнем как следует. Расслабимся. Успокоимся. Ради удовольствия.

— Конечно, Мардж. Сегодня Всемирный праздник. Прочь все заботы.

Он шлепнулся спиной о спинку кресла от того, что машина вдруг ринулась вперед.

— Черт! Как ездят эти празднующие водители!

Месяц выдался не из легких. Зато интересный. Они со Сполдингом всецело погрузились в создание ганимедской колонии. Наброски биографий несуществующих людей сложились в горы бумаги; тут были и толстые папки метеосводок по Ганимеду и донесения о трудностях жизни под куполом станции, и миллион разнообразных подробностей. Все это напоминало создание рассказа о космических приключениях, думал Кеннеди, с одной только разницей — те истории предназначались для фантастических журналов. Сведения о колонии на Планете шли в распечатку теленовостей, и публика жадно поглощала их. Там сообщалось в частности: «Ганимед, 23 мая 2044 г.».

На экспериментальной станции добровольцев Корпорации развития и исследования Внеземелья на малой планете Ганимед, после вчерашнего сильного снегопада день прошел относительно спокойно. Лестер Брукман, начальник колонии, прокомментировал его для нас так: «Если не считать обычного риска для жизни на чужой планете, то у нас все идет прекрасно».

Единственный пациент медицинского отсека чувствует себя, по свидетельству врача, хорошо. Это миссис Хелен Дейвенант, тридцати одного года, жена инженера-атмосферщика, у которой вчера утром был приступ острого аппендицита. Хирург колонии Дэвид Хорнсфолл сказал по завершении операции: «Миссис Дейвенайт в хорошем состоянии, опасности осложнений нет. Небольшая сила тяжести поможет ей скоро поправиться и, я надеюсь, через несколько дней она сможет вернуться к работе в гидропонных оранжереях». Эти новости успокоили опасения миллионов землян, вызванные преждевременным сообщением о случае перитонита».

Дело покатилось, подумал Кеннеди. Эмоциональное соучастие миллионов. Мыльная опера космического масштаба. Прошло немногим более месяца с тех пор, как псевдоколония, детище Кеннеди и Сполдинга, стала известна миру, и все это время жизнь с Мардж становилась сложнее и сложнее. В открытую, конечно, ничего не говорилось. Мардж вообще ничего не говорила о работе Кеннеди. Но вечерами они подолгу молчали, в то время как прежде проводили такие вечера в оживленной беседе. Теперь заметна была скованность в отношениях. Близость исчезла, их постоянное подтрунивание друг над другом стало каким-то вымученным.

И все же, думал он, может быть, она сможет преодолеть себя. Диноли, Вацински и остальные в агентстве высоко оценивали то, что он делал для проекта, он широкими шагами поднимался по должностной лестнице, с чем нельзя было не считаться. И в сегодняшний праздничный день он надеялся, что ему удастся навести каким-то образом мост и вновь сблизиться с Мардж. Он сделал крутой вираж, и машина взлетела по крутому пандусу на Джойлендский мост.

Парк Джойленд занимал 40 акров Плавучего острова, построенного в проливе Лонг-Айленд на рубеже веков во время Ярмарки Мира 2000–2001 годов. Теперь, конечно, остров не плавает, а прочно заякорен. Однако в дни Ярмарки он действительно свободно перемещался по проливу, и попасть на него можно только паромом, гонявшимся за быстро перемещавшимся островом. На поддержание огромных двигателей острова шло слишком много горючего, 30 лет назад их сняли и остров поставили на прикол в миле от берега, хотя прежнее название за ним сохранилось.

Мост на острове сиял тонкой полоской в полуденном солнце, на него нельзя было смотреть без рези в глазах. Кеннеди приостановился у пункта сбора мостовой пошлины и смотрел, как сотни машин, одна за другой, катили по пролету моста. Нижний уровень был пуст — к наступлению темноты он заполнится машинами, возвращающимися по домам. Он вложил доллар в руку сборщика пошлин и пришпорил свою машину, которая вынесла его на мост.

Переезд занял 15 минут, припарковка еще 15 минут. Наконец, все обязательные формальности выполнены, и он был волен делать что угодно, с парковым чеком в кармане и шутовским колпаком на голове. У Мардж на голове тоже красовалось нечто невообразимое — огромная оранжевая шляпа с миллионом извивающихся бумажных полосок, придававших ей вид Медузы-Горгоны. Его головной убор был поскромнее — черно-серый цилиндр гробовщика. Повсюду виднелись римские шлемы и увенчанные рогами шлемы викингов. Все было запружено толпами полуголых людей, жаждущих отдыха и развлечений. Согласно обычаю грань пристойности соблюдалась, но в стремлении охладить разгоряченные тела почти все оставили на себе лишь самый необходимый минимум одежды, на их фоне, те, кто боялся сгореть и оставался в платьях и рубашках, выглядели перекутанными. Полицейские в зеленой униформе служителей парка следили, чтобы перегревшиеся и перепившие не покалечились и вовремя оттаскивали их в тень. «Да, это Всемирный праздник, — думал Кеннеди. — Когда перешагивают через условности и все тревоги оставляют позади».

— С чего начнем? — спросила Мардж. — Вечная проблема — такой широкий выбор развлечений, что трудно было выбрать.

Сверкающий плакат объявлял об очередном запуске большой ракеты. На западной оконечности острова было незастроенное место, откуда стартовали пассажирские ракеты. Они взлетали на высоту 60–70 миль, откуда можно было полюбоваться земным шаром, а затем опускались обратно на то же место. С 2039 года, когда гибель ста человек из-за небольшого просчета в вычислениях омрачила веселье, не случалось ни одной аварии. Билет стоил всего 10 долларов, но Кеннеди не испытывал желания лезть в ракету.

«Русские горки», питейные заведения, комнаты смеха, летние эстрады, плавательные бассейны, галерея восковых фигур… Развлечения на любой вкус, даже низкопробный.

Они купили билеты на «русские горки» и надежно пристегнулись. Вагончик, оснащенный реактивным двигателем, резко взял с места и пошел крутить вверх и вниз, совершал самые невообразимые виражи. Всегда существовал дополнительный риск — врезаться во впереди идущий вагончик, поэтому на переднем бампере был установлен щит, отражающий пламя дюз. Но, конечно, вероятность была мала и щит редко выполнял свое предназначение.

Они вышли из вагончика, держась друг за друга, изнемогая от смеха и головокружения. Рука об руку они прошли к ближайшему бару и взяли по двойному виски во внешнем окошечке. В сумраке внутреннего помещения Кеннеди различил мужчину лет шестидесяти, который скакал в пьяном танце, в финальном прыжке он неуклюже начал валиться на пол, но тут подоспел вездесущий охранник парка и подхватил его у земли. Кеннеди отхлебнул из стакана и улыбнулся Мардж. Она ответила ему улыбкой, в которой, хотелось верить, была неподдельная теплота.

Они направились вниз по главной аллее мимо дешевых балаганчиков, на которые прежде не обращали внимания. Но в этот раз Мардж остановилась и потянула его за руку.

— Посмотри сюда!

— Пойдем, Мардж, ты же знаешь, тут все — сплошной обман. Я хочу в комнату смеха.

— Нет, подожди, Тед, посмотри.

Он взглянул пристальнее. Среди прочих стоял новый киоск, которого он прежде не замечал. Над ним мигала лампочками надпись: «Пошли письма на Ганимед». Зубастый зазывала с голой грудью улыбался, навалившись на прилавок. Рядом с ним стояла женщина в желтых шортах и бюстгальтере-ленточке, она, сосредоточенно нахмурившись, заполняла какой-то бланк, похоже — телеграфный.

— Подходите, друзья! Отправьте свои наилучшие пожелания смельчакам на Ганимеде! Всего один доллар за сообщение из десяти слов! Пусть они узнают, что вы думаете об их геройских подвигах!

— Ты видишь, Тед?

Кеннеди кивнул.

— Давай подойдем. Я хочу выяснить кое-что.

Зазывала расплылся в улыбке.

— Желаете послать письмо на Ганимед, друзья? Всего один доллар.

Он протянул им желтый бланк и ручку.

Женщина кончила писать и вручила свой бланк зазывале. Кеннеди разобрал только имя адресата. Миссис Хелен Дейвенайт, жертва аппендицита. Пожелание скорейшего выздоровления, подумал он.

Он спросил спокойным тоном:

— Это ведь новый киоск?

— Самый новейший! Поставили только на прошлой неделе. И дела, надо признаться, идут очень хорошо. Не хотели бы вы…

— Секундочку, — сказал Кеннеди. — А чья это была идея? Вы знаете мистера Вацински или Поджиоли?

— Вы что, частный сыщик? Тогда не мешайте, тут люди ждут. Заходите друзья! Леди, не уходите, смелые пионеры на Ганимеде ждут от вас весточки!

Слева от него толстая женщина средних лет начинала свое письмо словами: «Дорогой доктор Хорнсфолл…»

— Пойдем, Тед, — вдруг сказала Мардж.

— Нет, подожди минуточку, — он вынул долларовую бумажку, шлепнул ее на прилавок и взял ручку. Небрежным почерком он набросал: «Дорогой директор Брукман, надеюсь, с колонией все в порядке, очень жаль, что вы всего лишь мыльный пузырь одного сотрудника отдела информации. Искренне ваш, Джаспер Гриблфиз».

Он передал в окошко заполненный бланк и сказал:

— Вот, постарайтесь, чтобы доставили по назначению. Пойдем отсюда, Мардж.

Двинувшись дальше по главной аллее, он услышал вопль балаганщика: «Эй, мистер, у вас перебор! Разрешается посылать только десять слов, а у вас в два раза больше!» Кеннеди проигнорировал его. Он крепко взял Мардж за руку и быстро, зашагал прочь.

— Как ты думаешь, мое письмо дойдет до адресата? — натянуто спросил он.

— Считаешь, директор Брукман мне ответит?

Она странно глянула на него. По ее лицу и плечам стекали капельки пота.

— Не знаю, что тебя так расстроило, Тед. Это же часть общего плана, не так ли. Очень умно придумано.

— Да, — отозвался он. Оглянувшись, он увидел очередь из тех, кто хотел отправить письмо смелым пионерам на Ганимеде. Очень умно придумано. Очень умно.

Мимо пробежала растрепанная женщина лет сорока, с перемазанным ярко-синей губной помадой лицом и с испуганной застывшей улыбкой. За ней мчался юнец с глазами сатира и кричал: «Куда же ты, Либби, у нас с тобой еще полчаса оплаченного времени!» Кеннеди криво усмехнулся. Всемирный праздник. Позабудьте все тревоги и условности. Самые, казалось, стыдливые девицы не краснея оголяли грудь, подставляя ее дуновениям ветерка и не спешили прикрыться, пока не вмешивались охранники парка. Трезвые отцы семейств давали себе волю, дергаясь в пьяной пляске.

Но ему нечего было праздновать в этот день веселья и раскованности. От Ганимеда нельзя было убежать даже здесь. Ему было хуже, чем зазывалам, которым приходилось работать в этот день: они-то хоть получали двойное жалованье. Мардж сжала его руку.

— Тебе нехорошо, Тед?

— Да, да, конечно. Просто жара. Без шляпы я бы уже испекся.

Ему каким-то образом удавалось поддерживать видимость веселья. Они выпили, потом еще. Покрутились на самолетиках, на карусели-гусенице, поглазели на кривлявшихся комиков, еще выпили. Повстречались с Майком Камероном и его женой — и служащий третьего класса и его жена-блондинка были пьяны. Джерри Камерон вызывающе прижалась к Кеннеди, но он проигнорировал ее намек. Камероны, покачиваясь, направились к ракете. Кеннеди с Мардж еще выпили.

Спустя некоторое время они приобрели билеты в бассейн — единственное место, где нагота не считалась предосудительной, и провели около часа, прыгая в теплой хлорированной воде. Вечером посмотрели фейерверк и побрели на ракетодром поглядеть, как опускается махина возвращающейся ракеты.

У Кеннеди кружилась голова, и когда он посмотрел на Мардж, то увидел на ее лице косую усмешку. Они устало двинулись к выходу. Киоск «Пошли письмо на Ганимед» работал в полную силу. Программа действует успешно, промелькнуло в мозгу Кеннеди, раз даже Джойленд учел воздействие ганимедской колонии на умы и сердца.

На стоянке служитель раздавал всем водителям протрезвляющие таблетки, без чего нельзя было сесть за руль своей машины. Кеннеди проглотил безвкусную капсулу и ощутил, как голова прояснилась. Желудок стянуло. Он постоял немного около машины в алом и золотом сиянии фейерверка на затянутом пылью небе, слушая свист взлетающей ракеты.

Веселье будет продолжаться всю ночь. Впереди еще было целое воскресенье, чтобы оправиться и отоспаться. Но он не чувствовал ни малейшего желания развлекаться, медленно и осторожно правил домой, мрачно сжимая рулевое колесо. Мардж совсем вымоталась: она свернулась клубочком на заднем сиденье и уснула. Кеннеди подумал о Камеронах — удалось ли Джерри найти себе партнера, чего ей так хотелось.

«Со счастливым Всемирным праздником тебя, — устало поздравил он самого себя. — Счастливым, счастливым».

Глава 8

Воскресенье прошло уныло. Кеннеди спал допоздна, во сне видел кричащие краски парка Джойленд и проснулся с головной болью и горькими мыслями. Они с Мардж провели день дома, неловкий и безрадостный. Информационный листок теленовостей сообщал о жертвах и происшествиях за время праздника: только в районе Аппалачискйх гор погибли тысяча человек, насилие, грабежи. Хорошенькое веселье.

С понедельника 2 июля, когда 2044 год перешел в свою вторую половину, настала очередь Теда возить сослуживцев на работу. Добравшись до рабочего места, он нашел на столе записку:

«Девятый этаж. 6.57.

Тед, загляните ко мне утром в 8.30. Будет важный посетитель.

Лу».

Полный любопытства, он прибыл на девятый этаж немного раньше назначенного времени и сидел, остывая, в обитой дубовыми панелями приемной босса, пока белозубая секретарша не провела его через коридор в кабинет главы фирмы.

Там было уже довольно много людей. Сам Диноли с бодрым и цепким взглядом сидел во главе стола, сплетя костлявые руки и слегка сгорбившись. Кеннеди приветственно улыбнулся. Вокруг Диноли стояли четверо: Вацински со скучным видом, Мак-Дермотт — бойкий петушок, отвечавший за связь ганимедского проекта с правительственными организациями; Хаббел из Корпорации. Четвертым был человек с бычьей шеей и грубыми чертами лица, широкой добродушной улыбкой и тонкой красной сеткой капилляров на лице.

Диноли сказал:

— Мистер Буллард, хочу представить вам Теодора Кеннеди, служащего третьего класса фирмы «Стьюард и Диноли».

Буллард повернулся к нему. Он был гигантом шести с лишком футов ростом с ладонями невиданной ширины. Он протянул руку Кеннеди, на мгновение охватив тому кисть в приветствии, и пробасил:

— Очень рад, мистер Кеннеди. Я весьма наслышан о вас от мистера Диноли.

— Благодарю вас, сэр.

Кеннеди огляделся. И невольно ощутил дрожь в коленях — слишком уж ответственная была встреча. Сразу двое боссов.

— Удачно отпраздновали? — осведомился Диноли своим глубоким резонирующим голосом.

— Да, сэр. Очень хорошо, сдр.

— Рад слышать. Вам известно, конечно, что мистер Буллард — глава Корпораций?

Кеннеди кивнул. Буллард взгромоздился на край длинного стола, положил ногу на ногу, вынул пачку самозажигающихся сигарет и предложил одну Кеннеди. Тед взял. Отказаться значило бы смертельно обидеть собеседника на встрече такого ранга.

— Как я понимаю, — улыбаясь, проговорил Буллард, — именно благодаря вам возникла и развивается колония на Ганимеде. Хочу сказать вам, что это была блестящая идея. Блестящая.

Кеннеди молчал. Он устал повторять: «Благодарю вас, сэр».

Буллард продолжал:

— Вся нация, весь мир с замиранием сердца следят за борьбой бедняг, изобретенных вами. И, как я понимаю, вы и только вы отвечаете за этот проект.

— У меня есть помощник, сэр. По фамилии Сполдинг. Очень толковый помощник.

Он заметил, что Вацински побледнел, а Диноли, похоже, выругался. Немного обескураженный, Буллард сказал:

— Д-да, конечно. Но ответственность все же лежит на вас. Вот почему я пришел сюда сегодня утром с предложением к вам.

— Предложением?

— Очень лестным предложением. Вам удивительно точно удалось передать ощущения, возникающие от вида ганимедского пейзажа, я делаю скидку на вторичность вашей информации. Но мы с мистером Диноли считаем, что вы бы работали еще удачнее, если бы сами ощутили хотя бы немного те условия в натуре. Это бы придало то дополнительное качество достоверности, которое должно обеспечить успех всей кампании.

Кеннеди мигнул. Диноли сиял улыбкой.

— Вскоре на Ганимед с припасами для станции отправляется корабль, — сказал Буллард. — На борту есть место для одного пассажира. Я поговорил с мистером Диноли, и мы решили предложить вам возможность стать этим пассажиром. Вы сможете провести на Ганимеде три недели за счет Корпорации. Что вы на это скажете?

Кеннеди чувствовал себя, как если бы по нему прокатился дорожный каток. Он шагнул вперед и, качнувшись, ухватился за спинку стула.

— Сэр, я…

— Вы хотите еще подумать. Я понимаю. Вы заняты выполнением сложной программы, у вас есть определенные личные планы. Так или иначе корабль отправляется в четверг. Если вы пожелаете быть на борту, достаточно сказать одно слово.

Кеннеди посмотрел на Диноли, Вацински, Мак-Дермотта. На их лицах ничего нельзя было прочесть. Им бы хотелось, чтобы он полетел. Чтобы бросил все, ринулся на этот лунный шарик в космосе и прожил там три недели жестоких лишений, дабы кампания обрела большую достоверность.

Прямо отказаться было совершенно невозможно. Придется выждать.

— Мне, конечно, надо будет обсудить все с женой. Все так неожиданно. Эта уникальная возможность…

— Несомненно, — сказал Буллард. — Хорошо, доложите о своем решении мистеру Диноли в среду. Он свяжется со мной, и мы обговорим окончательно все условия вашей поездки.

«Подписано, запечатано и доставлено», — подумал Кеннеди.

— Да, сэр, — хрипло сказал он вслух. — Благодарю вас, сэр.

И обратился к Диноли:

— Что-нибудь еще, мистер Диноли?

— Нет, Тед. Это все. Просто хотел сообщить тебе хорошую новость, сынок.

— Благодарю вас, сэр, — неуверенно выговорил Кеннеди.

Секретарша проводила его из кабинета.

Он вернулся в свой кабинет на одиннадцатом этаже, где они теперь размещались с Дейвом Сполдингом, оглушенный. Полет на Ганимед, думал он. Я скажу, что Мардж меня не отпускает. Что мы ждем ребенка. Назову любую причину.

Его отказ будет выглядеть не очень хорошо. Но он, черт побери, не собирался торчать там три недели, живя в тех условиях, о которых писал.

— У тебя такой вид, будто тебя гильотинировали, — сказал Сполдинг, когда Кеннеди вошел. — Они тебя не выгнали?

— Нет, мне не настолько повезло. Я получил уникальное предложение. Корпорация предлагает мне совершить трехнедельное путешествие на Ганимед, чтобы почувствовать на своей шкуре, каково там.

На худом лице Спеллинга мелькнуло жадное выражение. Отвратительное, как если бы Сполдинг вдруг понял, что он станет главным на время отсутствия Кеннеди и будет выполнять работу ранга второго класса.

— Ты, конечно, согласишься?

Кеннеди скорчил гримасу.

— Если меня к этому принудят, но я уверен, что Мардж поднимет крик. Она терпеть не может оставаться одна даже на ночь. А тут три недели…

— Она не может поехать с тобой?

— Место только для одного пассажира. Отлет в четверг, если я соглашусь. Но тогда ведь тебе придется самому отвечать за проект, верно?

— Я сумею справиться.

— Знаю. Но, предположим, во время моего отъезда у тебя неожиданно начнется новый приступ морализаторства? Вдруг ты выйдешь из дела, пока я витаю в космических далях, и посадишь весь проект на мель? Что тогда делать Вацински, объявить, что связь с Ганимедом неожиданно прервалась и ждать моего возвращения, чтобы возместить нанесенный ущерб?

Сполдинг сжал губы.

— Я уже говорил тебе, что совсем не планирую уходить. Еще не могу себе этого позволить. Ни малейшего повода думать о моем уходе я тебе не давал за последние пять недель, разве не так? Я трудился над проектом как верный пес.

— Прости, Дейв. Я паршиво провел уикэнд. Совсем не хотел обрушиваться на тебя. Давай займемся работой.

Он вытащил одно из тысячи досье, сочиненных им. Тут расписаны подробные биографии для каждого из 313 колонистов, поселенных ими на Ганимеде, и каждое утро выбиралась новая папка для сводки новостей.

— Думаю, пора объявить, что Мэри Уоллз забеременела, — сказал Кеннеди. — У нас на Ганимеде еще не было беременных. Где у тебя специальная медицинская папка, приготовленная Роллинзом?

Сполдинг вытащил тонкую папку черной кожи — врач перечислил возможные медицинские осложнения в колонии. Роды при пониженной гравитации, болезни, связанные с перепадами давления, и т. п.

Сполдинг отпечатал информацию для прессы о первой беременности на Ганимеде с высказываниями счастливой будущей матери, ошеломленного будущего отца. /«Боже, вот это новость! Да моя мать у себя в Техасе подпрыгнет от радости, когда узнает о Мэри»./ Ну и, конечно, комментарии записного болтуна директора Брукмана.

Пока Сполдинг трудился над этим, Кеннеди достал из фотоальбома снимок Мэри Уоллз /техники агентства сфабриковали портреты всех членов колонии/ и подготовил его для выпуска вместе с информацией Сполдинга. Затем поработал над колонкой новостей для Хроники колонии, которую вел постоянно и отрывки откуда шли в распечатку на информационных листках; пометил себе, что необходимо заказать для миссис Уоллз платье до четверга, чтобы отправить его с ближайшим транспортным кораблем.

Мысль о транспортном корабле напомнила о его собственной судьбе. «Дьявол, — подумал он, — я не хочу на Ганимед».

Он уже дошел до той стадии, что сам верил в существование колонии там, наверху. Он мог воочию представить себе директора Брукмана с его квадратной челюстью, внешне сурового, но скрывающего чувствительную душу, мог вообразить розовощекую Мэри Уоллз, которой усатый доктор Хорнсфолл сообщает о предстоящем счастье, рождении ребенка.

И все это было выдумкой. Персонал станции на Ганимеде состоял из дюжины бородатых дурно пахнущих космонавтов, и точка. Он не хотел туда лететь.

Кеннеди понимал, что Сполдинг вполне справится с делами и без него. Теперь все шло по накатанной дороге: каналы новостей открыты и хорошо смазаны, население заинтриговано, а каждый из 313 колонистов на Ганимеде обрел ощутимость не только в его сознании, но и в мыслях Сполдинга, так же как в представлении всего мира. Теперь колония жила своей жизнью. Сполдингу надо будет только поддерживать ее существование, выступая хронистом в его отсутствие.

Они запустили историю с беременностью до обеда и принялись набрасывать план на завтра. Сполдинг сочинял «автобиографию директора Брукмана» для большого еженедельника, который должен был печатать ее в нескольких номерах с продолжениями /ставки гонорара еще не были утрясены/, а Кеннеди описывал развитие беременности Мэри Уоллз. Он было подумал сообщить через два месяца о выкидыше, но отказался от этой идеи — такой поворот событий мог пробудить в публике лишь кратковременную жалость. Оставить ее в ожидании было более эффективно. К концу рабочего дня, как всегда, накатила усталость. Он откинулся в кресле и сидел, глядя на дрожащие руки.«…Боже, — думал он, — это величайший обман в истории человечества. И породил его я».

По его оценке теперь проектом занимались около 50 человек. Слишком много. Что, если кто-нибудь из них вдруг проболтается? Не линчуют ли их тогда всех?

Скорее всего нет, ответил он себе. Их выдумка уже слишком прочно вошла в жизнь. Они выполнили свою работу более чем убедительно. Теперь, если кто-нибудь вдруг встал бы и во всеуслышание объявил, что все обман, а колонии на Ганимеде не существует, проще простого было бы отмахнуться от такого заявления, как от явной чепухи и спокойно приняться за подготовку следующей подборки материала для прессы.

Но все же размеры, до которых разрослось дело, вызывали неприятный холодок внутри. Он поглядел на спину Сполдинга, тюкающего на машинке, и внутренне содрогнулся. Полуденные выпуски новостей вовсю уже кричали о радостной вести, что Мэри Уоллз — крошка Мэри Уоллз, двадцати пяти лет, рыжеволосая врач-диетолог колонии, которая два года замужем за долговязым Майком Уоллзом, двадцати девяти лет из Хьюстона, штат Техас, собирается родить.

Он сжал кулаки. Когда это кончится? Сохранилось ли что-нибудь настоящее?

Может быть, и он сам — лишь персонаж из сообщения для печати какого-то бойкого писаки из иного измерения? Знает ли Мэри Уоллз там, на Ганимеде, что она — картонная фигурка, движениями которой управляет один задерганный тип из Нью-Йорка, и что повинны в ее беременности не ласки мужа, а некое божественное мановение Теодора Кеннеди?

Он стер пот со лба. В прозрачную стену их кабинета загрохотал массивный кулак, и Кеннеди, поднявши голову, встретился взглядом с ухмыляющимся Альфом Хогеном.

— Все творите? Рабочее время истекло, и я хочу отсюда выбраться!

Папки были заперты, и теперь все участники совместного автоперевоза собрались.

Кеннеди высадил их поодиночке и наконец поставил машину в гараж.

У Мардж для него был готов вечерний коктейль. Он рассказал ей о визите Булларда, о предложении Диноли.

— Таким образом они хотят отправить меня на Ганимед на три недели, да еще дата отправления — этот четверг! Как тебе это нравится?

Она улыбнулась.

— Я думаю, это чудесно. Конечно, я буду скучать о тебе, но…

Он раскрыл рот от удивления.

— Ты считаешь, я собираюсь согласиться на это сумасшедшее предприятие?

— Разве нет?

— Но я думал… — Он на мгновение прикрыл глаза. — Ты хочешь, чтобы я уехал, Мардж?

— Для тебя это великолепная возможность. Может, тебе никогда больше не удастся побывать в космосе. И ведь это безопасно, не так ли? Говорят, что в космических полетах меньше риска, чем при езде на автомобиле.

Она засмеялась. Смех был неуверенный и сказал Кеннеди о многом, даже о том, чего бы ему не хотелось знать.

«Она хочет, чтобы я улетел, — думал он. — Хочет избавиться от меня на три недели». Он медленно отпил из бокала.

— Вообще-то мне было дано время на раздумья до среды, — сказал он. — Я им сказал, что должен обсудить все с тобой, прежде чем соглашаться. Но, как я понимаю, ты не возражаешь.

Голос ее немного дрогнул, когда она ответила:

— Конечно, я не стану возражать. Разве я когда-нибудь мешала твоему продвижению по службе, Тед?

Глава 9

Корабль взлетел ровно в 11.00, в четверг, 5 июля 2044 года, с Кеннеди на борту.

Взлет произошел нормально и вовремя. У корабля не было названия, только номер С-1073, а капитана, мрачного человека по фамилии Хиллз, совсем не радовала перспектива переброски на Ганимед вместе с грузом кого-то лишнего. Они отправлялись с седьмого космодрома, широкого, выжженного стартами, в равнинном штате Нью-Джерси, и теперь функционирующего как единственный космопорт в восточной части Соединенных Штатов.

Провожать его поехало в ракетном кэбе несколько друзей и знакомых. Мардж, Дейв Сполдинг, Майк Камерон и Эрни Вацински. Кеннеди сидел в уголке, глядел в окно на небо промышленного Нью-Джерси, запятнанное дымом, и молча думал свои невеселые думы.

Путешествие ни в коей мере не вызывало хороших предвосхищений.

Космические полеты казались ему еще слишком новым и рискованным делом. Самих полетов состоялось уже множество, прошло более 40 лет со времени начала регулярных космических сообщений. Летали на Марс и на Венеру, а на Луне под куполом существовала большая процветающая колония инженеров. Капитан Хиллз в прошлом году совершил с дюжину полетов туда и обратно. И все же Кеннеди нервничал.

Его выпихивали. Все сговорились, думал он, все как один, эти улыбающиеся люди обступившие его, которые притворяются друзьями. Хотят отослать его на ледяной шарик в безвоздушном пространстве на краю света.

Корабль высился вертикальной иглой, довольно одинокий посреди огромного поля, без единой травинки. Возле кружили маленькие грузовички: один закачивал топливо в баки, другой был загружен припасами для персонала станции, еще один привез почту — настоящую, для тех, кто станцию населял, а не порожденную карнавальной ерундой, которую Кеннеди видел во время Всемирного праздника.

Корабль понесет шесть человек экипажа и груз. Кеннеди включили в багаж.

Он стоял, нервничая, на краю поля, наблюдая за тем, как загружали корабль, и вполуха слушал болтовню своих «сопровождающих лиц». Высокий худой человек в мешковатой серой форме подошел к ним и, не дожидаясь, пока все смолкнут, спросил:

— Кто из вас Кеннеди?

— Я, — едва выдавил он.

— Рад встрече. Я — Чарли Сайзер, судовой врач. Пройдемте со мной.

Кеннеди посмотрел на часы.

— Но ведь до отлета еще целый час.

Сайзер усмехнулся.

— Действительно, я хочу накачать вас граванолом, чтобы не страдали от перегрузок. Когда ускорение начнет вдавливать вас на полную мощность, вам это не понравится. А теперь, пойдемте, вы задерживаете нас.

Кеннеди окинул взглядом неожиданно смолкших провожающих и сказал:

— Ну, вот пора. Увидимся через три недели. Эрни, позаботься, чтобы жалованье поступало домой регулярно, каждую неделю.

Он задержался еще на несколько секунд.

— Мардж, — наконец вымолвил он, — могу я получить поцелуй на прощанье?

— Прости меня, Тед.

Она неловко ткнулась ему в губы и отошла в сторону. Он криво усмехнулся и позволил Сайзеру увести себя.

По трапу поднялись в корабль. Вид внутри оказался не очень приветливый. Корабль был плохо освещен и тесен. Дорожки выполняли сугубо служебную роль. Ничуть не похоже на блестящие пассажирские лайнеры. С одной стороны висели скафандры, далеко впереди справа он заметил двух человек, вглядывавшихся в очень сложный пульт управления.

— Вы останетесь тут, — сказал Сайзер, показав на подобие гамака между двумя балками. — Предлагаю лечь, а я вам тогда дам таблетку граванола.

Кеннеди залез в гамак. Слева на уровне головы был иллюминатор, через который можно было различить Мардж, Вацински и остальных на краю поля, глядящих на ракету. Сайзер деловито возился около него, застегивал предохранительные ремни. Затем исчез ненадолго и вернулся через несколько минут со стаканом воды и маленькой голубоватой таблеткой.

— Эта штука поможет вам избавиться от всех неприятных ощущений при взлете, — объяснил Сайзер. — Можно развивать ускорение хоть десять-пятнадцать g, а вы даже не почувствуете. Будете спать, как дитя.

Он протянул таблетку Кеннеди, тот проглотил ее, найдя безвкусной, и запил водой. Он не ощутил заметных внутренних изменений, говорящих о возникновении устойчивости к гравитации. Кеннеди повел глазами направо.

— Скажите, что делать, если произойдет катастрофа. Я хочу сказать, где мой скафандр? Мне бы надо знать на случай, если…

Сайзер хохотнул.

— На то, братец, чтобы научиться пользоваться скафандром, уходит месяц. Нет поэтому смысла и давать тебе его. Но никаких катастроф не предвидится. Разве тебе не говорили, что космические полеты безопаснее езды на автомобиле?

— Да, но…

— Никаких «но». Корабль в прекрасном состоянии. Ничего не может с нами произойти. На нашей стороне ньютоновы законы механики, всю дорогу на Ганимед и обратно, и ни единого психаводителя, которые норовят сбить вас в воскресный день на лужайке у вашего собственного дома. Просто ляг и расслабься. И скоро уснешь. А когда проснешься, мы уже минуем орбиту Луны и будем на пути к Ганимеду.

Кеннеди было начал возражать, говорить, что сна у него ни в одном глазу, что он слишком взвинчен, чтобы спать. Но, уже протестуя, он вдруг ощутил, как накатила волна усталости. Он зевнул.

Ухмыльнувшись, Сайзер сказал:

— А теперь не волнуйся. До скорой встречи, дружище.

И бочком двинулся к выходу.

Кеннеди откинулся назад. Он надежно был пристегнут к противоперегрузочному гамаку, так что едва мог пошевелиться. Сонливость одолевала. Он поглядел на часы и различил, как в тумане, цифры 10–45. 15 минут до взлета. В иллюминаторе было видно, как крошки-грузовички покатились прочь от ракеты.

Время ползло медленно, и сон смежил ему глаза, прежде, чем загорелись цифры 11–00. Он хотел бодрствовать в момент отрыва от Земли, почувствовать сам мощный рывок, увидеть, как Земля станет стремительно удаляться. Но он очень устал. «Я только чуть-чуть прикрою глаза, — подумал он. — На одну минутку перед стартом».

И он позволил векам опуститься.

Несколько минут спустя он услышал смех возле себя. Кто-то тронул его за руку. Кеннеди открыл глаза и увидел рядом со своим гамаком доктора Сайзера и капитана Хиллза, которые пристально глядели на него.

— Что-нибудь не так? — встревожено спросил он.

— Мы просто захотели проведать вас, — ответил Хиллз. — Все в порядке?

— Лучше не бывает. Я полностью расслабился. Но нам разве не пора стартовать?

Хиллз коротко засмеялся.

— Да. Вот это здорово. Посмотрите в иллюминатор, мистер Кеннеди.

Кеннеди неловко повернулся влево и глянул. Он увидел тьму, кое-где прорванную ослепительно яркими точками света. В самом низу иллюминатора, почти на пределе видимости, он различил зеленый шарик с очертаниями Европы и Азии. Он напоминал крошечный глобус. Возле него висел шарик поменьше, истыканный ямками.

Все выглядело застывшим, висящим в абсолютной тишине, как буд-то было нарисовано на рождественской открытке. Приглушенным голосом Кеннеди спросил:

— Мы в космосе?

— Конечно. Похоже, вы все проспали. И момент старта, и невесомость, и все остальное. Мы уже в половине суток пути от Земли. Теперь так до Ганимеда и покатимся, без особых приключений, мистер Кеннеди.

— Я могу покинуть эту люльку? — спросил тот.

— Почему бы нет? — Хиллз пожал плечами.

— А я не поплыву в воздухе или как там бывает?

— Три часа назад мы установили вращение вдоль продольной оси корабля, мистер Кеннеди. Сила тяжести теперь точно такая же, как на Земле. Если вы голодны, то можете поесть на камбузе, в носу корабля.

Он поел. Корабельная пища представляла из себя синтезированную массу, питательную и исключительно сбалансированную и вкусом спорящую с брикетами из соломы. Он ел молча и в одиночестве — команда уже пообедала.

Четверо членов экипажа играли в карты на смотровой площадке, откуда открывался вид на звездную бездну. Их занятие показалось Кеннеди неуместным и смешным одновременно, когда, шагнув через порог незапертой двери, он увидел, как они вчетвером, заросшие и одетые в давно не стиранные рабочие комбинезоны, расселись на корточках вокруг пустой бочки из-под горючего и мрачно дуются в покер, тогда как в пяти футах от них расстилается все великолепие звездного неба.

Он не испытывал никакого желания нарушать их игру, они же напрочь игнорировали его присутствие, поэтому ясно было, что он тут лишний. Улыбнувшись, он отвернулся от них. Конечно, думал он, когда проделаешь много космических полетов, то чувство великолепия космоса притупится, а покер так и останется захватывающим. Вид бесконечности, наполненной сияющими солнцами, притягателен до определенных пределов, решил про себя Кеннеди. Но сам не мог оторваться от распростершейся снаружи абсолютной тьмы, откуда прорывались звезды и где можно было также различить красноватое тело, которое он принял за Марс.

Марс удалился, оставшись позади. Кеннеди думал, что ему также удалось заметить по дороге обрамленный кольцами Сатурн. Проходили часы. Он снова поел. Затем поспал, почитал.

Так прошли два или, может, три дня. Для шестерых членов экипажа он был просто частью груза — пусть ходячий, но тем не менее. Он успел прочитать несколько книг. Было начал отпускать бороду, но кожа под щетиной начала нестерпимо чесаться, и он все начисто сбрил. Принялся писать письмо Мардж, но так и не дописал; он страстно желал бы захватить с собой Вацински, или Диноли, или Булларда, дабы делить с ними все неудобства жизни на этом тесном грузовике, чтобы они тоже получили «непосредственное впечатление» о Ганимеде.

В конце концов даже он устал от великолепия небес. В детстве дядя подарил ему дешевый микроскоп, и, зачерпнув стоячей воды в парке по соседству, целыми днями с восхищением наблюдал за плавающими в воде одноклеточными, детенышами улиток и ордой наделенных ресничками существ.

Вселенная в капле воды наконец утомила глаза и наскучила ему со всей живностью. Потом он спустил эту «Вселенную» в канализацию.

Звезды великолепны, но даже самое яркое великолепие со временем тускнеет. Сколько можно размышлять о грандиозности космоса? О бесконечном множестве солнц, о неведомых видах разумных существ возле красного Антареса или ослепительной Капеллы? Величие космоса воспринималось им на чисто эмоциональном уровне, а не на интеллектуальном, поэтому и утомило так быстро, а в конце концов стало само собой разумеющимся. Он отвернулся и вновь погрузился в чтение.

Так длилось до тех пор, пока гигант Юпитер не заслонил собой весь горизонт. Сайзер пришел сообщить, что ледяной серпик, едва заметный на фоне массива планеты, и был их местом назначения — Ганимедом.

Его снова пристегнули к гамаку, дали таблетку, и он опять уснул. А когда проснулся, в иллюминаторе было уже белым-бело — там расстилалась бесконечная притупляющая зрение белизна снежных равнин Ганимеда.

Стоял день, напоминавший здесь на значительном удалении от Солнца, призрачный полусвет сумерек. Кеннеди достаточно хорошо усвоил небесную механику Ганимеда за месяц работы над псевдоколонией и знал, что ганимедский день длился чуть долее семи земных суток, соответствуя периоду обращения Ганимеда вокруг Юпитера, так как Ганимед подобно нашей Луне практически всегда был повернут к своей планете одной стороной.

Юпитер висел в небе выпуклым ломтем, и этот огромный кусок планеты, казалось, падает на голую поверхность Ганимеда, подобно небесному копью. На фоне туши планеты виднелся осколочек еще одной. Из юпитерианских лун, открытых Галилеем, вероятнее всего, — Ио.

Конечно же, купол станции находился по другую сторону корабля, из его иллюминатора не было видно ничего, кроме уродливых клыков иззубренных голых скал, местами покрытых пластами замерзшего аммиака, которые закутывали завихрения метановых облаков.

Бортовое радио отрывисто скомандовало: «Экипажу одеть скафандры! Мистер Кеннеди, пройдите вперед, быстрее. Мы прибыли на Ганимед!» Кеннеди озадаченно подумал, как они собираются высаживать его без скафандра. Но ответ появился прежде, чем он высказал свой вопрос вслух. К нему подошел Сайзер вместе с еще одним членом экипажа, он нес болтающийся пустой, как будто выпотрошенный, скафандр.

Ему помогли влезть внутрь, защелкнули шлем, подключили воздух и радио.

— Тебе недолго придется в нем торчать, — сказал Сайзер. — Ничего не трогай и старайся не чихать. Если почувствуешь, что с подачей воздуха что-то не в порядке, кричи, тут же кричи. Все ясно?

— Да, — ответил Кеннеди, ему было тепло и как-то влажно в скафандре, никто не позаботился о том, чтобы включить систему кондиционирования, а может, она не была предусмотрена. Он видел, как остальные двинулись в скафандрах по трапам на корму, и сам тоже направился к раскрытому зеву воздушного шлюза неуклюжей роботоподобной походкой, пока не заметил, что скафандр довольно гибкий и позволяет двигаться нормально.

Он высунулся из люка и с величайшей осторожностью спустился по трапу. Справа виднелся низкий купол, накрывший несколько довольно неряшливо собранных домиков. Из шлюза, пристроенного к куполу сбоку, выскочил грузовик и направился к ним. Внутри купола можно было различить несколько фигурок, прильнувших к стенкам и с любопытством разглядывавших только что севшую ракету.

Свистел резкий ветер. Кеннеди потел в своем скафандре, но, как ни странно, одновременно ощущал оковы холода, от которого его тело отделяла какая-то доля дюйма. Несмотря на слабый свет дня на темно-синем небе, явственно проглядывал холодный рисунок созвездий. Кеннеди понял, что ни разу до сих пор толком не представлял себе, как выглядит Ганимед, несмотря на все свои коммюнике и информационные выпуски о нем.

Это было суровое, безрадостное место, где ветер бормотал невнятные ругательства во внешний микрофон его скафандра, а звезды мерцали и днем. Кеннеди окинул взглядом горизонт в поисках аборигенов, которых могло заинтересовать их прибытие, но насколько хватало глаз местность была пустынна.

Подкатил грузовик. В его герметизированной кабине сидел рыжебородый водитель, знаком пригласивший их сесть в кузов. Кеннеди вскарабкался туда предпоследним, причем шедшему позади пришлось его еще подсадить. От такой беспомощности Теду стало стыдно за себя.

Грузовик развернулся и покатил к раскрывающимся в куполе ганимедской станции воротам шлюза.

Глава 10

Внутри, под куполом, он почувствовал себя как в тюрьме. Встретился со всеми шестнадцатью жившими тут людьми, находившимися на станции с тех самых пор, как деньги Корпорации и техника, которой она владела, дали человеку возможность достичь Ганимеда. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, вдыхая резкий горьковатый искусственный воздух; слегка подташнивало от ослабленной гравитации. Ганимед притягивал его чуть больше, чем в 80 процентов земной силы. Тут он весил только 142 фунта.

Все же подспудно он ожидал увидеть, как директор Лестер Брукман широко шагнет ему навстречу, пожмет руку и поздравит с прибытием на Ганимед, но Брукман был лишь плодом воображения, возникшим в его мозгу одним дождливым майским вечером. Настоящим начальником станции на Ганимеде был коротышка с кустистой испятнанной проседью бородой. Его звали Гюнтер. Он был служащим Корпорации третьего ранга, но тут подобные титулы не принимались во внимание.

Флегматично глянув на Кеннеди после того, как тот выкарабкался из скафандра, Гюнтер наконец сказал:

— Вы Кеннеди?

— Да.

— Судя по сопроводительному письму, вы остаетесь тут до отлета корабля обратно на Землю. Значит, на три ганни-дня, немного дольше трех недель. Будете жить в казарме Б на втором этаже; один из наших людей покажет там вашу койку. Под куполом нигде нельзя курить, ни при каких обстоятельствах. Если у вас возникнут какие-либо вопросы относительно наших действий, адресуйте их только ко мне. Если кто-либо из персонала станции скажет вам, что та или иная зона закрыта, то вы ни при каких условиях не должны пытаться туда проникнуть. Ясно?

— Ясно, — ответил Кеннеди. Ему не по нраву пришлась бесцеремонность Гюнтера, но, вероятно, так на него повлияло полугодовое, а то и годовое пребывание среди этой застывшей пустыни.

— Вы знаете, как пользоваться скафандром?

— Нет.

— Так я и думал. Получите инструктаж, начиная с 9.00 завтрашнего утра. Будете проходить ежедневную тренировку в скафандре, пока не освоите его как следует. Мы ведь не можем знать точно, когда купол даст трещину.

Он констатировал это ровным и спокойным тоном, как если бы говорил: «Мы ведь не можем точно предсказать, когда пойдет дождь». Кеннеди молча кивнул.

— Вас вывезут осмотреть местность по первому требованию, но при условии, что будет свободный человек для сопровождения. Ни при каких условиях не разрешается покидать купол в одиночку. Категорически.

— Когда мне будет предоставлена возможность встретиться с аборигенами? — спросил Кеннеди.

Гюнтер отвел взгляд в сторону.

— Вам можно будет повидать гаников тогда, когда мы сочтем нужным, мистер Кеннеди. Есть еще вопросы?

Вопросы были, но Кеннеди не испытывал желания их задавать. Он просто покачал головой, и Гюнтер сделал знак другому члену команды аванпоста провести Кеннеди в его комнату.

Она оказалась крошечной комнатушкой казенного образца, из окна открывался вид на дворик между тремя строениями купола; из обстановки там были только накрытая одной простыней койка, умывальник и полка для вещей. Больше всего она напоминала номер в дешевой захудалой гостинице и выглядела очень уж по-земному, в ней не было ничего инопланетного, кроме проглядывавших за зданиями казарм унылых снежных полей.

Все три здания аванпоста были, конечно, сборными — на Ганимеде нельзя было предполагать существования запаса строительного материала, только и ждущего, чтобы прилетевшие астронавты отделали себе по аккуратному коттеджику. Центральная вентиляционная система поддерживала воздух под куполом и во всех помещениях относительно свежим. Централизованная система энергоснабжения обеспечивала освещение и обогрев; водопровод был простой, но надежный.

Впервые ганимедский проект обрел для Кеннеди настоящую реальность. Пока, несмотря на все фильмы, изучение материалов, предоставленных Корпорацией, Ганимед оставался некой абстракцией. Теперь он стал конкретным местом. Действительно, добавилось новое существенное для всей кампании измерение. Ганимед был маленькой планетой, населенной разумными существами, богатой радиоактивными рудами, которые хотела прибрать к рукам гигантская Корпорация. Здесь Кеннеди мог уже безошибочно разобраться, что к чему.

Именно этим местом он торговал. Тут жили Лестер Брукман, Дэвид Хорнсфолл и все остальные воображаемые колонисты. Они были вымыслом, но Ганимед-то существовал на самом деле.

Астронавт по имени Джекил обучал его пользоваться скафандром. Он показал, как управляться с устройствами, которые вытирали нос и лоб, проветривать скафандр. К концу первого часа инструктажа Кеннеди уже примерно представлял себе, как действуют все основные приспособления, хотя вряд ли бы сообразил, что делать, если сядут аккумуляторы или как послать сигнал SOS через усилитель в шлеме.

Когда он овладел скафандром, ему разрешили выходить за пределы купола, но всегда в сопровождении свободного от дежурства подчиненного Гюнтера. Снег был слежавшийся, местами превратившийся в лед, из-под снега высовывались голые выступы скал. В полумиле к западу от купола располагалось парафиновое озеро — широко разлившееся тусклое зеркало темной жидкости. Кеннеди постоял на берегу, вглядываясь в глубину.

— Там кто-нибудь живет?

— Какие-то улитки, головастики, что-то в этом роде. Конечно, их ганимедские эквиваленты. Те, что дышат метаном. Мы видели их, когда во время сильных бурь этих существ выбрасывало на берег.

— А как насчет эквивалентов рыб? — спросил Кеннеди.

— Неизвестно. У нас нет ни лодок, ни рыболовных снастей. Радар показывает движущиеся у самого дна тени, но что это такое, мы до сих пор не смогли выяснить.

Кеннеди наклонился над водой, надеясь разглядеть силуэт дышащей метаном рыбы, но увидел только собственное отражение, нечеткое в тусклом свете дня ~ неуклюжая гротескная фигура в скафандре с куполообразной головой.

Ему показали и местные растения: «леса» жесткого бесцветного кустарника с аммиачно-метановым дыхательным циклом. Они были всего нескольких дюймов высотой с мясистыми негнущимися листьями, широко раскинутыми в стороны, чтобы уловить побольше солнечных лучей, и даже самые сильные ветры не могли им повредить меж заснеженных холмов, где они приютились.

На самом аванпосте Кеннеди по существу нечего было делать. После того как он осмотрел питающие купол энергией компактные турбины, кухню, комнату для игр и небольшую библиотеку, смотреть там больше было практически не на что. На третий день он осведомился у Гюнтера, когда ему позволят увидеть аборигенов Ганимеда, на что тот раздраженно ответил: «Скоро!» У Кеннеди росли подозрения. Он начал было подумывать, уж не являются ли эти аборигены такой же выдумкой, как доктор Хорнсфолл и директор Брукман.

Разговаривал он с лингвистом, нанятым Корпорацией, — угловатым бесцветным молодым человеком по фамилии Энгел. Энгел занимался ганимедским языком.

— Язык этот довольно простой, — объяснил он Кеннеди. — У ганнитов не развилась письменная культура, и язык передается только в устной традиции, в силу чего он и не может быть слишком сложным. Разговор начинается с серии обусловленных ворчащих звуков, они же составляют основу языка. У тех ганнитов, с которыми мы встречались, активный словарный фонд включает около тысячи слов, а пассивный словарь не превышает трех-четырех тысяч. Язык у них агглютинирующего типа, то есть слова присоединяются друг к другу, как бы нанизываются рядком. Есть одно слово «человек», но вместо того, чтобы иметь особое слово для обозначения «человека с копьем» вроде «воин», их словарный эквивалент «воину» будет просто «человекскопьем». Грамматика также чрезвычайно проста — ни флексий, ни склонений, нет категорий рода и падежа. Ганнитам повезло — над ними не довлеет путаница, доставшаяся нам в наследство от индоарийского протоязыка. Это на удивление простой язык.

— Что означает, что его носители — совсем примитивные люди? — спросил Кеннеди.

Энгел рассмеялся.

— Тут корреляция не совсем один к одному. Если на то пошло, они очень оперативно мыслят и живут совсем неплохо, несмотря на такой, казалось бы, ограниченный язык. Этот мир сам по себе ограничен. На планете, где почти нет смены времен года и условия жизни не меняются на протяжении столетий, остаются повсеместно такими скудными, вряд ли нужно слишком много слов — я хочу сказать.

Кеннеди согласно кивнул. Энгел показал ему ксерокс подготовленной им брошюрки под названием «Заметки к ганнитской этимологии и филологии».

— Не возражаете, если я ее просмотрю? — спросил Кеннеди.

Энгел пожал плечами и сказал:

— Думаю, можно. Никакого вреда, если вы ее прочитаете, быть не может.

За отсутствием лучшего способа провести время Кеннеди вечером, оставшись один в своей комнатке, изучил брошюрку. Через пару часов бормотания отдельных ганнитских фраз, следуя, как он надеялся, фонетическим указаниям Энгела, он уснул с раскрытой книжкой в руках, даже не погасив свет. Он не проснулся, и когда свет погас сам, — его отключали всегда в час ночи по времени станции.

На четвертый день налетела страшная буря, охватившая район, где находился аванпост. Кеннеди стоял во дворике подле самой выпуклой стены купола и с благоговейным ужасом смотрел на хлещущие струи жидкого аммиака, обрушившиеся на равнину, которые затем сменились летучими облачками снега из кристаллического аммиака. Наконец все улеглось. Равнину теперь покрывал слой свежевыпавшего снега, из которого порывы ветра принялись ваять фантастические шпили и витые колонны. У самого купола намело громадные сугробы, и трое в скафандрах вышли наружу, чтобы отгрести их. Вдалеке видна была ракета, на которой он сюда прилетел. Она по-прежнему стояла, опираясь на занесенные стабилизаторы, с залепленным снегом темным корпусом и снежной шапкой наверху.

Пятый день Кеннеди опять в одиночку сидел у себя, как вдруг в дверь быстро постучали. Он засунул лингвистическую брошюру Энгела под влажную подушку и открыл дверь.

Там стоял астронавт Джекил.

— Меня послал за вами Гюнтер. Пришли несколько туземцев. Они ждут возле купола, если вы хотите их увидеть.

Кеннеди торопливо сбежал вниз, к шкафу со скафандрами, надел свой. Гюнтер, маленький, кругленький и подвижный, был уже готов к выходу наружу.

— Поторапливайтесь, Кеннеди, если хотите увидеть их! Они не станут ждать вечно!

Вчетвером — Гюнтер, Энгел, Кеннеди и астронавт по фамилии Палисер — вышли из шлюза. Кеннеди ощущал странное возбуждение. Существ, которых фирма «Стьюард и Диноли» учила ненавидеть, которых Альф Хоген постепенно выставлял врагами рода человеческого, с этими существами ему предстояло теперь встретиться лицом к лицу.

Их было трое, стоящих маленькой группкой в десяти футах от входа в шлюз. Обнаженные, если не считать матерчатых поясов, безносые и с глубоко посаженными глазами, они напомнили Кеннеди жителей экзотического острова в Южных морях, как они могли привидеться во сне. Их бледная белая кожа восково блестела. Уголки безгубых ртов загибались книзу скорбным полукругом. Вначале Кеннеди удивился тому, как им удается так спокойно переносить убийственный холод — ведь они стояли почти голышом, не выказывая ни малейших признаков неудобства.

«Но почему, черт возьми, им бы не переносить холод, — одернул он себя. — Это их мир. Они дышат его вонючим разъедающим воздухом и чистят зубы, если у них вообще есть зубы, высокооктановой смесью, которая течет в их реках. Вероятно, они также не могут понять, как мы вообще выживаем в невыносимой земной жаре и можем пить ядовитое соединение водорода и кислорода, так любимое нами».

— Эти трое из самого близкого к нам племени, — сказал Гюнтер. — Они живут в одиннадцати милях к востоку и приходят каждый седьмой земной день поговорить с нами.

Аборигены действительно пытались вести беседу: один из них начал говорить монотонным голосом, адресуясь к Гюнтеру. Кеннеди в восхищении внимал.

Ему удавалось ухватывать только отдельные слова: несколько часов, проведенных с брошюркой Энгела, не могли сделать его настоящим знатоком ганнитского языка. Но те слова, которые он уловил, в высшей степени заинтересовали его.

Так как абориген, похоже говорил: «…снова… оставьте нас… ненавистьнесущие… вмешиваться… когда вы уйдете… скоро…» Гюнтер ответил быстрой серией слогов, выпалив их как пулеметную очередь, и Кеннеди не смог понять почти ничего. Кроме одного слова — ганнитского эквивалента полного отрицания, абсолютного отказа.

Абориген ответил: «…печаль… боль… пока уйдете… святотатство…»

— Могу я узнать, о чем вы беседуете? — спросил Кеннеди.

Энгел моргнул. Гюнтер поджал губы, затем сказал:

— Мы договариваемся о доставке припасов в их селение взамен на уступку вождем этого селения права нам вести добычу руды. Он сообщает нам наиболее удобное время для доставки.

Кеннеди постарался скрыть свое удивление. Либо Гюнтер просто выдал откровенную ложь, либо Кеннеди полностью ошибся в своем понимании смысла слов. Ему показалось, что ганниты требовали отлета землян, а Гюнтер им отказал. Но, вероятно, он ошибся — даже простейший язык невозможно выучить за пару дней.

Аборигены беспокойно задвигались. Их оратор дважды повторил первоначальное заявление, затем откинул голову назад церемонным движением, склонился вперед и выдохнул белое облачко. На лицевом щитке шлема Гюнтера возникли на мгновение кристаллики аммиака. Служащий Корпорации ответил предложением слишком кратким, чтобы Кеннеди мог его перевести.

Затем все трое ганнитов кивнули головой и произнесли двухсложное слово, означавшее расставание. Кеннеди его расслышал. Автоматически в сознании всплыло ответное слово, и он произнес: «А-ях». Остальные трое землян произнесли его же одновременно с ним. Аборигены повернулись и невесело зашагали прочь, навстречу порывам ветра.

Мгновением позже Гюнтер крутнулся к Кеннеди и крепко сжал ему руку своей кистью в перчатке скафандра. За щитком дыхательной маски лицо Гюнтера обрело почти демоническое выражение, он свирепо глянул на Кеннеди.

— Что вы сказали? — потребовал ответа. — Что вы только что сказали? Вы действительно ответили этому ганику на его родном языке? ~Где вы его выучили? Кто дал вам право учить ганнитский язык?~ Я бы мог застрелить вас за это, Кеннеди, невзирая на все ваши связи в агентстве!

Глава 11

Кеннеди застыл, прислушиваясь к вою ветра и лихорадочно соображая, что ответить. Обнаружив свое знание ганнитского языка, он совершил непростительную оплошность.

— Ну, — повторил Гюнтер, — как вышло, что вы можете говорить с ганиками?

— Я…

Он замолк. К нему на выручку пришел Энгел.

— Это единственное известное ему слово, — сказал лингвист. — Пару дней назад он зашел ко мне, а когда уходил, я попрощался с ним по-ганнитски. Он спросил, что я сказал, и я объяснил. В этом нет ничего позорного.

Начальник аванпоста неуверенно ослабил хватку. Кеннеди понял, что Энгел спасал скорее свою шкуру, чем выгораживал его: по-видимому, разговаривать на местном языке ему запрещалось. Но он понял и свое преимущество.

— Послушайте, Гюнтер, я ведь не служу в Корпорации и только номинально нахожусь в вашем распоряжении. Что вы о себе возомнили, если грозите застрелить меня за то, что я попрощался с ганнитом на его языке? Я бы мог сообщить об этом Булларду, и он бы вас за такие фокусы понизил до десятого класса.

Коротким энергичным предложением Гюнтер высказал, что он думает о главе Корпорации Булларде. Затем добавил:

— Пройдемте обратно в купол. Тут неподходящее место для болтовни.

Не дожидаясь ответа, Гюнтер сделал знак открыть шлюз. Кеннеди был более чем рад повернуться спиной к унылой ганимедской равнине.

Они молча сняли скафандры и повесили их на место.

— Предлагаю зайти ко мне, Кеннеди, — сказал Гюнтер. — Там мы сможем обо всем потолковать.

— Мне тоже пойти? — спросил Энгел.

— Нет, занимайтесь своими делами. — И следующий раз подумайте, прежде чем сообщать посетителям секретную информацию, мистер Энгел. Ясно?

— Ясно, — пробормотал Энгел и отвернулся.

Кабинет Гюнтера оказался гораздо уютнее остальных комнат аванпоста. Из широкого окна открывался панорамный вид на окрестности станции, но нажатием кнопки стекло можно было затемнить; койка была общего аскетического образца, но дополнительная панель управления вентиляцией и более яркий свет сказали Кеннеди, что Гюнтер был не из тех, кто следовал теории, согласно которой командиры должны делить все неудобства и лишения с подчиненными.

Гюнтер открыл шкаф и достал оттуда ополовиненную бутылку спиртного. Этикетка была снята и заменена другой: «Собственность Роберта Гюнтера».

— Хотите выпить?

Кеннеди не хотел, но намеренно кивнул.

— Конечно. Если вы ничего не имеете против.

— Вот лед, — сказал Гюнтер. Он налил, протянул Кеннеди бокал, и продолжал:

— Сожалею, что вспылил по такому пустячному поводу. Вы должны принять во внимание, каково нам тут приходится, Кеннеди. Обстановка отнюдь не благотворно действует на нервы. Совсем не благотворно. Я стараюсь держать себя в узде, так же как и остальных, но порой нервы не выдерживают. Сожалею, что вы как раз попали под руку в такой момент.

Кеннеди улыбнулся.

— Вы хотели практически подвести меня под расстрел из-за того, что я знал ганнитское слово. Почему вдруг этот язык стал столь секретен?

Вопрос был задан в точку. Гюнтер неловко поежился и сказал:

— По существу, он таковым не является. Да нет, не совсем. Мы просто стараемся следить, чтобы все торговые сделки между Землей и Ганимедом осуществлялись через Корпорацию. Нам бы не хотелось, чтобы сюда вклинилось другое предприятие.

— То есть, я могу предположить, что вы заподозрили с моей стороны намерение выучить ганнитский язык, составить по возвращении на Землю словарь и продать его за баснословную сумму некоему, еще не существующему, потенциальному конкуренту Ганимедского отделения Корпорации по исследованию и развитию Внеземелья? Уверяю вас, у меня не было столь злостных намерений. Я всю жизнь невезучий служащий отдела информации, отправленный сюда боссом, чтобы получить непосредственные впечатления, увидеть местность своими глазами.

— Я ни в чем вас и не обвинял, Кеннеди. Но мы должны принимать определенные меры предосторожности.

— Это я понимаю.

— Хорошо. Если вам нужно будет представить отчет, то был бы весьма обязан, если бы вы совсем не упоминали данный инцидент. Прошу вас о таком одолжении лично для меня.

— Думаю, таким пустяком я могу поступиться, — беззаботно сказал Кеннеди.

Вскоре он вышел от Гюнтера, порядком сбитый с толку. Истинные побуждения начальника аванпоста были совершенно ясны. Гюнтер не боялся прибытия конкурентов — потребовались бы годы на утрясание юридических тонкостей и миллиардный капитал для основания организации калибра Корпорации. Никто не разрабатывал нелегально план послать на Ганимед свой космический корабль и вырвать права на разработку рудных запасов из-под острого носа Гюнтера, воспользовавшись при этом подготовленным Кеннеди словарем ганнитского языка.

Нет, могла быть только одна причина столь бурной реакции Гюнтера на проявленное Кеннеди понимание языка аборигенов. Гюнтер боялся, как бы Кеннеди не подслушал то, что Корпорация стремилась сохранить в тайне.

И это нечто, как подозревал Кеннеди, заключалось в факте несогласия ганнитов с присутствием землян в их мире, не говоря уж об их полном нежелании обсуждать передачу прав на добычу руд и требовании отлета Гюнтера и всех его людей обратно на Землю.

Именно к этому склонялся разговор, свидетелем которого оказался Кеннеди. А если так, думал он, то единственным путем достижения желаемой цели на Ганимеде для Корпорации было бы полное уничтожение ганнитов. Не простая «полицейская акция» со стороны ООН, как убеждали Кеннеди и остальных служащих его агентства, а развернутые военные действия, рассчитанные на подавление местных жителей, требовались Корпорации.

Конечно, они станут обосновывать свою точку зрения и облекать свою цель в рациональные одежды. Ганниты, мол, — народ на нетехнической стадии развития, обладающий огромными запасами ценных руд радиоактивных металлов и не намеревающийся этими запасами воспользоваться. Следовательно, для блага всей Солнечной системы только лучше станет, если эти руды у них изымут.

Холодная, трезвая мысль поразила его: любое обоснование такого рода должно будет исходить из его фирмы. Как скоро станет ясно, что ганнитов надлежит убрать силой, именно в его задачу будет входить убеждение соотечественников, что это абсолютно необходимый и вселенски мудрый шаг.

Дело было грязным, и он увяз в нем глубже, чем предполагал. О, он никогда не считал его лилейно-белым предприятием, но все же, несмотря на спокойное противостояние Мардж и горькие откровения Сполдинга, бездумно следовал линии агентства. В качестве защиты он применял служебную маску: бездумное самоустранение от принятия решений, позволяющее ему погружаться в выполнение контракта, не задерживаясь на вопросах, косвенно относящихся к делу.

И вот теперь он видел все ясно и своими глазами. Кеннеди вернулся в свою комнату, намереваясь пристальнее изучить ганнитский словарь. К следующей неделе, когда аборигены придут снова, ему необходимо будет знать больше, чтобы лучше разобраться в истинном положении вещей.

Но когда он добрался до своего здешнего жилья, то увидел, что дверь приоткрыта, а в комнате горит свет. Тут двери не запирались, но Кеннеди никак не ожидал, что кто-нибудь сможет зайти без спроса. Он распахнул дверь. Энгел сидел на койке и ждал его. Кеннеди весело махнул ему рукой.

— Видимо, я должен вас поблагодарить. Гюнтер мог придать делу скверный оборот, не скажи вы того, что сказали.

— Да. Послушайте, Кеннеди — мне нужна та брошюра. Прямо сейчас. Где она?

— Сейчас? Зачем?

— Гюнтер высечет меня, если узнает, что я ее вам дал. С моей стороны это была поистине непростительная оплошность, но мне показалось, что вы заинтересовались ею, к тому же мне очень хотелось, чтобы вы увидели и оценили мою работу. — Лингвист покраснел и перевел взгляд на свои ботинки. — Где она теперь?

Кеннеди обошел койку у Энгела за спиной и вытащил потрепанную книжечку из-под подушки. Энгел потянулся к ней, но Кеннеди отдернул руку с брошюрой.

— Отдайте ее! Кеннеди, разве вы не понимаете, что Гюнтер безусловно отдаст приказ о моем расстреле, если узнает, что она у вас? Это секретные сведения!

— Почему?

— Неважно. Отдайте немедленно.

Кеннеди положил брошюру под мышку.

— Не собираюсь. Хочу еще немного поизучать ее. Очень талантливая работа, Энгел. Она действительно произвела на меня большое впечатление.

— Если вы не отдадите, — медленно проговорил Энгел, — я скажу Гюнтеру, что вы вошли ко мне в мое отсутствие и украли книгу. Я знаю, сколько всего должно быть экземпляров. Мне бы не хотелось идти на это, поэтому, пожалуйста, все же отдайте, — лингвист закусил губу и смахнул каплю пота со лба.

Воцарилась минутная тишина. Кеннеди покрепче прижал к себе буклет. Глядя прямо в глаза Энгелу, он сказал:

— Я предлагаю сделку: вы оставите у меня словарь, а я, со своей стороны, позабочусь, чтобы Гюнтер остался в неведении относительно того, что дали его мне вы. Словарь будет возвращен перед моим отлетом с Ганимеда. В противном случае — попробуйте только пожаловаться Гюнтеру, что я украл у вас словарь, и я заявлю, что вы дали его мне по доброй воле, а затем, за стенами купола, соврали ему, чтобы выгородить себя. Конечно, свидетелей у меня нет, но вам трудненько будет объяснить, почему вы вдруг стали меня защищать перед Гюнтером там, снаружи.

Энгел нервно сплел пальцы.

— Не выйдет. Гюнтер мне доверяет…

— Черта с два он вам доверяет. Гюнтер не верит даже себе. Оставьте словарь пока у меня, иначе я сейчас же отправлюсь к Гюнтеру и расскажу ему все.

Ругнувшись, Энгел согласился.

— Будь по-вашему, но другой раз держите рот на замке, когда повстречаетесь с ганнитами! Если вам придет в голову справиться у местного вождя, который час, Гюнтер нас обоих зажарит живьем.

— Следующий раз я промолчу, — пообещал Кеннеди.

Но время шло, и становилось ясно, что этого «следующего раза» может и не быть.

Из второй недели пребывания Кеннеди на Ганимеде минуло уже три дня. В основном он штудировал составленный Энгелом словарь и каждый раз перед сном повторял тихо ганнитские фразы. Его бормотание, видимо, досаждало соседу за перегородкой, и тот даже стукнул в стенку и пожелал Кеннеди заткнуться и спать как положено.

Пару раз он колесил на «джипе» по окружающей местности. На Ганимеде наступила ночь, конец которой должен был показаться только через четверо земных суток, — над ним нависал, затмевая своим блеском звезды, гигант Юпитер. Кеннеди приметил за собой инстинктивное нежелание поднять глаза к небу и смотреть на эту разбухшую планету над головой, тошнотворно большую, слишком давящую на психику, чтобы на нее можно было спокойно глядеть.

Луны прямо плясали перед глазами, выскакивали из-за горизонта и скрывались с непостижимой быстротой: мимо проносились то Ио, то Европа, то далекая Каллисто, а вычислить орбиты их движения не всякому компьютеру оказалось бы под силу. Кеннеди заворожил их танец.

Местность же по контрасту была неприметной: бесконечные голубоватые ледяные поля, без малейшего признака жизни. Раз Кеннеди спросил своего спутника, не навестить ли им для разнообразия ганнитское селение вместо того, чтобы колесить по ледяной пустыне.

— Об этом вам надо спросить Гюнтера. Мне никто не давал права везти вас туда.

Кеннеди обратился к Гюнтеру. Тот выругался и сказал:

— Боюсь, придется вам отказать. Селения ганнитов являются запретной зоной для тех, кто на аванпосте временно.

— Почему?

— Кеннеди, тут не место спрашивать «почему». До сих пор вы шли нам навстречу — вы не доставляли нам особых трудностей. Не заставляйте нас менять свое мнение, не стоит портить впечатления.

Категорическим жестом Кеннеди был отослан. Но вопросы по-прежнему теснились в его голове.

У себя в комнате Кеннеди просмотрел записи в дневнике. С нетерпением он ждал следующего визита ганнитов, чтобы снова услышать их беседу и на этот раз наверняка выяснить, каковы истинные взаимоотношения землян и аборигенов этого мирка.

Он задавал вопросы другим членам команды аванпоста, тщательно их продумывая. Так, горного инженера он попросил отвезти его к главному месторождению радиоактивных минералов.

— Как я понимаю, Корпорация надеется здесь, на Ганимеде, добывать трансурановые элементы в чистом виде.

Горный инженер поскреб бороду и засмеялся:

— Откуда вы взяли? Трансурановые элементы на Ганимеде? Возможно, они существуют на Юпитере, но не здесь, иначе все наши представления о строении ядер планет полетят к черту.

— Но наши сводки содержали такие данные, — настаивал Кеннеди. — Обилие радиоактивных руд на Ганимеде может отчасти объясняться присутствием чистых трансурановых.

— Лучше бы вам было повнимательнее проглядеть эти сводки, мистер. Ганимед не может похвастаться изобилием радиоактивных руд. Можно колесить по местным снегам сутками, и гамма-детектор не пискнет, ни разу.

«Это уже интересно, — подумал Кеннеди. — Если на Ганимеде вовсе не отмечалось такого богатства радиоактивных минералов о котором по секрету толковали эти павлины из Корпорации, и если аборигены явно возражали против каких бы то ни было действий землян на Ганимеде, тогда весь выношенный их агентством маневр служил прикрытием прямому захвату новых владений Корпорацией, продуманным ходом для вовлечения сил ООН в завоевания Ганимеда для Корпорации без поддержек с ее стороны, после чего Булларду и Кё оставалось бы только взять эту планетку с хромированного подноса и серебряного блюдца».

Но требовалось получить более веские доказательства. Ему обязательно надо было самому поговорить с аборигенами, и лучше без людей Гюнтера.

За день до ожидаемого визита ганнитов Кеннеди обмолвился Гюнтеру, что с нетерпением ждет их нового посещения.

— О, разве вы не слышали? Они отменили его. В селении какой-то священный сезон, и они решили не видаться с землянами до его окончания.

— А когда этот сезон кончится?

— Через пять ганнимедских суток. Пройдет немногим больше месяца по земному счету.

И это весьма интересный поворот, подумал Кеннеди, означающий, что ему больше не удастся ни увидеть ганнитов, ни услышать, что они говорят. А наступление «какого-то священного сезона» представлялось слишком рассчитанным трюком, чтобы иметь какое-либо отношение к действительности.

Нет. Гюнтер просто не желает, чтобы он проникал в существо действий Корпорации на Ганимеде глубже, чем ему пока удалось. По-видимому, Диноли с Буллардом недооценили Кеннеди, сочли его менее наблюдательным, нежели он был на самом деле, в противном случае ни за что не отправили бы его на Ганимед, где он смог бы подметить множество неудобных вещей.

Оставалась всего неделя до отлета. Он понимал, что действовать ему придется теперь быстро и решительно, если его интересовала настоящая подоплека «ганимедской операции».

Шантаж он презирал. Но в данных обстоятельствах без него нельзя было обойтись. Кеннеди отправился к Энгелу.

Глава 12

Лингвист не выказал радости при виде его. Без улыбки он поприветствовал вошедшего и спросил:

— Чего вы хотите, Кеннеди?

Кеннеди тщательно притворил дверь и сел напротив Энгела.

— Прежде всего я хочу, чтобы вы хранили полное молчание. Если хоть одно слово из того, что я сейчас вам скажу, просочится и дойдет до Гюнтера или кого другого, я убью вас.

Вот так. И в тот момент Кеннеди верил, что выполнит угрозу.

— Ну, выкладывайте, — сказал Энгел.

— Прошу вас об одолжении. Я хочу, чтобы вы приготовили для меня один из «джипов» и устроили так, чтобы я смог сегодня во время «ночного» сна выехать на нем из купола в одиночку.

— Кеннеди, это абсурд. Я…

— Ничего не хочу слушать. Либо я получаю «джип», либо сообщаю Гюнтеру, что вы — предатель, преднамеренно снабдили меня ганнитским словарем и продали несколько скрываемых Корпорацией ходов в здешней игре. Я могу на диво убедительно врать, Энгел, это моя работа.

Энгел ничего не ответил. Кеннеди заметил, что ногти на его руках сильно обгрызены. Он ощутил прилив жалости к лингвисту, но время для жалости было неподходящим: Корпорация не тратила время на жалость, и он не мог себе этого позволить.

— Так я получу «джип»?

А Энгел все молчал.

Наконец он со всхлипом втянул воздух и сказал:

— Да, черт бы вас побрал.

— Без подвоха?

Энгел кивнул. Кеннеди поднялся.

— Спасибо, Энгел. И послушайте: я совсем не хочу вам навредить. И сам занимаюсь всем этим только потому, что просто обязан; и на горло вам наступаю потому, что только до вашего горла могу добраться, но искренне сожалею, что приходится прибегать к таким грязным методам. Если все пойдет хорошо, Гюнтер никогда не узнает ни о словаре, ни о «джипе».

— Приберегите свои извинения, — сказал Энгел. — Во сколько вам нужен будет «джип»?

Кеннеди выехал сразу после общего затемнения: купол скрывался в ночи, и слабый свет Ио, а также более яркое свечение, исходившее от Юпитера, только еще плотнее закутывали аванпост в скрещивающиеся, набегающие одна на другую тени. Замкнув за собой двери герметичной кабины «джипа», Кеннеди проверил исправность скафандра, количество зарядов в позаимствованном на базе пистолете, убедился, что не забыл словарь. Энгел открыл для него ворота шлюза.

— И запомните, — передал ему Кеннеди уже через шлемофон, — я предполагаю вернуться к 6.00. Позаботьтесь о том, чтобы быть тут вовремя и впустить меня обратно, причем без свидетелей.

— Я буду на месте, — сказал Энгел. — И, надеюсь, без свидетелей.

Селение ганнитов располагалось в одиннадцати милях к востоку от аванпоста. Кеннеди знал, что у них цикл сна и бодрствования составляет 32 часа, и оставалось только надеяться, что он застанет их неспящими. В противном случае возможности поговорить с ними ему больше могло не представиться.

Вести «джип» оказалось нетрудно: он был оснащен компасом и указателем маршрута, поэтому прошло не более двадцати минут, как вдали, между двух похожих на грозные клыки скал, показалось селение аборигенов. Оно располагалось, как и можно было ожидать, на берегу широкого быстрого потока углеводородов. Дома представляли собой слепленные по нескольку штук вместе маленьких куполообразных игл, которые были сложены из голубоватых ледяных блоков; при приближении к селению стали видны и сами ганниты. Кеннеди увидел, что они прервали свои занятия и с подозрением стали вглядываться в темноту.

В сотне ярдов от берега реки он выключил двигатели, загерметизировал скафандр, пристегнул пистолет, положил в карман словарь и вылез из «джипа». Затем пошел к реке, где примерно полдюжины аборигенов забрасывали сети и лесы.

Приблизившись, он увидел, как один из них выдернул свою лесу с уловом — мясистым рыбоподобным существом со свирепыми красными глазками и короткими толстыми плавниками. На лице ганнита не отразилось никакой радости, он просто вышел из воды и положил пойманную рыбу в кучу выловленных раньше. Ловля шла ради добычи пропитания, а не для удовольствия, поэтому проявления радости при поимке каждой новой рыбы были бы неуместны — только неудача могла вызвать печаль.

Все аборигены казались Кеннеди на одно лицо. Теперь он уже не был так уверен, что отыщет тех троих, что посещали аванпост неделю назад.

— Я — Друг, — сказал он медленно и раздельно по-ганнитски. Нерешительно вокруг него собрались те, кто меньше других был занят с сетями. Он переводил взгляд с одного безносого нелепого лица на другое, и оставалось только надеяться, что аборигены лучше различали землян, чем он ганнитов. Так и оказалось. Один сказал:

— Ты — новый.

— Да. Я пришел поговорить с вами.

— Сейчас время сбора пищи. Мы должны работать. С тобой придут поговорить.

Кеннеди пригляделся внимательнее к аборигенам, обступившим его кольцом. Коренастые, пониже его ростом, с узловатыми шестипалыми руками и почти без шеи. Словом, не люди. Чудно стоять тут, посреди замерзшего мира, чей воздух был ядом для его легких, и разговаривать с инопланетными существами. Как в кошмарном сне.

Из селения к нему подходил еще один ганнит. На первый взгляд ничем не отличавшийся от прочих, но потом Кеннеди заметил, что во всех его движениях сквозила особая уверенность.

— Ты не должен отвлекать рыбаков, — обратился он к Кеннеди, подойдя ближе. — Их занятие священно. Кто ты?

— Я пришел оттуда.

— Знаю. Но ты непохож на других.

— Я не друг остальным людям, приходившим к вам, — сказал Кеннеди.

— Они убьют тебя. Тех, кто им не друг, они убивают.

— Они убили кого-то из ваших?

— Нет. Но говорили, что убьют, если мы их здесь не примем. Мы просим их уйти. Улететь обратно на небо. Но они говорят, что скоро привезут сюда еще больше людей. Мы не станем противиться, но нас это печалит.

Оставив рыбаков заниматься своим делом, Кеннеди пошел за аборигеном в селение. Он обратил внимание, что тот для него особо четко выговаривал слова. Ганнит-делегат заговорил снова:

— Ваши люди не понимают нас. Это наша земля. Наш род выбрал ее как место успокоения сотни сотен дней назад. Мы просим ваших людей покинуть ее или перейти на землю другого рода. Но они не соглашаются. Говорят, что останутся здесь и призовут с неба множество раз по столько, сколько пальцев на руках. И не дозволяют учить их.

— Учить? — повторил Кеннеди. — Чему учить?

— Жизни. Уважению к сущему. Пониманию струй бытия.

Кеннеди нахмурился, не в силах сразу уловить смысл сложных фраз.

— Они считают нас, — сказал абориген, — простыми рыбаками. Это верно. Но мы не только рыбаки. У нас есть цивилизация. Мы не имеем ни оружия, ни космических кораблей — они нам не нужны. Но у нас зато есть другое.

Кеннеди почувствовал, что заинтригован до глубины души. Он присел на корточки на бочкообразную льдину и сказал:

— Расскажи мне об этом другом.

— У нас нет книг и многих еще прекрасных вещей, которыми вы, земляне, обладаете. Наш мир не позволяет такой роскоши. Но взамен у нас развились другие вещи. Язык — вы находите его легким для понимания? Вам легко понимать его?

Кеннеди кивнул.

— Наш язык — результат труда множества умов на протяжении долгих лет. Его простота далась нелегко. Сколько времени ты можешь провести с нами?

Кеннеди посмотрел на хронометр, вделанный в запястье скафандра. Он показывал только 2.30: оставалось три часа, прежде чем надо было двигаться в обратный путь, на аванпост. Кеннеди так и сообщил ганниту.

— Хорошо. Наше время сна наступит, когда сядет серебристая луна. Мы сможем говорить до самого твоего отъезда. Думаю, ты будешь слушать.

Серебристой луной была Европа с высоким показателем отражения — альбедо. Кеннеди попытался припомнить, когда она сядет. Ближе к «утру», еще примерно через 6–7 часов.

Абориген заговорил, и все следующие три часа Кеннеди внимал ему, не уставая удивляться. Когда он замолк, Кеннеди было полностью ясно, почему Гюнтер так старался не подпускать его слишком близко к ганнитам.

Они были далеко не примитивными дикарями. Их культура, вероятно, развилась раньше земной. Скудость мира, где они жили, не позволяла им развить технику, но взамен они создали такую устную поэтическую и философскую традицию, что в это трудно было поверить.

Кеннеди прослушал краткий ее обзор. Философия зиждилась на спокойном приятии неумолимых абсолютных законов Вселенной. Живущие в таких суровых условиях неизбежно должны были выработать философию, предписывающую им с благодарностью принимать выпадающее на их долю.

Это был народ, умевший и ждать, и достойно принимать поражение. И умевший лелеять надежду, даже перед лицом пришельцев, явившихся к ним с неба с угрозами.

У них была своя поэзия — Кеннеди слушал и удивлялся вновь и вновь. Язык их поражал своей простотой, возникшей в результате столетий шлифовки, а поэзия оказалась многоуровневой и ассоциативной, насколько мог Кеннеди разобрать при первом прослушивании. И все передавалось из уст в уста. Никогда и в голову ему не могло прийти, что бесписьменный народ может достичь таких высот, но ведь он прежде и не знал народа, который бы жил в таком мире.

Когда настало время прощаться, ему не хотелось уходить. Но он понимал, что в противном случае могут быть серьезные последствия, и поэтому принес свои извинения, разрушив тем самым чары общения с инопланетными существами, и направился к «джипу».


Около половины шестого он двинулся в обратный путь, на запад, к аванпосту. В тиши чужой ночи снег искрился от лучей полудюжины лун; это было красиво, и, сидя в теплой герметичной кабине «джипа», он больше не воспринимал окружающие условия как крайне суровые, видел лишь молчаливую красоту.

Но в плане Корпорации нет ничего красивого, подумал он и с омерзением вспомнил, над чем трудился последние два месяца. От этих воспоминаний вряд ли удастся быстро очиститься.

И еще подумал о постепенном отстранении Мардж, по мере того, как он все более погружался в ганимедский контракт, и о циничных проклятиях Спеллинга в адрес проекта, хотя тот и продолжал работать над ним. Ну, у Сполдинга были на то свои причины. И он, по крайней мере в отличие от Кеннеди, слепо принявшего план, сразу понял, что к чему.

Корпорация хотела сделать ООН своим орудием. Ганимед был вполне подходящим местом для эксплуатации, на Земле больше не осталось ни примитивных племен, ни отсталых районов после века интенсивного развития экономики «третьего мира», но стремящиеся заграбастать побольше всегда находили себе новую сферу завоевания. Как теперь Ганимед.

У ганнитов развилась богатая, удивительная культура. Уже после часа беседы это становилось абсолютно ясно любому непредубежденному человеку. Поэтому Корпорация, конечно, будет стремиться утаить ее существование, чтобы предотвратить любое вмешательство в свои планы. И вот благодаря помощи агентства Диноли и его, Кеннеди, собственной выдумке, ганнитов сотрут с лица планеты без противодействия с их стороны — иначе они бы преступили лежащее в основе их философии представление о смысле жизни. Все ради того, чтобы освободить место для эксплуататоров с Земли.

Если прямо сейчас не предпринять что-нибудь решительное. На свой счет Кеннеди был абсолютно спокоен. Ему предстояло вернуться на Землю и любым способом донести до всего мира подлинную глубину ганнитской культуры: он предотвратит бойню прежде, чем она успеет начаться, искупив тем частично свою вину по ее подготовке. Мардж тоже поймет и простит.

С горечью думал он о преступном обмане, возведенном вокруг него, и о своей неприглядной роли торговца обманом. Собственно, против самой по себе деятельности Корпорации у него не было этических возражений, но Кеннеди твердо верил, что культура, на миг приоткрывшаяся ему, должна быть сохранена и доступна для изучения. Ганниты многому могли бы научить землян, суетящихся в кругу своих вечных внутренних противоречий. Он намеревался навещать их каждую ночь до отлета на Землю.

А когда он ступит на родную планету, то сможет поведать миру правду. Не каждому, думал Кеннеди, дается шанс исправить совершенное с его помощью зло. Но у меня есть блестящая возможность.

Ганниты ни за что не станут оказывать сопротивление нападению. Вооруженная борьба несовместима с их образом мыслей. Но если бы ему удалось предотвратить само возникновение конфликта…

Действовать, правда, придется очень осторожно. Он избрал себе могучего противника в лице Корпорации.

Энгел ждал у ворот шлюза, куда Кеннеди подъехал в 5.59. Точно в срок. Лингвист выглядел бледным и настороженным, и Кеннеди заподозрил было засаду. Может, тут Гюнтер с вооруженными подручными поджидает его. Он вытащил пистолет. Створки ворот раздвинулись, «джип» въехал внутрь. Выскочив из машины, Кеннеди держал оружие наготове.

— Можете спрятать свою мортиру, — шепотом сказал Энгел. — Все спокойно.

Кеннеди огляделся.

— Никто не знает о моей отлучке? Никто меня не искал?

— Все спали как младенцы, — сказал Энгел. — Кроме меня. Я всю ночь просидел у себя, уставившись в стену. Куда вас черт носил, Кеннеди? И зачем?

— Это вряд ли должно заинтересовать широкую публику, как принято говорить. Помогите мне освободиться от скафандра.

После того как Энгел помог ему выбраться из громоздкого скафандра, Кеннеди повернулся к лингвисту и пристально поглядел ему в глаза.

— Сегодня я побывал у ганнитов, — сказал он. — Три часа без перерыва слушал краткое изложение ганнитского мировоззрения и узнал немного их поэзию. Энгел, этот народ вовсе не так примитивен, как думает Гюнтер.

— Вы не ведаете, что говорите.

— Лжете. Вы разговаривали с ганнитами. И знаете, что их язык просто чудо в области общения. Вы имеете представление и об их философии, и о поэзии, и об общем взгляде на жизнь… И тем не менее отсиживаетесь, не противитесь ходу событий, грозящих навсегда уничтожить их своеобразие.

Энгел стиснул зубы и ничего не ответил.

— Ладно, — продолжал Кеннеди, — но я не собираюсь отсиживаться. Я хочу что-нибудь сделать, по крайней мере попытаться сделать по возвращении на Землю. А пока я тут, я собираюсь впитать в себя как можно больше ганнитского. Это благотворно для души, Энгел. Вы мне поможете.

— Я не хочу принимать участия в ваших безумных планах, Кеннеди.

— А я хочу, чтобы вы мне помогли. Хоть раз в жизни сделали что-нибудь стоящее. По меньшей мере, более полезное, чем составление списков непереходных глаголов, так или иначе.

Глава 13

Прошли два дня без света, две условные ночи, в то время как глубокая тьма большой ганимедской ночи обволакивала аванпост все 24 часа в «сутки». Кеннеди еще два раза успел повидаться с ганнитским вождем. Энгелу он сказал.

— Устройте как-нибудь так, чтобы Гюнтер отрядил вас сопровождать меня в ежедневных объездах окрестностей. А вместо обозрения здешних снежных барханов мы отправимся в селение.

Энгел не проявил энтузиазма. Он помрачнел, весь скривился, принялся толковать о какой-то опасности, но в конце концов, будучи человеком слабохарактерным (о чем и он сам и Кеннеди прекрасно знали), сдался. Кеннеди же, давно освоивший искусство манипулирования общественным сознанием, теперь с успехом овладевал приемами воздействия на отдельную личность.

До отлета с Ганимеда оставалось пять суток, из которых надо было выжать возможно больше — это он понимал.

На другой день Энгел подошел к нему сказать, что пора готовиться в путь. Они обогнули холмы и большое озеро к западу от станции, затем сделали поворот на 180ё и направились прямо к ганнитскому селению.

Пробыли там два часа. Старый вождь объяснил им Девятисторонний Путь к Справедливости, самую суть ганнитского этического кодекса. Кеннеди слушал и старался запомнить все возможно точнее — впитывал каждое слово, сознавая их правильность и применимость. Время от времени поглядывая на Энгела, он увидел, что лингвист тоже не был слеп по отношению к богатствам этих людей.

— Теперь вы видите, что это за народ? — задал ему вопрос Кеннеди на обратном пути.

— Конечно, вижу, — буркнул Энгел. — Я знал это с самого начала.

— И тем не менее вы останетесь безучастным, когда оккупационные силы начнут уничтожать их, руководствуясь ложными представлениями об их «дьявольской природе»?

— А что я могу тут поделать? — мрачно спросил Энгел. — Я служу в Корпорации лингвистом. Мне не положено обсуждать ее действия, а о своих мнениях приказано помалкивать.

«Конечно, как же иначе, — подумал Кеннеди, — и все мы так же. Но вот на сей раз я не могу просто получать жалованье и позволить этому свершиться своим чередом. Я должен выступить против замышленного злодеяния».

С интересом он попытался представить себе реакцию Гюнтера, когда тот узнает, что его гость-рекламщик вступал в крайне предосудительные контакты с аборигенами. Коротышку, конечно, хватит удар.

Довольно скоро Кеннеди с этим вопросом все стало ясно. Он вел записи своих бесед со старым вождем, набрасывая строки ганнитской поэзии и конспекты их философских рассуждений. Заметки же прятал у себя в комнате. Но на четвертый день, желая занести туда сведения о ганнитском понимании Первопричины всего сущего, он не нашел тетради на месте.

На мгновение он встревожился. Но затем, желая успокоить себя, подумал: «Наверное, Энгел взял. Конечно же. Взял на время». В дверь постучали, Кеннеди открыл. На пороге стоял Гюнтер. В руке у него была зажата стопка исписанных Кеннеди листков. Холодный взгляд Гюнтера не предвещал ничего хорошего.

— Не потрудитесь ли вы объяснить, что это такое? — потребовал он ответа.

Кеннеди постарался собраться.

— А, это. Это мои записи. То есть рабочие заметки. Чтобы убедительнее выписать фон ганимедской «станции».

Гюнтер не улыбнулся.

— Я читал. Это заметки о ганнитской культуре, философии и поэзии. Вы тайно посещали гаников.

— Ну и что с того, даже если это и так?

— Вы нарушили мой прямой приказ. Тут база с воинской дисциплиной. Мы не допускаем нарушения приказов.

— Отдайте мои записи, — сказал Кеннеди.

— Я их сохраню. Они будут посланы на Землю руководству Корпорации в качестве доказательства вашей вины. Вы арестованы.

— По какому обвинению?

— Шпионаж против Корпорации, — отрезал Гюнтер.

Двое из его команды заперли Кеннеди на гауптвахте, в маленькой подвальной комнатке без окон. Угрюмо оглядев ее металлические стены, он признался себе, что в глубине души давно этого ожидал. Слишком уж рискованны были его вылазки к ганнитам. Но неудержимо влекла возможность еще раз услышать от них то, что ему всю жизнь не хватало: их философия давала надежду в мире, казавшемся лишенном ее навсегда. Поэтому отчаянно хотелось провести в ганнитском селении все до единого последние дни тут, на Ганимеде.

Наступил «вечер». Его покормили и снова заперли. Гюнтер больше не желал рисковать. Так и продержат тут до самого отлета на Землю.

Кеннеди попытался заснуть. Последние несколько суток он спал всего по 2–3 часа, каждую ночь украдкой выбираясь к аборигенам. Теперь усталость давала себя знать: ноги отяжелели, глаза щипало. Все это время он поддерживал себя возбуждающими таблетками и подремывал урывками, а вот теперь не мог уснуть.

Часы показывали 3.30, когда он услышал, что кто-то отодвигает задвижку его двери. Кеннеди поднял голову. Вероятно, это Гюнтер явился за «признанием». Вошел Энгел.

— Меня поставили вас сторожить, — сказал лингвист. — Гюнтер ввел круглосуточное дежурство.

Кеннеди холодно посмотрел на него.

— А почему вы решили войти внутрь? Чтобы мне не было скучно?

— Мне хотелось сказать, что я совершенно непричастен к вашему аресту. Гюнтер просто очень подозрителен. Он приказал обыскать комнату во время вашей отлучки и обнаружил записи. Я сожалею.

«И я тоже, — подумал Кеннеди. — Потому что теперь придется лететь на Землю под стражей и без малейшего шанса донести до людей, что я тут видел». Вслух он сказал:

— Вы ездили к ганнитам объяснить, почему мы пропустили очередную беседу?

— Нет. Я боялся.

Тут у Кеннеди появилась идея.

— А что, если нам отсюда сейчас выбраться? Взять аэросани. Все спят. По крайней мере хоть удалось бы предупредить ганнитов о случившемся. А утром можно опять запереть меня тут.

— Слишком рискованно. Гюнтер и так меня подозревает, — сказал Энгел.

Но Кеннеди хорошо его изучил. Потребовалось еще всего несколько минут уговоров, чтобы сломить сопротивление Энгела. Они надели скафандры и направились в отсек гаража аванпоста, где стояли аэросани. Кеннеди горел нетерпением снова увидеться с ганнитами. Он понимал, что, принуждая Энгела освободить его, нарушал основной ганнитский принцип поведения, но момент для пассивного сопротивления выдался исключительно неподходящий. Время провести философию ганнитов в жизнь еще приспеет, когда само их существование перестанет быть под угрозой, когда исчезнет угроза самому их существованию.

— Переключите механизм шлюза на автоматический режим и быстро отсюда, — сказал Кеннеди Энгелу. — У нас впереди не целая ночь.

Лицо Энгела за щитком застыло и напряглось. Кеннеди подумал, что Энгел никогда полностью по своей воле не отдавался происходящему: частично его убеждала правота Кеннеди, частично он поддавался шантажу.

Ворота шлюза начали раздвигаться. Кеннеди подвинулся, освобождая на санях место для Энгела, и легко положил руку на тумблер включения двигателя. Вдруг весь шлюз залил яркий свет прожекторов. У ворот стоял Гюнтер, угрожающе мрачный в ослепительных лучах света. За ним виднелись еще трое — Джекил, Палмер, Латимер.

— Я так и знал, Энгел, что это вы, — медленно проговорил Гюнтер. — Я вычислил, что именно вы помогали ему. Поэтому-то и поставил вас на дежурство сегодня. Вижу теперь, что был прав. И куда вы, черт вас дери, надумали отправиться на аэросанях?

Энгел то ли застонал, то ли заговорил, Кеннеди злобно толкнул его локтем свободной руки.

— Держись крепче! — прошипел он. — Я сейчас включу двигатель!

— Нет, вы не посмеете!

— Хочется сесть вместе со мной на гауптвахту?

— О’кей, — окликнул их Гюнтер. — А теперь слезайте. На этот раз я уж позабочусь, чтобы никто из вас не улизнул до самого отлета корабля на Землю.

— Позаботьтесь-позаботьтесь, — сказал Кеннеди. Он спокойно перевел тумблер зажигания на полную скорость и широко открыл вентиль тяги.

Сани вздыбились, задрали нос — и ринулись вперед, выпустив желтый огненный хвост. Кеннеди еще услышал яростный вопль Гюнтера, когда они пронеслись через открытые ворота шлюза секунд за 15 прежде, чем реле должно было автоматически их закрыть.

Сзади раздались резкие хлопки выстрелов. Кеннеди не оглядывался. Он только молил бога, чтобы пули не задели топливные баки, приник к самому рулю и, направляя маленькие аэросани, пустил во тьму ганимедской ночи.

Курс ему был ясен. Отвернуть как можно дальше к западу, чтобы надежно, как он рассчитывал, сбить со следа возможных преследователей, а затем направиться к ганнитскому селению. Что дальше, он не знал.

Он допустил непростительную ошибку. И, вероятно, отнял единственный остававшийся у ганнитов шанс на спасение, да и себе подписал приговор, дав Гюнтеру возможность докопаться до его настоящих интересов. Кеннеди попытался было отнестись к произошедшему фаталистично, как сделали бы аборигены, но он не смог. С какой стороны ни посмотри, сложилась ситуация трагическая, которой, будь он поосторожнее, вполне можно было избежать.

Он принудил себя не думать о своей участи, когда через четыре дня транспортный корабль отправится в обратный путь на Землю. Без всякого сомнения, они с Энгелом будут пленниками на его борту. В одно страшное мгновение он оборвал все связи с Землей и теперь гнал от себя эти мысли.

— Я все думал, сколько времени понадобится Гюнтеру, чтобы разузнать о наших занятиях, — сказал, когда позади осталось более пяти миль, а признаков погони не обнаружилось. — Рано или поздно это должно было случиться. Но, Энгел, иначе повести себя мы просто не могли. Кому-то обязательно требовалось так поступить. И вышло, что появился тут я и тебя вовлек тоже.

Энгел не ответил. Кеннеди попробовал представить, в какие тот погрузился грустные раздумья. Сам-то он уже давно отбросил маску служащего агентства, и неминуемые последствия его восстания тут, на Ганимеде, Кеннеди ничуть не волновали.

Сани неслись в ночь. Посчитав, что они отъехали достаточно, Кеннеди изменил курс и направился в селение. Путешествовать по ледяным равнинам становилось для него привычным.

— Ничего бы не случилось, если бы ты не показал свой словарь, — сказал он, обращаясь к Энгелу. — Но он попал мне в руки, я выучил пару ганнитских слов, и вот теперь из-за такой малости у тебя все кончено с Корпорацией, а у меня — с моей фирмой. Но знаешь что, Энгел? Я ни о чем не жалею. Даже если они нас схватят, доставят на Землю и публично выпотрошат. По крайней мере мы не стерпели и сделали то, что считали правильным. — Он на минуту задумался. — Ты ведь действительно тоже считал, что мы поступаем правильно? Не просто помогал мне из принуждения? Надеюсь, тобою руководила совесть. Довольно гнусно было бы за какую-то неделю навсегда зачеркнуть свою карьеру из-за типа, который силой заставил все бросить ради его принципов.

Энгел по-прежнему не отвечал. Его молчание начало раздражать Кеннеди.

— В чем дело? — потребовал он ответа. — Язык от страха отнялся? Неужели ты потерял дар речи и перепугался до посинения оттого, что Гюнтер нас застукал?

Опять никакого ответа. Противный панический холодок зашевелился в животе, и Кеннеди повернул назад голову, чтобы проверить… Его догадка подтвердилась.

Один из последних выстрелов Гюнтера им вдогонку проделал аккуратную дырочку в шлеме Энгела. Пуля вошла под острым углом, пробив пластик как раз перед носом лингвиста, слегка оцарапала ему щеку и вышла под мочкой левого уха. Но этого оказалось достаточно.

Должно быть, весь воздух, вскипев, мгновенно улетучился из-под шлема. У рта и ушей застыли струйки крови из сосудов, лопнувших от перепада давления, резко понизившегося с 14,7 фунта на квадратный дюйм до уровня внешней среды. Лицо Энгела вспухло, покрылось пятнами, глаза выкатились, тонкие губы оттянулись в подобие вымученной страшной улыбки.

Он умер в спешке. Так быстро, что не успел даже вскрикнуть, выплеснуть в шлемофон свой предсмертный вопль. Уже полчаса Кеннеди мчал по ганимедской пустыне мертвое тело, говорил с ним, попрекал его, а в конце концов вышел из себя из-за упорного молчания мертвеца.

Кеннеди крепко сжал губы. Энгел так гордился своим словарем, так хотел похвалиться перед гостем с Земли. А через две недели этот словарь должен был принести лингвисту смерть, вернее, ту пулю, что выпустила из-под его шлема в ганимедскую тьму весь воздух прозрачным облачком.

Но это хоть была быстрая смерть, избавившая парня от долгого томления в какой-нибудь тюрьме, где бы он вечно проклинал день, когда Кеннеди ступил на поверхность Ганимеда.

Он остановил аэросани у широко раскинувшегося озера с бликами на «воде» от трех танцующих лун. Казалось, они, да еще Юпитер, только и глядели, как Кеннеди осторожно поднял странно легкое тело Энгела с сиденья и отнес к кромке плещущейся о скалистый берег темной жидкости.

Шагнув в озеро, он положил Энгела лицом вниз на поверхность воды. Тело поплыло. Кеннеди дотянулся до сапога скафандра и изо всей силы оттолкнул так, чтобы Энгел медленно, но безостановочно удалялся от берега.

К ужасу Кеннеди, тело оставалось на плаву еще несколько минут, повинуясь подводным течениям, совершало неспешные круги. Лицом вниз, с раскинутыми руками и ногами, Энгел походил на восковую фигуру, соломенную куклу, пущенную на воду. Но в конце концов метан с бульканьем проник в шлем через пробитое пулей отверстие. Скафандр потерял плавучесть, отяжелел от попавшей внутрь жидкости, и Энгел медленно и величаво скрылся под поверхностью озера.

Кеннеди немного постоял, поминая умершего. Он ничего не знал об Энгеле; выражаясь языком ганнитской поэзии, для Кеннеди он остался лишь человеческой тенью. Ничего о прошлом лингвиста — в памяти только его лицо, имя и способность собирать слова, понимать их смысл. Кеннеди не знал даже, сколько Энгелу было лет, где он родился и учился, был ли женат, где жил на Земле и какие лелеял надежды, чего хотел в жизни. А теперь это все уже перестало иметь значение. Энгела не было в настоящем, не будет в будущем, и прошлое его потеряло смысл.

Кеннеди снова сел в аэросани и продолжил путь. Часы показывали 4.12, до селения он доберется к 4.45, как раз, по его расчетам, когда ганниты начнут пробуждаться после последнего периода сна. Ехал он молча, без мыслей, не строя никаких планов.

Не доехав около мили до селения, он заметил стоящий поодаль, в 50-100 ярдах от первых домов, грузовик аванпоста. Кеннеди наблюдал дальнейшие события с островерхого скального хребта, окаймляющего селение с юга.

Жителей выстроили в ряд перед домами, среди застывших фигурок двигались одетые в темные скафандры четверо людей. Шел допрос. Вероятно, хотели выяснить, где скрываются беглецы Кеннеди с Энгелом.

Затем Кеннеди увидел, как от удара человека в скафандре упал один из жителей поселка. Ганнит поднялся и спокойно встал на прежнее место. Землянин опять грубо сбил его с ног.

Кеннеди сжал челюсти. Гюнтер ни перед чем не хотел останавливаться в своем сыщицком рвении. Вполне вероятно, что он вообще сровняет селение с землей, если ничего тут не добьется.

Нажав подбородком кнопку вызова встроенного в скафандр передатчика, Кеннеди сказал:

— Гюнтер?

— Кто говорит?

— Кеннеди. Не стреляйте.

— Где вы, Кеннеди?

— Над вами, на холме. Не стреляйте. Я не собираюсь сопротивляться.

Выбора не оставалось. Скрываться в этом мире замерзшего метана долго было невозможно, да и аборигены при самом хорошем к нему отношении не могли ни укрыть его, ни накормить. И попытайся он остаться в бегах, то принес бы ганнитам только страдания.

— Что вы делаете там наверху? — спросил Гюнтер.

— Спускаюсь. Иду сдаваться. Не хочу больше никому доставлять мучений. Поняли? Я сдаюсь. Сейчас с поднятыми руками сойду вниз. Не причиняйте больше вреда жителям селения. Они не виноваты.

Поднявшись с сиденья аэросаней, он медленно стал спускаться, темная фигурка на фоне снежной белизны. Но не успел пройти и половины пути, как Гюнтер отрывисто сказал:

— Подождите секунду! Вы один. Где же Энгел? Если это какая-то ловушка, то…

— Энгел мертв. Вы убили его, там, у шлюза, во время нашего побега, я похоронил его в озере за холмами. И спускаюсь теперь один. Не стреляйте, Гюнтер.

Глава 14

Корабль Корпорации не предназначался служить тюремным судном, поэтому на его борту не было никакой возможности изолировать заключенного. Но Кеннеди сам не стремился особенно общаться с командой: оставался большей частью у себя в гамаке весь долгий, напряженный рейс к Земле, — погруженный в себя, отчужденный, еще не до конца в душе осознавший, что совершил. Чаще всего он читал и старался больше спать, или размышлять о ганнитской культуре, лишь краешек которой ему удалось узнать.

Ел он в одиночку и обращался к членам команды только в случае необходимости. Они с ним не разговаривали совершенно.

Последние несколько суток перед отлетом оставили по себе тягостные воспоминания. Гюнтер приказал содержать Кеннеди в голом подвале, служившем складом, где у двери постоянно дежурил часовой. Еду приносили. Гюнтер допросил его.

— Вы обвиняетесь по двум пунктам. Передаче оружия аборигенам и убийстве Энгела. Признаете свою вину?

— Отказываюсь отвечать.

— К черту! Сознавайтесь!

— Не в чем мне признаваться, все это грязный навет. И не пугайте меня расстрелом, Гюнтер. В агентстве знают, что я здесь.

— Мог быть и несчастный случай при чистке оружия. Но я не стану этого делать. Пусть Корпорация занимается вами. Я за вас не отвечаю. Отправитесь на Землю с грузовым кораблем.

— Как вам будет угодно, — сказал Кеннеди.

— Но я требую признания. Объясните, зачем вы дали оружие ганикам!

— Я не делал этого. Ганниты не смогли бы даже воспользоваться им. А Энгела вы сами убили, когда мы пытались уйти от погони.

— Кто в это поверит? Давайте, Кеннеди, сознавайтесь.

Пожав плечами, Кеннеди отказался отвечать. Через некоторое время Гюнтер отступился.

Тот должен был признать, что отнеслись к нему довольно заботливо. Другого могли бы и убить на месте, просто из предосторожности, но Гюнтер не пошел на такую глупость. Как-никак Кеннеди являлся человеком рекламного агентства. Такие дела Гюнтеру были явно не по зубам. Это он хорошо понимал. Поэтому и переложил все на плечи Корпорации — уж пусть там решат, как с ним поступить.

Сайзер, вопреки ожиданиям, опять снабдил его таблеткой граванола, хотя логичнее было бы не облегчать предателю страданий. Однако болеутоляющую таблетку ему, пусть и не очень приветливо, но дали.

Он никогда не отличался вдумчивостью. Умный, сообразительный, изобретательный, — это да. Но размышлять о своем месте в мире, раздумывать об истинной природе моря событий, по которому плыл, было не в его натуре. Мардж не раз вполне определенно давала ему понять. Но теперь-то, когда грузовой корабль Корпорации оставил далеко позади ледяной шар Ганимеда и лег на курс к Земле, выдалась масса времени на раздумья.

В Северо-Западном университете его обучали множеству всяких вещей, а он, со своей стороны, проявил наивысшую отзывчивость требованиям преподавателей, что выразилось в коллекции самых высоких баллов за все четыре года обучения. Но никто ни разу не стремился объяснить ему, чем ни в коем случае нельзя поступаться. А сам он не давал никогда себе труда, чтобы уяснить эту премудрость.

Не он сделал мир таким, каков он есть. Но ведь именно в его теперешнем состоянии этот мир оделил его тридцатью тысячами долларов в год, да притом в самом лучшем из существующих агентств по формированию общественного мнения. Так к чему зря себя терзать — все к лучшему, думал он.

Настал день прибытия на Землю. Известие о предстоящем снижении быстро пронеслось по кораблю, и к Кеннеди подошел предложить таблетку граванола хмурый Сайзер, растерявший былую приветливость. Взяв таблетку и воду в сосуде, Кеннеди кивком поблагодарил. Астронавт ушел.

Кеннеди внимательно огляделся, проверив, не наблюдает ли кто за ним. У него вдруг возник дикий план. Зажав в кулаке таблетку, он опорожнил сосудик и откинулся в гамаке, изображая полную расслабленность. Граванол же незаметно положил в карман. Началось торможение.

Когда вошли в плотные слои атмосферы, только он один бодрствал на корабле, находясь в полном сознании. Грохотали двигатели, стабилизируя ракету и гася скорость. Кеннеди чувствовал, будто две гигантские руки сдавливают его, вминая шею в плечи, плющат лицо, перекашивают рот. Он явственно слышал ток крови по всему телу. Хватал широко раскрытым ртом воздух как пойманная рыба. Казалось, грудь давил гигантский кулак, выжимая воздух из легких и не давая вдохнуть. Он сделал один вдох. Другой.

Гамак раскачивался. По телу прокатывались волны боли. Кеннеди начал терять сознание. Но изо всей силы уцепился за его ускользающие обрывки. И удержал, не поддался.

В последние мгновения перед посадкой корабль дрожал и трепетал. Кеннеди не смотрел в иллюминатор, но знал, что там уже можно было различить Землю, которая безумно дергалась из стороны в сторону под кормой ракеты. И словно воочию представляя себе ее стройное тело, опускающееся на языке пламени.

Приземлились. Кеннеди вытер струйку крови с верхней губы. И только по оглушающей тишине понял, что рев двигателей, наконец, смолк.

Да, корабль совершил посадку. А он не потерял при этом сознания.

Перекатившись на бок, Кеннеди посмотрел в иллюминатор и одновременно принялся отстегиваться. Там стояли люди. Встречающие? Он поискал глазами Мардж, Вацински или Спеллинга, но не нашел ни одного знакомого лица. И, моргнув, понял, что встречать никто не пришел. Там были только техники космодрома. Прилет корабля сохраняли в тайне.

«Что за кошмарный сон», — подумал он, уже понимая, что на сон это было непохоже. Он пробыл три недели в ином мире, осознал, что все его идеалы были ложными и что дело, которому он посвятил себя, толкало на истребление культуры, способной дать землянам невыразимо много. Корпорация относилась к ганнитам без ненависти. Они просто мешали получать доходы и поэтому должны были исчезнуть.

Внутренний голос тихо подсказал: «Если сейчас бежать, то никто не успеет поймать. Еще не поздно. Ты не совершил никакого преступления, побеседовав с ганнитами. И, черт побери, не Корпорация пока делает законы. Пока еще нет».

В корпусе корабля открывался большой проем, из которого начинал автоматически выдвигаться трап, чтобы команда могла спуститься на землю, в 20 футах ниже.

Очень осторожно Кеннеди распустил удерживавшие его в люльке-гамаке ремни. Свесил вниз сначала одну ногу, потом другую и вдруг полетел прямо на стену каюты, которая, казалось, стремительно понеслась навстречу.

Выбросив перед собой руки и отчаянно стукнувшись ими о стену, Кеннеди с трудом удержался, чтобы не упасть. Подождал немного, пока в висках не перестало стучать и не появилась твердость в ногах. Оглядевшись вокруг, он заметил, что остальные члены команды еще лежат пластом в гамаках, не придя полностью в себя после граванола. Пройдет еще по крайней мере несколько минут, прежде чем они очнутся. Никому из них и в голову бы не пришло, что их пленник отважился при торможении не погружаться в сон.

Кеннеди улыбнулся. Совершенно спокойно он прошел к трапу и спустился на поле космодрома. В корабле кто-то зевнул: там начинали просыпаться.

Тепло светило яркое солнце. Он сбился в счете дней и не знал, какое сейчас точно число, но где-то ближе к концу июля. Над плоскостью космодрома висело летнее марево.

Несколько техников направились к кораблю, не обратив на Кеннеди никакого внимания. Подсознательно он желал увидеть встречающих видеооператоров, созвездия вспышек фоторепортеров, но никак не пустое поле. Корпорации же, по-видимому, выгоднее было утаить их прибытие, по крайней мере не афишировать его.

Кеннеди пересек посадочное поле и вышел с его территории. Увидев проезжающее по дороге такси, он остановил машину. После холода Ганимеда жара оглушала, да и испытания во время посадки еще давали себя знать.

Открыв дверцу такси, Кеннеди скользнул на место пассажира. Затем оглянулся на оставшееся позади поле космодрома. Теперь уже все на корабле должны были проснуться и знали о его бегстве.

— Вперед, водитель. Отвезите меня в город.

Такси покатило к городу. Кеннеди пытался прикинуть, сядут ли ему на хвост. В суматохе приземления так просто оказалось ускользнуть. Одним из усвоенных на Ганимеде принципов стало понимание, что превозмогание физической боли приносит осознание истины и, следовательно, свободу. И вот

— он перетерпел боль и теперь свободен. Неиспользованная таблетка граванола осталась лежать в кармане.

Ускользнул от всех. Как бывает во сне, подумал Кеннеди, когда кто-то тянется к тебе, чтобы схватить, а ты проходишь через них, как раскаленный нож сквозь масло.

Конечно, за ним устроят охоту. Побег не может даться так легко: Корпорация ничего не пожалеет, чтобы захватить его и запрятать куда подальше. Если бы только несколько дней удалось пробыть на свободе и сделать то, что он должен был сделать, — он был бы доволен. В противном случае сдаваться оказалось бы бессмысленно — с тем же успехом он мог бы доживать свои дни беглецом на Ганимеде.

«Куда мне можно пойти?» — спросил он себя. Домой?

Конечно, очевиднее всего. Очевидно настолько, что, пожалуй, преследователи и не заподозрят его там искать. Да. Домой будет лучше всего. Он назвал адрес, погрузился в полузабытье до конца поездки.

Когда такси въехало в квартал Коннектикут, где они с Мардж прожили столько лет, дом показался ему странно притихшим.

Может, Гюнтер послал радиограмму загодя? Может, ему намеренно дали улизнуть на космодроме, зная, что всегда смогут взять его дома.

Он заплатил водителю слишком много и, не дожидаясь сдачи, зашагал вверх по въезду в свой дом.

Нащупал ключ в заднем кармане брюк, вставил его в щель и держал большой палец прижатым к верхней пластинке с выемкой, пока входная дверь не отошла в сторону. Он ступил на порог. — Мардж?

Никакого ответа. Он ожидал треска выстрелов или появления жандарма Корпорации, но все было тихо. Слышалось только жужжание электронного пылепоглотителя. Кеннеди прошел в гостиную, надеясь увидеть там хоть свернувшегося в большом кресле калачиком кота, но кота тоже не оказалось.

Все было прибрано и стояло на своих местах. Оконные стекла затемнены.

Оконные стекла затемнены! Кеннеди ощутил тревожный толчок. Они затемняли окна только, если покидали дом надолго — уезжая в отпуск или куда-нибудь далеко за покупками. Мардж бы никогда не стала держать окна затемненными посреди дня, если только…

Подозрение нарастало. Он увидел белевший на кофейном столике в гостиной листок бумаги. Взял его в руки.

Это была записка, почерк Мардж, но несколько более неровный, чем обычно. В ней говорилось только: «Тед, на магнитофоне стоит лента. Пожалуйста, включи и послушай. Мардж».

«Тед, это я, Мардж, говорит с тобой, может быть, в последний раз. Я было хотела написать письмо, но посчитала, что магнитофонная запись позволит все сказать яснее…» Руки, пока он включал звук и запускал ленту, слегка дрожали. Подождал до начала записи.

«Тед, я ухожу. Это не поспешный шаг. Я давно обдумывала его, а когда началась вся история с Ганимедом, пришло окончательное решение. Нам просто не следовало жить вместе. Нет, не пойми меня превратно, порой все было прекрасно. Но в нашем взгляде на вещи существуют такие глубокие расхождения, что разрыв был неизбежен и на него следует пойти сейчас, пока еще не поздно.

Ты работал по этому ганимедскому контракту легко, беззаботно и даже не замечал, что я всем сердцем против него. Вот в чем дело. Тут не расхождения в политических взглядах или в чем-либо подобном. Скажем так: твоя работа по ганимедскому проекту была симптомом, а не причиной неблагоп