Book: Избранные произведения. I



Избранные произведения. I
Избранные произведения. I

Роберт МАККАММОН

Избранные произведения

I том

Избранные произведения. I

МАЙКЛ ГАЛЛАТИН

(цикл)

В его теле живёт волк, в которого он может превращаться по собственному желанию, сохранив при этом человеческий разум…

Книга I. Час волка

Эта книга — плод авторского воображения. Имена, характеры, места и события тоже или плод авторского воображения, или вымышлены. Любое сходство с событиями и живыми или умершими людьми случайное.

В зверской сущности войны всегда есть тонкая грань между человеком и зверем

Виктор. Человек леса, он научил Майкла Галлатина тонко понимать и ощущать Шекспира и… сделал его четвероногим охотником. Он оставил своему ученику завет: «Живи свободным!» — и один неразрешимый вопрос: что есть оборотень в глазах Бога?

Чесна фон Дорне. Известна союзникам под кличкой Эхо. «Золотая девушка» Германии, звезда пропагандистских фильмов; пила шампанское с нацистскими бонзами. Галлатин, играя роль ее жениха, увидел в ней женщину редких и благородных страстей; вместе с ней он разгадал тайну «Железного кулака»; этот ход вывел их на смертельно опасную дорогу.

Гарри Сэндлер. Американец, охотник на крупного зверя, откровенный садист. Прирученный им сокол своей кровожадностью приводил в ужас даже его друзей-нацистов. У Галлатина с ним были давние счеты, и свести их он решил в облике человека, а не зверя!

Полковник Джерек Блок. Создатель и вдохновитель идеи «Железного кулака», начальник концлагеря Фалькенхаузен и бывший завсегдатай клуба «Бримстон». Имел звероподобного телохранителя по кличке Сапог. Блок играл роль любящего дядюшки Чесны, и ему не нравился ее новый кавалер.

Мышонок. Дезертир из немецкой армии; Галлатин познакомился с ним в Париже, где тот промышлял воровством. Мышонок рвался домой в Германию. Маленький робкий человечек согласился помочь союзникам — так он встал на путь мужества.

Посвящается Джону Сандерсу

Пролог

Война продолжалась.

К февралю 1941 года ее огненный вихрь перекинулся из Европы на берега Северо-Западной Африки.

Командующий войсками рейха Эрвин Роммель прибыл в Триполи, где сражались войска союзной Италии, и британские войска, отступая, покатились к Нилу.

Двигаясь по береговой дороге, от Бенгази через Эль-Ангели, Ажедаби и Мишли, танки и пехота Африканского корпуса теснили противника, изнуренного невыносимым зноем и песчаными бурями, по оврагам, давно не знавшим дождя, вдоль отвесных скал, высившихся по краям пустынных равнин. Людской поток, противотанковые орудия, грузовики и танки — все двигалось к востоку. Крепость Тобрук была отбита у британцев 20 июня 1942 года. Армия, выполняя приказ фюрера, шла к заветной цели — Суэцкому каналу. Контролируя эту жизненно важную водную артерию, нацистская Германия смогла бы перекрыть поставки союзников и продолжить свой восточный марш к «уязвимому южному подбрюшью России».[1]

В последние дни июня 1942 года Восьмая армия британцев, солдаты которой были измотаны до предела, продвигалась к железнодорожной станции Эль-Аламейн. Ее инженерные части, выполняя приказ, оставляли за собой лабиринты минных полей, надеясь задержать наступление фашистов. Говорили, что у Роммеля мало топлива и боеприпасов, но солдаты, зарывшиеся в белую твердь земли своих окопов, слышали, как дрожит она под гусеницами немецких танков, и лучи палящего солнца освещали не только стервятников в поднебесье, но и тучи пыли, поднятые гусеницами.

Роммель уже почти дошел до Эль-Аламейна, и не просто было перекрыть ему победную дорогу, ведущую к Каиру.

Зашло солнце, кроваво-красное в мутном небе. Тень прошедшего дня легла на пустыню. Солдаты Восьмой армии томились в ожидании, а их офицеры под тентами все изучали оперативные карты; саперы с упорством муравьев сооружали минные поля на дороге у немцев. В небе вспыхнули яркие звезды, и в их свете сержанты проверяли боеприпасы, покрикивая на солдат, — нехитрый прием, отвлекающий их от мыслей о надвигающейся бойне.

В нескольких милях к западу, у самого края минных полей, где в темноте на исцарапанных песком мотоциклах «БМВ» и бронетранспортерах сновали разведчики, на полосе, обрамленной голубыми огнями, с ревом приземлился небольшой желтый самолет с черной свастикой на крыльях.

К нему тут же подкатила открытая штабная машина. Из кабины показался подполковник в присыпанной пылью коричневой форме Африканского корпуса и защитных очках. К его правому запястью цепочкой был прикреплен планшет. Подполковник направился к машине, дав приказ летчику оставаться в самолете. Не успела машина скрыться за холмом, как пилот, жадно отхлебнув из фляги, устроился поудобнее, надеясь вздремнуть.

Штабная машина, из-под колес которой летели тучи песка и щебня, перевалила за холм. Здесь раскинулись палатки и находился транспорт передового батальона разведки: из палаток пробивался тусклый свет фонарей, неярко вспыхивали время от времени фары мотоциклов и бронетранспортеров, отъезжавших на задание. Штабная машина остановилась перед самой большой палаткой. Под сапогами подполковника, направившегося к ней, звякнули пустые жестянки из-под консервов, заставив метнуться в сторону стайку тощих собак, рывшихся в отбросах. Одна, с торчащими ребрами и голодным блеском в глазах, направилась к нему, но удар сапога отшвырнул в сторону блохастую тварь. Бока несчастной носили следы ударов многих сапог; смерть от истощения была ее близким уделом.

Офицер остановился перед входом в палатку.

Какое-то чувство подсказало ему, что где-то рядом, на границе темноты, за копошащейся в отбросах стайкой псов, находится еще что-то.

Он видел глаза этого существа, они светились зеленым огнем, отражая лучи света, пробивающиеся из двери палатки, и глядели не мигая, без страха и мольбы. «Еще один шелудивый пес местной породы», — сперва подумал офицер, вспомнив рассказы солдат, что здешние псины готовы тащиться за ними куда угодно и даже вылизывать мочу из тарелок. Но как эта тварь смотрела на него! Коварно и холодно. Захотелось достать пистолет и с ходу отправить ее в мусульманский рай. От взгляда зверя по телу побежали мурашки.

— Подполковник Фойгт, мы ждали вас. Пожалуйста, входите. — Голос из палатки остановил дрогнувшую руку.

Майор Штуммер, человек с рыжим ежиком волос на голове, в круглых очках, поспешно отдал честь входящему. Фойгт, стоя в дверях, ответил кивком головы. В палатке находились еще три офицера. Сгрудившись вокруг стола, они изучали оперативные карты. Свет фонаря освещал их чем-то похожие арийские лица, обожженные южным солнцем. Офицеры выжидательно смотрели на Фойгта. Но подполковник все еще не мог оторвать взгляда от светящихся зеленым огнем глаз странного пса.

Наконец зеленые глаза потухли.

— Что-то случилось? — удивленно спросил Штуммер.

— Да нет, — как-то слишком поспешно ответил Фойгт.

Глупо так нервничать из-за какой-то собаки, убеждал он себя. Действительно, странная нервозность для человека, который накануне дал приказ артиллеристам расстрелять четыре британских танка и хладнокровно наблюдал за ходом его выполнения. А вот теперь его почему-то заботит, куда подевалась эта собака и почему она не возится в помойке, как ее сородичи. Нелепость какая-то!

— Ничего особенного, не считая того, что у меня язва желудка, солнце сожгло мне шею, и, прежде чем сойти с ума, мне очень хотелось бы увидеть снег, — отвечал Фойгт, входя в палатку. Полог за ним опустился.

Подполковник Фойгт, майор Клинхурст и два других батальонных офицера углубились в изучение оперативных карт, на которых была изображена пересеченная оврагами пустыня между пунктом 169 и британскими укреплениями. Красными кружками были помечены минные поля; голубые квадраты обозначали укрепленные пункты, окруженные колючей проволокой. Их надо было сокрушить в предстоящей атаке. Черные линии и квадраты указывали на сосредоточение немецких войск и танковых соединений. На каждой из карт стоял штамп батальона разведки.

Фойгт снял фуражку, отер пот с лица видавшим виды носовым платком, продолжая вглядываться в карты. Это был крупный, широкоплечий человек с лицом, опаленным солнцем, светлыми с проседью на висках волосами и выгоревшими добела бровями, которые нависали над светло-голубыми жесткими глазами.

— Надеюсь, что это новейшие данные? — спросил он.

— Так точно. Последний патруль вернулся двадцать минут назад.

Фойгт пробормотал что-то невнятное, хотя понимал, что Штуммер ждет похвалы за четкую работу разведки.

— У меня мало времени. Фельдмаршал Роммель ждет. Что бы вы могли предложить?

Штуммер был разочарован — работа его батальона не получила должного признания. В последние двое суток шел нелегкий поиск возможных мест прорыва британских укреплений.

— Вот. — Он взял карандаш и отметил место на одной из карт. — Мы считаем, что лучшее место прорыва здесь, южнее гряды Рювейсат, — минные поля на этом участке не так густы — и вот тут, в прогале между двумя дотами. — Он отметил два голубых квадрата. — Массированный удар позволит легко пробить брешь.

— Майор, — устало сказал Фойгт, — в этой проклятой пустыне нет ничего легкого. Если мы не достанем необходимые нам топливо и боеприпасы, не пройдет и недели, как нам придется спешиться и отбиваться камнями. Сложите карты.

Один из младших офицеров поспешно выполнил его распоряжение. Фойгт открыл планшет, положил в него карты, отер пот с лица и надел фуражку. Теперь можно лететь в штаб к Роммелю; а потом — споры, брифинги, передвижение войск, танков и армейских обозов. Роммель решил атаковать. Без этих карт решение фельдмаршала было не ценнее самой мизерной ставки в карточной игре.

Планшет делал ставку весомой.

— Я уверен, что фельдмаршал поблагодарит вас за прекрасную работу, майор, — сказал наконец Фойгт.

Штуммер возликовал.

— Мы все выпьем за успех танковой армии на берегах Нила. Хайль Гитлер!

Фойгт вскинул руку. То же проделали и все остальные, за исключением Клинхурста, который не скрывал своей неприязни к партии. Совещание закончилось. Фойгт вышел из палатки и направился в сопровождении майора Штуммера к ожидавшей его машине.

Фойгт был уже в нескольких шагах от машины, шофер изготовился распахнуть перед ним дверцу, но, повернув голову на легкий шум, он замер на месте.

Рядом, чуть справа, стояла черная собака с зелеными глазами. Очевидно, она ждала их за палаткой и появилась так внезапно, что ни водитель, ни Штуммер не успели среагировать. Черный зверь был совсем не похож на своих голодных собратьев: величиной с бульмастифа, почти восемьдесят сантиметров в холке; мышцы, твердые, как рояльные струны, бугрились на его спине и бедрах, уши плотно прилегали к голове, а глаза буквально излучали ярко-зеленый свет. Животное свирепо смотрело на Фойгта, и тот понял — это убийца.

Да, это не собака.

Это был волк.

— Майн Готт! — воскликнул Фойгт.

У него было такое ощущение, словно его полоснуло огнем по больному желудку. Мускулистое чудовище накинулось на него — в открытой пасти сверкали белые клыки, горячее дыхание обдало жаром запястье с наручником. Поняв с ужасом, что его ожидает, Фойгт потянулся левой рукой к кобуре.

Челюсти сомкнулись на запястье; кости руки были перекушены в один миг.

Осколки костей прорвали плоть, струя крови хлестнула на борт штабной машины. Фойгт закричал; он пытался вырваться, но волк вонзил когти в землю и не двинулся с места. Водитель машины был в шоке; Штуммер звал на помощь солдат, только что вернувшихся с караульной службы. Бронзовое лицо Фойгта стало желтым. Челюсти волка работали не уставая. В зеленых глазах был вызов.

— Помогите, помогите! — орал Фойгт.

Наконец ему удалось вытащить пистолет из кобуры. В этот же момент водитель нацелил свой «вальтер» в голову зверя; Фойгт целился в его окровавленную морду. Но, как бы предугадав момент обоих выстрелов, волк внезапно швырнул свое тело в сторону, удерживая руку Фойгта мертвой хваткой, и Фойгт оказался на линии выстрела «вальтера». Пуля пробила спину Фойгта навылет, вырвав кровавый клок. Фойгт рухнул наземь, кисть осталась в волчьей пасти. Наручник с цепочкой свалился на землю. Быстрым движением головы волк отбросил окровавленную кисть в сторону. Голодные собаки жадно набросились на свежий кусок мяса.

Водитель выстрелил снова; его лицо стало маской ужаса, рука с пистолетом тряслась. Комок земли, вывороченный пулей, ударил в бок отскочившего волка. Из другой палатки бежали три солдата с автоматами.

— Убейте его! — кричал Штуммер.

Из головной палатки выбежал Клинхурст с пистолетом в руке. Но черный зверь перемахнул через тело Фойгта, его клыки сомкнулись на наручнике. Третий выстрел водителя пробил планшет. Клинхурст тоже прицелился, но, прежде чем он нажал на спусковой крючок, волк метнулся в сторону и умчался во мрак.

Водитель расстрелял всю обойму, но — напрасно. Из палаток бежали солдаты, в лагере поднялась тревога. Штуммер подбежал к телу Фойгта, перевернул его и содрогнулся при виде кровавой лужи. Все произошло так быстро, что это просто не укладывалось в голове. И тут только до него дошло главное — волк утащил планшет с оперативными картами.

Он унесся на восток, к британским оборонительным линиям, вместе с картами диспозиции войск Роммеля.

— По машинам! — заорал Штуммер, вскакивая на ноги, словно внутри его была пружина. — Скорее, ради бога! Скорее! Мы должны остановить эту гадину!

Он пронесся мимо штабной машины к желтому броневику с крупнокалиберным пулеметом. Водитель бежал вслед за ним; солдаты прыгали на мотоциклы, их фары светились желтым светом.

— Вперед! — отчаянно закричал Штуммер, усевшись в машину. Он уже чувствовал, как на его шее стягивается петля палача.

Броневик устремился за волком, вздыбливая колесами фонтаны пыли; четыре мотоцикла, обогнав его, проскочили вперед.

Волк бежал, опередив преследователей на четверть мили. Его тело было создано для быстрого бега на большие расстояния. Глаза волка сузились, его челюсти крепко сжимали наручник. Планшет стучал, по земле; дыхание волка было мощным и ровным. Беглец слегка отклонился вправо, взлетел на каменистый пригорок и скатился вниз. Из-под его лап летел песок, скорпионы и ящерицы разбегались во все стороны.

Волк насторожился. Слева нарастал рев. Прыжки волка удлинились, лапы его мерно стучали по плотному песку. Рев все приближался. Луч света скользнув мимо, вернулся обратно, поймал бегущий силуэт. Солдат в коляске мотоцикла закричал:

— Вот он! — и открыл огонь.

Волк резко встал, его силуэт темнел в светящемся облаке пыли; пули защелкали впереди него. Изменив курс, волк снова помчался на восток, не выпуская из пасти наручник.

Строчил пулемет. Трассирующие пули прочерчивали оранжевые строчки, отскакивая от камней, как брошенные окурки. Но волк несся зигзагами, шарахаясь из стороны в сторону, прижимая тело к земле; сквозь пули он домчался до вершины холма и скрылся из виду.

— Он там! — кричал автоматчик. — За холмом!

Водитель повернул свой тяжелый мотоцикл; в лучах фар кружило белое облако пыли, машина неслась с характерным для немецких моторов горловым рокотом. Перевалив вершину холма, они ринулись вниз, в овраг — чаша глубиной в два с половиной метра глядела на них, словно ухмыляясь.

Мотоцикл свалился вниз, дважды перевернувшись. Пулемет строчил сам по себе; пули, отскакивая от стенок оврага, изрешетили тела стрелка и водителя. Мотоцикл был смят, топливный бак взорвался.

А волк, перемахнув овраг одним мощным прыжком, увертываясь от осколков раскаленного металла, мчался дальше.

Зарокотало справа — еще один охотник, мигая фарами, мчался на него.

Пули вонзились в землю у самых лап волка, они свистели совсем рядом, повторяя все его рывки и повороты. Мотоцикл приближался, и пули ложились все ближе к цели. Одна трассирующая пуля пролетела так близко, что на волка повеяло горьким запахом человеческого пота.

Волк, сделав крутой вираж, подпрыгнул вверх — пули просвистели у него под лапами, а зверь скатился в овраг, прорезавший пустыню по направлению на юго-восток.

Мотоцикл теперь медленно катился вдоль кромки оврага; водитель подсвечивал его дно фонариком.

— Я его тюкнул, — клялся он. — Уверен, что пули попали в цель…

И тут волосы у водителя поднялись на затылке дыбом. Следя за лучом фонаря, он не заметил, как громадный черный волк, бежавший за мотоциклом, перемахнул через коляску и навалился на него. Два ребра смялись, как гнилые штакетины, он вылетел из седла, а волк, поднявшись на задние лапы, перемахнул через ветровое стекло, как это сделал бы человек. На лету он презрительно хлестнул стрелка хвостом по лицу. Мотоцикл, проскочив по инерции еще метров пять, перевалился через край оврага и рухнул на дно. А черный зверь продолжал свой бег, взяв прежний курс.



Сеть холмов и оврагов заканчивалась; каменистая пустыня под светом звезд казалась плоской, как стол. Волк бежал и бежал; его сердце стучало ровно, ноздри пили сладкий воздух свободы, как аромат жизни. Он резко повернул голову влево, перехватил планшет за ручку, чтобы тот не стучал по земле. Волк с трудом преодолел желание выплюнуть ручку, у которой был отвратительный привкус человеческой ладони. И тут сзади снова прозвучало горловое рычание более низкого тона, чем у предыдущих охотников. Волк оглянулся и увидел пару желтых лун, несущихся по пустыне по его следам. Огненный смерч с красными всплесками поверх желтых фар несся за ним — пули вздыбили песок почти рядом с волком. Он рванулся в сторону, закрутился, притормозил, снова рванулся вперед; следующая очередь трассирующих пуль опалила ему загривок.

— Скорее! — кричал Штуммер водителю. — Не упусти его!

Затараторила новая очередь, но волк снова ушел, резко рванувшись влево.

— Проклятье! Держи ровнее! — кричал Штуммер.

Волк не расставался с планшетом Фойгта. Он направлялся прямо к англичанам. Что же это за зверь, который, вместо того чтобы ковыряться в отбросах, ворует планшет с оперативными картами? Проклятое чудище нужно остановить. Ладони Штуммера вспотели; он постарался поймать зверя на мушку, но тот уворачивался, срезал дорогу, потом снова ускорял свой бег, как будто…

«Да, — подумал Штуммер. — Он мыслит, словно человек».

— Не дергай! — заорал он.

Но машина налетела на ухаб, и снова его прицел был сбит. Ему оставалось только поливать дорогу пулями в надежде, что тварь напорется на них. Он перезарядил пулемет и снова нажал на гашетку.

Ствол был горяч, как полуденный жар, — пулемет заклинило.

Волк оглянулся — машина быстро приближалась. Когда он снова посмотрел вперед, было уже поздно. Перед ним, на расстоянии каких-то полутора метров, высилось заграждение из колючей проволоки. Задние лапы волка напряглись, и его тело взлетело в воздух; туловище пролетело над проволокой, но правая задняя лапа застряла в колючем завитке.

— Давай! — заорал Штуммер. — Дави его!

Волк рванулся. Цепляясь когтями передних лап за землю, он пытался высвободиться — но тщетно. Штуммер стоял в машине, ветер бил ему в лицо; водитель выжимал газ до упора. Еще несколько секунд — и машина раздавит зверя своими рубчатыми колесами.

Штуммер никогда бы не поверил в то, что произошло дальше, если бы не видел это собственными глазами. Волк изогнулся и передними когтями ухватил колючую проволоку, в которой запуталась его лапа. Когти раздвинули проволоку, и зверь, вырвавшись на свободу, на всех четырех рванулся дальше. Бронемашина придавила проволоку своим корпусом, но волка там уже не было.

Он все еще был виден в свете фар, и Штуммер заметил, что зверь не бежал, а перепрыгивал с места на место, то вправо, то влево, иногда касаясь земли одной только задней лапой, прежде чем прыгнуть в избранном направлении.

Сердце Штуммера молотом стучало в груди.

И он понял, что эта тварь знает. Зверь знает…

Он прошептал:

— Мы на минном по…

В этот миг левая передняя шина нашла свою мину — взрыв выбросил майора из машины окровавленным мешком. Левое заднее колесо взорвало следующую мину, а изодранное в клочья правое переднее колесо задело третью мину. Взрыв вспыхнувшего топлива разорвал машину на части — взметнулся столб пламени, и в небо взлетели куски рваного железа.

Волк остановился и оглянулся. Секунду он смотрел на пожар, и в его зеленых глазах стояла картина разрушения. Резко повернувшись, он продолжил свой путь по минным полям на спасительный восток.

* * *

Он должен скоро приехать. Графиня была возбуждена, как школьница перед первым свиданием. С их последней встречи прошло больше года. Она не знала, где он все это время скитался, что делал. Но ей это было все равно. Ее это не касалось. Ей сказали только, что ему необходимо убежище, что он выполняет опасное поручение. Остальное лучше не знать. Она сидела перед овальным зеркалом в своей туалетной комнате цвета цветущей лаванды; золотые блики огней Каира проникали сквозь жалюзи французских дверей, ведущих на веранду. Она тщательно накладывала помаду на свой красивый рот. Ночной ветерок доносил запахи корицы и мускатного ореха; внизу шелестели листья пальм. Она вдруг почувствовала, что дрожит, и отложила губную помаду в сторону, чтобы ее труды не пропали даром. «Я ведь не девица, готовая в любую секунду прослезиться», — не без иронии подумала она о себе. Но, наверное, это и было частью его волшебства; он дал ей почувствовать в последний приезд, что в школе любви она начинающая. Так или иначе, она волновалась — несмотря на ряд любовников, ничье прикосновение никогда не было таким пленительным, как его. Ей этого так недоставало!

Еще мать говорила, что она из тех женщин, от которых лучше держаться подальше. Это было давно, в той Германии, где еще не властвовал сумасшедший маньяк, одурманивший целую страну. Но это была ее жизнь, ее судьба, которую она не променяла бы на другую. Кто ей это сказал? Ах да! Он.

Она провела гребнем слоновой кости по длинным светлым волосам, причесанным под Риту Хейворт.[2] Бог одарил ее высокими скулами, светло-карими глазами и гибкой фигурой. Здесь было легко оставаться стройной: ей не нравилась египетская кухня. В свои двадцать семь лет она трижды была замужем, каждый раз выбирая себе мужа богаче предыдущего. Она владела контрольным пакетом акций в каирской газете, выходящей на английском языке. В последнее время она читала свою газету со все большим интересом. Роммель наступал на Египет, и англичане мужественно боролись, стремясь отразить натиск нацистов. Война будет продолжаться, но ей казалось, что уже в этом месяце приветствие «Хайль Гитлер!» не будет звучать к востоку от Эль-Аламейна.

Она услышала плавное урчание мотора знакомой машины. «Роллс-ройс», «серебряная тень», остановился у входной двери, и сердце ее забилось.

Следуя данным ей инструкциям, она послала шофера в отель «Шеферд». Там происходило какое-то совещание, в котором он участвовал. Отель «Шеферд», с его изысканным набором плетеных стульев и восточных ковров, обычно был заполнен британскими офицерами, пьяными журналистами, мусульманскими головорезами и, конечно же, нацистскими шпионами. Ее особняк в восточном пригороде города будет более безопасным местом для него, чем отель. И безусловно, более цивилизованным.

Графиня Маргритта встала из-за туалетного столика и протянула руку к ширме с голубыми и золотыми павлинами; взяв платье цвета маренго, она одним движением скользнула в него. Взгляд на волосы и макияж, струйка духов «Шанель» на белую шею — и она готова. Нет, не совсем. Пожалуй, надо расстегнуть одну маленькую пуговичку на груди — теперь все. Надев сандалии, она стала ждать прихода Александра.

Он появился через три минуты. Тихо постучал в дверь. Она отозвалась: Да?

— Вас ждет мистер Галлатин, графиня.

У Александра был типично британский акцент.

— Скажите, что я сейчас спущусь.

Она прислушалась к удаляющимся по паркету шагам Александра. Ей хотелось видеть его, но правила игры между леди и джентльменом требовали заставить его немного подождать. Выждав еще минуты три-четыре, она, глубоко вздохнув, не торопясь вышла из туалетной комнаты.

Прошла по коридору, заставленному рыцарскими латами, мечами, копьями и другим средневековым оружием. Все это принадлежало бывшему владельцу дома, поклоннику Гитлера, бежавшему из страны, когда войска О’Коннора вышибли его отсюда в 1940 году. Она была равнодушна ко всему этому оружию, но рыцари весьма гармонировали с тисовым паркетом. Кроме того, они стоили дорого и создавали иллюзию, что дом охраняется днем и ночью. Она подошла к широкой лестнице с перилами из резного дуба и спустилась на первый этаж. Двери в гостиную были закрыты, и Маргритта остановилась на несколько секунд, чтобы перевести дыхание. Поднеся ладонь к лицу, она уловила легкий запах — отлично, от нее пахло мятой! — и быстро открыла дверь гостиной.

Низкие полированные столики были чуть подсвечены серебряными лампами. Огонь играл в камине. Из пустыни уже веяло вечерним холодом. Свет ламп играл на хрустале, бутылках виски и водки, плясал на белых оштукатуренных стенах. В узоре ковра успокаивающе переплетались желтые и серые фигуры и линии. Стрелки часов на камине приближались к девяти.

Гость сидел в плетеном кресле, непринужденно скрестив ноги — поза хозяина, который не потерпит чужого вторжения. Его равнодушный взгляд был устремлен на охотничьи трофеи, развешанные над камином.

Увидя женщину, он с мягкой грацией привстал с места.

— Маргритта, — сказал он, протягивая ей букет роз.

— О Майкл, как они прекрасны!

В ее глуховатом голосе звучала органная певучесть, свойственная жителям северных германских равнин. Она медленно подошла к нему, мысленно твердя себе: не спеши!

— Где ты достал розы в Каире в такое время года?

Майкл улыбнулся, показав ряд крепких белых зубов.

— В саду твоего соседа, — ответил он с заметным русским акцентом, происхождение которого было для нее загадкой. Каким образом русский аристократ стал сотрудником британской разведки в Северной Африке? И почему у него нерусское имя?

Маргритта рассмеялась, принимая розы. Конечно же, он шутил: в саду Питера ван Джинта в самом деле был прекрасный розарий, но стена, разделяющая их владения, была под два метра футов. Майкл Галлатин никак не мог через нее перелезть, да и на его костюме цвета хаки не наблюдалось никаких следов подобного подвига. Его светло-голубая рубашка и полосатый серо-коричневый галстук были безупречны. Бронзовый загар пустыни очень шел ему.

Она поднесла к лицу одну розу — на ней искрились капли росы.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он. — Сменила прическу.

— Да, в более современном стиле. Тебе нравится?

Он протянул руку к ее локонам, ласково пропустив их сквозь пальцы, затем его рука медленно переместилась к ее щеке; нежное прикосновение его пальцев заставило ее трепетать.

— Ты озябла, — сказал он. — Подойди ближе к огню.

Его пальцы погладили ее подбородок, коснулись губ и отстранились. Он подошел ближе и обнял ее за талию. Она не отодвинулась. У нее перехватило дыхание. Его лицо было совсем рядом, в зеленых глазах отражался красный отблеск камина. Его губы приблизились к ее губам и вдруг замерли в пяти сантиметрах от ее рта.

— Я голоден, — сказал он.

Ее пронзила боль. Она молчала.

— Я ел только утром, — продолжал он. — Да и то — яичница из порошка и вяленое мясо. Ясно, почему Восьмая армия так рьяно сражается. Солдаты хотят попасть домой и дорваться до чего-нибудь съедобного.

— Ах да, конечно, — сказала она. — Еда. Я велела повару приготовить для тебя обед. Баранину. Ведь это твое любимое блюдо, правда?

— Я рад, что ты помнишь. — Он легко тронул губами ее рот, мягко провел пальцами по шее. По ее спине побежали мурашки.

Он отстранился от нее — его ноздри вздрогнули от запаха духов «Шанель» и жгучего женского аромата ее тела.

Маргритта взяла его руку. Ладонь Майкла была мозолисто-твердой, словно у каменщика. Она повела его к двери.

— Кто убил волка? — вдруг спросил он, останавливаясь.

— Ты о чем?

— Волк. — Он указал на серую шкуру лесного зверя над камином. — Кто убил его?

— О, ты разве не слышал о Гарри Сэндлере?

Он отрицательно покачал головой.

— Американец, охотник на крупного зверя. О нем кричали все газеты, когда он убил белого леопарда на горе Килиманджаро.

По лицу Майкла не было видно, чтобы это ему о чем-то говорило.

— Мы стали… хорошими друзьями. Он прислал мне волка из Канады. Превосходный экземпляр, не правда ли?

Майкл буркнул что-то, оглядывая другие охотничьи трофеи, которые Сэндлер подарил Маргритте: головы африканского водного быка, великолепного оленя, пятнистого леопарда и черной пантеры; потом взгляд его снова вернулся к волку.

— Канада, — сказал он. — Где в Канаде?

— Точно не знаю. Кажется, Гарри говорил, что в Саскачеване. — Она пожала плечами. — Волк есть волк. А что?

Он не ответил.

Затем посмотрел на нее пронзительным взглядом и улыбнулся.

— Когда-нибудь нам придется встретиться с мистером Гарри Сэндлером, — сказал он.

— Как жаль, что тебя не было здесь на прошлой неделе! Гарри проезжал через Каир в Найроби.

Она игриво потянула его за руку, отвлекая от трофеев.

— Пойдем, обед остынет.

За длинным столом под хрустальной люстрой Майкл Галлатин с аппетитом ел свои бараньи отбивные, Маргритта пощипывала пальмовый салат и прихлебывала из бокала шабли. Они болтали о том, что происходит в Лондоне: о современных пьесах, о модах, о последних романах и музыкальных новинках, обо всем, чего так недоставало Маргритте. Майкл сказал, что его порадовала новая книга Хемингуэя, этот парень трезво смотрит на вещи. Пока они говорили, Маргритта рассматривала лицо Майкла и при ярком свете люстры заметила, что он изменился за год и пять недель с их последней встречи: вокруг глаз появились новые морщинки и стало больше седых искорок в гладких черных волосах. Возраст был еще одной загадкой Майкла: где-то между тридцатью и тридцатью четырьмя. Но в его движениях была еще упругость юности, в плечах и руках чувствовалась живая мощь. Руки были жилистыми, но с длинными артистичными пальцами пианиста, с которыми так не вязались темные волоски на внешней стороне кисти. Это были руки рабочего, привыкшего к грубому труду, но одновременно они с удивительной легкостью управлялись с ножом и вилкой.

Майкл Галлатин был крупным человеком — ростом почти метр девяносто с широкой грудью, узкими бедрами и длинными стройными ногами. Маргритта при первой встрече решила, что он занимался легкой атлетикой, но в ответ на ее вопрос он сказал только, что «иногда развлекался бегом».

Она потягивала шабли и поглядывала на него через стол. Кто же он в самом деле? И чем занимался? Откуда пришел и куда направляется? У него было острое обоняние; Маргритта заметила, что он всегда принюхивался к еде и питью. Его смуглое, мрачновато-красивое лицо всегда было чисто выбритым. Улыбка — как вспышка света, озарявшая резкие черты, но улыбался он крайне редко. В спокойном состоянии его лицо казалось еще смуглее, особая энергия лилась из его зеленых глаз, а мрачноватый оттенок взгляда заставлял Маргритту думать о глубокой тени первобытного леса, о таких тайнах, которых лучше не касаться, о тайнах очень опасных мест.

Покончив с отбивной, он проигнорировал шабли и потянулся к стакану воды.

Маргритта сказала:

— Я отпустила слуг на вечер.

Он выпил воду, отставил стакан и вонзил вилку в еще один кусок мяса.

— Давно ли Александр работает у тебя? — спросил он.

Вопрос был неожиданным.

— Почти восемь месяцев. Его рекомендовал английский консул. А что?

— У него, — Майкл, подбирая слова, запнулся, он чуть не сказал «подозрительный запах», — немецкий акцент.

Маргритта не знала, кто из них сошел с ума. На вид Александр был истым британцем, недоставало только английского флага.

— Он старается это скрыть, — продолжал Майкл, обнюхивая баранину, перед тем как разделаться с ней. — Но удается не слишком хорошо. Его британский акцент — маскировка.

— Александр прошел проверку службы безопасности. Ты знаешь их дотошность. Если хочешь, я могу даже рассказать его биографию. Он родился в Стратфорд-он-Эйвоне.

Майкл кивнул:

— Самый что ни на есть актерский город. Весь заляпанный отпечатками пальцев абвера.

Маргритта знала, что абвер — это военная разведка Гитлера.

— В семь тридцать за мной придет машина. Мне кажется, тебе следует уехать со мной.

— Уехать? Куда?

— Отсюда. А если возможно, вообще из Египта. Может быть, в Лондон. Здесь для тебя небезопасно.

— Невозможно! У меня слишком много обязательств. Боже мой, я ведь не могу бросить газету и удрать!

— Хорошо, оставайся в консульстве. Но я думаю, что тебе нужно уехать из Северной Африки как можно скорее.

— Мой корабль еще не тонет, — не сдавалась Маргритта. — А насчет Александра ты не прав.

Майкл ничего не ответил. Он доел свою баранину и вытер рот салфеткой.

— Скажи, мы выигрываем? — спросила она немного погодя.

— Мы держимся, — отвечал он. — Зубами и когтями. Снабжение Роммеля провалилось, и его «пантеры» на голодном пайке. Все внимание Гитлера обращено на Советский Союз. Сталин требует атаки союзников с запада. Ни одна страна, даже Германия, не выдержит войны на два фронта. Так что, если мы удержим Роммеля до того времени, когда его запасы иссякнут, мы сможем отбросить его к Тобруку. И даже дальше, при удаче.

— Я не знала, что ты веришь в удачу.

Ее тонкая бровь вопросительно выгнулась.

— Так просто принято говорить. Там, откуда я, удача — это просто грубая сила.



Она не упустила возможности спросить:

— Майкл, а откуда ты?

— Это недалеко отсюда, — ответил он.

По его тону она поняла, что интересоваться этим больше не стоит.

— Я приготовила десерт, — сказала она, когда он отставил тарелку в сторону. — Шоколадный торт. И сейчас сварю кофе.

— У меня другой десерт на уме. Кофе и торт потом.

Взяв ее руку, он медленно, по одному стал целовать ее пальцы. Сердце ее застучало, она пылко обняла его. Он легко поднял Маргритту и, прихватив розу из голубой вазы на столе, понес ее вверх по лестнице, мимо оружейной галереи — к спальне с широченной кроватью. Из окна спальни открывался вид на холмы Каира.

При свете свечей они раздели друг друга. Она помнила, какие волосатые у него грудь и руки, но сейчас увидела, что он ранен — грудь его была заклеена пластырем.

— Что случилось? — спросила она.

Ее пальцы ласкали упругую загорелую кожу.

— Да так, нарвался на небольшую неприятность.

Майкл тронул пальцами скользящие по ногам кружева и, освободив ее от последних покровов, уложил на прохладные простыни. Он стоял перед ней обнаженный — крутые бугры мышц в мерцающем пламени свечи казались еще мощнее. Он прилег рядом с ней, и, вместо легкого запаха мужского одеколона, она ощутила другой запах — мускуса, напомнивший ей запах диких зверей, зеленых лесов и холодных ветров, дующих над дикими просторами. Его пальцы медленно двигались вокруг ее сосков, их губы слились, жар стал единым, и тело ее затрепетало до самых глубин. Потом появилась роза: ее бархатные лепестки, порхая по соскам, дразнили их, как поцелуи. Он провел розой по линии живота, остановился внизу, коснувшись островка золотых волос; ее тело, изнемогая от желания, изогнулось дугой. Роза двигалась вдоль влажного центра притяжения, затем там оказался его язык. Она схватила Майкла за волосы и застонала; ее бедра раскрылись, готовясь принять его.

Он приостановился, вернув ее на середину постели, и снова стал ласкать языком и розой, как будто исполнял трели на прекрасном золотом музыкальном инструменте. Маргритта отвечала ему музыкой шепота и стонов, в ее теле рождались теплые волны, овладевая всем ее существом.

И вот ослепительный взрыв приподнял ее на постели, заставив выкрикнуть его имя. Она откинулась назад.

Он вошел в нее — два пламени встретились. Она обхватила его ногами, держась за его торс, как всадник в бурю; его бедра двигались не в лихорадке неистового сладострастия, а со спокойной властной уверенностью, и когда ей казалось, что она больше не выдержит, он остановился. Ей захотелось слиться с ним в одно целое, чтобы они навеки стали единым существом с двумя именами и бьющимися сердцами и чтобы твердая мужская плоть вошла в нее до самого дна. Она хотела его всего, каждый сантиметр его тела и каждую каплю его влаги. Но даже в водовороте чувств она ощущала, что он не целиком принадлежит ей, что в нем было нечто такое, над чем он и сам был не властен. В пылу страсти ей показалось, что она слышит его рычание, но звук этот был глухим, потому что он прижимался губами к ее горлу и она не была уверена в том, что эти звуки исходят не от нее самой…

Кровать скрипела. Она скрипела подо многими мужчинами, но никогда не скрипела так неистово.

Тело дернулось. Один, второй… пятый раз. Он задрожал, вцепившись пальцами в простыню. Она обхватила его спину ногами, умоляя не оставлять ее. Она нашла губами его рот; кожа его была соленой от пота.

Они отдыхали, разговаривая шепотом, и теперь не о Лондоне или войне, а о любовной страсти. И тогда она подняла розу с того места, где он ее оставил, и провела ею по его плоти, которая вновь ожила и обрела твердость. Он был щедро наделен мужской силой, и она щедро отдавала ему свою любовь.

Лепестки розы лежали на простыне. Свеча догорала. Майкл Галлатин спал, лежа на спине, голова Маргритты покоилась на его плече. Он дышал с урчащими переливами, напоминающими рокот хорошо отрегулированного мотора.

Проснувшись, она поцеловала его в губы. Он крепко спал и не ответил на ее поцелуй. Все ее тело приятно ныло, она чувствовала, что он вернул ей потерянное ощущение молодости. Он словно распрямил ее, отдал ей часть своей силы. Она с минуту всматривалась в его жесткие черты. А ведь казалось, что время настоящей любви для нее прошло. Слишком много было тел, слишком много ушедших в море кораблей; она знала, что весьма полезна службе для укрытия и любовных утех агентов, нуждавшихся в убежище, и это было все. Конечно, она сама решала, с кем и когда она будет спать, но таких было много. Все эти лица слились для нее в одно, кроме того, на которое она смотрела сейчас. Он был не похож на других. Ну что ж, подумала она, это как первая любовь школьницы, и пусть это так и останется. У него своя дорога, у нее — своя, и вряд ли у них один и тот же порт прибытия.

Она выскользнула из постели, стараясь не разбудить его, и отправилась в проходную комнату, отделявшую спальню от гостиной. Включила свет, накинула легкий белый шелковый халат, достала из шкафа мужской коричневый и повесила его в спальне на манекен. Ей вдруг захотелось подушиться и причесать волосы. Машина придет в семь. Она вспомнила, что Майкл обычно встает в пять тридцать.

С поникшей розой в руках Маргритта вошла в туалетную комнату. На столе все еще горела лампа. Она понюхала розу, ощутив все запахи, которые она в себя вобрала, и поставила цветок в вазу. Подумав, она положила ее между шелковых закладок на память. Маргритта удовлетворенно вздохнула, взяла гребень и посмотрела в зеркало.

За ширмой стоял человек. Она увидела его лицо и, прежде чем ею овладел ужас, поняла, что это лицо убийцы: бесцветное, начисто лишенное эмоций и мягкости. Такое лицо легко растворяется в толпе. И его забываешь, едва увидев.

Она раскрыла рот, чтобы позвать Майкла.

* * *

Послышался звук, похожий на сдерживаемый кашель. Пуля ударила Маргритту в затылок. Кровь, кости и мозг брызнули по стеклу, и она упала головой на туалетный столик.

Убийца змеиным движением выскользнул из-за ширмы. На нем был облегающий черный костюм; рука в черной перчатке сжимала пистолет с глушителем. Он взглянул на веревку с крючьями, закинутыми на поручни балкона. Дело было сделано, но он знал, что здесь находится британский агент. Через десять минут за ним заедет машина. Вполне достаточно, чтобы отправить эту свинью в ад.

Он взвел курок. Вот спальня этой суки. Свеча догорала. На постели под простыней лежал человек. Пистолет кашлянул дважды. Тело под простыней дернулось под ударами пуль.

Профессионал должен убедиться в результатах своей работы: он сдернул простыню.

Трупа не было.

Был манекен с двумя пулевыми отверстиями в белом затылке. Движение справа. Кто-то очень быстрый. Убийца вздрогнул и повернулся, изготовившись стрелять. Удар стула по спине и по ребрам вышиб у него пистолет из рук.

Террорист был крупным, жилистым и сильным человеком, ростом около 190 сантиметров и весом больше 100 килограммов. Он пошатнулся, но не упал, вырвал стул у нападающего и ударил его ногой в живот. Английский агент, человек в коричневом халате, со стоном отлетел к стене, держась за живот.

Убийца бросил в него стул. Майкл уловил движение его рук и увернулся. Стул, ударившись о стену, разлетелся в щепки. Террорист набросился на Майкла и вцепился пальцами ему в глотку. Черные круги поплыли перед глазами Майкла. Едва услышав смертельный шепот приглушенного выстрела, он понял, что Маргритта мертва.

Убийца был профессионалом, и Майкл это понимал. Предстояла смертельная схватка, и через несколько минут живым останется только один.

Майкл выбросил руки вверх и освободился от захвата, резким ударом ладони сломал нос нападающему. Он надеялся вогнать разбитые кости в мозг, но убийца сумел, отвернув голову, ослабить удар. Его нос был раздавлен, глаза налились слезами и кровью. Он отлетел на два шага; Майкл продолжил атаку ударами прямой правой и левой в скулу. Губы противника были разбиты, но он ухватил Майкла за воротник халата, приподнял его и швырнул через дверь спальни.

Майкл вылетел в коридор и ударился о рыцарские латы. Рыцарь рухнул со своей стойки. Убийца выскочил из двери, и, когда Майкл попытался подняться, удар ноги в плечо отбросил его на два с половиной метра по коридору.

Нападающий осмотрелся, разглядывая галерею рыцарского оружия. На лице его вдруг появилось выражение благоговения, будто он попал в храм насилия. Схватив булаву — оружие с деревянной рукояткой, к которой на метровой цепи был подвешен железный шар с острыми шипами, — он метнул ее вперед.

Средневековое орудие просвистело над головой Майкла. Пригнувшись, он ушел от удара и отступил. В следующий раз булава все-таки зацепила его, порвав ткань халата; Майкл отскочил, сбив с ног еще одного рыцаря. При падении фигуры Майкл успел схватить металлический щит и прикрыл им ноги, увернувшись от следующего броска. Убийца поднял свое оружие, чтобы раздробить череп противника но Майкл швырнул щит ребром вперед, подрубая противнику колени. Когда тот падал, Майкл поднял ногу, но передумал, не желая рисковать.

Убийца вновь поднялся с булавой в руках. Майкл метнулся к стене, выхватил из ножен меч с широким лезвием и обернулся, чтобы отразить новую атаку.

Немец внимательно рассмотрел оружие Майкла и сорвал со стены секиру. Несколько секунд они присматривались, выискивая друг у друга слабое место. Затем Майкл сделал ложный выпад мечом, легко отбитый секирой. Убийца кинулся вперед, уклонившись от меча и вздымая свое оружие. Майкл защитился мечом, но удар топора обрубил лезвие меча. Оставив Майкла с одной рукояткой, убийца вновь поднял секиру.

Майкл понимал, что отступление равносильно смерти, и ринулся на убийцу. Он понял, что удары в лицо не дают результата, и направил свой удар под мышку противника — средоточие вен и артерий. Убийца заорал от боли и опустил топор. Топор врезался в стену с дубовыми панелями. Майкл ударил его в перебитый нос, затем последовал удар в подбородок. Немец тяжело рухнул на поручни лестницы. Майкл, следуя за ним, замахнулся, чтобы нанести смертельный удар по горлу, но тут могучие руки убийцы схватили его за глотку и оторвали от земли.

Майкл вырывался, но ему было не за что ухватиться. Убийца в любой момент мог перебросить его через перила на бетонный пол первого этажа. В двух футах над Майклом проходила дубовая балка, но она была полированная и скользкая. Кровь кипела в его мозгу, пот струился из пор, и глубоко внутри возникало что-то еще, выплывая из тени тайны.

Пальцы убийцы все жестче впивались в его шею.

Руки Майкла поднялись, его ногти заскользили по дубу. Тело его содрогнулось: немец принял это за приближение смерти.

Но смерть приближалась к нему самому.

По правой руке Майкла пробежала судорога. По лицу его, искаженному агонией, струился пот. Черные волосы на руке встали дыбом. Жилы задвигались, послышалось потрескивание костей. Суставы расширились, кожа покрылась крапинками и стала жесткой, по ней побежала черная шерсть.

— Подыхай, сукин сын, — сказал убийца. Он закрыл глаза, думая только о том, как бы поскорее задушить врага.

Под его руками что-то задвигалось, как будто там сновали муравьи. Тело тяжелело и росло. Появился тяжелый звериный запах.

Убийца открыл глаза и посмотрел на жертву.

То, что он сжимал в руках, уже не было человеком.

С воплем он попытался перебросить это существо через перила, но две пары когтей намертво вцепились в дубовую балку. Чудовище подняло свое все еще человеческое колено и ударило немца в подбородок с такой силой, что тот едва не потерял сознание. Он отпрянул от чудовища и с воплем кинулся прочь. Упал, споткнувшись о латы, пополз к двери спальни, обернулся и увидел, что чудовище вынуло когти из дубовой балки, спрыгнуло на пол, вскочило на ноги и сбросило с себя халат.

И теперь убийца, один из лучших профессионалов, впервые познал чувство ужаса.

Чудовище поднялось и направилось к нему. Оно еще не оформилось до конца, но зеленые глаза уже завладели его волей и сулили смерть.

Рука убийцы схватилась за копье. Волк — да, — это был волк, отпрянул, но копье задело его за скулу, прочертив на черном красную линию. Немец в отчаянии пытался отбиться ногой, чтобы прорваться к балкону спальни, — но тут клыки зверя с дикой силой сомкнулись на его лодыжке, переломив ее, как спичку. Затем волк перекусил другую ногу.

Убийца взмолился о помощи, но услышал лишь хриплое дыхание зверя.

Немец поднял руки в попытке оттолкнуть его, но теперь руки человеческие были бессильны. Зверь прыгнул на него, влажная морда и зеленые глаза приблизились к его лицу. Волк, словно ударом молота, переломал ему ребра, еще один удар чуть не сломал убийцу пополам. Когти разрывали плоть и разбрызгивали кровь. Убийца судорожно и тщетно боролся за жизнь. Когти зверя вонзились в легкие. Клыки сомкнулись на бьющемся сердце и вырвали его из груди, как перезрелую гроздь винограда. Сердце было раздавлено клыками, чудовище упивалось его соком. Глаза убийцы были еще открыты, и его тело билось в агонии, но кровь покидала тело и уже не оживляла мозг. Раздался предсмертный стон. Чудовище, откинув голову, как эхо, ответило воем, прозвучавшим по дому похоронным звоном.

И затем, сунув морду в зияющую рану, зверь начал свой пир, с яростью вгрызаясь в человеческие внутренности.

После того как огни Каира погасли и первые лучи зари засветились на пирамидах, что-то среднее между человеком и зверем тужилось от рвоты в особняке графини Маргритты. Из его рта на черепичный пол нижнего этажа вываливались кровавые куски. Голое, блюющее существо свернулось в дрожащий комок, и никто в этом доме мертвых не слышал его плача.

Часть I. Приход весны

Глава 1

И снова сон разбудил его; он лежал на спине в темноте, а ветер завывал в окнах, и было слышно, как где-то хлопала створка ставни. Ему приснилось, что он был волком, которому снилось, что он человек, которому снилось, что он волк, которому снилось… В этом потоке снов были фрагменты и картинки из памяти, прыгавшие, как стеклышки в калейдоскопе. Лица отца, матери, сестры — в траурной рамке, как будто на обгоревшей по краям фотографии; белокаменный дворец, окруженный густым лесом, в котором был слышен волчий вой, устремленный к луне; поезд с паровозом, уходящий в туннель, за которым бежит мальчик — все быстрее и быстрее.

И из закоулков памяти появляется старое, морщинистое лицо с седой бородой, и губы шепчут: «Живи свободным!»

Он привстал, обнаружив, что лежит не в своей постели, а на холодном каменном полу перед камином. В камине тлели угольки, мечтая о том, чтобы их поворошили. Он встал, обнаженный и мускулистый, и подошел к высоким окнам, которые смотрели на дикие заросшие холмы Северного Уэльса. За окнами бушевал мартовский ветер; дождь и мокрый снег бились в стекла. Он смотрел из темноты в темноту и знал, что они скоро будут.

Они слишком долго его не беспокоили. Охваченные мщением советские войска теснили нацистов к Берлину, но Западная Европа с ее «Атлантическим валом» была в руках Гитлера. Теперь, в 1944 году, назревали великие события. События, которые могли привести как к победе, так и к страшному поражению. И он хорошо знал, какими были бы его последствия.

Жестокая схватка за каждый клочок земли шла между Берлином и Москвой. Ряды нацистов изрядно поредели, но они все еще оставались самыми дисциплинированными убийцами в мире. Они все еще могли отразить удары русского колосса и вновь двинуться к столице Советского Союза — родины Михаила Галатинова. Но сейчас он был Майкл Галлатин и жил в другой стране. Он говорил по-английски, думал по-русски, а ощущал все на языке более древнем, чем любое из этих человеческих наречий.

Они скоро будут. Он ощущал, как они приближались, так же уверенно, как ощущал вихревые ветры на опушке леса в шестидесяти ярдах отсюда. Буря, бушующая в мире, приносила их все ближе к этому дому на скалистом берегу, которого люди обычно избегали. Они шли к нему по одной причине: он был им нужен. «Живи свободным!» — подумал он, и на его губах появилась усмешка. Усмешка была горькой. Свобода — это иллюзия, она идет от уединенности этого дома в бушующем мире. До ближайшей деревни — Ручей Андора — пятнадцать миль. Для него смысл свободы в основном сводился к возможности уединения, и он начинал ощущать это все сильнее — прежде всего слушая радиопередачи из Лондона и с континента. Кодовые сигналы, перемежаемые треском радиопомех, говорили ему: люди вновь потребуют, чтобы он им послужил.

Он просто не смог бы ответить им отказом: он был человек, и они — люди. Он должен их выслушать, рассмотреть их предложения. Они приедут по дальней дороге, по каменистым ухабам, и ему, наверное, придется предложить им переночевать. Но с его службой в армии новой родины было покончено. Пришло время для молодых солдат с плохо вымытыми лицами и дрожащими пальцами на спусковых крючках автоматов. Пусть генералы и офицеры выкрикивают приказы, выполнять их придется молодым. Так было во все времена, и так будет во всех будущих войнах. Мужская натура не меняется.

Так что ни к чему запирать ворота. Он мог бы это сделать, но они все равно добрались бы до него — либо напрямую, либо сквозь колючую проволоку, окружающую дом. У англичан немалый опыт в преодолении изгородей из колючей проволоки. Уж лучше оставить ворота открытыми. Может быть, они приедут завтра, или послезавтра, или же на следующей неделе. Все равно, когда они приедут, он будет здесь.

Майкл постоял у окна, наклонив голову и слушая песню дикой природы. Потом прилег на каменном полу перед камином. Его руки обнимали колени; ему очень хотелось забыться.

Глава 2

— В эдакую глушь забрался!

Майор Шеклтон зажег сигару и открыл заднее боковое окно черного «форда», чтобы выпустить дым. Огонек сигары светился красным светом в мрачных сумерках заката.

— Неужто вам, британцам, нравится такая погода?

— У нас нет выбора, — отвечал капитан Хьюм-Тэлбот. Он вежливо улыбнулся, но при этом ноздри его аристократического носа расширились. — Мы должны принимать ее как неизбежность.

— Это верно.

Шеклтон, офицер армии Соединенных Штатов, с лицом, похожим на обух топора, взглянул через окно на низкие серые тучи и слякоть. Он уже две недели не видел солнца; холод и сырость пробирали до мозга костей.

Пожилой водитель с подчеркнутой военной выправкой, отделенный от пассажиров стеклянной перегородкой, вел машину по узкой, покрытой щебнем дороге, которая вилась вдоль скалистых утесов, перемежавшихся сосновыми рощами. Последняя деревня, Хулет, мимо которой они проехали, осталась в двенадцати милях позади.

— Поэтому-то вы все такие бледные? — продолжал майор с тактом слона в посудной лавке. — Здесь люди похожи на привидения. Если вы когда-нибудь попадете в Арканзас, я вам покажу весеннее солнце.

— Боюсь, что такой визит не входит в планы моего начальства, — сказал Хьюм-Тэлбот, приоткрывая боковое окно.

Он был бледен и худ, этот двадцативосьмилетний штабной офицер. С войной он впервые столкнулся, когда ему пришлось нырнуть в канаву, спасаясь от «мессершмитта», пролетавшего над его головой на бреющем полете. Но это было в августе 1940 года; теперь ни один самолет люфтваффе не рискнул бы пересечь Ла-Манш.

— Значит, Галлатин отличился в Северной Африке? — Зубы Шеклтона твердо сжимали сигару. — Это было два года назад. Два года вне армии — это немало. Почему ваши думают, что эта работа ему по плечу?

Хьюм-Тэлбот посмотрел на майора сквозь очки спокойными голубыми глазами.

— Потому что, — сказал он, — майор Галлатин — профессионал.

— Ну и что, сынок, я тоже профессионал. — Шеклтон был на десять лет старше Хьюм-Тэлбота. — Это, однако, не значит, что я могу прыгать с парашютом на территорию оккупированной Франции, не правда ли? Хотя, черт возьми, поверьте, последние двадцать четыре месяца я не зря просиживал штаны.

— Да, сэр, — согласился его собеседник, потому что ничего другого ему не оставалось. — Но ваши… хм… люди попросили помощи в этом деле, и, поскольку это нужно и нам, мое начальство сочло…

— Это все ясно, — отмахнулся майор от слов Хьюм-Тэлбота. — Я сказал своим, что я не очень-то купился на послужной список Галлатина, извините, майора Галлатина. Точнее, меня не устраивает его малый опыт полевых действий. Мне предлагают оценить его при личной встрече. Хотя у нас, в Штатах, так не делают. У нас оценка ведется по послужному списку.

— А мы оцениваем человека по его личным качествам, сэр, — холодно ответил Хьюм-Тэлбот.

По губам Шеклтона пробежала улыбка: «Наконец-то я немножко раззадорил этого напыщенного юнца».

— Возможно, ваша секретная служба и рекомендует Галлатина, но, по мне, эти рекомендации не стоят и куска дерьма. Ах, извините за выражение. — Он выпустил дым из ноздрей; огонек сигары отражался в его глазах. — Как я понимаю, его имя не Галлатин. Раньше он именовался Михаилом Галатиновым. Он русский, не так ли?

— Он родился в Санкт-Петербурге в тысяча девятьсот десятом году, — осторожно ответил Хьюм. — В тысяча девятьсот тридцать четвертом году он стал гражданином Великобритании.

— Да, но вся Россия в крови… Русским нельзя верить. Они пьют слишком много водки. — Он попытался стряхнуть пепел сигары в пепельницу на задней стенке сиденья водителя, но промахнулся, и пепел попал на его начищенные ботинки. — Почему он покинул Россию? А может, за ним тянется цепочка преступлений и его ищут?

— Отец майора Галлатина был генералом в царской армии и личным другом царя Николая Второго, — ответил Хьюм-Тэлбот, глядя на дорогу, освещенную желтым светом фар. — В мае тысяча девятьсот восемнадцатого года генерал Федор Галатинов, его жена и дочь были расстреляны комиссарами. Молодой Галатинов чудом уцелел.

— Да? — Шеклтон продолжал допрос. — Кто его привез в Англию?

— Он добрался сам, матросом на сухогрузе, в тысяча девятьсот тридцать втором году.

Шеклтон задумчиво курил сигару.

— Слушайте, — тихо сказал он, — вы утверждаете, что он прятался от большевиков в России с восьми до двадцати двух лет? Как это ему удалось?

— Не знаю, — признался Хьюм-Тэлбот.

— Вы не знаете? А я-то думал, что вы должны знать о Галатинове все. Или почти все. Разве вы не проверяли его досье?

— В его досье есть пробел.

Молодой человек увидел впереди в прогалинах сосен отблески света. Дорога заворачивала, выводя их на освещенное пространство.

— Вся информация относительно Галлатина засекречена. Доступ к ней имеют только верхи секретной службы.

— Да? Ну, лично мне этого было бы достаточно, чтобы не взять его для нашей работы.

— Я предполагаю, что майор Галлатин назвал тех, кто остался верным памяти царского окружения и кто помог ему выжить. Раскрыть эти имена было бы, мягко говоря, неэтично.

Из тумана дождя вдоль дороги появились строения и дот небольшой деревни. «Ручей Андора» — было написано на доске придорожного столба.

— По слухам, если им верить, — сказал Хьюм-Тэлбот, в душе горя желанием кинуть газовую гранату в постылого американца, — этот сумасшедший монах Распутин в Санкт-Петербурге имел успех у многих аристократок в тысяча девятьсот девятом и тысяча девятьсот десятом годах. Одной из них, рискну заметить, была Елена Галатинова. — Он посмотрел Шеклтону в лицо. — Вполне возможно, что Распутин — настоящий отец Майкла Галлатина. — Шеклтон задохнулся сигарным дымом.

Раздался стук в перегородку. Водитель Мэллори просигналил и нажал на тормоз. Машина замедлила ход, ее «дворники» продолжали сметать со стекла снег с дождем. Хьюм-Тэлбот опустил стеклянную перегородку, и Мэллори произнес с четким оксфордским акцентом:

— Извините, сэр, мне кажется, что нужно уточнить дорогу. Это можно сделать здесь. — Он указал на освещенную фонарем таверну.

— Вы правы, — согласился молодой человек и вновь поднял стекло.

Мэллори остановился у двери таверны.

— Я тотчас же вернусь, — сказал Хьюм-Тэлбот, поднимая воротник плаща и открывая дверцу машины.

— Пойдемте вместе, — сказал Шеклтон, — было бы неплохо принять стаканчик виски для разогрева.

Они оставили Мэллори в машине и по каменным ступенькам поднялись к таверне. Вывеска, укрепленная на цепях над дверью, гласила: «Баранья отбивная». От чугунной печки шел запах горелого торфа. На деревянных стенах висели керосиновые фонари. За большим столом сидели трое, они тихо разговаривали, попивая пиво.

— Добро пожаловать, джентльмены, — приветствовала вошедших черноволосая девушка с ярко-синими глазами. Она говорила с сильным уэльским акцентом. — Чего бы вы хотели?

— Виски, крошка, — заявил Шеклтон с улыбкой, посасывая сигару. — Лучшую отраву в вашем заведении.

Она вытащила пробку из кувшина и налила ему полный стакан.

— У нас только эта отрава, не считая пива и прочих сладостей, — сказала девушка с неопределенной усмешкой, в которой ощущался вызов.

— Мне ничего не нужно, кроме кое-каких сведений. — Хьюм-Тэлбот грел руки у огня. — Нас интересует один человек, который живет неподалеку отсюда. Его зовут Майкл Галлатин. Вы…

— Да-да, — кивнула она, и глаза ее засветились. — Я знаю Майкла Галлатина.

— Где он живет? — Шеклтон глотнул из стакана — ощущение было таким, будто ему опалило нёбо.

— Близко. Но он недолюбливает посетителей. — Она вытерла кувшин полотенцем.

— Он ждет нас, крошка. Важные дела.

Она подумала минуту, разглядывая блестящие пуговицы их мундиров.

— Поезжайте прямо через Ручей. Через восемь миль будет развилка. Левая дорога похуже, зато ведет прямо к воротам его дома. А уж открыты они будут или нет — дело случая.

— Мы их откроем, — заявил Шеклтон. Он вытащил сигару изо рта и, с улыбкой глядя на барменшу, опрокинул виски в рот.

— До дна, — сказала она.

Виски прокатилось по его глотке, как поток лавы. Ему показалось, что он проглотил дробленое стекло или обломки бритвенных лезвий. С невероятным трудом он подавил рвущийся кашель. Барменша глядела на него со всезнающей улыбкой, но будь он проклят, если осрамится перед женщиной.

— Как это вам понравилось? — спросила она с невинным видом.

Он побоялся сунуть сигару в рот, взрыв паров этого пойла мог оторвать голову. Из глаз у него бежали слезы; майор стиснул зубы и поставил стакан на стойку бара.

— Не мешало бы повторить, — с трудом проговорил он.

Его лицо вспыхнуло, когда он услышал хохот клиентов с заднего стола.

— Конечно, — согласилась она, и смех ее звучал как шелест шелка. Шеклтон потянулся за бумажником, но она сказала: — Это за счет заведения. Вы настоящий спортсмен-испытатель.

Он улыбнулся, но победной спортивности этой улыбке явно не хватало. Хьюм-Тэлбот прокашлялся и сказал:

— Спасибо за информацию и гостеприимство, мадам. Нам пора, пойдемте, майор.

Шеклтон издал звук, который можно было принять за согласие, и двинулся к двери вслед за Хьюм-Тэлботом.

— Вы — майор, вот как? — протянула барменша.

Он оглянулся, думая об одном: как можно скорее выбраться из этого местечка.

— Скажите Майклу спасибо за это пойло, когда его увидите. Это из его запасов. Никто, кроме него, этого не пьет.

Шеклтон вышел из двери «Бараньей отбивной», чувствуя себя так, будто он сам и есть тот баран, которого хорошо отбили.

Было уже совсем темно, когда Мэллори взял курс от ручья Андора. Дорога шла между деревьями, шумящими под ветром, и холмами, над которыми хорошо потрудилось время. Шеклтон, с лицом бледным, как тальк, заставил себя докурить сигару и выбросил окурок в окно — он описал огненную дугу, подобно комете.

Мэллори свернул с большой дороги — грязного проселка — налево. Оси «форда» стонали на выбоинах, а пружины сиденья, подбрасывающие Шеклтона, ревели, как паровые вентили. Молодой англичанин привык к таким дорогам, он уцепился за кромку окна и приподнял зад на два сантиметра над сиденьем.

— Да, этот парень… не хочет, чтобы его навещали, — изрек Шеклтон, когда «форд» тряхнуло сильнее, чем любой из танков, которые он водил.

«Боже, сжалься над моим копчиком», — подумал он. Дорога пыток все не кончалась. В конце концов через две или три жестоких мили фары осветили железные ворота. Они были широко открыты.

Дорога улучшилась, но не намного. Время от времени машина наскакивала на бугры, и Шеклтон несколько раз чуть не прикусил язык. Ветер свистел в деревьях по обе стороны дороги; мокрый снег бился о ветровое стекло машины, и тут Шеклтон ощутил, как далеко от него родной Арканзас.

Мэллори нажал на тормоз.

— Что там такое? — воскликнул Хьюм-Тэлбот.

На дороге стояли три громадные собаки. Ветер ворошил шерсть на их спинах.

— Боже мой! — Хьюм-Тэлбот снял очки и протер стекла. — Да это же волки!

— Проклятье! Заприте двери! — заорал Шеклтон.

«Форд» замедлил движение. Тем временем звери почуяли запах разогретого металла и масла и скрылись в лесу слева от дороги. «Форд» набрал скорость. Морщинистые руки Мэллори твердо лежали на руле, и наконец они выехали на мощеную дорожку перед домом.

Это и был дом Майкла Галлатина.

Строение было похоже на церковь, сложенную из красных камней, скрепленных белым раствором. Шеклтон понял, что когда-то это и вправду была церковь; об этом говорила башня с белым шпилем и смотровой площадкой в передней части дома. Но удивительно — сюда было проведено электричество. Окна дома на первом этаже ярко светились, а в верхней части башни витражи горели темно-синим и красным огнем. Справа от дома стоял небольшой каменный сарай, в котором, видимо, находились мастерские или гараж. Подъездная дорожка делала круг перед фасадом.

Мэллори остановил машину. Он постучал по стеклу и, когда Хьюм-Тэлбот опустил его, спросил с заминкой:

— Мне подождать здесь, сэр?

— Да, недолго. — Хьюм-Тэлбот знал, что старый шофер был из группы водителей секретной службы. Но ему не следовало знать больше, чем нужно.

Мэллори кивнул, как послушный слуга, и, заглушив двигатель, выключил фары.

— Пойдемте, майор. — Хьюм-Тэлбот показал на дом.

Офицеры, сгорбившись, вышли из машины. Лицо сек мокрый снег. Три каменные ступени вели к исцарапанной дубовой двери. Рукоятка дверного молотка изображала морду какого-то зверя с костью в зубах. Хьюм-Тэлбот взялся за кость; клыкастая нижняя челюсть зверя поднялась вместе с ней. Он постучал в дверь и стал ждать, сдерживая дрожь.

Послышался звук отодвигаемой задвижки. Дверь бесшумно открылась, и они увидели высокого темноволосого человека.

— Войдите, — сказал Майкл Галлатин.

Глава 3

В доме было тепло. Дубовый пол натерт, в камине, сложенном из белого камня, плясал огонь. Капитан Хьюм-Тэлбот вручил Майклу рекомендательное письмо, подписанное полковником Вивьеном из Лондонской паспортной конторы, а Шеклтон подошел к камину и протянул к нему озябшие руки.

— Добраться к вам непросто, — проворчал он. — Что, более глухого места не нашлось?

— А я и не искал, — тихо ответил Майкл, читая письмо. — Если бы мне нравились незваные гости, я бы снял дом в Лондоне.

Руки Шеклтона ожили; он повернулся, чтобы лучше рассмотреть человека, до которого так долго добирался.

Черный свитер с засученными рукавами и выгоревшие на солнце брюки цвета хаки, на ногах коричневые шлепанцы. Густые черные волосы с проседью на висках подстрижены по-военному: коротко на затылке и по бокам. Темная щетина на щеках говорила о том, что два-три дня бритва не касалась его лица. На левой щеке был шрам, начинающийся под глазом и уходящий к кромке волос. «След ножа», — подумал Шеклтон. Опасный удар. Видно, Галлатину пришлось побывать в рукопашном бою. Ну и что? Рост Майкла около 187 сантиметров, вес — 90–92 килограмма. Он был в хорошей спортивной форме, с атлетически развернутыми широкими плечами, похожий на футболиста или игрока в регби. В этом человеке чувствовалась уверенная мощь, как в пружине, сжатой до предела. Однако это еще не делало его безусловно пригодным для той задачи, которую он должен выполнить в оккупированной нацистами Франции. Похоже, Галлатин давно не был на солнце. Его кожа бледная, как у отшельника. В этом проклятом климате зимой, наверное, не бывает ничего, кроме мокрой мглы. Но зима шла на убыль, до весеннего равноденствия — 21 марта — оставалось только два дня.

— Вы знаете, что вокруг вас бродят волки? — спросил Шеклтон.

— Да, — ответил Майкл. Он дочитал письмо. Давно уже полковник Вивьен не писал ему. Дело было важным.

— На вашем месте я бы здесь особенно не разгуливал, — продолжал Шеклтон. Он вытащил сигару из внутреннего кармана мундира и обрезал ее кончик перочинным ножом. Затем зажег спичку о кладку камина. — Эти твари любят мясо.

— Это волчицы. — Майкл сунул письмо в карман.

— Не важно. — Шеклтон зажег спичку, глубоко затянулся и выдохнул белый клуб дыма. — Если хотите размяться, добудьте ружье и займитесь охотой на волков. Вы знаете, конечно, как пользоваться ружьем…

Он вдруг поперхнулся, потому что Майкл внезапно оказался прямо перед ним: его пронизывающие зеленые глаза приковали майора к месту.

Майкл поднял руку и выхватил сигару изо рта Шеклтона, сломал ее пополам и швырнул в огонь.

— Майор Шеклтон, — сказал он, обнаружив явный русский акцент, несколько смягченный английским воспитанием, — это мой дом. Вам следовало спросить меня, можно ли здесь курить. И я вам ответил бы: нет. Я надеюсь, что мы поняли друг друга?

Лицо Шеклтона побагровело. Он сказал, запинаясь:

— Слушайте, эта сигара стоит пятьдесят центов.

— А воняет на полушку, — сказал Майкл, глядя прямо в глаза майора в течение нескольких секунд, как бы убеждаясь, что его правильно поняли. Затем он повернулся к капитану и сказал. — Я вышел в отставку. Вот мой ответ.

— Но, сэр… Вы еще не слышали того, что мы должны вам сказать.

— Я догадываюсь.

Майкл подошел к окну и посмотрел на темную линию леса. Он унюхал запах старого виски из своего запаса от Шеклтона и улыбнулся, представив, каково пришлось американцу, привыкшему к выдержанным сортам. Неплохо пошутила Морин из «Бараньей отбивной».

— Предполагается совместное наступление союзных войск. Если бы это дело не было важным для американцев, я не был бы здесь.

— Последнее время я слушаю всю коротковолновую разноголосицу над Ла-Маншем. Все эти коды с цветами для Рудольфа и требованиями настраивать скрипку. Я, конечно, не знаю содержания донесений, но звучание голосов мне понятно: в них слышится крайнее возбуждение и страх. Ясно, что все это означает близкое вторжение союзников через Ла-Манш, атаку «Атлантического вала». — Он посмотрел на Хьюм-Тэлбота, который так и не двинулся с места и не снял мокрого плаща. — Я полагаю, что высадка войск намечена через три или четыре месяца, когда лето утихомирит Ла-Манш. Я уверен, что ни Черчилль, ни Рузвельт не захотят направить через Ла-Манш, на гитлеровские берега, армию, страдающую морской болезнью. Так что это произойдет в июне или июле. В августе будет слишком поздно: американцам придется двигаться на восток в худшее время. Если они займут опорные зоны в июне, они смогут организовать снабжение и зарыться в окопы на границе Германии к первым снегопадам. — Он вопросительно выгнул брови. — Я близок к истине?

Шеклтон выдохнул со свистом сквозь зубы.

— Ты уверен, что этот парень на нашей стороне? — спросил он Хьюм-Тэлбота.

— Можно, я продолжу? — сказал Майкл, переводя взгляд с капитана на майора. — Для того чтобы обеспечить успех высадки союзников на континент, нужно перерезать коммуникации немцев, взорвать склады боеприпасов и топлива и вообще создать в их тылу адскую атмосферу. Но этот ад должен быть тихим, горящим холодным огнем. Мне думается, что партизанам придется хорошо поработать ночью перед началом операции, взрывая железнодорожные пути. Возможно, в этом примут участие и американцы. Парашютный десант в тылу внесет панику, которая заставит немцев разбежаться в разные стороны. — Майкл подошел к камину и встал рядом с майором. — Я думаю, то, чего вы хотите от меня, связано с этим вторжением. Конечно, я не знаю, где и когда оно будет, и мне не нужны эти сведения. Наверное, вы понимаете, что главари нацистов безусловно ожидают попытку высадки войск в течение ближайших пяти месяцев. Советы наступают на востоке, и немцы знают, что пришло время для удара с запада. Этого требует хотя бы долг союзников. — Он потер руки. — Я думаю, что мои заключения недалеки от истины?

— Да, сэр, — признался Хьюм-Тэлбот, — в самую точку.

Майкл кивнул. Шеклтон спросил его:

— У вас что, шпионы в Лондоне?

— У меня есть глаза, уши и ум. Это все, что мне нужно.

— Сэр! — Хьюм-Тэлбот стоял почти по стойке «смирно», теперь он слегка расслабился и шагнул в сторону Майкла. — Разрешите нам, по крайней мере, ознакомить вас с той задачей, которая может быть поставлена перед вами.

— Пустая трата времени. Я уже сказал, что вышел в отставку.

— В отставку? Это после одного вшивого дела в Северной Африке?

Шеклтон презрительно фыркнул.

— Вы отвоевались во время сражения за Эль-Аламейн? — Он изучил послужной список Галлатина во время полета из Вашингтона. — Вы проникли в штаб нацистов и похитили оперативные карты. Ну и что? Все это в прошлом. Майор, вы, кажется, забыли, что война еще идет. И если мы не зацепимся в Европе сейчас, летом сорок четвертого года, наши зады долго будут мокнуть в море до следующей попытки.

— Майор Шеклтон! — Майкл повернулся к офицеру; его взгляд сверкал зеленым огнем такой силы, что тому показалось, будто он смотрит в зеленый глазок доменной печи. — Вам не следует напоминать мне о Северной Африке, — сказал он тихо, со скрытой угрозой. — Я… не смог помочь другу. — Огонь в глазах погас на секунду, затем разгорелся с новой силой. — Северная Африка — запретная тема!

«Вот гад!» — подумал Шеклтон. Если бы мог, он бы втоптал Майкла в пол.

— Я только думал…

— Мне все равно, что вы думали. — Майкл посмотрел на Хьюм-Тэлбота, которому не терпелось продолжить разговор, вздохнул и сказал: — Хорошо. Я выслушаю вас.

— Да, сэр. Разрешите?

Хьюм-Телбот выдержал паузу, намереваясь снять плащ. Майкл кивнул.

Пока офицеры снимали плащи, Майкл подошел к креслу с высокой спинкой, стоящему перед камином, и сел, глядя на огонь.

— Фактически это проблема, относящаяся к безопасности, — сказал Хьюм-Тэлбот, подойдя к Майклу так, чтобы видеть выражение его лица. Пока что на нем читалось полное безразличие. — Конечно, вы правы. Эта проблема прямо связана с планами высадки союзников. Мы и американцы стремимся завершить все недоделанное до первого июня. Вытащить тех агентов в Голландии и Франции, чья безопасность под угрозой. Есть британский агент и в Париже.

— Его кодовое имя — Адам, — включился Шеклтон.

— Да Париж сегодня — логово нацистских змей, а не земной рай, — проговорил Майкл, растирая пальцы.

— Точно, — сказал майор, овладевая разговором. — Однако ваша секретная служба получила от Адама кодовое донесение две недели назад. Он сообщил, что назревает нечто значительное, пока не ясное ему в деталях. Но что бы это ни было, все проводится под покровом сверхсекретности. Он получил свои сведения от берлинского художника по имени Тео фон Франкевитц.

— Минуту! — Майкл наклонился вперед, и Хьюм-Тэлбот заметил, что в глазах его промелькнула какая-то мысль. — Но почему художник?

— Не знаю. Нам не удалось ничего узнать о фон Франкевитце. Адам направил еще одно донесение восемь дней назад. Оно было коротким. Он сообщил, что за ним следят и что у него есть информация, которую следует переправить из Франции с курьером. Ему пришлось прервать передачу на полуслове.

— Гестапо? — Майкл вопросительно посмотрел на Хьюм-Тэлбота.

— Наши информаторы не указали на то, что Адам попал в гестапо, — сказал младший офицер. — Мы думаем, гестаповцы знают, что он наш, и не сводят с него глаз. Они, наверное, рассчитывают, что он выведет их на других агентов.

— И никто больше не может получить эту информацию и вывезти ее сюда?

— Нет, сэр. Нужен кто-то от нас. И они, конечно, следят за его радиоточкой. А может быть, обнаружили ее и уничтожили.

Майкл нахмурился, глядя на горящие дубовые поленья.

— Но почему художник? — повторил он. — Что может знать художник о военных секретах?

— Это нам неизвестно, — сказал Хьюм-Тэлбот. — И в этом главная трудность.

— Мы должны узнать, что за дьявольщина там затевается, — заявил Шеклтон.

— Первая волна высадки союзников будет включать двести тысяч солдат. Через девяносто дней там окажется более миллиона, чтобы дать Гитлеру под зад. Мы ставим на карту все. И нам просто необходимо знать, что задумали нацисты.

— Смерть, — сказал Майкл. Оба офицера промолчали.

Дрова в камине трещали, выплевывая искры. Майкл Галлатин приготовился слушать, что еще ему скажут.

— Вас сбросят с парашютом во Франции у деревни Базанкур, в шести — десяти милях к северо-западу от Парижа, — сказал Хьюм-Тэлбот. — Один из наших людей будет ждать вас на земле. Оттуда вас доставят в Париж и окажут всю необходимую помощь, чтобы войти в контакт с Адамом. Майор Галлатин, это наиважнейшее задание, для успеха операции мы должны знать все, что может нас ожидать.

Майкл все смотрел на огонь в камине. Наконец сказал:

— Извините. Поищите кого-нибудь другого.

— Но, сэр… Не принимайте поспешных…

— Я сказал, что вышел в отставку. И это все.

— Ничего себе! — взорвался Шеклтон. — Мы отшибаем задницы по дороге сюда, потому что какой-то осел сказал, что для этой цели лучше вас нет, а вы, оказывается, ушли в отставку! — Он придал последнему слову саркастический оттенок. — В тех местах, откуда я родом, отставка означает, что у человека просто сдали нервы.

Майкл мрачно усмехнулся, но ничего не ответил, что еще более взбесило Шеклтона.

— Майор! — не оставлял своих попыток Хьюм-Тэлбот. — Пожалуйста, не решайте окончательно. Ну хотя бы подумайте об этом еще раз. Может быть, нам можно будет остаться на ночь, с тем чтобы утром продолжить наш разговор?

Майкл слушал шорох мокрого снега, летящего в окна. Шеклтон подумал о дальней дороге домой, и его копчик заныл.

— Оставайтесь, — согласился Майкл. — Но в Париж я не поеду.

Хьюм-Тэлбот хотел продолжать, но передумал. Шеклтон тихо чертыхался, но Майкл, глядя на огонь в камине, не обратил на это никакого внимания.

— С нами водитель, — сказал Хьюм-Тэлбот. — Найдется ли для него место?

— Я поставлю раскладушку у камина.

Майкл пошел за раскладушкой в кладовку, а Хьюм-Тэлбот отправился звать Мэллори.

В их отсутствие Шеклтон решил осмотреть жилище. Он нашел старую витролу[3] красного дерева с пластинкой на роторе. Пластинка называлась «Весна священная», а автором был какой-то Стравинский. Ну конечно, русский любит русскую музыку. Скорее всего, какая-то славянская белиберда. В такую ночь неплохо бы послушать Бинга Кросби. Судя по всему, Галлатин был библиофилом. Тома с заголовками «От зверя к человеку», «Хищники», «История григорианской музыки», «Мир Шекспира» и другие книги с названиями на русском, немецком и французском заполняли полки его библиотеки.

— Вам нравится мой дом? — Шеклтон подпрыгнул. Майкл подкрался к нему бесшумно, подобрался тише тумана. Он принес раскладушку и поставил ее перед камином. — Этот дом в тысяча восемьсот сороковых годах был лютеранской церковью. Его построили люди, спасшиеся от кораблекрушения — морские утесы всего в сотне ярдов отсюда. Они выстроили и деревню рядом с церковью, но через восемь лет пришла бубонная чума. Развалины оказались крепкими, и я решил их восстановить. На это ушло четыре года, но дел все еще невпроворот. Если вам это интересно, у меня мотор-генератор на бензине, отсюда электричество.

— Теперь понятно, почему мы не видели проводов, ведущих к дому.

— Спать вы будете в башенной комнате, где умер местный пастор. Комната невелика, но на кровати могут уместиться двое.

Дверь открылась и закрылась. Майкл, оглянулся на Хьюм-Тэлбота и шофера. Несколько секунд он смотрел на них не мигая, пока старик снимал шляпу и плащ.

— Укладывайтесь здесь, — указал Майкл на раскладушку. — Кухня за дверью, там кофе и еда. Мой распорядок может показаться вам странным. И если вы услышите меня среди ночи, не покидайте комнаты, — сказал он, скользя по приезжим взглядом, от которого у Шеклтона по коже поползли мурашки. — Я иду спать наверх. — Майкл пошел к лестнице. Он остановился и выбрал себе книгу. — Да, ванная и душ — позади дома. Надеюсь, вас не разочарует холодная вода. Спокойной ночи, джентльмены.

Он поднялся по ступенькам, и через секунду они услышали стук захлопнувшейся двери.

— Все это выглядит довольно странно, — пробурчал Шеклтон, отправляясь на кухню за едой.

Глава 4

Майкл сел на кровать и зажег керосиновую лампу. Он не спал, он ждал. Взглянул на часы, лежавшие рядом на тумбочке, хотя и так знал, что пошел уже четвертый час. Он принюхался, глаза его сузились. Табачный запах. Смесь берли с латакией. Этот запах был ему хорошо знаком и манил к себе.

Майкл был все еще в своих брюках хаки и черном свитере. Он влез в шлепанцы, взял лампу и направился по винтовой лестнице вниз. Гости подбросили пару поленьев в угасающий огонь. Над обитым кожей стулом с высокой спинкой у камина поднимались клубы табачного дыма. Раскладушка была пуста.

— Поговорим, Майкл, — сказал человек, который называл себя Мэллори.

— Да, сэр. — Майкл придвинул стул и сел, поставив лампу на стол между ними.

Мэллори — одно из многих имен этого человека — тихо рассмеялся, сжимая в зубах мундштук трубки. В его глазах светился отблеск огня, и теперь он уже не казался таким старым и слабым.

— Не покидайте своей комнаты! — Он снова рассмеялся. Теперь его голос звучал совсем иначе. — Это было неплохо сказано. У бедного янки со страху в штанах кое-что чуть не оторвалось, Майкл.

— А было у него чему отрываться?

— Он весьма способный офицер, Майкл. Да не обманут тебя его болтовня и бравада. Майор Шеклтон знает свое дело. — Проницательный взгляд Мэллори скользнул по собеседнику. — Ты тоже знаешь свое дело.

Майкл не отвечал. Мэллори раскурил свою трубку, затем сказал:

— То, что случилось с Маргриттой Филип в Египте, — не твоя вина, Майкл, она знала, на что идет. Ты ликвидировал ее убийцу и раскрыл Гарри Сэндлера — агента нацистов. И свою работу ты выполнил хорошо.

— Недостаточно хорошо. — Острая боль все еще давала себя знать. — Если бы я не расслабился в ту ночь, я мог бы спасти жизнь Маргритты.

— Значит, пришло ее время, — жестко сказал Мэллори. Это была обычная точка зрения профессионала на проблемы жизни и смерти. — И пришло время покончить с твоими переживаниями по этому поводу.

— Это время придет, когда я найду Сэндлера. — Лицо Майкла побагровело. — Я понял, что он немецкий агент, когда Маргритта показала мне шкуру волка, которую он будто бы прислал ей из Канады. Для меня сразу стало ясно, что этот волк с Балкан, а не из Канады. Сэндлер мог убить балканского волка только во время совместной с нацистами охотничьей экспедиции на Балканы. Гарри Сэндлер, охотник на крупного зверя из Америки, о котором писал журнал «Лайф», пропал бесследно сразу же после убийства Маргритты. Я должен был заставить Маргритту уехать в ту же ночь. Немедленно. А вместо этого я… — Он стиснул руками подлокотники кресла. — Она мне доверяла, — сказал он глухим голосом.

— Майкл, — сказал Мэллори, — я хочу, чтобы ты поехал в Париж.

— Это настолько важно, что и вы завязаны в этом деле?

— Да, это так важно. — Мэллори выдохнул дым и вынул трубку изо рта. — У нас есть шанс обеспечить успех высадки, и этот шанс единственный. Мы должны это сделать в начале июня. Конечно, могут быть сдвиги, в зависимости от погоды. Мы должны быть уверены, что все возможные погрешности, несчастья, беды учтены, приняты во внимание. Могу тебе сказать, что я имел опыт работы с нашим командованием и убедился, что здесь возможна прорва самых непростительных ошибок. — Он невесело усмехнулся. — Мы должны сделать нашу работу так, чтобы проложить прямую дорогу к успеху. Если гестапо так пристально следит за Адамом, можно не сомневаться, что у него есть информация, которую они не могут позволить ему передать. Мы должны ее знать. Ты единственный, кто сумеет добраться до нее и доставить ее нам.

Майкл смотрел на огонь. Человек, сидящий в кресле рядом с ним, был одним из тех немногих людей в этом мире, кто знал, что он оборотень.

— Есть еще одна сторона этого дела, о которой тебе следует подумать. Четыре дня тому назад мы получили кодированную радиограмму от нашего агента Эхо в Берлине. Она видела Гарри Сэндлера.

Майкл посмотрел в лицо собеседнику.

— Сэндлера видели в компании с нацистским полковником по имени Джерек Блок, офицером СС, который ранее был комендантом концлагеря Фалькенхаузен, возле Берлина. Так что Сэндлер вращается в верхах нацистов.

— Значит, Сэндлер еще в Берлине?

— Пока у нас нет других сведений от Эхо. Она следит за ним по нашему указанию.

Майкл проворчал что-то. Он не знал, кто такая Эхо, но хорошо запомнил загорелую физиономию Сэндлера на фотографии из «Лайф», где тот попирал ногой поверженного льва в саваннах Кении.

— Мы можем ознакомить тебя с досье на Сэндлера и Блока, — продолжал Мэллори. — Что их связывает, мы не знаем. Эхо найдет тебя в Берлине. Ты сам решишь, что тебе делать дальше.

«Вежливый намек, — подумал Майкл, — что, если я решу убить Сэндлера, это будет моим личным делом».

— Но твоя первая задача — получить информацию от Адама. — Мэллори выпустил цепочку дымовых колец изо рта. — Это самое главное. Ты можешь передать сведения с помощью французов, с которыми войдешь в контакт.

— Вы хотите, чтобы Адама вывезли из Парижа?

— Если это возможно.

Майкл задумался. Человек по имени Мэллори славился искусством говорить только то, что он хотел, и умалчивать там, где это было нужно.

— Все нити должны быть связаны воедино, — сказал Мэллори после паузы. — Меня интересует то же, что и тебя, Майкл. Какое отношение имеет к этому делу художник? Фон Франкевитц — бродяга, который рисует моментальные портреты на бульварах Берлина. Что связывает его с государственными секретами? — Глаза Мэллори твердо уставились на Майкла. — Ты возьмешься за эту работу?

«Нет», — подумал он по-русски. Но в жилах у него росло давление, как в трубопроводах теплоэлектростанции. За последние два года не было дня, чтобы он не вспомнил, как его подруга, графиня Маргритта, была убита, пока он дремал в чувственной усталости. «Если я найду Гарри Сэндлера, это облегчит бремя тяжелых воспоминаний». Может быть, и нет, но все равно охота за Сэндлером казалась ему желанной. Ну а положение с Адамом и предстоящая высадка союзников — само по себе представляло важную задачу. Как могут сведения, которыми располагает Адам, повлиять на успех операции и на жизни солдат, которые будут участвовать в высадке в начале июня?

— Я согласен, — сказал Майкл как бы против воли.

— Я знал, что в решающий час могу рассчитывать на тебя, — сказал Мэллори, скупо улыбнувшись. — Час волка, не так ли?

— У меня есть одна просьба. Я давно не прыгал с парашютом. Хорошо было бы переправиться на подводной лодке.

Мэллори немного подумал, потом покачал головой.

— К сожалению, это невозможно. Слишком много риска, учитывая интенсивность немецкой патрульной службы и минные поля в Ла-Манше. Лучший вариант — небольшой транспортный самолет. Мы доставим тебя к месту, где ты наберешься опыта в парашютных прыжках. Дорого яичко ко Христову дню.

Ладони Майкла взмокли, и он сжал кулаки. Замкнутое пространство и высота — это было единственное, чего он боялся. Но выбора не было. Придется это все перетерпеть, хотя парашютные тренировки будут для него сплошной пыткой.

— Ну хорошо.

— Вот и отлично.

По тону голоса Мэллори можно было понять: он не сомневался, что Майкл примет его условия.

— Как ты живешь, Майкл? Спишь, надеюсь, достаточно? Питаешься разумно? Надеюсь, не ешь слишком много мяса?

— Не слишком. Хотя в лесу полно оленей, кабанов и зайцев.

— Слушай, иногда я беспокоюсь за тебя. Тебе нужно жениться.

Майкл рассмеялся, несмотря на серьезность тона Мэллори.

— Ну что ж, — признал Мэллори, — тебе виднее.

Они поговорили еще немного, конечно о войне, поскольку это была сфера их общих интересов. Огонь доедал дубовые поленья, и ветер, почуяв рассвет, завывал все сильнее, когда оборотень на службе Его Величества короля леса поднялся и отправился по винтовой лестнице в спальню. Мэллори спал на своей раскладушке возле камина; его лицо снова стало лицом пожилого шофера.

Глава 5

Рассвет оказался таким же бледным, как вчерашний закат. В шесть утра громкая музыка разбудила майора Шеклтона и капитана Хьюм-Тэлбота. Их позвоночники скрипели и стонали после близкого знакомства с коварной кроватью покойного пастора. Они спали не раздеваясь, чтоб не закоченеть от ветра, проникающего сквозь щели витражей башенных окон. Когда они спустились вниз, вид у них был далеко не бравый.

В окна бился мокрый снег. Шеклтон подумал, что от всего этого хочется выть.

— Доброе утро! — приветствовал их Майкл Галлатин, сидя в черном кожаном кресле перед ярко пылающим огнем очага, с чашкой горячего чая в руках.

На нем был темно-синий фланелевый халат. Шлепанцы надеть он не удосужился.

— Кофе и чай в кухне. А также яичница с местными сосисками.

— Если местные сосиски сродни вашему виски, я, пожалуй, воздержусь, — заявил Шеклтон.

— Нет, они очень нежные. Попробуйте.

— Где Мэллори? — спросил Хьюм-Тэлбот, оглядываясь вокруг.

— Он позавтракал и пошел сменить масло в машине. Я отправил его в гараж.

— Что это за грохот? — Шеклтону показалось, что музыка звучала, как битва адских сил. Он подошел к витроле и посмотрел на вращающуюся пластинку.

— Это, кажется, Стравинский? — спросил Хьюм-Тэлбот.

— Да, «Весна священная». Это моя любимая мелодия. В этой части, майор Шеклтон, старцы деревни стоят кругом и смотрят, как молодая девушка танцует танец смерти, согласно жертвенному ритуалу язычников. — Майкл на несколько секунд закрыл глаза. Скачущая мелодия вызывала в его мозгу пурпурно-алые ассоциации. Он открыл глаза и пристально глянул на майора. — В нынешние времена принесение жертвы становится популярным явлением.

Взгляд Галлатина приводил Шеклтона в дрожь; твердый и пронзительный, он нес заряд такой силы, что майор сразу обмяк, как мешок с грязным бельем.

— Что до меня, то я поклонник Бенни Гудмана.[4]

— Понятно. — Майкл продолжал слушать музыку, в которой слышались отзвуки мира и войны, мира, борющегося с собственным варварством, где варварство явно побеждало. Затем он встал, приподнял головку с иглой. — Я принимаю ваше предложение, господа. Я сделаю то, что вам необходимо.

— Вы беретесь?! Мне казалось… — Хьюм-Тэлбот запнулся. — Я думал, что вы уже приняли решение.

— Да, я принял решение. Но передумал.

— Понимаю вас. — Он ничего не понимал, но не собирался вникать в причины. — Рад услышать это от вас, сэр, очень рад. Мы дадим вам неделю на тренировки. Несколько парашютных прыжков и разговорная практика — хотя в этом вы вряд ли нуждаетесь. И мы соберем всю необходимую для вас информацию сразу же по прибытии в Лондон.

Мысль о полете через Ла-Манш во Францию вызывала у Майкла дрожь, но с этим придется справиться позже. Он глубоко вздохнул, довольный тем, что принял окончательное решение.

— Теперь извините меня, но по утрам я бегаю.

— Я так и знал, что вы бегун! — сказал Шеклтон. — Я тоже бегаю. А на какое расстояние? Я бегал на семь. В полном полевом снаряжении. Слушайте, если у вас есть лишний спортивный костюм и свитер, я побегу с вами. Неплохо разогнать кровь в жилах.

«Особенно, — подумал он, — после сна в этой кровати».

— Я не ношу спортивного костюма, — заявил Майкл, снимая халат. Под халатом на нем ничего не было. Он повесил халат на кресло. — Уже почти весна. Благодарю за предложение, майор, но я бегаю один.

Он обошел Шеклтона и Хьюм-Тэлбота, которые были так ошарашены, что онемели, и вышел через дверь в холодное снежное пространство.

Шеклтон схватился за дверь, прежде чем она закрылась. Он с удивлением смотрел, как голый человек крупными размеренными скачками побежал по дороге к лесу.

— Эй! — закричал он. — Вы забыли про волков.

Майкл Галлатин не обернулся и через несколько мгновений скрылся в лесу.

— Странный парень, не правда ли? — спросил Хьюм-Тэлбот.

— Может быть, и странный, — сказал Шеклтон, — однако теперь я верю, что майор Галлатин сможет выполнить задание.

В его лицо хлестал мокрый снег; даже в мундире он задрожал от холода и быстро захлопнул дверь.

Глава 6

— Мартин! Иди сюда и погляди!

Широкоплечий плотного телосложения человек по имени Мартин быстро встал из-за своего стола и вошел во внутреннее помещение, стуча каблуками по бетонному полу. На нем был дорогой коричневый костюм, ослепительно белая рубашка и черный галстук. Седеющие волосы зачесаны назад. Мясистым лицом он напоминал доброго дядюшку, который рассказывает детям сказки перед сном.

Стены внутренней конторы были увешаны картами с красными стрелками и кружками. Некоторые кружки были перечеркнуты нервным движением руки. В небольшой металлической коробке в идеальном порядке хранились акварельные краски и кисти. Человек за столом придвинул свой стул с жесткой спинкой к мольберту, стоявшему в углу комнаты без окон; незаконченная картина на мольберте изображала белый деревенский дом на фоне пурпурно-красных гор. На полу перед художником громоздилась кипа других картин с похожими изображениями деревенского пейзажа. Ни одна из них не была закончена.

— Здесь. Вот здесь. Ты видишь? — Художник показывал кистью на смазанную тень в углу дома.

— Я вижу… тень, — отвечал Мартин.

— Внутри тени. Вот здесь! — Он снова постучал по рисунку, чуть пожестче. — Приглядись! — Он поднял рисунок, измазав руки красками, и сунул его в лицо Мартину.

Мартин проглотил слюну. Он не видел ничего, кроме тени. Но видимо, здесь скрывалось нечто важное, и к этому следовало отнестись соответственно.

— Да, — ответил он. — Мне кажется… я это вижу.

— А! — сказал человек, улыбаясь. — А! Так там это есть! — Он говорил по-немецки с густым, как некоторые могли бы сказать, неуклюжим австрийским акцентом. — Волк! Прямо здесь, в тени! — Он указывал концом кисти на кляксу в тени, смысла которой Мартин все еще не постиг. — Волк в засаде. И смотри сюда! — Он поднял другую картину, дурно исполненную, изображающую горный ручей. — Видишь? За этой скалой?

— Да, мой фюрер, — сказал Мартин Борман, уставившись на скалу и вязь непонятных линий.

— А вот еще, на этом рисунке! — Гитлер поднял третью картину, изображающую поле белых эдельвейсов. Он тыкал своим измазанным краской пальцем в две темные точки среди солнечных цветов. — Глаза волка! Ты видишь, он подбирается! Ты, конечно, понимаешь, что это значит?

Мартин помедлил, потом отрицательно покачал головой.

— Волк — это мой талисман! — возбужденно сказал Гитлер. — Все это знают. И волк появляется на моих картинах не по моей воле. Нужно ли более ясное знамение?

«Докатились, — подумал секретарь Гитлера. — Теперь пойдет поток символов, знаков и знамений».

— Я — волк, пойми это! — Гитлер снял очки (только его близкое окружение видело его в очках), сложил их и спрятал в кожаный очечник. — Это — предзнаменование, мое будущее. — Его воспаленные голубые глаза часто мигали. — Вернее сказать, будущее рейха. Но я и так это знал.

Мартин молча рассматривал картину с деревенским домом и непонятной кляксой в тени.

— Мы разгромим славян и загоним их обратно в их крысиные норы, — продолжал Гитлер. — Ленинград, Москва, Сталинград, Курск — все это названия на карте. — Он схватил карту, оставляя на ней красные отпечатки пальцев, и презрительно сбросил ее со стола. — Фридрих Великий не признавал поражений. Никогда! У него были преданные генералы. И штаб, который всегда выполнял его приказы. Никогда в жизни я не встречал такого злонамеренного непослушания. Если они хотят меня погубить, то почему просто не приставят мне пистолет к затылку?

Мартин продолжал молчать. Щеки Гитлера приобрели багровый оттенок, а глаза налились слезами и пожелтели. Дурной признак.

— Я сказал им, что нам нужны тяжелые танки, — продолжал фюрер. — И знаешь, что мне ответили? Тяжелым танкам требуется больше топлива. Это отговорка. Они придумывают любые предлоги, чтобы затуманить мне мозги. Да, тяжелые танки требуют больше топлива. Ну а разве Россия — не гигантский резервуар с топливом? А мои офицеры в панике отступают и отказываются сражаться за кровь Германии. Как мы можем остановить славян, не имея топлива? Или о воздушных налетах, разрушающих подшипниковые заводы! Ты знаешь, что они говорят об этом? «Мой фюрер — они всегда говорят «мой фюрер» притворными голосами, — наша противовоздушная оборона требует больше снарядов. Наши грузовики, которые возят зенитную артиллерию, требуют больше топлива». Ты видишь, как работают их мозги? — Он снова замигал, и его собеседник увидел, что фюрер постепенно приходит в себя. — Ты ведь был с нами на совещании сегодня, не так ли?

— Да, мой… Да, — ответил Мартин. — На вчерашнем совещании. — Он посмотрел на часы. — Сейчас почти половина второго.

Гитлер кивнул с отсутствующим видом. На нем был кашемировый халат и кожаные шлепанцы: они с Борманом пребывали в полном одиночестве в административном крыле здания штаба. Гитлер взглянул на свои творения, на дома, выписанные нетвердой рукой, на искаженную перспективу и окунул кисть в стакан с водой.

— Это предзнаменование, что я непроизвольно рисую волка. Волк — символ победы, Мартин. Полного и окончательного разгрома всех этих врагов рейха. И внешних и внутренних, — сказал он, внимательно глядя на своего секретаря.

— Вы должны знать, мой фюрер, что никто не может противостоять вашим желаниям.

Казалось, Гитлер не слушает. Он укладывал краски и кисти в металлическую коробку, которую обычно держал в сейфе.

— Что у меня сегодня, Мартин?

— В восемь утра, за завтраком, встреча с полковником Блоком и доктором Хильдебрандтом. Затем штабное совещание от девяти до десяти тридцати. В час дня прибудет фельдмаршал Роммель с докладом о положении с «Атлантическим валом».

— А! — Глаза Гитлера снова заблестели. — Роммель. Это умный человек. Я простил ему поражение в Северной Африке. Теперь все превосходно.

— Да, господин. В семь сорок вечера вместе с фельдмаршалом мы полетим в Нормандию. Затем — в Роттердам.

— Роттердам. — Гитлер кивнул, запирая коробку красок в сейфе. — Я надеюсь, что эта работа ведется по графику. Это очень важно.

— Да, господин. После однодневного визита в Роттердам мы вылетим на неделю в Бергхоф.

— Бергхоф. Да, я и забыл. — Гитлер улыбнулся; под его глазами четче проступили черные круги.

Бергхоф, особняк Гитлера в Баварских Альпах над деревней Бертехсгаден, был его единственным настоящим домом с 1928 года. Место, где гуляли свежие ветры, где случались миражи, которые удивили бы Одина, и где жили приятные воспоминания. Кроме, конечно, воспоминания о Гели. Там он встретил Гели Payбал, свою единственную настоящую любовь. Гели, дорогую Гели, со светлыми волосами и смеющимися глазами. Зачем дорогая Гели прострелила себе сердце? «Я любил тебя, Гели, — думал он. — Разве этого было недостаточно?» В Бергхофе его будет ждать Ева; иногда, когда свет был направлен как надо и Ева зачесывала волосы назад, Гитлер, сощурив глаза, видел перед собой Гели, свою потерянную любовь и племянницу, которой было двадцать три года, когда она застрелилась в 1931 году.

У него заболела голова. Он посмотрел на календарь на столе среди бумаг. Март на дворе. Пришла весна, ясно ощутил он.

Снаружи, проникая сквозь толстые стены, доносился рев. «Волк!» — подумал Гитлер со вздохом надежды и ожидания. Нет-нет… это сирена воздушной тревоги. Звук сирены нарастал и переходил в стон: он более ощущался, чем слышался за стенами канцелярии рейха. Издалека были слышны взрывы бомб, они звучали как удары обуха о могучее дерево.

— Позови кого-нибудь, — приказал Гитлер; по его лицу катился холодный пот.

Мартин взял телефонную трубку и набрал номер.

Бомбы продолжали падать, грохот разрушений то нарастал, то затихал. Пальцы Гитлера впились в край стола. Грохот взрывов доносился откуда-то с юга, со стороны аэропорта Темпельхоф. Не так близко, но все-таки…

Звуки дальней бомбардировки затихли. Теперь был слышен только рев сирен, звучавший, как вой волчьей стаи.

— Всего лишь беспокоящий рейд, — сказал Мартин после того, как переговорил с шефом Службы безопасности Берлина. — Несколько бомбовых воронок на стартовых дорожках, несколько горящих домов. Бомбардировщики скрылись.

— Проклятые свиньи! — Гитлер, дрожа, встал. — Чтоб они сдохли! Куда делись истребители люфтваффе? Все спят, что ли?

Он подошел к одной из карт, на которую были нанесены защитные сооружения, минные поля и бетонные укрытия на берегах Нормандии.

— Слава богу, у нас есть Роммель. Черчилль и этот жид Рузвельт рано или поздно появятся во Франции. Мы приготовили для них теплую встречу, не так ли?

Мартин кивнул в знак согласия.

— И когда они пошлют сюда свое пушечное мясо, а сами будут сидеть в Лондоне за полированными столами и спокойно попивать чай с… Как это они называют эти штучки из теста?

— Рогалики, — сказал Мартин.

— Пить чай с рогаликами, — заикаясь, проговорил Гитлер, — мы их угостим еще кое-чем, а, Мартин?

— Да, мой фюрер, — ответил Мартин.

Гитлер что-то пробурчал и перешел к другой карте, более важной. На ней был прочерчен путь «славянской волны», которая грозила выплеснуться за границы России и накатить на Польшу и Румынию, оккупированные немецкими войсками. Небольшие красные кружки отмечали котлы, в которые попали немецкие дивизии, по пятнадцать тысяч человек в каждой. Судя по перечеркиваниям, число кружков убывало.

— Вот сюда нужно подбросить две бронетанковые дивизии. — Он показал на одну из точек на карте, где в настоящее время, за сотни миль отсюда, немецкие войска отражали атаки русских армий. — Их необходимо отправить в ближайшие двадцать четыре часа.

— Да, мой фюрер.

Тридцать тысяч солдат и триста танков, подумал Мартин. Откуда их взять? Генералы, воюющие на западе, закидают их телеграммами, если у них будут брать войска, ну а тем, кто на востоке, не до переписки. Но все равно солдаты и танки найдутся. Так пожелал фюрер. Точка.

Мартин устал: это был длинный, тяжелый день. Впрочем, все дни были такими. Прежде чем выключить лампу, он снова подошел к картине, на которой был изображен деревенский дом с темным пятном в тени. Он долго и упорно вглядывался в это пятно. Может быть… да, может быть, это был действительно волк, подкрадывающийся из-за угла. Да, Мартин увидел его. Все было так, как сказал фюрер. Знамение. Мартин поставил картину на мольберт. Гитлер, скорее всего, больше не подойдет к этой картине, впрочем, такая же судьба ожидает и все остальные.

Волк там был. Чем больше смотрел Мартин, тем яснее видел его.

Фюрер в таких вещах всегда был прав. И это, конечно, было частью его магии.

Мартин Борман выключил лампу, запер дверь канцелярии и по длинному коридору прошел в свою квартиру. Жена Герда уже крепко спала. Портрет Гитлера украшал семейную спальню.

Глава 7

— Майор Галлатин! — окликнул Майкла второй пилот, преодолевая шум пропеллера. — До прыжка шесть минут!

Майкл кивнул и встал. Его губы были плотно сжаты. Он посмотрел на крепление парашютного троса на штанге, расположенной вдоль самолета над головой и кончающейся у закрытой двери. Над дверью мерцала лампа, освещающая кабину самолета алым светом.

Двадцать шестое марта 2.19. Майкл, забыв на минуту о толчках и качке самолета С-47, сосредоточил внимание на тросах парашютного ранца, убеждаясь в том, что они одинаково давят с обеих сторон. Это так важно при спуске.

Он проверил застежки ремней на груди, а затем и верхнюю часть парашютного ранца, убедившись, что ничто не помешает развернуться стропам при раскрытии парашюта. Парашют должен быть черным, так как в небе светила луна.

— Три минуты, майор, — прозвучал вежливый голос второго пилота, молодого парня из Нью-Джерси.

— Спасибо.

Майкл ощутил, что самолет слегка накренился: по-видимому, пилот изменил курс, для того чтобы уйти от прожекторов противовоздушной обороны. Наблюдая за красной лампой над дверью, Майкл дышал медленно и глубоко. Сердце билось учащенно; он почувствовал, что пот пропитал изнанку его зеленого комбинезона. На голове — черная вязаная шапочка, на лице — полосы черно-зеленого камуфляжа.

К телу прикручена лопатка со складной ручкой, нож-пила, автоматический пистолет 45-го калибра, запас патронов и небольшая коробка с двумя плитками шоколада и копченой говядиной. Наверное, шоколад уже растаял от тепла его тела.

— Одна минута!

Красная лампа погасла. Парень из Нью-Джерси потянул за рычаг, и дверь самолета медленно открылась, впустив порыв ветра. Майкл встал на пороге двери и руками уперся в борта кабины. Внизу простиралась черная равнина, может быть, лес, а может быть, бездонный океан.

— Тридцать секунд! — прокричал пилот, перекрывая шум ветра и пропеллера.

Что-то сверкнуло далеко внизу. У Майкла перехватило дыхание. Еще один всплеск света: тонкий луч, подымающийся с земли, прочесывал небо.

— О боже! — выдохнул второй пилот.

Луч прожектора качнулся вперед. «Услышали шум наших моторов», — подумал Майкл. Охота началась. Луч описал дугу, пронизав темноту в трехстах метрах от сапог Майкла. Он стоял твердо, но все в нем напряглось. Слева от прожектора сверкнуло что-то красное, последовал грохот и белый всплеск взрыва в двухстах ярдах над самолетом. Самолет задрожал от ударной волны. Второй взрыв зенитного снаряда раздался выше и правее первого, но луч прожектора продолжал поиск. Побледнев, парень из Нью-Джерси схватил Майкла за плечо.

— Майор, нас засекли! — закричал он. — Вы не отменяете прыжок?

Самолет набирал скорость, уходя от зоны сброса. Майкл понял, что время ожидания иссякло.

— Я пошел, — ответил он, шагнув в пустоту.

Он падал во тьму; сердце его колотилось. Вытяжной тросик с шуршанием выдернул парашют из ранца, и он мягко раскрылся.

Падение резко затормозилось. Майкл всматривался в темное пространство, ища обещанного сигнала. Сигнал должен быть подан с востока. Лунный полумесяц висел над его левым плечом. Он медленно повернулся под парашютом, рассматривая землю.

Вот он! Зеленый свет, мигающий через короткие промежутки.

Затем снова темнота.

Он направил парашют в сторону света и взглянул вверх. Парашют оказался белым.

«Проклятые снабженцы!» — подумал он. Если немцы засекут белый купол, все пропало. Прожекторная служба, наверное, уже вызвала разведывательную машину или мотоциклистов. Теперь смертельной опасности подвергался не он один, но и тот, кто встречал его.

Вновь раздался выстрел зенитного орудия, уже далеко отсюда. С-47 давно улетел, уходя через Ла-Манш в Англию. Майкл пожелал двум американцам удачи. И перестал думать о своих проблемах. Сейчас ему оставалось только падать. Опустившись на землю, он будет готов действовать, а сейчас он просто болтается под белым куполом.

Майкл посмотрел наверх, слушая свист ветра в складках купола. И что-то пробудилось в памяти. Так давно… прошла целая жизнь, и пришел другой мир… Так давно, в мире его невинного детства.

И вдруг небо стало ярко-голубым, и над ним был не белый парашют, а белый змей, а в руках — катушка бечевы, разматывающаяся на российском ветру.

Женский голос, доносящийся с поляны, покрытой желтыми цветами, звал:

— Михаил, Михаил!

И Михаил Галатинов, восьмилетний Миша, еще в человеческом облике, счастливо улыбался майскому солнцу.

Часть II. Белый дворец

Глава 8

— Михаил! — звала женщина через время и расстояние. — Михаил, где ты?

Через секунду Елена Галатинова увидела змея, а потом ее зеленые глаза нашли сына, стоявшего в дальнем конце поляны, почти у леса. В этот день, 21 мая 1918 года, ветер дул с востока, принося с собой слабый запах порохового угара.

— Иди домой! — крикнула она сыну и долго смотрела, как он радостно машет ей рукой и принимается сматывать бечеву. Змей нырнул вниз, как белая рыбка.

Позади виднелся двухэтажный дом Галатиновых, дом, сложенный из коричневых камней, с заостренной красной крышей и рядом труб. Дорога, покрытая гравием, вела через железные ворота от помещичьей усадьбы к ближайшей деревне Морок, в шести километрах к югу. Ближайший город, Минск, находился в пятидесяти километрах к северу.

Россия — громадная страна, и поместье Галатиновых выглядело в ней пылинкой на острие иглы. Но двенадцать гектаров земли этого поместья были миром Галатиновых, особенно же с того момента, когда 2 марта 1917 года царь Николай Второй отрекся от престола. Но когда царь написал памятные слова в своем акте отречения «Да поможет России Бог», Родина-Мать стала убийцей собственных детей. Только Миша ничего не знал о политике, о войне между красными и белыми, о бессердечных людях по имени Ленин и Троцкий. Он счастливо не ведал о сожженных в кровавой схватке деревнях в каких-то ста километрах от их имения, о голоде, о повешенных женщинах и детях, о дулах револьверов, на которых остаются следы мозгов. Он знал, что его отец — герой войны, а мать — красавица, что сестра иногда щипала его за щечки и называла сорванцом и что сегодня будет долгожданный пикник. Он смотал катушку, подхватил змея под мышку и побежал через поле к матушке.

Но Елена знала о том, чего сын и не подозревал. Ей было тридцать семь лет. Она носила длинное белое льняное платье, седина уже начинала пробиваться на ее висках и на лбу. У глаз и у рта появились ранние морщинки: не от возраста, а от жизненных испытаний. Федор воевал и был тяжело ранен в кровавой схватке у Ковеля. Ушли в прошлое опера и балы в Санкт-Петербурге, шумные рыночные походы в Москве; ушли банкеты и роскошные приемы при дворе царя Николая и царицы Александры, контуры будущего скрывались в густом тумане.

— Мама, он взлетел! — кричал Миша, подбегая к матери. — Ты видела, как высоко?

— О, это был твой змей? — спросила она, изображая удивление. — Я думала, что это облачко на веревочке.

Он понял, что она его поддразнивает.

— Это был мой змей! — настаивал он.

Мать взяла его за руку и сказала:

— Спустись на землю, мое маленькое облачко. Нужно подготовить пикник.

Она сжала его руку и повела к дому; от возбуждения он дрожал, как пламя свечи.

В воротах они встретили кучера Дмитрия на коляске, запряженной двумя лошадьми, и двенадцатилетнюю сестру Миши Лизу, которая несла корзинку с едой для пикника.

Горничная и компаньонка Елены Софья вынесла еще одну корзинку. Софья и Лиза разместили корзинки в коляске.

Из дома вышел Федор, неся под мышкой свернутый коврик; другой рукой он опирался на трость. Его правая нога, искалеченная пулеметной очередью, не сгибалась и была намного тоньше левой, но он приноровился ходить с уверенной военной осанкой. Подойдя к коляске и разместив в ней коврик, он взглянул на солнце. Несмотря на прожитые вместе годы, сердце Елены замирало, когда она глядела на мужа. Он был высок и худощав, с фигурой фехтовальщика, и, хотя ему было сорок шесть лет и тело его избороздили шрамы от сабель и пуль, в нем все еще ощущалась молодость, любознательность и сила жизни, которая иногда заставляла ее чувствовать себя старой. Его лицо, с длинным тонким носом, квадратной челюстью и глубоко посаженными карими глазами, с недавнего времени обрело твердое и горькое выражение: лицо человека, дошедшего до края человеческих испытаний. Сейчас, однако, оно несколько смягчилось: он вышел в отставку и хотел бы жить до конца дней своих здесь, на клочке земли, далеком от круговерти событий. Его вынужденная отставка после отречения царя была для него большим потрясением, но он пережил ее и стал успокаиваться, чувствуя себя как после перенесенной операции.

— Чудесный день, — сказал он, рассматривая верхушки деревьев, трепещущие под ветром. На нем был коричневый, хорошо отглаженный мундир с рядом медалей и планок; на голове — черная фуражка с козырьком, все еще украшенная царской кокардой.

— Я запустил змея! — горячо сказал Миша отцу. — Он долетел почти до неба.

— Очень хорошо, — сказал отец и потянулся к Лизе. — Ангелок мой золотой, помоги мне забраться в коляску, пожалуйста.

Елена смотрела, как Лиза помогала отцу подняться в коляску, пока Миша стоял со змеем в руках. Она тронула сына за плечо:

— Пойдем, Миша. Посмотрим, все ли уложено.

Они уложили змея вместе с другими вещами, и Дмитрий закрыл сундук. Затем Елена и Миша уселись напротив Федора с Лизой на сиденья коляски, обитые красным бархатом, и махали Софье рукой на прощание, пока Дмитрий натягивал вожжи и лошади ускоряли бег. Миша смотрел в овальное окно коляски. Лиза рисовала, отец и мать говорили о чем-то, кажется о пасхальных праздниках в Петербурге, о поместье, где он родился и жил, о людях, чьи имена были ему известны только потому, что их упоминали родители. Он смотрел, как равнины, проплывающие мимо, уступали место дубравам и хвойным лесам, слушал скрип колес и переливчатый звон колокольчиков. Сладкий запах цветущих трав проникал в коляску, когда они ехали лугом. Лиза подняла глаза от своего рисунка и смотрела куда-то вдаль; тут и Миша увидел стайку оленей на опушке леса. С середины октября до конца апреля он сидел дома, терпеливо выполняя школьные задания вместе с Лизой, которые им задавала Магда, их домашняя учительница. С наступлением весны чувства Михаила взбунтовались — свинцовые оттенки зимы, по крайней мере на время, изгнаны, воцарились зеленые — цвета лета.

Их майский пикник был своеобразным ритуалом, унаследованным от жизни в Санкт-Петербурге. В этом году Дмитрий нашел для них уютное место на берегу озера на расстоянии часа неспешной езды от дома.

По голубому озеру бежала рябь, и, когда Дмитрий остановил коляску на лугу у озера, Мишу приветствовали карканьем вороны, гнездившиеся на вершине могучего дуба. Вокруг был лес! Далеко на север, юг и запад от озера — никаких признаков человеческого жилья. Дмитрий проверил колеса, сойдя с облучка, затем отпустил лошадей на водопой, а Галатиновы принялись разгружать корзинки со снедью и расстилать покрывало на берегу.

Они ели ветчину с жареной картошкой, темный пшеничный хлеб и глазированные ячменные пряники. Одна из лошадей заржала и нервно запрыгала по поляне, но Дмитрий быстро ее утихомирил.

— Она чует какого-то зверя в лесу, — сказал Федор. Он налил себе и Елене красного вина и добавил: — Дети, не уходите далеко от нас.

— Хорошо, папа, — сказала Лиза, хотя в эту минуту она разувалась, чтобы побродить по берегу.

Миша пошел к озеру вместе с ней, подбирая по дороге мелкие камушки. Дмитрий сидел неподалеку на упавшем дереве, следя за бегущими облаками. Рядом с ним лежало ружье.

С карманами, полными камней, Миша бродил по лугу, поглядывая на отца с матерью, которые мирно беседовали, сидя на покрывале. Лиза прилегла вздремнуть рядом с отцом; рука отца то и дело опускалась на ее плечо. Миша вдруг подумал, что отец никогда не прикасался к нему. Он не мог понять почему. Порой, когда отец смотрел на него, его взгляд дышал январским холодом. Иногда ему казалось, что он — маленькое существо, живущее под нависшей скалой. Временами он забывал об этом, однако сердце его не покидало щемящее ощущение.

Через некоторое время мать положила голову на плечо мужа, и они оба заснули под лучами яркого весеннего солнца. Миша смотрел на ворона, кружащегося вверху: лучи солнца темно-синими бликами играли на его крыльях. Затем он пошел к коляске за своим змеем. Он бегал вдоль поляны, позволяя бечевке разматываться с катушки в его руке. Ветер подхватил змея, раздул его, и змей плавно взмыл в воздух.

Он чуть было не закричал об этом родителям, но они спали. Лиза тоже спала, прижавшись к отцу.

Змей взлетал все выше и выше. Бечевка разматывалась. Михаил покрепче ухватился за катушку. Над верхушками деревьев ветер был весьма крепким. Он подхватил змея, бросая его то вправо, то влево; бечева звенела как струна. Змей поднимался все выше. Слишком высоко, вдруг решил он и начал сматывать нить. В этот момент удар ветра накренил змея и резко натянул бечевку: она со звоном лопнула в двух метрах от деревянного каркаса.

Не надо! — чуть ли не закричал он. Змей был маминым подарком на его восьмой день рождения, седьмого марта. И вот теперь змей улетал по воле ветра в глубину леса. Нет, нет! Он посмотрел на Дмитрия и хотел позвать его на помощь. Но Дмитрий сидел, опустив лицо на руки, в каком-то оцепенении. Все спали. Миша вспомнил, что отец не любил, когда его будили. Через секунду змей скроется за лесом, решение нужно принимать мгновенно.

«Дети, — вспомнил он слова отца, — не уходите далеко от нас».

Но это был его змей, и, если он его потеряет, мать огорчится. Он снова посмотрел на Дмитрия: тот сидел не двигаясь. Драгоценные секунды ускользали.

Миша решился и побежал через луг к лесу.

Глядя вверх, он видел змея сквозь зеленую листву деревьев. На бегу он вытащил горсть мелких камушков из кармана и стал бросать их по дороге, оставляя след. Змей летел вперед, за ним бежал мальчик.

Через две минуты после того, как Миша убежал в лес, к берегу озера со стороны большака подъехали трое всадников. На них была темная заплатанная одежда местных крестьян. У одного на плече висела винтовка, у двух других на поясах висели револьверы в кобуре. Они подъехали туда, где под солнцем спала семья Галатиновых. Одна из лошадей тихо заржала. Дмитрий поднял голову и встал, его лицо покрылось крупными каплями пота.

Глава 9

Федор Галатинов проснулся, когда на него легли тени незнакомцев. Он поморгал, глядя на лошадей и всадников, сел. Елена тоже проснулась. Лиза протирала глаза.

— День добрый, генерал Галатинов, — поздоровался один из всадников, мужчина с длинным тощим лицом и мохнатыми рыжими бровями. — Не видел вас со времен Ковеля.

— Ковель? Кто… кто вы такой?

— Поручик Сергей Щедрин. Из гвардейцев. Возможно, вы меня не помните, но уж Ковель-то вы, конечно, не забыли.

— Конечно. Каждый тот день. — Галатинов с трудом поднялся на ноги, опираясь на трость. Его лицо покрылось красными пятнами раздражения. — Что все это значит, поручик Щедрин?

— О нет! — Рыжебровый вытянул палец и помахал им, возражая Галатинову. — Теперь я просто товарищ Щедрин. Мои друзья Антон и Данилов также были в Ковеле.

Взгляд генерала скользнул по лицам спутников Щедрина. Антон был широкоплечим человеком с тяжелыми челюстями. Лицо Данилова украшал штыковой шрам, идущий от левой брови до линии волос. Смотрели они мрачновато-холодным, с оттенком любопытства взглядом, как будто разглядывали насекомое через увеличительное стекло.

— Мы привели с собой и всех остальных, — сказал Щедрин.

— Остальных? — Галатинов непонимающе покрутил головой.

— Слушайте! — Щедрин наклонил голову: ветер свистел в верхушках деревьев. — Вот они шепчут. Они говорят: справедливости, справедливости! Вы слышите их шепот, генерал?

— У нас здесь пикник, — твердо сказал Галатинов. — Было бы хорошо, если бы вы уехали, господа!

— Да, — сказал Щедрин, — конечно, вы хотите, чтобы мы уехали. Какая у вас прекрасная семья!

— Дмитрий! — крикнул генерал. — Дмитрий, выстрели вверх и…

Он повернулся к Дмитрию, и то, что он увидел, сжало его сердце железным обручем.

Дмитрий стоял в пятнадцати метрах от них и даже не шевельнулся. Он понурившись смотрел в землю, опустив плечи.

— Дмитрий! — вновь закричал Галатинов, но понял, что ответа не будет. Горло генерала пересохло, он схватил холодную руку Елены.

— Спасибо за то, что ты привел их сюда, товарищ Дмитрий, — сказал Щедрин. — Твоя работа будет отмечена.


Мише, бежавшему по лесу за змеем, показалось, что он слышит крик отца. Сердце у него застучало: отец, наверное, проснулся и зовет его. Миша подумал, что надо вернуться, но змей опускался, обрывок нити цеплялся за верхушки деревьев. Затем порыв ветра освободил его, и змей снова взмыл в небо. Миша продирался сквозь густые кусты, мягкие пружинящие груды умерших листьев и мха — и все бежал, бежал. Еще десять метров, еще двадцать, еще тридцать. Колючий куст схватил его за волосы, он вырвался, пригнулся и бросил еще один камешек на землю, чтобы пометить след.

Змей упал среди сосняка, затем, как бы дразня Мишу, снова взлетел. Миша смотрел на него с надеждой и отчаянием.

Что-то шевельнулось под кустом слева, совсем рядом.

Миша остановился и замер, пока змей не исчез из виду. То, что двигалось, тоже замерло. Выжидало.

Еще движение, теперь справа. Тихое шуршание сухих листьев.

Миша сглотнул. Он хотел было позвать мать, но она слишком далеко, чтоб услышать его, и ему не хотелось кричать.

Вокруг царила тишина, и только ветер свистел в верхушках деревьев.

Мальчик ощутил запах животного, из пасти которого пахло гниющим мясом. Кто-то смотрел на него с двух сторон, и он понимал, что, стоит ему побежать, они нападут на него сзади. Ему отчаянно хотелось закричать и убежать, но он не поддался своему желанию. Галатиновы не бегут, как говорил отец. Струйки пота побежали по спине. Звери, похоже, ожидали его решения.

Мальчик повернулся на дрожащих ногах и медленно пошел назад, по цепочке брошенных камней.


«Галатиновы не бегут», — подумал Федор. Он осмотрел луг. Где же Михаил?

— Наша группа была ликвидирована в Ковеле. — Щедрин нагнулся вперед, охватывая руками луку седла. — Ликвидирована, — повторил он. — Нам был дан приказ: после броска через болота атаковать укрепления с колючей проволокой, простреливаемые пулеметным огнем. Конечно, вы это помните.

— Я помню войну. Я помню, как одна трагедия следовала за другой.

— Трагедия — это для вас. Для нас это просто массовая бойня. Конечно, мы подчинялись приказам. Мы были хорошими солдатами царя. Как мы могли не подчиниться?

— Мы все подчинялись одним и тем же приказам в тот день.

— Да, мы все, — согласился Щедрин. — Но некоторые подчинялись им, расплачиваясь кровью невинных людей. Ваши руки все еще красны от этой крови, генерал. Я вижу, как кровь капает с них.

— Смотрите лучше. — Галатинов смело шагнул ему навстречу, хотя Елена удерживала его. — Моя собственная кровь пролита там же.

— Да, — кивнул Щедрин. — Но думаю, ее маловато.

Елена задохнулась. Антон вытащил револьвер из кобуры и взвел курок.

— Пусть они уйдут! — всхлипывала Лиза. — Пожалуйста, пусть они уйдут!

Данилов достал свой револьвер и также взвел курок.

Галатинов встал, загородив собой жену и дочь, его глаза потемнели от гнева.

— Как вы смеете направлять оружие на меня и мою семью? — Он поднял трость. — Проклятые, приказываю вам, опустите оружие!

— Мы должны зачитать решение, — сказал Щедрин, нимало не смутившись. Он достал смятую бумагу из седельного мешка и расправил ее. — Генералу Федору Галатинову, состоявшему на службе царя Николая Второго, герою… — тут он едко улыбнулся, — Ковеля, командиру гвардейской армии, от выживших солдат… гвардейской армии, которые пострадали и пережили массовое уничтожение в результате неумелости царя Николая и его двора. В связи с тем, что мы не можем добраться до царя, мы приговариваем вас. Таким образом, дело будет закончено к нашему удовлетворению.

Расстрельный отряд, понял Галатинов. Один Бог знает, сколько времени они его искали. Он оглянулся. Никакого выхода. Михаил… Где же мальчик? Его сердце громко билось, на ладонях выступил пот. Лиза рыдала, но Елена не проронила ни звука. Галатинов посмотрел на револьверы и на людей, которые их держали. Выхода не было.

— Отпустите мою семью, — потребовал он.

— Ни один из Галатиновых не уйдет живым, — ответил Щедрин. — Мы знаем, что такое хорошо завершенное дело, товарищ. Считайте, что это… ваш личный Ковель. — Он снял винтовку с плеча и оттянул затвор.

— Проклятые собаки! — воскликнул Галатинов и шагнул вперед, замахнувшись тростью на Щедрина.

Антон выстрелил ему в грудь. Стая ворон взлетела над верхушкой дуба и в страхе метнулась прочь.

Галатинов был отброшен ударом пули и упал на колени. На его груди расплылось красное пятно. Он задыхался. Елена закричала и упала рядом с мужем, обнимая его, как будто хотела защитить от следующего выстрела. Лиза побежала к озеру, но не успела сделать и нескольких шагов. Данилов выстрелил в нее дважды, и она упала, как мешок кровавой плоти и перебитых костей.

— Нет! — крикнул Галатинов и оперся на свою здоровую ногу.

Кровь текла у него изо рта, в глазах застыл ужас. Он стал подниматься, Елена держалась за него. Щедрин нажал на спусковой крючок — пуля ударила Галатинову в лицо. Осколки костей и брызги мозгов усеяли платье Елены. Содрогающееся тело рухнуло на покрывало с припасами, увлекая за собой Елену. И они упали на корзинки, бутылки с вином и тарелки с остатками пищи. Данилов выстрелил Галатинову в живот. Антон добавил еще две пули в голову. Елена продолжала кричать.

— О боже мой! — прохрипел Дмитрий и побежал к берегу озера в приступе рвоты.

Миша услышал громкий треск и затем крики. Он остановился, и звери, преследовавшие его, тоже остановились. Он узнал голос матери. Его лицо напряглось от страха, и он побежал из леса, забыв про опасность.


Ветки кустов хватали его за рубашку, словно пытаясь задержать. Он бежал, скользя на камнях, покрытых мхом, проваливаясь по щиколотку в ямы с пожухлыми листьями. Выскочив из леса на луг, он увидел трех удаляющихся всадников и тела, распростертые на траве в лужах чего-то красного. Его желудок сжался, колени подкосились, когда он увидел что один из всадников оттянул затвор и прицелился в…

— Мама! — закричал он в ужасе.

Антон и Данилов посмотрели в сторону мальчика. Елена Галатинова стояла на коленях, ее белое платье было залито кровью. Она увидела сына на опушке леса и закричала:

— Беги, Миша, бе…

Пуля из винтовки попала ей в лоб. Сын увидел, как раскололась голова его матери.

— Стреляй в мальчишку! — скомандовал Щедрин, и Антон поднял свой револьвер.

Миша стоял и смотрел в дуло. «Галатиновы не бегут», — подумал он. Палец стрелка нажал на спусковой крючок. Из дула выскочил язык пламени, и он услышал, как просвистела пуля, оставив царапину на его щеке и срезав ветку сзади.

— Да убейте его, черт возьми! — орал Щедрин, вгоняя очередной патрон в винтовку и разворачивая лошадь.

Данилов целился в Мишу. Антон собирался выстрелить во второй раз.

И мальчик побежал.

Крик матери все еще звучал в его ушах. Следующая пуля врезалась в дерево справа от него, осыпав его щепками. Он споткнулся о корень и чуть не упал. В этот миг еще одна пуля пролетела у него над головой. Он бежал и бежал, продираясь сквозь кусты, скользя на опавших листьях и отстраняя колючие ветки. Упав в канаву, мальчик выбрался из нее и продолжал бежать дальше в глубь леса.

— Догнать его! — кричал Щедрин. — Мы не можем дать уйти этому щенку!

Миша услышал стук копыт. Он взобрался на каменистый холм и скатился с противоположного склона.

— Вот он! — кричал один из преследователей. — Я видел его. Сюда!

Колючки-шипы вонзались Мише в лицо, рвали рубашку. Слезы катились из глаз. Но ноги сами несли его. Очередная пуля содрала кору с дерева в пяти метрах от него.

— Береги патроны, идиот! — орал Щедрин, увидев мелькнувший среди ветвей силуэт мальчика.

А Миша бежал пригнувшись, ожидая удара пули. Его легкие горели, сердце колотилось. Он осмелился оглянуться. Люди на лошадях скакали за ним, вздымая тучи сухих листьев. Он рванулся влево и вбежал в густой подлесок, перевитый ползучими растениями.

Нога лошади Антона попала в кротовую нору. Антон свалился на землю вместе с жалобно заржавшей лошадью, и его колено от удара об острый камень разбилось, как перезрелое яблоко. Он завопил от боли, лошадь дергалась, прилагая отчаянные усилия, чтобы встать, но Щедрин и Данилов не прекращали погони.

Миша продирался сквозь подлесок, стремясь добраться до заросшего кустами оврага. Он понимал, что с ним будет, если убийцы его настигнут, — от страха у него выросли крылья. Мальчик поскользнулся на ворохе сосновых игл и влетел в ложбинку, где росли грибы с красными шляпками. Но снова побежал, услышав за собой ржание лошади и крики:

— Вот он! Спускается по склону.

Впереди был хвойный лес и колючие заросли шиповника. Мальчик углубился в чащу, надеясь, что там всадники не смогут его преследовать, раздвинул кусты расцарапанными в кровь руками и — очутился лицом к лицу со зверем.

Это был волк, с темно-карими глазами и гладкой красновато-коричневой шерстью. Михаил упал на спину, крик застрял у него в горле.

Волк прыгнул. Пасть его была открыта, клыки пробороздили плечо мальчика, тело волка прижало его к земле, и он потерял сознание. Зверь был готов разорвать его на куски, но в этот момент лошадь Щедрина прорвалась через кусты и прянула назад, вдруг увидев волка. Щедрин выронил винтовку. Он в ужасе заорал и ухватился за шею лошади. Волк отпустил плечо Миши, плавно развернулся и вгрызся клыками в брюхо лошади. Лошадь забилась и упала со смертельным стоном, придавив Щедрину ноги.

— Боже мой! — закричал Данилов, остановив лошадь на склоне холма.

И тут же крупный серый волк вспрыгнул на лошадь сбоку и вонзил клыки Данилову в шею. Данилов содрогнулся, как соломенная кукла; его позвоночник был переломан — он свалился на землю. Лошадь скатилась по склону холма, вздымая тучи сухих листьев.

Третий волк, светлый, с ледяными голубыми глазами, подскочил и вцепился в свисающую руку Данилова. Одним рывком он сломал ее в локте. Осколки кости проткнули кожу. Тело Данилова дергалось и корчилось. Серый волк, который сбросил Данилова, схватил его зубами за горло и порвал глотку.

Пока Щедрин тщетно пытался освободить ноги, коричневый волк вспорол лошади брюхо. Из зияющей дыры вывалились кишки, лошадь ржала в ужасе. Пытаясь выбраться из-под нее, Щедрин визжал тонким голосом. В нескольких метрах от него лежал Миша, оглушенный, в полубессознательном состоянии; в ране на плече кровь перемешалась с волчьей слюной.

На вершине холма Антон, услышав шум схватки, сжал свое разбитое колено и пытался ползти, укрыться в чаще, а его лошадь, у которой была сломана нога, все еще не оставляла тщетных усилий подняться. Содрогаясь от боли, Антон прополз около восьми метров. И тут из-за кустов появились два небольших волка: один — темно-коричневый, другой — темно-рыжий. Бросившись на несчастного, они переломали ему кости рук. Антон взывал к Богу, но Бога в этой глуши, казалось, не было. Были дьяволы с острыми клыками.

Два волка, действуя в паре, разодрали плечи и грудь Антона. Затем рыжий схватил Антона за горло, а темно-коричневый терзал его лицо.

Щедрин все еще пытался освободиться из-под лошади, из его глаз текли слезы ужаса. Он ухватился за деревце, но то хрустнуло. И тут он глянул в глаза светло-коричневого волка. Из его пасти струилась кровь.

— Не надо… — прошептал Щедрин.

Волк вцепился в лицо Щедрина и сорвал с него кожу. На голом черепе торчали рваные розовые сухожилия. Волк оперся лапами на плечи Щедрина и жадно заглатывал мясо. Глаза Щедрина без век торчали из окровавленного черепа. Громадный серый зверь с тугими мышцами подскочил к несчастному и одним движением сломал Щедрину шею. Темно-коричневый зверь оторвал нижнюю челюсть Щедрина и откусил язык. Затем светло-коричневый волк раскусил череп мертвеца и присоединился к общему пиру.

Миша тихо простонал, пытаясь не потерять сознание от дикого зрелища.

Красно-коричневый волк, который укусил его в плечо, повернулся и направился к нему.

Остановившись, он принюхивался. Его темные глаза не мигая уставились на мальчика. Миша смотрел на волка, и ему померещилось, что волк спрашивает его: «Ты хочешь умереть?»

Михаил схватил ветку и, дрожа, поднял ее над головой, чтобы ударить зверя, если тот нападет.

Волк медлил. Он не двигался; его глаза были черны, как бездонный омут.

И тут могучий серый зверь резко толкнул коричневого в бок. Коричневый моргнул и тихо рыкнул.

Миша вцепился в ветку так, что суставы его пальцев побелели. На вершине холма один из волков, пожиравших тело Антона, вдруг завыл на низких тонах, он выл все громче и громче. Эхо раздавалось в лесу, распугивая птиц. Голубоглазый волк оставил тело Данилова и отозвался воем, от которого дрожь бежала по позвоночнику. Этот дуэт звучал кошмаром. Но тут поднял морду и завыл серый зверь — все остальные сразу затихли. А вой серого все нарастал, пока он не оборвал его на высокой ноте. И все волки, как по команде, вернулись к своему пиршеству.

Перед глазами Миши закружились черные точки. Он прижал руку к плечу; из плеча сочилась кровь. Ему захотелось позвать на помощь отца с матерью. Но тут он вспомнил все — их мертвые тела на поляне — и чуть не потерял сознание.

Но где-то глубоко жила мысль, что все это не кошмарная сказка, не сон — это жуткая игра за жизнь или смерть. Это не было игрой. Это не было сказкой, которую рассказывала мама.

Он тряхнул головой, чтобы прийти в себя. «Бежать?» — подумал он. Конечно, Галатиновы не бегут. Но нужно бежать… нужно…

Бурый волк с серыми пятнами и голубоглазый рычали друг на друга над багровыми кусками печени Данилова. Затем светлый отступил, позволив другому проглотить остатки. Крупный серый волк доедал лошадиное мясо.

Михаил отполз в сторону, отталкиваясь каблуками от земли. Он все время ждал нападения; голубоглазый покосился на него, но продолжал свою трапезу. Миша отползал в кусты. Среди терновника и повилики он потерял сознание, окунулся в ночь.

День подошел к концу. Солнце клонилось к закату. На лес легли голубые тени, похолодало. Тела убитых съежились. Волки наелись до отвала, набили брюхо про запас и растворились в густеющей тьме.

Кроме одного. Громадный серый волк, принюхиваясь, подошел к мальчику. Он почуял запах крови и волчьей слюны, и его морда почти коснулась раненого плеча человеческого детеныша. Зверь долго стоял, глядя на него, словно в раздумье.

Потом глубоко вздохнул.

Солнце почти зашло. На востоке над лесом загорелись первые звезды. Лунный серп повис над Россией.

Волк наклонился и кровавой мордой перевернул мальчика на живот. Михаил тихо застонал, шевельнулся и снова потерял сознание. Волк крепко, но бережно сомкнул челюсти вокруг шеи ребенка и легко поднял его. Зверь отправился через лес. Его светящиеся янтарем глаза рыскали по сторонам, волк был настороже. Ноги мальчика тащились по земле, чертя борозды в опавших листьях.

Глава 10

В угасающем сознании Миши звучал победный хор волков. Он несся над лесом и холмами, над озером и лугом, где лежали убитые и цвели одуванчики. Волчья песня летела, перемежаясь людскими воплями и вновь возвращаясь к своей мелодии. Миша услышал свой стон, словно соревнующийся с волчьим воем: боль пронизывала его тело. Лицо было в поту, раны горели. Он попытался открыть глаза, но не смог. Засохшие слезы склеили веки. В ноздрях стоял запах крови и сырого мяса; лицо его все еще ощущало горячее волчье дыхание, и что-то мерно урчало рядом, как кузнечные мехи.

Благодатная тьма вновь окутала его, и он скользнул в ее бархатные объятия.

Его разбудила высокая звонкая трель птичьих голосов. Он был в сознании, но на мгновение ему подумалось; не попал ли он на небо? Но тогда почему Бог не исцелил его плечо и ангелы не стерли поцелуями соленые слезы с глаз? Ему с трудом удалось разлепить веки.

Солнечный свет и тень. Холодные камни и запах древнего праха. Он сел; плечо его разрывалось от боли.

Нет, это не рай, он все еще был во вчерашнем аду. Сквозь овальное окно в комнату заглянул золотой луч утреннего солнца, ярким светом озаряя деревья, перевитые вьющимися растениями. Вьюны проникли сквозь окно и цеплялись за стены, на которых была видна поблекшая мозаика, изображающая фигуры со свечами.

Он посмотрел вверх; мышцы шеи у него одеревенели. Над ним был высокий потолок, перекрещенный деревянными балками. Он сидел на каменном полу огромной комнаты, освещенной солнечным светом, проходящим через ряд окон; в некоторых из них еще сохранились кусочки темно-красного стекла. Вьюны, опьяненные весенним солнцем, обвивали узорами стены и свисали с потолка. В одно из окон проникла ветка дуба, на которой ворковали голуби.

И вдруг ему стало ясно, что теперь он далеко, очень далеко от дома.

«Мама, — подумал он. — Папа, Лиза». Сердце его забилось, слезы потекли по щекам. Глаза жгло, как будто их опалил яркий свет. Все мертвы. Никого нет. Он мерно покачивался, глядя вперед невидящими глазами. Все мертвы. Все ушли. Прощайте.

Он принюхался, и на него хлынули запахи. Вдруг его обуял страх.

Волки. Где же волки?

Он решил, что останется здесь. Будет сидеть и ждать, пока кто-нибудь не придет за ним. Ждать придется недолго. Кто-нибудь обязательно придет. Иначе быть не может.

Он почувствовал металлический запах и осмотрелся. Справа, на камне, заросшем мхом, лежал кусок кровавого мяса, наверное печенки. А рядом с печенкой — несколько ягод голубики.

Михаил почувствовал озноб. Крик застрял в его истерзанном горле. Он с воплем отпрянул от страшного подношения и, дрожа, забился в угол. Его вырвало остатками вчерашнего пикника.

Никто не придет, подумал он. Никогда. Волки были здесь и, наверное, скоро вернутся. Чтобы жить, ему нужно выбраться отсюда. Он сидел, съежившись и унимая дрожь, пока наконец не заставил себя встать. Ноги плохо слушались его, и он чуть не упал. Прижимая рукой больное плечо, он выбрался из комнаты в длинный коридор, стены которого тоже были украшены мозаикой; вдоль стен стояли покрытые мхом безрукие и безголовые статуи.

Он вышел через ворота и попал в то место, которое десятилетия назад, наверное, было садом. Сад зарос и превратился в свалку мертвых листьев и желтых вьюнов, однако там и сям из земли упрямо пробивались цветы. Сад тоже украшали статуи в позах окаменевших стражников. В центре пересекающихся дорожек был фонтан, заполненный дождевой водой. Михаил остановился у фонтана, окунул руки в воду и напился. Поплескал водой на лицо и на рану; плечо горело, и по щекам его снова покатились слезы. Но он закусил губу и огляделся, силясь понять, где же он находится.

Свет и тени причудливо играли на стенах и башнях дворца, сложенного из камня цвета старой кости; крыши башен и выступов отсвечивали древней позеленевшей бронзой. Башни возвышались над верхушками деревьев. Витые каменные лестницы вели к смотровым площадкам. Почти все окна были разбиты, в них заглядывали ветви дуба, но в уцелевших окнах сохранились красные, зеленые, желтые и фиолетовые витражи. Дворец был покинутым королевством — каменные стены не остановили натиска леса. По тщательно проложенным дорожкам прошла поросль дубов, перечеркивая затеи человека грубым натиском природы. Проникнув сквозь трещины в стенах, вьюны сдвинули многопудовые камни. Поросль черного куста с шипами вылезла из земли прямо из-под статуи, опрокинув ее, сломала ей шею и обвила свою жертву.

Миша шел через зеленое забвение, увидел искореженные бронзовые ворота и попытался их открыть. Петли, скрипя, поддались. Перед ним возникла новая стена, теперь из леса. В этой стене не было ворот и не было дорожек к дому. Миша понял, что до дому много километров; и каждый сулит ему гибель.

Глупо счастливые птицы громко щебетали, и вдруг Миша услышал еще один удивительно знакомый трепещущий звук. Оглянувшись на дворец и подняв глаза к верхушкам деревьев, он увидел.

Бечевка его змея закрутилась вокруг тонкого шпиля одной из башен. Змей трепыхался на ветру, как белый флаг.

Справа, ниже по склону, что-то шевельнулось.

Миша вздрогнул от страха, сделал шаг назад и натолкнулся на стену.

В тридцати метрах от него, по ту сторону фонтана, стояла девушка в темном одеянии. Она была старше, чем Лиза, наверное, лет пятнадцати или шестнадцати. Длинные светлые волосы свисали ей на плечи. Она взглянула на Мишу холодными голубыми глазами, не сказав ни слова, нагнулась к фонтану и стала пить. Бросила на него настороженный взгляд и продолжала пить воду. Затем вытерла рот рукой, отвела свои золотые локоны от лица, отвернулась и вошла в портал дома, из которого вышел Миша.

— Подожди! — закричал он.

Но она не стала ждать и скрылась в доме.

Может быть, он спит? Нет, он ведь проснулся, режущая боль в плече — это не сон. А это значит, что девушка тоже не из сна. Он осторожно, не спеша пересек заросший сад и вернулся во дворец.

Девушки нигде не было.

— Эй! — закричал он, стоя в длинном коридоре. — Где ты?

Молчание.

Направляясь в ту комнату, где он проснулся, Миша рассмотрел и другие комнаты, высокие шкафы без дверок, кое-где — грубые деревянные столы и скамейки. Одна из комнат была, наверное, столовой, но по тарелкам и кувшинам бегали ящерицы; было ясно, что она давно заброшена.

— Эй! Эй! — кричал он слабеющим голосом: силы его убывали. — Не бойся меня.

Он повернул в другой проход, темный и длинный, ведущий к центру дворца. Со стен капала вода; все вокруг заросло мхом.

— Эй! Эй! — кричал мальчик из последних сил. — Где же ты?

— Здесь. — Ответ раздался сзади.

Перед ним стоял человек с бурыми седеющими волосами и растрепанной бородой… На нем была такая же темная одежда, как на девушке, — шкура какого-то животного.

— Ты чего шумишь? — спросил он раздраженно.

— Я… Я… не знаю… где я?

— Ты с нами, — был ответ, как будто это все сказало.

Кто-то подошел сзади и тронул его за плечо.

— Это наш новый малек, — сказала женщина. — Франко, будь с ним поласковее.

— Это ты будь с ним поласковее! Как можно спать при таком шуме? — закричал Франко.

Он резко повернулся и ушел, а Миша остался наедине с невысокой плотной женщиной с длинными каштановыми волосами.

Миша решил, что она старше его матери. Ее лицо прорезали глубокие морщины. На ней тоже была одежда из шкур.

— Меня зовут Рената, — сказала женщина. — А как тебя?

Миша промолчал. Он прижался к стене, поросшей мхом, и боялся двинуться.

— Я не кусаюсь, — сказала Рената.

Взгляд ее карих глаз скользнул по его ране.

— Сколько тебе лет?

— Семь, да нет, уже восемь, — вспомнил он.

— Восемь, — выдохнула она. — И как тебя звать? Например, если я буду тебя поздравлять с днем рождения?

— Михаилом, — сказал он. — Михаилом Галатиновым.

— О, я вижу, что ты очень гордый мальчик.

Она сдержанно улыбнулась, показывая неровные, но белые зубы. Ее улыбка была сдержанной, но дружелюбной.

— Миша, кое-кто хочет видеть тебя.

— Кто?

— Тот, кто ответит на твои вопросы. Ты хочешь знать, где ты, правда?

— Разве… я не на небе?

— Боюсь, что нет. — Она протянула ему руку. — Пойдем, малыш, пойдем со мной.

Миша замешкался.

— Волки, а где же волки?

Он вложил свою маленькую ладошку в ее твердую и сильную руку. Она повела его в глубь дворца. Они подошли к площадке; вниз от нее спускалась лестница. Ступеньки были ярко освещены лучами солнца, проникающими через овальные окна.

— Осторожно, — сказала Рената.

Внизу в клубящейся тьме просматривался ряд коридоров и комнат, откуда тянуло кладбищенским духом. Кое-где горели факелы, освещая дорогу в катакомбах. В стенах виднелись могильные плиты с надписями, стертыми временем. Наконец они вышли к большому залу; в центре его пылал огонь, потрескивая и выплевывая искры. Дымные струйки тянулись вверх.

— Вот он, Виктор, — сказала Рената.

Вокруг огня разместились люди, одетые в оленьи шкуры. Они повернулись, глядя на входную арку, и мальчик увидел, как сверкают их глаза.

— Подведи его поближе, — сказал человек, сидящий в кресле.

Рената почувствовала, как дрожит рука мальчика.

— Мужайся, — шепнула она и повела его за собой.

Глава 11

Человек по имени Виктор бесстрастно глядел на подходящего к нему мальчика. Мужчина был облачен в накидку из оленьих шкур, отороченную по вороту снежно-белыми заячьими шкурками, на ногах — сандалии из оленьих шкур, на шее — ожерелье из полированной кости. Рената остановилась, ее рука лежала на плече мальчика.

— Его зовут Михаилом, — сказала она. — А фамилия…

— Здесь нам не нужны фамилии, — прервал ее Виктор. По тону его голоса было ясно, что он привык к повиновению.

Его янтарные глаза отсвечивали блеском костра, когда он с любопытством как бы ощупывал взглядом Мишу — от грязных башмаков до взъерошенных черных волос. Михаил, в свою очередь, изучал того, кто, видимо, являлся главой подземного мира. Крупный человек, с широкими плечами и бычьей шеей; на его шишковатой голове совсем не было волос; седая борода сероватого цвета спускалась до пояса. Михаил заметил, что под накидкой Виктор был совсем голый. Во всех чертах лица была какая-то жесткость — острый нос с резко очерченными ноздрями, острый подбородок, глубоко посаженные глаза смотрели на мальчика не мигая.

— Он слишком мал, Рената, — сказал кто-то из окружения. — Выброси его.

Раздался недружный смех. Михаил огляделся. Человек, который говорил, сам был почти мальчик — лет девятнадцати, с длинными рыжими волосами. Уж он бы помолчал — слаб и мал так, что оленья накидка накрывала его почти до пят. Рядом с ним сидела стройная молодая женщина, примерно его возраста, с волнистыми каштановыми волосами и темно-серыми глазами. Напротив у костра молодая блондинка внимательно разглядывала Михаила, неподалеку пристроился мужчина лет сорока, темноволосый, с лицом монгольского типа. За костром поодаль лежала еще одна фигура, накрытая шкурами.

Виктор подался вперед.

— Скажи нам, Михаил, — спросил он, — кто были эти люди и как ты попал в наш лес?

«Наш лес», — подумал Михаил. Это звучало странно.

— Мои… мама и отец. Моя сестра. Все они…

— Мертвы. По-видимому, убиты, — просто сказал Виктор. — У тебя есть родные? Люди, которые станут тебя разыскивать?

«Дмитрий, — сначала подумал он. — Нет, Дмитрий был там же, на берегу озера, с винтовкой и не поднял ее против убийц. Он, видно, тоже был убийца, только тихий. Софья? Она одна сюда не придет. Или… Дмитрий ее убьет, или, может быть, она и сама такая же тихая убийца?»

— Я… не… — Его голос сорвался, но он заставил его окрепнуть. — Я не думаю, что кто-то придет за мной, господин, — ответил он.

— «Господин»! — передразнил рыжий и снова засмеялся.

Взгляд Виктора, сверкая желтым огнем, метнулся в сторону рыжего, и смех умолк.

— Михаил, расскажи нам о себе, — предложил Виктор.

— Мы… — Рассказывать было трудно. В памяти все было слишком свежо и глубоко ранило. — Мы… приехали на пикник, — начал он.

Затем он рассказал об улетевшем змее, о том, как он убежал в лес, о выстрелах и о кровожадных волках. Слезы закапали у него из глаз, его подташнивало от голода.

— Я проснулся здесь, — сказал он. — И… рядом со мной… лежал кусок мяса. Наверное, кусок мяса от тех, кого загрызли.

— Проклятье! — прорычал. Виктор. — Рыжий, я же тебе сказал, чтоб ты обжарил мясо!

— Я позабыл, как это делается, — ответил Рыжий, пожимая плечами.

— Ты водишь мясом над огнем, пока оно не подгорит. Это останавливает кровь. Что, я за вас все должен делать? — Виктор обернулся к Михаилу. — Но ты ел голубику?

— Голубика, — вспомнил Михаил. Еще одна странная вещь: он сам не упоминал о ягодах. Откуда Виктор знал про нее, если…

— Ты их не тронул… — Виктор нахмурил свои густые седоватые брови. — Да и не за что тебя упрекать. Рыжий просто дурак. Но ты должен что-нибудь есть, Михаил. Чтобы быть сильным, нужно есть. Сними рубашку! — скомандовал Виктор.

Пока онемевшие пальцы мальчика искали деревянные пуговицы, подошла Рената и быстро их расстегнула. Она осторожно оттянула ткань от раны на его плече и сняла рубашку. Затем поднесла окровавленную ткань к носу и вдохнула.

Виктор поднялся со стула и, подойдя к мальчику, навис над ним как скала. Михаил было отшатнулся, но Рената удержала его.

— Скверная рана, — сказал Виктор женщине. — Возможно воспаление. Чуть поглубже, и рука бы отсохла. Ты думала, что делаешь?

— Нет, — призналась она, — просто он показался мне вкусным.

— В таком случае твоя цель отвратительна! — Он сжал плечо мальчика. Михаил стиснул зубы, чтобы не застонать. Глаза Виктора сверкали. — Смотрите на него. Он не издал ни звука от боли. — Он снова сжал плечо, густая жидкость выступила из раны. Запах ее был ужасен. — Ты можешь терпеть боль, а? — сказал Виктор. — Это хорошо. — Он отпустил плечо мальчика. — Если ты можешь подружиться с болью, ты подружишься и с жизнью.

— Да, господин, — глухо сказал Михаил.

Он посмотрел вверх на Виктора; колени у него тряслись.

— Когда… когда я смогу уйти домой? Пожалуйста!..

Виктор не ответил.

— Я хотел бы представить тебе других, Михаил. Вот наш дурак Рыжий. Рядом с ним его сестра Павла. — Виктор кивнул на стройную девушку. — Вот этот — Никита. — Он показал на монгола. — Та, за костром, — Алекша. Твои зубы подрастают, подрастают, дорогуша. — Блондинка улыбнулась голодной ухмылкой. — Ты уже видел Франко. Он предпочитает спать наверху. С Ренатой ты знаком и теперь знаешь меня. — Тут послышался глухой кашель. Виктор показал на фигуру под накидками. — Это Андрей, он себя неважно чувствует, что-то съел не то.

Глухой кашель продолжался; Виктор и Рената подошли и наклонились над лежащей фигурой.

— Я хочу домой, господин, — настаивал Михаил.

— Да-да, — кивнул Виктор, и Михаил увидел, что взгляд его затуманился. — Вопрос о доме.

Он подошел к костру, присел на корточки и повернул ладони к огню.

— Михаил, — сказал он тихо, после того как Андрей перестал кашлять, — скоро тебе придется… — он замолчал, подыскивая нужные слова, — искать удобное прибежище, искать… как бы это сказать… семью.

— У меня есть… — Мальчик запнулся. Ведь вся его семья там, на берегу озера. Они мертвы. Боль в ране напомнила о себе.

Виктор протянул руку к огню и вытащил горящую ветку.

— Правда похожа на огонь, Михаил, — сказал он. — Она либо исцеляет, либо убивает. Но она никогда, никогда не оставляет того, чего она касается, неизменным. — Он медленно покачал головой и посмотрел на мальчика. — Ты сможешь выдержать испытание огнем правды, Михаил?

Мальчик промолчал: он не знал, что ответить.

— Я думаю, что сможешь, — сказал Виктор, — если бы нет, ты бы уже был мертв.

Он швырнул ветку в огонь и поднялся; сбросил сандалии, и его мощные руки легли на плечи мальчика. Виктор закрыл глаза.

— Отойди, — напряженно сказала Рената Алекше, — дай ему место.

Алекша села на корточки; густые золотые волосы покрывали ее до пят. Никита и Павла стояли на коленях по обе стороны от Алекши. Все чего-то ждали.

Глаза Виктора открылись. В них светилась тайна, которая уводила его далеко, в скрытую от всех глубину разума. На лице и груди его выступили капли пота, словно он преодолевал какое-то колоссальное внутреннее напряжение.

Михаил открыл рот, но Рената заставила его молчать.

Виктор снова закрыл глаза. Мышцы его плеч затрепетали, и темная накидка со снежно-белым воротником свалилась с плеч. Затем он наклонился, позвоночник его выгнулся, кончики пальцев коснулись земли. Он глубоко выдохнул, за этим последовал быстрый вдох. Борода коснулась земли.

Год назад родители взяли Мишу с сестрой в Минск на цирковое представление. Там он увидел циркача, номер которого запомнился ему надолго. Человек-резина гнулся наподобие того, как сейчас это делал Виктор, — позвоночник резинового человека растянулся с резким хрустом, как сухая ветка, когда на нее наступишь. Такие же звуки теперь сопровождали наклоны Виктора, только его позвоночник не растягивался, а, напротив, сжимался. Жгуты мышц выступили на его ребрах, побежали вдоль бедер, как рояльные струны. Пот, сверкающий на груди, спине и плечах, вдруг выступил на поросли волос, которая, как тень облаков, бегущая по летнему полю, стала покрывать его тело. Его плечи подались вперед. Под кожей напряглись бугры мышц.

Михаил отступил, натолкнувшись на Ренату. Она удержала его за руку, а он уже и сам не мог оторвать глаз от тела человека, из которого возникал демон.

Короткая серая опушка покрыла макушку Виктора, шею, руки и ягодицы, бедра и икры. Щеки и лоб покрылись волосами, а борода охватила глотку и грудь, как вьюн из адской сказки. Пот продолжал лить с него ручьем. Виктор громко фыркнул, и нос его начал менять форму. Он поднес руки к лицу, и Михаил увидел, как на пальцах, уже покрытых серым мехом, кожа стала сжиматься.

Михаил хотел удрать или хотя бы отвернуться, но Рената сказала:

— Нет! — и сжала его руку еще крепче.

Зрелище было невыносимым. Мальчик чувствовал, что его череп вот-вот лопнет. Он прикрыл глаза рукой, но оставил щелочку между пальцами и видел, как меняется тень Виктора на стене в пляшущих бликах костра.

Тень еще была тенью человека, но все больше приобретала очертания волка. Звуки хрустящих костей и скрипящих жил сводили мальчика с ума; в задымленном воздухе стояла вонь, как в клетке дикого зверя. Искаженная тень на стене подняла руки, как бы стараясь себе помочь. Слышны были учащенные вздохи. Михаил сомкнул пальцы. Быстрые вздохи замедлялись и углублялись, переходя в хрип; потом хрип перешел в мерный шум работающих мехов.

— Взгляни на него, — сказала Рената.

Слезы ужаса струились из его глаз. Он прошептал:

— Пожалуйста, не надо, не заставляй меня.

Рената отпустила его руку.

— Я не заставляю тебя, не смотри, если не хочешь.

Михаил по-прежнему закрывал глаза рукой. Шум мехов приблизился. Тепло коснулось его пальцев. Затем звук дыхания стих, будто это «что-то» отошло. Михаил задрожал, с трудом подавляя слезы. «Правда подобна огню», — подумал он. Он чувствовал себя как кучка золы, ничем не напоминающая того, что сгорело.

— Я же говорил вам, что он слишком мал, — с ухмылкой сказал Рыжий с другого конца зала.

Звук этого издевающегося голоса пробудил искру в кучке золы. Там что-то еще осталось для поддержания огня. Михаил глубоко вздохнул и задержал дыхание. Тело его трепетало. Затем он выдохнул и отвел руку от лица.

Не далее чем в десяти шагах от него на задних лапах сидел волк с янтарными глазами и смотрел на мальчика с напряженным вниманием.

— Ох! — прошептал Михаил; его колени подкосились, и он рухнул на пол.

Голова мальчика кружилась. Рената бросилась помогать ему, но волк заворчал, и она отошла прочь.

Михаил остался один. Слегка наклонив морду, волк смотрел, как он привстал на колени — это было все, что он смог сделать. Боль в плече была нестерпимой, в голове все крутилось и прыгало.

— Смотрите на него, — хмыкнул Рыжий, — он не знает, что ему делать: орать или срать.

Волк повернулся к Рыжему и щелкнул челюстями у самого его носа. Издевательская ухмылка Рыжего испарилась.

Михаил встал.

Виктор двинулся в его сторону и стал приближаться. Михаил отступил на шаг. Если умирать, то, значит, его дорога ведет на небо, туда, где его отец, мать и сестра, далеко отсюда. Будь что будет.

Виктор подошел к нему и обнюхал его руку. Михаил не шевельнулся. Видимо, удовлетворенный тем, что он унюхал, волк приподнял заднюю ногу и пустил струю мочи на левый ботинок Михаила. Теплая зловонная жидкость оросила его штаны.

Волк закончил свое дело и отошел. Он широко раскрыл свою пасть, в которой блестели клыки, и поднял голову к потолку.

Михаил, борясь с близким обмороком, почувствовал, как на его ладонь легла твердая рука Ренаты.

— Пошли, — потянула она его за собой. — Он хочет, чтобы ты поел. Сначала мы попробуем ягоды.

Михаил дал ей вывести себя из зала; ноги его не слушались.

— Ничего, теперь все будет хорошо, — сказала она удовлетворенно. — Он тебя отметил. Это значит, что ты под его защитой.

Прежде чем уйти, Михаил обернулся. На стене он увидел нарисованную огнем костра тень волка, встающего на задние лапы.

Рената взяла его за руку, и они стали подниматься по каменным ступенькам.

Часть III. Большое начинание

Глава 12

«Каменные ступеньки, — подумал Майкл. — Здесь легко поломать ноги». Он моргнул и вернулся из своего путешествия в прошлое.

Кругом — темнота. Над головой белый купол парашюта, ветер свистит в натянутых стропах. Он посмотрел вниз и по сторонам; зеленого сигнала «мигалки» нигде не было видно. Сломать лодыжку было бы весьма нежелательно, тем более в самом начале операции. Куда он опускается? На болото? В лес? На твердую каменистую землю, которая раздробит ему колени? У него было ощущение, что земля быстро приближается. Он крепко ухватился за стропы и подогнул колени, чтобы смягчить удар.

Его сапоги врезались в какую-то поверхность, которая раздалась под ним, как размокший картон, затем он ударился обо что-то более твердое, и это «что-то» затряслось и заскрипело, но задержало его дальнейшее падение. Ремни натянулись под мышками, купол, видимо, за что-то зацепился. Он посмотрел наверх и увидел рваную дыру, сквозь которую сверкали звезды.

«Крыша», — понял он. Он сидел на четвереньках под гнилой деревянной крышей. Где-то в ночи залаяли собаки. Майкл быстро освободился от ремней и сразу понял, что пробил крышу сеновала.

Он находился в оккупированной нацистами Франции, похоже, милях в шестидесяти северо-западнее Парижа. Немецкие посыльные на своих мотоциклах и бронемашинах быстро прибудут сюда, и их радиосредства станут передавать кодированные сигналы: «Внимание! Парашютист над Базанкуром. Прочесать все ближайшие поля и деревни!» Да, в ближайшее время можно ожидать горячих дел.

Он сложил парашют в ранец и запрятал его в сено.

Через несколько секунд послышался лязг засова. Он замер. Заскрипели дверные петли. Через дверь проникал красноватый свет. Майкл неслышно извлек кинжал из ножен и тут вдруг понял, что лежит на самом краю крыши. Еще немного — и он бы свалился.

Луч фонаря обшарил сарай. Майкл услышал хрипловатый женский голос:

— Мсье, где вы? Почему вы не отвечаете?

Фонарь осветил верхнюю часть сарая.

— Мне говорили, чтобы я вас ждала, но я не думала, что вы свалитесь мне на голову.

— Я здесь, — тихо сказал Майкл.

Она вздрогнула и отскочила, направив луч фонаря прямо ему в лицо.

— Не надо в глаза, — сказал он.

Она отвела фонарь в сторону. Он разглядел ее лицо: темноволосая, высокие скулы, впалые щеки, густые черные брови, глаза цвета сапфира. Стройное сухопарое тело: чувствовалось, что она способна быстро двигаться, когда это понадобится. На ней был серый шерстяной свитер и черные брюки.

— Где Базанкур? — спросил он.

Она указала на дыру в крыше в метре над ним.

— Посмотри сам.

Майкл просунул голову в дыру и осмотрелся.

Менее чем в ста ярдах от сарая он увидел освещенные окна домов с соломенными крышами, расположенных вокруг пахотного поля. Майклу подумалось, что он должен быть благодарен пилоту С-47 за точность наведения, если он выберется из всех передряг.

— Идем, — торопила его девушка, — я доставлю тебя в безопасное место.

Майкл хотел было спуститься на пол сеновала, но тут услышал рычание моторов. Сердце его забилось. Три пары фар быстро приближались. Машины разведки, понял он, полные солдат. Сзади доносился рокот четвертой, более тяжелой. Услышав грохот гусениц, он понял, что, опасаясь партизан, нацисты прихватили с собой танк.

— Поздно, — сказал Майкл.

Машины разведки окружали Базанкур с трех сторон: с запада, севера и юга. Послышался голос командира:

— Спешиться, разгружайтесь!

Темные фигуры солдат прыгали с машин. Танк, гремя гусеницами, подъехал к сараю. Майкл понял, что они в ловушке, и слез с сеновала.

— Как тебя зовут? — спросил он француженку.

— Габриэль, — сказала она. — Габи.

— Хорошо, Габи. Я не знаю, сколько у тебя опыта в этих делах, но он тебе понадобится — весь. Здесь в деревне есть профашисты?

— Нет. Здесь мы все ненавидим наци.

Майкл услышал скрежет. Приближаясь к сараю, танк разворачивал башню.

— Я попытаюсь затаиться, сколько смогу. Если начнется стрельба, держись подальше.

Он достал пистолет и вставил обойму.

— Желаю удачи, — сказал он ей вслед, но и ее, и фонаря не было.

Засов двери сарая, скрипя, закрылся. Майкл стал смотреть через щель между досками и увидел солдат с фонарями, которые вламывались в двери домов. Один из солдат установил фонарь, который залил деревню ослепительным светом. Затем нацисты выгнали жителей деревни из домов и выстроили их вокруг фонаря. Высокая худая фигура офицера вышагивала перед ними, рядом с тощим высилась громадина с широкими плечами и толстенными слоновьими ногами.

Майкл выглянул через дырку в задней стенке сарая: танк остановился менее чем в пяти метрах, его экипаж из трех человек вышел наружу, все закурили; на плече у одного из них висел автомат.

— Внимание! — услышал Майкл голос офицера, обратившегося на ломаном французском языке к крестьянам, и бесшумно вернулся к щели. Свет лампы освещал пистолеты, винтовки и автоматы в руках солдат, окруживших крестьян. — Мы знаем, что парашютист приземлился на вашей территории, — продолжал офицер. — Мы хотим поймать этого незваного гостя. Я спрашиваю вас, люди из Базанкура, где этот человек, которого мы хотим схватить?

«Черта лысого!» — подумал Майкл, вытаскивая пистолет.

Он вернулся к щели в стене сарая. Экипаж танка расположился у своей машины, солдаты беззаботно трепались, как ребята на прогулке.

«Смогу ли я взять их? — размышлял Майкл. — Первым делом надо пристрелить того, что с автоматом, затем второго — у башни, чтобы этот гад не успел запрыгнуть в танк».

Он услышал рычание еще одного мотора и грохот гусениц. Танкисты закричали и замахали руками, и Майкл увидел, что второй танк остановился на пыльной дороге. Из люка вылезли двое и начали разговор о парашютисте, о котором сообщали по радио.

— Мы сделаем из него котлету, — заявил кто-то из экипажа первого танка, размахивая сигаретой, как саблей.

Дверь сарая заскрипела. Майкл пригнулся; дверь открылась, и лучи двух фонарей пронизали тьму.

— Иди первым, — услышал он.

Другой голос:

— Тише ты, осел!

Трое с фонариками вошли в сарай. Майкл стоял в темном углу сеновала, держа палец на спусковом крючке. Через несколько секунд ему стало ясно, что солдаты действуют наугад, они не знают, что он здесь. На деревенской площади офицер кричал:

— Все, кто вступит в связь с врагом, будут сурово наказаны!

Трое солдат разгребали сено, с шумом разбрасывая банки и какие-то предметы, стараясь показать, что они честно выполняют свою работу. Затем один из них остановился и направил луч фонаря на сеновал.

Майкл почувствовал укол в плечо, когда луч скользнул по нему. Луч ушел вправо, в сторону крыши. Остро запахло потом. Майкл так и не понял, кто больше боялся: он или солдат.

Луч фонаря осветил крышу: пятно света медленно перемещалось к дыре. Ближе, ближе.

— Черт возьми! — воскликнул один из вошедших. — Смотри, Руди!

Движение луча остановилось, не дойдя метра до кромки дыры.

— Что такое?

— Кальвадос! — Раздался звон бутылок. — Кто-то припрятал здесь это добро.

— Наверное, кто-нибудь из офицеров. Вот свиньи! — Луч фонаря скользнул по коленям Майкла, но в этот момент Руди уже направлялся к бутылкам яблочной водки, которые обнаружил в тайнике.

— Только не показывай их Гарцеру, — предупредил третий солдат испуганным мальчишеским голосом. — Этот проклятый Сапог может поломать тебя за это.

«Не старше семнадцати», — подумал Майкл.

— Пошли отсюда, — сказал второй солдат. Снова звякнули бутылки. — Погоди, давай закончим дело перед уходом.

Лязгнул затвор автомата.

Майкл прижался всем телом к стене, по лбу его катился холодный пот. Автоматная очередь пронизала стену сеновала и пол. Щепки и клочки сена кружились в воздухе. Третий солдат пустил очередь поверху.

— Эй вы, идиоты! — заорал один из экипажа танка, когда очередь стихла. — Кончайте стрельбу. У нас здесь канистры с бензином.

— Е… я этих эсэсовцев, — тихо сказал Руди.

Он и двое других с бутылками кальвадоса вышли из сарая, оставив дверь открытой.

— Кто здесь староста? — кричал Гарцер раздраженным и гневным голосом. — Кто здесь главный? Выходи вперед.

Майкл снова посмотрел в щель в стене в поисках выхода. Он почуял запах бензина. Один из экипажа второго танка, остановившегося у дороги, заливал бензин из канистры в бак. Рядом стояли две другие.

— А теперь поговорим, — сказал кто-то внизу, под сеновалом.

Майкл неслышно повернулся, присел на корточки и застыл в ожидании. Лампа осветила часть сарая.

— Я — капитан Гарцер, — продолжил говоривший, — а это мой напарник Сапог. Как вы можете отметить, его имя соответствует его виду.

— Да, господин, — со страхом отвечал старик.

Майкл отгреб сено от пулевых дыр в полу сеновала: он увидел пятерых немцев и старого, седовласого француза, вошедших в сарай. Трое немцев были пехотинцами в серых полевых мундирах и касках; они стояли у двери с автоматами. Гарцер был высок и худощав; его прямая стойка у Майкла ассоциировалась с образом нацизма: как будто железный штырь шел от его задницы прямо к шее. Рядом с ним стоял человек, которого Гарцер называл Сапогом — громадная, толстоногая фигура, его Майкл видел раньше. На нем был мундир адъютанта, серая кепка на волосах соломенного цвета, а на ногах — начищенные до блеска сапоги с толстыми подошвами. В неярком свете ламп, которые держали двое пехотинцев, лицо Сапога выглядело серьезным и внушительным — лицо убийцы, который хорошо знает и любит свое дело.

— Теперь мы одни, мсье Жервез. Можете не бояться других. О них мы позаботимся. — Под ногами Гарцера, ходившего взад-вперед по сараю, хрустело сено, пока он говорил, коверкая французский: — Мы знаем, что парашютист опустился где-то здесь. Мы знаем, что кто-то в деревне должен иметь с ним связь… быть его агентом. Мсье Жервез, кто же этот агент?

— Господин, пожалуйста, я не… я не могу что-либо вам сказать.

— Не будьте так категоричны. Скажите, а как вас зовут?

— Ан… Анри. — Старик дрожал; зубы его стучали.

— Анри, — повторил Гарцер. — Я хочу, чтобы ты хорошо подумал, прежде чем ответить. Ты знаешь, где сел парашютист и кто здесь ему помогает?

— Нет, капитан, пожалуйста, я клянусь, что ничего не знаю.

— Ну-ну! — вздохнул Гарцер.

Майкл увидел, что он ткнул пальцем в сторону Сапога, Громила шагнул к старику и ударил его ногой в левое колено. Было слышно, как хрустнули кости. Жервез громко застонал.

— Теперь ты что-то понял? — спросил Гарцер.

Запахло мочой. Старик не выдержал. В воздухе стоял запах боли, нечто похожее на горький дух ветра перед штормом. Майкл почувствовал, как задвигались и стали бугриться его мышцы под кожей; его тело под маскировочной одеждой прошиб пот. Если бы он захотел, в нем бы свершилось превращение. Но он остановил себя. Ничего хорошего из этого бы не вышло. «Шмайссеры» разорвут волка на куски так же, как человека. А эти пехотинцы с автоматами! Да и танки снаружи… Он остановил превращение — оно ушло, сползая, как шкура. Некоторые вещи нужно делать в человеческом облике. Человек, по крайней мере, знает предел своих возможностей.

Старик рыдал и просил пощады. Гарцер сказал:

— Мы всегда подозревали, что Базанкур — это гнездо шпионов. Моя работа — уничтожать шпионов. Ты понимаешь, что это моя работа?

— Пожалуйста, не бейте меня больше! — шептал Жервез.

— Мы тебя убьем, — бесстрастно заявил Гарцер. — Мы вытащим твой труп, чтобы показать другим. А потом мы зададим наши вопросы. Так что, видишь, твоя смерть спасет жизнь другим, наверняка найдется кто-то, кто заговорит. А если никто не заговорит, мы спалим деревню. Впрочем, тебе будет уже все равно. — Он кивнул Сапогу.

Майкл был вне себя, но понимал, что он бессилен.

Рот старика открылся в крике ужаса: на раздробленных ногах он пытался уползти от ударов. Сапог ударил его по ребрам, ребра треснули, как пустая бочка. Сапог методично добивал старика, работая медленно и точно. Удар в живот, по рукам, чтобы раздробить пальцы, по челюсти. Зубы старика рассыпались по полу.

— Это моя работа, — говорил Гарцер в искалеченное, окровавленное лицо старика. — За это мне деньги платят, понимаешь?

Сапог ударом ноги перебил старику горло. Сапог вспотел, но лицо громилы было безмятежно, его черты окаменели, и в глазах светилось удовольствие. Майкл вглядывался в это лицо. Он должен очень хорошо его запомнить. Жервез все еще пытался ползти по полу сарая, оставляя кровавый след. Сапог дал ему проползти немного и ударом сапога сломал его позвоночник, как соломинку.

— Вытащите его наружу.

Гарцер отвернулся и, не теряя времени, направился туда, где его ожидали крестьяне и солдаты.

— Я нашел серебряный. — Один из солдат держал в руке зуб. — А может быть, есть еще?

Сапог ударил трепещущее тело по скуле, и изо рта вылетело еще несколько зубов. Солдаты нагнулись в поисках серебра. Сапог отправился вслед за Гарцером, а двое солдат вытащили тело Жервеза из сарая, ухватив его за лодыжки.

Майкл остался в темноте, наедине с запахом крови и ужаса. Он дрожал, волосы на шее у него встали дыбом.

— Внимание! — раздался крик Гарцера снаружи. — Ваш староста покинул этот мир и оставил вас одних. Я задам вам два вопроса и хочу, чтобы вы хорошо подумали, прежде чем ответить.

«Хватит», — подумал Майкл. Настало время действовать. Он поднялся и подошел к щели в стене. Запах бензина усилился. Человек у второго танка заливал последнюю канистру. Майкл понял, что нужно делать, и безотлагательно. Он пролез через дыру на крышу и притаился.

Гарцер спрашивал:

— Где сел парашютист? Кто его прячет?

Пуля Майкла пробила канистру, бензин загорелся, выплеснувшись на одежду танкиста. Канистра взорвалась, и танкист вспыхнул, как факел.

Тем временем Майкл обернулся к троим солдатам из первого танка, стоящим у сарая. Один из них увидел вспышку выстрела и поднял автомат. Майкл прострелил ему горло, но автомат успел выплюнуть струю трассирующих пуль в небо. Второй попытался укрыться в башне танка. Первая пуля Майкла отскочила от брони, но вторая поразила танкиста в спину, и тот с криком вывалился из танка. Третий танкист бросился к укрытию. Майкл спрыгнул с крыши сарая на танк.

Он услышал, что Гарцер зовет автоматчиков, приказывая солдатам окружить сарай. Люк в башне был открыт; по краям алела кровь. Майкл почувствовал движение сзади и успел развернуться. Пуля прошла у него между ногами и отскочила от башни. У Майкла не было времени прицелиться, да этого и не понадобилось: очередь из автомата ударила немца в грудь.

— Залезай! — закричала Габи, держа в руках «шмайссер», который она выхватила у первого немца, подстреленного Майклом. — Скорее! — Она подтянулась, схватившись за железную рукоятку.

Майкл стоял ошеломленный.

— Ты что, не понимаешь по-французски? — крикнула Габи. Ее глаза горели.

Две пули отскочили от брони танка. Майкла упрашивать не пришлось. Он прыгнул в люк. Габи последовала за ним и захлопнула за собой крышку люка башни.

Габи толкнула его еще глубже внутрь танка, и он очутился на неудобном кожаном сиденье. Перед ним была панель приборов. На полу несколько педалей, а возле глаз — смотровая щель. Смотровые щели были также справа и слева; через левую он увидел горящего танкиста и услышал, как другой танкист, выглянувший из башни, кричал:

— Башню вправо на шестьдесят шесть градусов!

Башня танка и его пушка начали со скрипом поворачиваться. Майкл прижал пистолет к смотровой щели и прострелил навылет плечо солдата. Немец рухнул внутрь танка, но башня не остановилась.

— Заводи танк! — отчаянно заорала Габи. — Идем на таран!

Пули стучали о стенки танка, как кулаки разъяренной толпы. Майкл видел танк этого типа в Северной Африке и знал, как он управляется — с помощью рычагов, фрикционов и коробки скоростей, но танк ему водить не приходилось. Он искал стартер, и тут рука Габи перед его лицом, добравшись до панели, повернула ключ зажигания. Танк затрясся, двигатель заработал. Майкл опустил ногу на педаль, которая, как он надеялся, была педалью сцепления, и нажал на кулису коробки скоростей. Это не был, конечно, «ягуар» в туристском исполнении. Шестерни загрохотали, танк дернулся, Майкл ударился головой о заднюю подушку. Над ним в башне заряжающего Габи увидела сквозь свою смотровую щель немцев, запрыгивающих на танк. Она просунула ствол «шмайссера» и дала очередь им по ногам. Майкл выжал акселератор до отказа и включил один из рычагов. Танк повернул направо, не туда, куда было нужно, и Майкл включил другой. На этот раз машина повернула прямо на врага. Танк дрожал, но был готов подчиняться кому угодно: и немцам, и союзникам. Башня второго танка была уже почти в боевой готовности.

Он нажал на тормоз. В этот момент пушка второго танка выстрелила. Волна раскаленных газов ударила в лицо Майкла сквозь смотровую щель. На какую-то секунду он потерял сознание, но взрыв снаряда в поле, наверное в трех сотнях ярдов от Базанкура, привел его в чувство.

Терять сознание было некогда. Майкл нажал на акселератор, и танк продолжил левый поворот. Гусеницы подымали тучи земли. И тут второй танк попал в поле зрения центральной смотровой щели; его пушка еще дымилась.

— Коробка сзади! — закричала Габи. — Доставай скорее!

Майкл нагнулся и вытащил снаряд со стальным наконечником. Габи потянула за рычаг; послышался звук открываемого затвора.

— Давай сюда, — сказала она и помогла ему вложить снаряд в казенную часть. По ее лицу катился пот. — А теперь вперед!

Второй танк попятился назад, его башня поворачивалась. Майкл ринулся на него. Из люка высунулась голова танкиста, который что-то кричал. Можно было догадаться, что он приказывал нацелить башню.

Дуло пушки искало цель. Майкл хотел было затормозить, но передумал. Наверное, этого от него и ждали. Он изо всех сил давил на акселератор.

— Держись! — предупредила Габи и потянула за красный рычаг.

Майклу почудилось, что у него лопнули барабанные перепонки. Но он тут же понял, что все его неприятности — ничто по сравнению с участью экипажа второго танка.

В сверкающем красном блеске взрыва и пламени Майкл увидел, что башня танка слетела, как скальп с головы воина. Из танка выпрыгнули две горящие фигуры и, крича, помчались навстречу смерти.

Пахло бездымным порохом и горелым мясом. Майкл резко затормозил и повернул направо, чтобы не врезаться в горящий остов.

Немецкие солдаты кричали и разбегались в стороны. Сквозь смотровую щель Майкл увидел две фигуры. Гарцер с пистолетом в руке кричал:

— Огонь! Огонь! — Но все были в панике.

Сапог невозмутимо стоял в стороне.

— Вот этот сукин сын! — крикнула Габи.

Она подняла крышку люка. Майкл не успел ее остановить. Она вылезла по плечи из люка, тщательно прицелилась и очередью из «шмайссера» снесла напрочь полголовы Гарцера. Его тело дернулось назад и рухнуло. Сапог упал, прижавшись к земле.

Танк с ревом пронесся дальше. Майкл схватил Габи за ногу и втянул ее в танк. Она захлопнула крышку люка. Из дула ее «шмайссера» струился голубой дымок.

— Через поле! — скомандовала Габи.

Он выжимал из танка все, что мог.

Гусеницы танка выбрасывали желтую пыль. Танк несся в сторону от деревни, откуда все еще доносились выстрелы.

— Они нас выследят машинами разведки, — сказала Габи. — Наверное, уже вызвали подмогу. Нам лучше оставить танк.

Майкл не возражал. Он достал снаряд и заклинил им педаль акселератора. Габи вылезла из люка, ожидая Майкла; она бросила свой автомат на землю и спрыгнула вниз. Через две секунды за ней последовал Майкл, ступив наконец на почву Франции.

На миг он потерял ее. Она удивленно ахнула, когда он, тихо подойдя сзади, взял ее за руку. Она показала вперед автоматом:

— Там лес. Ты можешь бежать?

— Всегда готов, — ответил он.

Лес был в тридцати ярдах. Майкл придержал бег, чтобы не обогнать ее. Из-за деревьев Майкл и Габи наблюдали, как две машины разведки проскочили мимо, еще на порядочном расстоянии от убегающего танка. Танк уведет их вдаль, по крайней мере на несколько миль.

— Ну что ж, добро пожаловать во Францию, — сказала Габи. — Ты веришь в большие начинания?

— В любые начинания, из которых я выбираюсь целым.

— Пока рано радоваться. Нам еще далековато топать. — Она закинула автомат за плечо. — Надеюсь, у тебя хорошее сердце. Я быстро хожу.

— Постараюсь не отставать, — ответил он.

Она повернулась, весь ее вид выражал деловитую целеустремленность; она уверенно шла вперед сквозь молодую поросль леса. Майкл следовал за ней метрах в четырех, прислушиваясь, нет ли погони. Погони не было. По-видимому, со смертью Гарцера операция захлебнулась, и солдаты не стали прочесывать лес. Он подумал о громиле в начищенных до блеска сапогах. Убить старика просто. Интересно, как бы выглядел Сапог в схватке с сильным противником?

Ну что ж, жизнь полна иных возможностей. Майкл следовал за француженкой, и лес их укрывал.

Глава 13

За час быстрой ходьбы в юго-западном направлении они пересекли несколько дорог и полей. Автомат Габи был постоянно в боевой готовности, а Майкл держал ухо востро в ожидании враждебных звуков. Наконец она сказала:

— Мы подождем здесь…

Они дошли до опушки леса; впереди виднелся одинокий сельский дом, вернее его руины, с провалившейся крышей. Может быть, он был разрушен случайной бомбой союзников, или при артиллерийском обстреле, или же при налете эсэсовцев на партизан. Даже земля вокруг дома обуглена; от сада осталось несколько обгоревших стволов.

— Ты уверена, что мы на месте? — спросил Майкл. Ее холодный взгляд показал бессмысленность его вопроса.

— Мы пришли раньше времени, — сказала она, присаживаясь с автоматом на коленях. — Нам нужно подождать, — она посмотрела на часы, — двенадцать минут.

Майкл присел рядом с ней, ее чутье приятно его удивило. Как она находила дорогу? Наверное, по звездам или же просто знала ее наизусть! Однако, хотя он понял, что они на месте, в пределах видимости не было ничего, кроме разрушенного деревенского дома.

— У тебя, видно, немалый опыт обращения с танками, — сказал он.

— Да нет, пожалуй. У меня был немец любовник, командир танка. Я всему научилась от этого человека.

Майкл поднял брови.

— Всему?

Она быстро взглянула на него и отвернулась; ее глаза сверкали, как светящиеся стрелки часов, и смотрели в одну точку.

— Я должна была выполнить свой долг перед страной, — сказала девушка с трудом. Она ощущала, что Майкл смотрит на нее. — И это все.

Он кивнул. Она назвала любовника «этот человек». Без эмоций, не уточняя имени. Эта война была простой, как перерезанное горло.

— Я очень сожалею о том, что случилось в деревне…

— Забудь об этом, — прервала она. — Ты не виноват.

— Я видел, как умирал старик, — продолжил Майкл.

Он видел много смертей. Но холодная точность ударов Сапога потрясла его. Кто же убил старика? Как его имя? Гарцер звал его Сапог.

— Сапог был телохранителем Гарцера. Эсэсовский убийца. Теперь, со смертью Гарцера, они, наверное, приставят Сапога к кому-нибудь другому, возможно, отправят на Восточный фронт. — Габи замолчала, глядя на блики луны на стволе автомата. — Этот старик, Жервез, — мой дядя. Моя мать, отец и двое братьев были убиты нацистами в тысяча девятьсот сороковом году.

Она просто перечисляла факты — без всяких эмоций. Чувства, подумал Майкл, сгорели в этой девушке, как деревья в саду.

— Если бы я знал, — сказал Майкл, — я бы…

— Никаких «бы»! — твердо заявила она. — Ты сделал то, что сделал, а иначе твоя миссия сорвалась бы, а ты превратился в мертвеца. Моя деревня все равно сгорела бы дотла и всех жителей казнили. Мой дядя знал, на что идет. Это он привел меня в подполье. — Ее взгляд скрестился с взглядом Майкла. — Твоя миссия — самое главное дело. Одна жизнь, десять жизней, целая деревня — это все не важно. У нас великая цель.

Она отвернулась от его светящегося, проникающего взгляда. То, что она говорила, возможно, делало смерть менее бессмысленной, думал Майкл. Но в глубине своей искалеченной души она, наверное, сомневалась в этом.

— Пора, — сказала Габи, посмотрев на часы.

Они пересекли открытое место. Габи — с автоматом на изготовку; Майкл, обнюхивая воздух, чуял сено, жженую траву, тонкий виноградно-яблочный аромат волос Габи, но ниоткуда не ощущался запах человеческого пота, который мог бы означать засаду. Когда Майкл, следуя за Габи, вошел в руины сельского дома, он почувствовал странный маслянистый запах. Масло на металле? Она вела его сквозь путаницу потрескавшихся досок и камней к куче золы. Он снова почувствовал маслянистый запах около этой кучи. Габи нагнулась и запустила руку в золу. Майкл услышал, как заскрипели петли двери. Нет, это была не зола, а хорошо замаскированная резина. Пальцы Габи нащупали маховик, который она повернула на несколько оборотов вправо. Затем Майкл услышал под полом дома звук отодвигаемых засовов. Габи встала. Бесшумно поднялся люк в полу; вниз вели ступени деревянной лестницы.

— Входите, — сказал темноволосый худой молодой француз и предложил Майклу сойти по лестнице в подпол.

Майкл последовал его приглашению, за ним на лестницу ступила Габи. Еще один мужчина, постарше, с седой бородой, ждал их внизу, при входе в коридор, держа фонарь. Первый француз закрыл люк и задвинул три засова. Коридор был узким и низким, так что Майклу пришлось пригибаться, когда он следовал за человеком с фонарем.

Дальше начиналась каменная лестница. На выходе была большая комната с расходящимися от нее коридорами. Что-то вроде средневековой крепости, подумал Майкл. В коридоре, куда они вошли, висели круглые лампы, освещавшие помещение неярким светом. Откуда-то доносились вибрирующие звуки, похожие на стук швейных машинок. На большом столе прямо под лампами лежала карта. Подойдя к ней, Майкл увидел, что это подробный план парижских улиц. Из соседней комнаты слышались голоса, стук пишущей машинки. Привлекательная женщина средних лет вошла в помещение с папкой, которую положила в один из шкафов. Она окинула Майкла беглым взглядом, кивнула Габи и вернулась к своим делам.

— Ну, парень, — сказал кто-то по-английски голосом, похожим на звук ручной пилы, — ты не шотландец, но, наверное, сойдешь.

Тяжелые шаги говорящего Майкл услышал издалека и не был застигнут врасплох. Он обернулся и увидел рыжебородого гиганта в шотландской юбке.

— Пэрри Маккеррен к вашим услугам, — отрекомендовался гигант с рокочущим шотландским акцентом. Пар и слюна говорящего вылетали изо рта в холодный воздух подполья. — Король Шотландской Франции. Это от этой стены до другой, вон той, — добавил он и залился смехом. — Эй, Андре! — сказал он человеку с фонарем. — Как насчет пары стаканов вина для меня и гостя?

Человек удалился в один из коридоров.

— Его зовут не Андре, — сказал Маккеррен Майклу, держа руку у рта, как будто передавая секрет. — Но я не могу произносить их имена, так что зову их всех Андре. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Майкл с улыбкой, хотя ему не хотелось улыбаться.

— У вас были небольшие проблемы, не так ли, а? — Маккеррен повернулся к Габи. — Эти сволочи проорали радио за последний час. Они почти сели вам на хвост?

— Почти, — ответила Габи на английском. — Дядя Жервез погиб. — Она не ждала слов сочувствия. — Убит Гарцер и еще несколько нацистов. Наш гость — хороший стрелок. Мы также захватили танк «Пантера-два», со знаком принадлежности к Двенадцатой дивизии СС.

— Славная работа. — Он черкнул несколько слов в блокноте и нажал на кнопку звонка на столе рядом с картой. — Надо дать знать нашим парням, что здесь в округе части Двенадцатой танковой дивизии. Эти «номер два» — старые машины, они, видимо, дошли до ручки. — Он отдал лист из блокнота вошедшей женщине, которая приносила папку. — Очень жаль Жервеза, — сказал Маккеррен. — Он прекрасно делал свое дело. Вы шлепнули Сапога?

Она покачала головой:

— Гарцер был более важной целью.

— Да, ты права. Но очень неприятно знать, что эта сучья харя все еще дышит и брыкается. Как в поговорке.

Его бледно-голубые глаза на лунообразном скуластом лице цвета меловых утесов его родины безошибочно выдают в нем шотландца, отметил Майкл.

— Подойди сюда и посмотри на петлю, в которую тебе придется залезть.

Майкл обошел вокруг стола и стал рядом с Маккерреном, который возвышался над ним почти на восемь сантиметров и был широким, как ворота сарая. Его облегал коричневый свитер с заплатами на локтях и темная сине-зеленая шотландская юбка — цвета «черной стражи». Волосы были несколько темнее его всклокоченной бороды, которая отдавала огненным багровым блеском.

— Наш друг Адам живет здесь. — Он ткнул толстым пальцем в переплетение бульваров, авеню и кривых переулков. — Серое каменное здание на рю Тоба. Да, черт, они все серые. Его номер восемь, на углу. Адам — клерк в конторе офицера, который поставляет припасы для нацистов во Франции — еду, одежду, писчую бумагу, топливо и патроны. Из всего этого можно извлечь немало информации о войсках. — Он постучал по карте. — Адам ходит на работу каждый день вот по этому маршруту.

Майкл смотрел, как палец гиганта скользил по карте вдоль улицы рю Тоба, далее сворачивал на рю Сен-Ражо, и заканчивался маршрут на авеню Гамбетта.

— Здание конторы — здесь, за высоким забором с колючей проволокой.

— Адам все еще работает? — спросил Майкл. — Хотя гестапо знает, что он — шпион?

— Да. Но я думаю, они не дают ему ничего, кроме бессмысленной текучки. Смотри. — Маккеррен взял папку, лежащую рядом с картой, и открыл ее. Там были зернистые старые черно-белые фотографии. Портреты двух мужчин: одного — в костюме с галстуком, другого — в легком жакете и берете. — Эти гестаповцы следуют за Адамом повсюду. Не эти, так другие. Они разместились в квартире в здании напротив его дома и следят за ним непрерывно. Наверняка все его телефонные звонки прослушиваются. — Взгляд Маккеррена уперся в глаза Майкла. — Они ждут, понимаешь?

Майкл кивнул.

— Ждут, чтобы убить двух птиц одним камнем.

— Точно. И может быть, вместе с двумя пташками схватить все гнездо, что выключит нас в критический момент. Во всяком случае, они понимают, что у Адама есть важная информация, и хотят быть уверенными, что она не попадет в наши руки.

— Ты знаешь что-нибудь об этой информации?

— Нет. И никто в подполье не знает. Как только гестапо стало известно, что он проведал что-то важное, они насели на него, как блохи на собаку.

Седобородый француз, которого Маккеррен называл Андре, принес запыленную бутылку и три стакана. Он поставил их на стол рядом с картой и ушел. Маккеррен наполнил стаканы.

— Смерть нацистам! — сказал Маккеррен, поднимая стакан. — И в память Анри Жервеза. — Майкл и Габи поддержали тост. Маккеррен выпил вино залпом. — Теперь ты понимаешь свою задачу, парень? — спросил Маккеррен. — Гестапо держит Адама в невидимой клетке.

Майкл потягивал терпкое крепкое вино и изучал карту.

— Адам ходит на работу и обратно по одному и тому же маршруту? — спросил он.

— Да. Я могу тебе дать точное время, если необходимо.

— Да, это нужно. — Глаза Майкла высматривали переулки, пересекающие маршрут. — Мы должны добраться до Адама, когда он идет по этому маршруту на работу или домой.

— Забудьте про эту затею. — Маккеррен налил еще немного вина в свой стакан. — Мы уже думали об этом. Мы хотели подскочить в машине, пристрелить гестаповских мерзавцев и вывезти его оттуда. Но…

— Но, — прервал Майкл, — вы поняли, что первым будет убит Адам, если кто-либо кроме этих двух следит за ним, и что все равно из Парижа его не вывезти, даже если бы он и уцелел при захвате. А кроме того, каждый, кто примет участие в операции, будет либо изрешечен пулями, либо попадет в руки гестапо. Правильно?

— Более или менее, — сказал Маккеррен, пожимая мощными плечами.

— Так как же войти в контакт с Адамом на улице? — спросила Габи. — Всякий, кто остановит его хоть на несколько секунд, будет немедленно схвачен.

— Не знаю, — признался Майкл. — Но мне кажется, что это надо делать в два этапа: сначала дать знать Адаму, что ему хотят помочь. А затем вытащить его. Но этот второй этап, — он вздохнул, — будет весьма непростым.

— Да, верно, — сказал Маккеррен. Он отставил стакан и тянул бургундское прямо из горлышка. — Это что-то вроде того, о чем мои напарники по черной охране говорили в Дюнкерке четыре года назад, когда наци прижали нас к берегу: нужен фокус, чтобы выбраться. Вот и нам, черт возьми, нужно его придумать. — Он горько усмехнулся. — Но большинство моих друзей лежат под двумя метрами земли, а я вот тут, все еще во Франции. — Он вернул бутылку на стол. — Просчитывали все возможные варианты, дружище. Любой, кто пойдет на контакт с Адамом, будет схвачен гестапо. Точка.

— У тебя, конечно, есть фотографии Адама, — сказал Майкл.

Габи открыла еще одну папку и передала ему черно-белые фотографии — лицо Адама анфас и в профиль, типа фотокарточек для удостоверений личности. На фото был изображен хмурый худой блондин сорока с лишним лет, в круглых очках с проволочной оправой. Адам был человеком без отличительных черт, без какого-либо выражения на лице — словом, из тех, лица которых трудно запомнить, но легко забыть. Бухгалтер, подумал Майкл. Или банковский служащий. Майкл просмотрел досье агента, известного под кодовым именем «Адам». Рост — 177 см. Вес — 62 кг. Не левша. Сфера интересов — коллекционирование марок, садоводство, любовь к опере. Родственники в Берлине. Одна сестра в…

Майкл вернулся к слову «опера».

— Адам ходит в парижскую Оперу?

— Очень часто, — ответил Маккеррен. — Денег у него немного, но все, что он имеет, он тратит на эту чепуху.

— У него постоянная ложа, которую он делит еще с двумя любителями, — сказала Габи, понимая, куда клонит Майкл. — Мы можем уточнить номер этой ложи, если нужно.

— Могли бы мы передать записку кому-нибудь из этих друзей?

Габи подумала секунду, потом решительно покачала головой:

— Нет. Насколько мы знаем, они не друзья, а просто служащие, которые снимают ложу вместе с ним. Любой из них может работать в гестапо.

Майкл вернулся к изучению фотографий Адама, чтобы убедиться, что он запомнил каждую деталь этого невыразительного лица. За этим лицом, подумал он, кроется нечто очень важное. Он чувствовал это нюхом, как запах бургундского изо рта Маккеррена или жесткий запах пороха от кожи Габи.

— Я найду, как до него добраться, — сказал Майкл.

— Средь бела дня? — Маккеррен приподнял свои мохнатые рыжие брови. — На глазах у нацистов?

— Да, — уверенно ответил Майкл. Он выдержал тяжелый взгляд Маккеррена.

Тот что-то промычал и отвернулся. Майкл не знал, как он выполнит это задание, но путь должен найтись.

— Мне нужно удостоверение личности и пропуск по дорогам к Парижу, — сказал он. — Не хочется, чтобы меня задержали по пути.

— Пойдем.

Маккеррен повел его по коридору в другую комнату; там два человека работали с фотокамерой, тщательно внося последние штрихи в поддельные нацистские пропуска и удостоверения.

— Здесь тебя сфотографируют как надо. Ребята хорошо знают свое дело.

Они прошли в соседнюю комнату, где Майкл увидел нацистские мундиры — полевые серые и зеленые; кепи, шлемы и сапоги. На трех швейных машинках работали женщины, пришивая пуговицы и знаки отличия.

— Мы сделаем из тебя офицера связи, отвечающего за телефонные линии. К тому времени, как ты уйдешь отсюда, ты узнаешь все о немецких системах связи, про все их узлы. Чтобы усвоить это назубок, тебе понадобится не менее двух дней упорной работы. Потом мы отправим тебя в Париж с водителем. С одним из моих Андре. У нас неподалеку хранится прекрасная штабная машина. Шеф говорил, что твой немецкий вполне хорош, но требует практики, так что начиная с восьми часов завтрашнего дня это — твой единственный язык.

Он достал карманные часы.

— У тебя остается около четырех часов, чтобы помыться и поспать. Сейчас это необходимо.

Майкл кивнул. Четыре часа сна — больше чем достаточно. Кроме того, надо смыть гарь и пыль с лица.

— Неужели у вас здесь есть душ?

— Не совсем. — Маккеррен усмехнулся и глянул на Габи, которая последовала за ним. — Это сооружение построено при римлянах, когда Цезарь был на вершине славы. А они любили помыться. Габи, ты покажешь что и где нашему другу?

— Пойдем со мной, — сказала Габи.

Майкл последовал за ней.

— Габи! — сказал Маккеррен. — Ты великолепно сделала свое дело.

— Мерси, — ответила она, не подавая виду, что похвала ей приятна.

Ее сапфировые глаза, сверкающие на запыленном точеном лице, были устремлены на Майкла Галлатина. Они оценивали его с холодным, профессиональным уважением. Майкл подумал: так один убийца оценивает другого. Ему было приятно от мысли, что они сражаются по одну сторону фронта.

— Пошли, — сказала Габи, и они двинулись по холодным подземным коридорам.

Глава 14

— Вот твоя ванна, — сказала Габи.

Майкл стоял, глядя на каменный бассейн размером 5 на 1,2 метра, заполненный водой, в которой плавали листья и травинки.

— А вот мыло. — Она передала ему белый брусок с деревянной полки, на которой висели истрепанные, но чистые полотенца. — Мы залили воду дня два назад. — Она показала на большую каменную пробку, которая торчала из стены над бассейном. — Я надеюсь, ты не станешь возражать против купания в воде, которой уже пользовались?

Он постарался изобразить вежливую улыбку.

— Нет, если вода использовалась только по прямому назначению.

— Для этих целей у нас есть другое место.

— Почти как дома, — заметил Майкл.

Тут Габи неожиданно скинула свой пыльный свитер и стала расстегивать блузку. Он был немного ошарашен. Она сняла блузку.

— Ты не против? — сказала она, расстегивая бюстгальтер. — Мне тоже нужно помыться.

— О нет, — пробормотал Майкл.

— Это хорошо. Впрочем, даже если бы ты и был против, это ни на что бы не повлияло. Ты знаешь, некоторые мужчины… стесняются купаться вместе с женщинами.

— Не знаю, — сказал Майкл.

Он снял шапку и расстегнул комбинезон. Габи избавилась от последних покровов и, голая, спустилась по ступенькам. Майкл услышал, как у нее перехватило дыхание, когда вода, подымаясь по бедрам, дошла до живота. Вешняя вода, подумал он. Прошедшая сквозь систему древнеримских труб в бассейн, который когда-то служил общей баней.

Габи ступила на последнюю ступеньку. Вода едва покрывала ее грудь; она перевела дыхание. Здесь было прохладно и без вешней воды, но Майкл решил, что, прежде чем отправиться в Париж, он должен смыть с тела всю грязь. Он сбросил с себя белье и двинулся вниз по ступенькам. Вода сначала обожгла щиколотки, потом колени, потом… словом, это было ощущение, которое он вряд ли когда-нибудь забудет.

— Ничего себе, — сказал Майкл, стискивая зубы.

— Ты меня поражаешь. Наверное, не привык к холодным купаниям?

Майкл не успел ответить; она добралась до середины бассейна и окунулась с головой, быстро поднялась и откинула назад мокрую копну черных волос.

— Передай мыло, пожалуйста.

Она поймала кусок мыла на лету и принялась намыливать волосы. От мыла пахло дегтем и овсом. Его явно покупали не в парижских салонах.

— Там, в Базанкуре, ты решал быстро и четко, — сказала она.

— Не очень. Я только использовал возможности.

Он окунулся по шею в воду, превозмогая холод.

— Ты часто это делаешь? — спросила она. Хлопья пены сваливались с ее волос. — Используешь возможности?

— Это мой единственный способ… способ волка, — ответил он. — Берешь все, что предлагает судьба.

Габи намылила руки, плечи, грудь. Она действовала быстро и решительно, без медленного соблазна. Здесь ничего не предлагается, подумал Майкл. Габи просто делает свое дело. Ей, кажется, было абсолютно все равно, что ее подтянутое, стройное тело в такой близости от него. И это равнодушие к ситуации или, точнее, уверенность в том, что она во всех случаях с ней справится, заинтриговали его. Но холодная вода позволяла возбуждаться только внутренне, а не внешне. Майкл смотрел, как она намылила спину, как смогла, куда дотянулись руки. Она не попросила его помочь. Затем намылила лицо, снова нырнула под воду и вынырнула, вся розовая. Она бросила ему мыло.

— Теперь твоя очередь.

Жесткое мыло пощипывало лицо.

— Слушай, — спросил он, — откуда у вас здесь электричество?

— Мы включились в линию питания одного из домов в двух милях отсюда, — сказала Габи. — Нацисты используют этот дом как командный пост. — Она взъерошила волосы, стряхивая остатки мыльной пены. Пузырьки плавали вокруг нее, как ледяные жемчужины. — Мы не пользуемся электричеством от полуночи до пяти утра и забираем как можно меньше, чтобы они не заметили.

— Жаль, что у вас нет подогревателя для воды.

Майкл намылился, окунул голову, хорошенько потер грудь, руки, лицо, еще раз окунулся. Тут он заметил, что Габи разглядывает его.

— Ты не англичанин, — вдруг заявила она.

— Я — гражданин Великобритании.

— Может быть, но ты не англичанин.

Она подошла к нему. Он ощутил естественный запах ее чистой кожи, который напоминал ему запах яблоневого сада, цветущего по весне.

— Я видела многих англичан, захваченных немцами в тысяча девятьсот сороковом году. Ты не похож на них.

— Ну и как они выглядели?

Она пожала плечами. Подошла поближе. Она чувствовала, что его зеленые глаза могут подавить ее волю, и старалась смотреть ему в рот.

— Не знаю, мне кажется… они были похожи на детей, играющих в войну. Им было непонятно, что такое борьба против нацистов. Ты выглядишь… — Она приумолкла, пытаясь точно выразить свою мысль. Капли холодной воды покрывали ее груди. — Ты выглядишь так, как будто ты воюешь очень давно.

— Я был в Северной Африке, — сказал он.

— Я не об этом. Ты выглядишь так, словно твоя война здесь. — Габи прижала пальцы к его груди. — Твоя война здесь?

Майкл отвернулся; она заглянула слишком глубоко.

— Разве это не у всех так? — спросил он, направляясь к ступенькам. Пора было вылезать и подумать о деле.

Лампы замигали. Раз, другой. Потом свет погас. Майкл стоял в полной темноте по пояс в воде.

— Воздушный налет, — сказала Габи; голос ее дрогнул.

Он понял, что мрак ее пугает.

— Немцы выключили электричество.

Где-то в отдалении послышался глухой звук, словно молотом ударили по мягкому. Взрыв бомбы или выстрел крупной пушки, подумал Майкл. Последовали новые взрывы; камни под ногами Майкла дрожали.

— Я боюсь, — прошептала Габи.

— Не робей, ребята! — крикнул кто-то по-французски из соседней комнаты. Раздался грохот; все затряслось.

Майклу показалось, что треснула крыша; камни падали в воду. Либо близко падали бомбы, либо стреляли зенитки. Пыль забила Майклу ноздри. Следующая бомба взорвалась совсем рядом.

К нему прижалось теплое, дрожащее тело Габи. Майкл обвил ее руками.

Вокруг них падали камни. Пять или шесть камней размером в среднюю гальку угодили в спину Майкла. Новый взрыв заставил Габи еще плотнее прижаться к нему, ее пальцы вдавились в его тело; между взрывами он слышал, как она жалобно стонет в ожидании следующего. Мышцы его были напряжены, он гладил голову Габи, пока падали бомбы и гремели зенитные пушки. А потом, минутой позже, стало слышно только их дыхание и биение сердец. В соседней комнате кто-то кашлял.

— Никто не ранен? — раздался громовой голос Маккеррена.

— К счастью, никто не пострадал.

— Габи! — закричал Маккеррен. — Как вы там с англичанином?

Она пыталась ответить, но пыль забила ей нос и глотку, и она чуть не потеряла сознание. Мрак, ощущение замкнутого пространства, страшные удары взрывов воскресили в ее памяти те жуткие минуты, когда она сидела с матерью и всей семьей в подвале, а самолеты люфтваффе уничтожали их деревню.

— Габи! — отчаянно кричал Маккеррен.

— У нас все в порядке, — спокойно ответил Майкл. — Легкое потрясение, понимаешь?

Шотландец вздохнул с облегчением и вернулся к своим делам.

Габи никак не могла унять дрожь. Она прижалась к плечу мужчины, и вдруг до нее дошло, что она даже не знает, как его зовут. И не должна знать. Это — одно из правил игры. Сквозь пыль она ощутила его запах, и ей показалось, что от него пахнет дикой звериной плотью. Запах этот не был отталкивающим, просто был непонятен.

Лампы замигали — то вспыхивали, то гасли. Немцы, видимо, что-то исправляли в своей сети. Затем свет стал более ровным, но чуть тусклее, чем раньше.

— Все, — сказал Майкл, и Габи взглянула ему в лицо.

Его глаза светились, как будто впитывали весь оставшийся в подполье свет. Это пугало ее, хотя она не понимала почему. Этот человек был другим. В нем было нечто непостижимое. Она взглянула в его глаза. Ей подумалось, что она смотрит в окно и видит дикую основу жизни, элементарную основу — огонь за ледяными зелеными глазами. Она ощущала тепло его тела, хотела заговорить, не зная, что скажет, чувствовала только, что, если заговорит, голос ее будет дрожать.

Майкл первым нарушил молчание; он повернулся к ней спиной, поднялся по ступеням до полки и взял полотенца для нее и для себя.

— Ты простудишься, — сказал он Габи, передавая ей полотенце, как предложение выбраться из воды.

Она вышла, и Майкл ощутил, как ее тело, груди, плоский живот и гладкие бедра откликнулись на его живое тепло. Она стояла перед ним, с ее черных волос стекали струйки холодной воды. Майкл нежно окутал ее полотенцем. Ему было трудно говорить, но он все-таки сказал, смотря ей в глаза:

— Слушай, мне нужно отдохнуть. Это была забавная ночь.

— Да… — сказала Габи. — И мне тоже.

Она завернулась в полотенце и побежала к своей одежде, оставляя на каменном полу влажные следы.

— Твоя комната внизу, по коридору вперед и направо, через арку. Там раскладушка, но одеяло плотное и теплое.

— Вот и прекрасно. — Он так устал, что уснул бы даже в грязной луже. И он знал, что погрузится в сладостный сон, как только рухнет на раскладушку.

— Утром я тебя разбужу, — сказала она.

— Хорошо, — ответил он, вытирая волосы полотенцем.

Он слышал, как она вышла из комнаты. Когда он опустил полотенце, Габи уже не было. Майкл вытерся, взял свою одежду и пошел по коридору. Возле двери была незажженная свеча и коробка спичек. Майкл зажег свечу и вошел в комнату — темную, с сырыми стенами, узкой раскладушкой и вешалкой. Майкл повесил свою одежду; от нее несло потом, пылью, выхлопными газами немецкого танка и горелым мясом. Он подумал, что после войны ему следует заняться бизнесом, связанным с дегустацией запахов, например в производстве духов. Как-то раз на улице Лондона он нашел белую женскую перчатку и в этой перчатке почувствовал запах медных ключей, чая с лимоном, духов «Шанель», чудесного белого вина, запахи пота нескольких мужчин, слабый аромат увядшей розы и, конечно, резиновое зловоние шины «Данлоп», которая переехала перчатку на улице.

Годы научили его, что обоняние — источник информации, почти такой же верный, как зрение. Конечно, его личные способности обострились после превращения, но он не терял их, оставаясь человеком.

Майкл откинул одеяло и опустился на раскладушку. Пружины врезались в спину, но это было ему не внове. Он устроился поудобнее под одеялом, задул свечу, поставил подсвечник на пол рядом с раскладушкой и положил голову на пуховую подушку. Тело его устало, но мысли метались, как голодный зверь в клетке. Он смотрел в темень и слышал звук воды, медленно текущей по трубам внутри стен.

«Твоя война внутри? — спросила Габи. — Да или нет?»

«Да», — подумал Майкл. И вдруг на него опрокинулось то, что случилось с ним в далекие детские годы в русском лесу. Он думал: «Я не человек. И не зверь. Так кто же я?» Ликантроп.[5] Слово, придуманное психиатром, человеком, изучающим тех, кто бредит, путая слова, у кого глаза стекленеют в полнолуние. Русские, румынские, немецкие, австрийские, югославские и греческие крестьяне называли их по-разному, но всегда это понятие означало: оборотень.

«Не человек. Не зверь, — думал Майкл. — Кто же я тогда в глазах Господа?»

И еще одна мысль мучила его. Майкл часто представлял себе Бога как громадного белого волка, бредущего по белому снежному полю под сверкающими звездами; глаза Бога — золотые и ясные; клыки у Бога — белые-белые и острые. Бог чует ложь и предательство, несмотря ни на что, и вырывает сердца у предателей острыми клыками. Нет возможности уйти от Божьего суда, холодного суда Бога, короля волков.

Но как же Бог людей смотрел на ликантропов? Как на что-то вроде отбросов или как на чудо? Майкл мог только предполагать, но в его голове крепко засело одно: он мечтал вечно оставаться зверем и быть свободным и диким в зеленых холмах Бога. Две ноги мешали ему. С четырьмя он мог бы летать…

Но теперь спать. К утру нужно восстановить силы для предстоящей работы. Нужно многое узнать и многое предвидеть. Париж — это прекрасный капкан с острыми челюстями, которые безмятежно сломают хребет как зверю, так и человеку. Майкл закрыл глаза, уходя от темноты наружной в темноту внутреннюю. Он слышал голос падающих капель: кап-кап-кап… Потом он глубоко вдохнул, тихо выдохнул и погрузился в мир сна.

Часть IV. Перевоплощение

Глава 15

Он проснулся и снова услышал звук падающих вдоль древней стены капель. Сонный туман и нервное возбуждение все еще мешали ему ясно видеть, но в середине камеры горел маленький костер из сосновых сучьев, и его красноватый свет падал на фигуру человека, который стоял рядом с ним. Миша сказал первое, что пришло на ум:

— Папа?

— Малыш, я не твой отец. — Голос Виктора звучал напряженно. — Ты не должен меня так называть.

— Мой… отец. — Миша несколько раз моргнул, пытаясь восстановить резкость очертаний того, что он видел.

Виктор возвышался над ним, как башня; на нем была накидка из оленьих шкур с белоснежным заячьим воротником, его седая борода покрывала грудь.

— Где моя мама?

— Умерла. Все они умерли. Что тебя тянет к привидениям?

Мальчик провел рукой по лицу. Он вспотел, но внутри был холод — лето снаружи и зима внутри. «Где же я? — вспоминал он. — Мать, отец, сестра — где они?» Наконец он вспомнил пикник и расстрел на лугу. Тела, лежащие на залитой кровью траве. Погоню всадников, адский топот копыт по подлеску. И волков. Тут память изменила ему, мысли его разбежались, как дети на кладбище. Но где-то внутри он знал, что человек, стоящий перед ним и похожий одновременно и на отца, и на первобытного человека, — и больше, и меньше обычного человеческого существа.

— Ты здесь уже шесть дней, — сказал ему Виктор. — Ты ничего не ешь, даже ягоды. Ты что, хочешь умереть?

— Я хочу домой, — ответил Миша слабым голосом. — Я хочу к папе и маме.

— Ты здесь дома, — сказал Виктор.

Кто-то рядом громко закашлялся, и Виктор перевёл взгляд своих острых янтарных глаз на лежащую под покрывалом фигуру Андрея. Тот кашлял так, словно его душили; тело его судорожно извивалось. Когда адский кашель утих, Виктор обратился к мальчику тоном приказа:

— Слушай меня, скоро ты сильно заболеешь. Тебе понадобятся все силы, чтобы перебороть эту болезнь.

Миша пощупал живот. Живот был горячий и побаливал.

— Я уже заболел?

— Главная болезнь впереди. — В тусклом красном свете глаза Виктора мерцали, как медные пятаки. — Ты очень худой, — сказал он. — Неужели твои родители не кормили тебя мясом?

Он не стал ждать ответа, схватил Мишу за подбородок жесткими пальцами и поднял лицо мальчика, чтобы на него падал отсвет огня.

— Ты бледен, как манная каша, — сказал Виктор. — Тебе не выдержать. Я это вижу.

— Не выдержать чего, господин?

— Перемены. Той болезни, которая тебя ждет. — Виктор отпустил ребенка. — Тогда не ешь. Это будет пустой тратой еды. С тобой покончено, не так ли?

— Я не знаю, господин, — признался Миша. По его телу пробежала холодная дрожь.

— А я знаю. Я научился отличать здоровые побеги от больных. В нашем саду немало больных побегов. — Виктор показал в сторону сада. Андрей снова закатился в приступе кашля. — Все мы рождаемся слабыми. Нужно либо стать сильным, либо умереть. Простой выбор между жизнью и смертью.

Миша устал. Он вспомнил о старой щетке, которой Дмитрий чистил коляску, и почувствовал себя такой же мокрой старой щеткой. Он снова улегся на подстилку из травы и сосновых веток.

— Малыш, — сказал Виктор, — ты понимаешь, что с тобой происходит?

— Нет, господин. — Миша зажмурился. Ему казалось, что лицо его вылеплено из воска. Когда-то он тыкал пальцем в расплавленный воск и смотрел, как он твердеет.

— Этого никто не знает, — сказал Виктор, словно разговаривая сам с собой. — Ты что-нибудь знаешь о микробах?

— О микробах?

— Да. О микробах, бактериях, вирусах. Ты знаешь, что это такое? — И на этот раз он не ждал ответа. — Взгляни сюда. — Виктор плюнул на ладонь и поднес руку к глазам мальчика; тот послушно посмотрел на ладонь, но не увидел ничего, кроме слюны. — Это здесь. В моей руке и беда и чудо. — И он слизнул слюну с ладони. — Я полон этого. Оно в моей крови и во внутренностях. В моем сердце, легких, в кишках, в мозгу. — Он постучал по своему лысому черепу. — Я целиком заражен этим, — сказал он и значительно посмотрел на Мишу. — Так же, как и ты сейчас.

Миша не понимал, о чем говорит этот человек. В висках у него стучало. Холод и жар терзали его тело.

— Это было в слюне Ренаты.

Виктор коснулся плеча мальчика, где на воспаленную гнойную рану была наложена повязка с листьями и коричневой мазью, которую приготовила Рената. Прикосновение почти неощутимое, но от боли у Миши перехватило дыхание.

— Они в тебе, и от них ты либо умрешь, либо… — он выдержал паузу и пожал плечами, — либо узнаешь правду.

— Правду? — Миша покачал головой; он был озадачен и плохо соображал. — Правду о чем?

— Правду о жизни.

Дыхание Виктора донеслось до лица мальчика, от него пахло кровью и сырым мясом. В его бороде Миша увидел клочья чего-то красного и обрывки листьев и травы.

— Правду о жизни без снов или кошмаров, смотря как посмотреть. Некоторые могут называть это заразой, болезнью, проклятием. — Последнее слово он произнес со злобной усмешкой. — Я называю это благородством и, если бы я заново родился, предпочел бы только одну жизнь — жизнь волка и хотел бы ничего не знать о том звере, который называется человеком. Ты понимаешь, мальчик, о чем я говорю?

В голове у Миши была только одна мысль.

— Я хочу домой, — сказал он.

— Черт возьми! Мы чуть ли не приняли дурачка в свою стаю! — взорвался Виктор.

Он встал.

— У тебя больше нет другого дома, кроме этого, среди нас.

От ткнул пальцем в нетронутый кусок мяса, который лежал на полу вблизи подстилки мальчика. Мясо было заячье. И хотя Рената подержала его над пламенем, оно все еще сочилось кровью.

— Не ешь?! — заорал Виктор. — Я требую, чтобы ты не ел! Чем скорее ты умрешь, тем скорее мы разорвем тебя и сожрем!

Эта угроза привела Мишу в ужас; но ужас не отразился на его залитом потом лице.

— Так что не трогай этого, слышишь меня? — Он подтолкнул кусок мяса в его сторону. — Мы хотим, чтобы ты ослаб и умер… — Эту фразу прервал очередной приступ кашля Андрея.

Виктор отвернулся от мальчика, подошел, нагнулся к Андрею и приподнял одеяло. Михаил услышал свист дыхания Виктора сквозь сжатые зубы. Виктор вздохнул и сказал тихо и смиренно:

— Бедняга Андрей!

Затем поднялся, бросил на мальчика мрачный взгляд и быстро вышел из комнаты.

Миша лежал тихо, слушая звук удаляющихся вверх по лестнице шагов Виктора. Дрова в костерке потрескивали и время от времени выбрасывали снопы искр; дыхание Андрея напоминало рокот колес отдаленного поезда. Миша дрожал от холода и смотрел на кровавый кусок заячьего мяса.

«Я требую, чтобы ты не ел», — сказал Виктор.

Миша смотрел на мясо и на муху, которая кружилась над ним. Муха села на мясо и блаженно бегала по нему, отыскивая кусочек повкуснее.

«Я требую, чтобы ты не ел».

Михаил взглянул в сторону Андрея. Андрей снова закашлялся, вздрогнул и затих. «Что с ним? — подумал Михаил. — Чем он болен?» Взгляд мальчика снова привлек кусок мяса. Он подумал о клыках волка, с которых стекала кровь, и ему вспомнилась куча костей, обглоданных и белых, как первый снег. И вдруг его желудок замяукал, как котенок. Он снова отвернулся от мяса. Оно было таким кровавым, таким страшным! Сырому мясу было не место на золоченых тарелках стола Галатиновых. Когда он поедет домой, к отцу и матери… Ах да! Они мертвы. Все мертвы. В его мозгу что-то сжалось, как в зажатом кулаке. Он снова посмотрел на кусок мяса, и у него потекли слюнки.

«Только кусочек, — подумал он. — Только один. Может быть, не так уж и страшно?»

Недовольная муха летала над ним, он ее отогнал. Миша отвел руку и посмотрел на красные пятна на пальцах. Он понюхал руку. Пахло металлом. Он вспомнил отца, смазывающего маслом серебристую саблю. Михаил облизал пальцы и почувствовал вкус крови. Вкус не был приятным, но и не был противным. Немного припахивал дымом, с привкусом горечи. Его желудок заурчал, и слюнные железы заработали вовсю. Если он умрет, волки — и Виктор был одним из них — разорвут его на части.

Нужно жить, а для этого надо есть мясо, даже через силу. Он отогнал назойливую муху и протянул руку. Мясо было чуть сальным и скользким. Он закрыл глаза и открыл рот. Его желудок урчал, но, перед тем как его опустошить, нужно было его заполнить. И Михаил вонзил зубы в мясо.

Мясной сок обмывал его язык, он был сладок, и от него пахло дичью. В висках у него стучало, по хребту ползла боль, но зубы были хозяевами положения и отменно работали. Он отрывал клочья мяса и жевал. Заяц был старым и жилистым, а мясо — жестким, есть было нелегко. Кровь и сок струились по подбородку. Михаил Галатинов, старый мир которого навсегда ушел шесть дней назад, рвал мясо и с наслаждением его глотал. Добравшись до костей, он очистил их добела и попытался раскусить, чтобы узнать вкус мозга. Одна из них поддалась, и он с наслаждением впился в кровавую массу. Это было так вкусно! Вкуснее всего, что он ел раньше!

Через некоторое время высосанные начисто кости выпали из его кровавых ладоней. Миша сидел на корточках и облизывался. И вдруг его поразила мысль, что кровавое мясо ему по вкусу. И даже очень. Мало того, ему хочется еще.

Андрей снова зашелся в кашле и чуть не задохнулся. Тело его шевельнулось.

— Виктор! Виктор! — позвал Андрей.

— Его здесь нет, — сказал Миша, но Андрей продолжал звать Виктора прерывающимся голосом. В его голосе слышался страх и безмерная усталость.

Миша перебрался по камням к Андрею. Пахло чем-то кислым. Это был запах разложения.

— Виктор? — прошептал Андрей. Его голова была замотана тряпкой, из-под нее выглядывал клок влажных волос. — Виктор… пожалуйста… помоги мне!

Миша протянул руку и снял тряпку с его головы.

Андрею было лет семнадцать-восемнадцать, его потное лицо приобрело уже смертельно-серый оттенок. Он взглянул на Мишу мутными карими глазами и ухватил его за руку тонкими пальцами.

— Виктор! — прошептал он, безуспешно пытаясь поднять голову. — Виктор… не дай мне умереть!

— Виктора здесь нет.

Миша попытался вырвать руку, но тонкие пальцы не отпускали его.

— Не дай мне умереть. Не дай мне умереть… — умолял юноша с тусклыми глазами.

Он слабо кашлянул, его тощая грудь задрожала, И он снова закатился в жутком кашле. В груди Андрея слышался страшный урчащий рокот. Рот его был широко открыт, и он громко кашлянул. Слезы катились у него из глаз.

И вдруг что-то вывалилось из его рта, белое и извивающееся.

Михаил с ужасом увидел белого червя, ползущего по камням рядом с головой Андрея. Андрей еще раз кашлянул, и теперь уже клубок белых червей вывалился у него изо рта. За белыми последовали красные, обагренные кровью легких. Михаил в диком ужасе судорожно вырвал руку из пальцев Андрея, оставив куски кожи под его ногтями. Он попытался подняться, но упал на копчик, запутавшись в своих собственных ногах. Андрей тянулся к нему, пытаясь подняться; из него вываливались груды червей. Михаила тошнило, но, помня угрозы Виктора, он сдержался.

Андрей с трудом встал на колени; после клубка черных червей, которые изверглись из его рта, хлынула струя крови. Он упал вниз лицом. Он был гол, кожа его тела приобрела желто-трупный оттенок. Вдруг его мышцы задергались, по хребту побежала полоска шерсти. Тело начало покрываться бурой порослью, кости затрещали, лицо начало вытягиваться…

Чья-то рука схватила Михаила за шиворот и подняла его с пола. Другая рука, жесткая и решительная, отвернула лицо мальчика, чтобы он не видел этого зрелища. К его плечу прижалось тело, от которого пахло знакомым запахом оленьей шкуры.

— Не смотри, — услышал он голос Ренаты. — Не смотри, малыш, — сказала она и крепко обхватила его голову рукой.

Он не смотрел, но слышал, и это было достаточно страшно. Андрей ревел получеловечьим-полуволчьим воем; треск костей продолжался. Кто-то еще вошел в камеру. Рената крикнула:

— Пошел вон, кто бы ты ни был!

Тот мгновенно выскочил. Вой приобретал все более тонкий, тоскливый оттенок. Мальчику стало страшно. Он сходил с ума. Рената с силой прижала его голову к себе. Миша вдруг понял, что его руки обхватили шею Ренаты. Стены отражали агонизирующий вой. Он закончился последним выдохом — машина заглохла. Наступила тишина.

Никита, косоглазый монгол с угольно-черными волосами, вошел в камеру и сказал:

— Андрей умер.

Рената кивнула.

— Где Виктор?

— Пошел на охоту. Ради него. — Он ткнул пальцем в сторону Миши.

— Это хорошо. — Рената нагнулась, захватила горсть кровавых червей и швырнула их в огонь.

Никита подошел к Ренате. Они заговорили о чем-то, кажется о саде, а Мишу любопытство потянуло к Андрею. Он стоял между Никитой и Ренатой и смотрел на труп.

Перед ним лежало тело бурого волка с темными невидящими глазницами. Вывалившийся язык купался в луже крови. Правая нога была еще человечьей. Пальцы человечьих кистей рук впились в камни пола.

Миша не ощущал ужаса. В его сердце шевельнулась щемящая боль. Пальцы были тонкими и белыми, и это были те самые пальцы, которые только что судорожно сжимали его руку. Сила смерти ударила ему в лицо. Но этот удар просветлил его сознание: он наконец понял, что мать, отец и сестра ушли навсегда как ушла и его мечта, когда он запускал змея.

— Назад! — скомандовала Рената.

Миша подчинился; он вздрогнул, заметив, что стоит на червях.

Никита и Рената завернули труп в оленью шкуру, подняли и отнесли в ту часть дворца, где царили тени. Миша присел на корточки у огня: кровь едва двигалась в жилах, холодная, как река в ледоход. Он посмотрел на темную кровь Андрея на камнях, задрожал и протянул ладони к костру.

«Ты скоро заболеешь, — вспомнил он слова Виктора. — Очень скоро».

Миша никак не мог согреться. Он сел поближе к огню, но даже пламя не помогло ему; что-то защемило у него в груди, и он кашлянул. Звуки резкого, как выстрел, кашля эхом отлетели от стен камеры.

Глава 16

День шел за днем. В камеру не проникал свет солнца или луны, она освещалась только отблесками костра, когда кто-нибудь — Рената, Франко, Никита, Павла, Рыжий или Алекша — подбрасывал сосновые сучья в огонь. Виктор никогда этого не делал: всеми было признано, что этой работой ему заниматься не пристало. Миша чувствовал слабость, он почти все время спал, а когда просыпался, рядом с ним лежал кусок слегка обжаренного мяса, ягоды и немного воды в каменной чаше. Еда уже не вызывала у него отвращения, каменная чаша была слишком тяжела для него, и он лакал воду, нагнувшись над ней. Он приметил, что мясо, которое кто-то готовил для него, становилось все менее обжаренным. Да и не всегда это было мясо, все чаще попадались окровавленные куски внутренностей. Миша сначала не прикасался к этим неприятным кускам, но ничего другого ему не давали, так что приходилось есть что дают. Он постепенно привык доедать все, как бы это ни было неприятно, до того как еду обсидят мухи. Все до конца, объедки убирать было некому.

Как-то, проснувшись в лихорадке, он услышал вдали хор волчьих голосов. Сначала его охватил ужас. Он готов был, вопреки всему, мчаться отсюда через лес к тому месту, где лежали мертвые родители, где он, может быть, найдет ружье и вышибет себе мозги, но паника прошла, как тень от далекого облака, и он сидел и слушал то, что уже казалось ему дальней музыкой — то взмывающей вверх, в небо, то кружащейся, как летние вьюнки.

Ему даже показалось, что он начинает понимать отдельные ноты этой музыки — будто вдруг научился китайскому языку.

Музыка говорила об удовольствии и жажде чего-то нового, как будто кто-то стоит на лугу среди желтых цветов и над ним — бескрайнее голубое небо, а в руках — оборванная нить улетевшего змея. Это был язык знания того, что жизнь пусть и жестока, но хороша. Вой вызывал у Миши слезы на глазах; он почувствовал себя маленьким, как пылинка, несомая ветром над скалами и пропастями.

Как-то раз, проснувшись, он увидел морду волка в нескольких сантиметрах от своего лица. Волк внимательно рассматривал его холодными голубыми глазами, из пасти его пахло свежей кровью. Этот запах смешивался с запахом дождевой сырости от шерсти волка. Мальчик лежал не двигаясь; светлый волк обнюхал его грудь и шею и затем выбросил из пасти горсть лесных ягод. Потом волк отошел, присел на задние лапы у кромки огня и смотрел, как Миша ест ягоды и лакает воду из каменной чаши.

В теле мальчика нарастала тяжелая тупая боль. Было трудно двигаться, даже дышать. А боль все нарастала и нарастала — час за часом, день за днем. Но с ним носились как с ребенком.

Он задрожал от холода, эта дрожь пронеслась по всему его телу; он застонал и заплакал. Сквозь туман пробуждения он услышал голоса. Первый голос — Франко:

— Я же говорил тебе, что он слишком мал. Маленькие не выживают. Рената, неужели тебе так был нужен ребенок?

Второй, разгневанный, — Ренаты:

— Мне не нужны мнения дурака. Держи их при себе и не лезь к нам.

Затем голос Виктора, неторопливый и четкий:

— У него плохой цвет кала. Как ты думаешь, нет ли у него глистов? Попробуй дать ему мяса. Посмотрим, станет ли он его есть.

Кусок кровавого мяса был прижат к губам Миши.

— Не ешь, я приказываю тебе не есть.

Чувство дерзкого вызова раздвинуло его челюсти. Боль снова пронизала его тело; слезы покатились по щекам, но он сжал кусок мяса зубами так, чтобы никто не смог его вырвать. В голосе Никиты прозвучало восхищение:

— Да он сильнее, чем кажется. Смотри, как бы он не откусил тебе пальцы.

Михаил ел все, что ему давали. Он полюбил вкус крови и мясного сока. И стал разбирать, чье мясо он ест: зайца, оленя, кабана, белки или крысы. И даже было ли это мясо только что убитого зверя или умершего час назад. Он перестал шарахаться от мяса, пропитанного кровью, он просто ел, потому что был голоден и ничего другого не было. Иногда приходилось довольствоваться одними ягодами или даже травой, и все съедалось без остатка.

Зрение его затуманилось, очертания всех предметов размывались. Глаза болели, даже слабый свет костра был для них мукой. Затем — и он не мог вспомнить когда — он ослеп, его окружила тьма.

Боль не оставляла его; она стала еще нестерпимее, мышцы напряглись и трещали, как доски готового развалиться дома. Ему было трудно даже раздвинуть челюсти, и скоро он почувствовал, как кто-то запихивает ему в рот разжеванную пищу. Холодная рука прижалась к его лбу; однако даже это слабое давление заставило его вздрогнуть.

— Я хочу, чтобы ты жил, — услышал он шепот Ренаты. — Я хочу, чтобы ты одолел смерть, слышишь? Если ты переживешь это, малыш, ты познаешь чудо.

— Ну как он? — спросил Франко с явной нотой сочувствия. — Он сильно похудел.

— Но пока еще не скелет, — резко ответила Рената, потом голос ее смягчился. — Он будет жить. Я знаю, что он будет жить. Он борец, Франко. Смотри, как он скрипит зубами. Да. Он будет жить.

— До этого еще далеко, — сказал Франко. — Самое худшее впереди.

— Я-то знаю. — Она помолчала. Михаил ощутил, как ее пальцы нежно прошлись по его слипшимся от пота волосам. — Сколько же их было — таких, что не жили так долго, как он? Десятки и десятки. Ты только посмотри на него, Франко!

— Это не от борьбы. По-моему, он сейчас опорожнится.

— Да, его кишки работают! Это хороший признак! Когда кишки перестанут напрягаться и вздуются, вот тогда смерть близка. Нет, у малыша в душе железо, Франко. Уж я-то в этом разбираюсь.

— Надеюсь, что ты права. — Он отошел на несколько шагов и снова заговорил: — Рената, если он умрет… ты не виновата. Все в руках природы. Ты понимаешь?

Рената тихо вздохнула, соглашаясь. Она продолжала гладить его волосы и лоб. И Михаил услышал, как она напевает почти шепотом, только для него русскую колыбельную о синичке, которая искала свой дом и наконец обрела покой, когда вешнее солнце растопило зимний лед. Она пела нежным, успокаивающим голосом. Он вспомнил, как кто-то еще пел эту песню для него, но очень давно. Это была его мать. Да. Его мать, которая теперь спала вечным сном на лугу. И пока Рената пела, боли не было.

Время шло, и дни становились все темнее. Такой страшной боли Михаил еще не знал, и если бы знал, что его ожидает, то забился бы в угол с молитвой к Богу, чтобы тот забрал его к себе. Ему казалось, что его зубы двигаются в гнездах челюстей, оставляя в них кровавые конусы, что все его суставы переломаны; он был как живая тряпичная кукла, которую пронизали десятки иголок. Пульс звучал как барабанный бой для осужденного. Михаил пытался открыть рот, чтобы закричать, но мускулы челюстей свело, и они цеплялись друг задруга как колючая проволока. Боль росла, взрывалась, нарастала. Он чувствовал себя то раскаленной печью, то глыбой льда. Тело его дергалось, корчилось, приобретая новую форму. Кости гнулись и скручивались, как сахарные палочки. Сам он был не властен над судорогами, его тело словно превратилось в странную машину, стремящуюся к саморазрушению.

Слепой, не в силах говорить или кричать, страшась вдохнуть воздух из-за боли в легких и трепещущем сердце, Михаил чувствовал, что его хребет начинает выгибаться. Его мышцы словно обезумели, они утянули вверх торс, загнули руки за спину, закрутили шею и зажали его лицо, как в тисках. Он опрокинулся на спину, когда мышцы расслабились, затем его снова подкинуло вверх, когда они сжались, как высохшая на солнце кожа. И в центре этого болевого вихря внутренняя основа Михаила Галатинова стремилась не потерять волю к жизни.

Пока его тело растягивалось, скручивалось и сжималось, он вдруг вспомнил о человеке-резине и подумал, что, если это закончится и он останется жив, он пойдет в цирк и станет величайшим артистом, которого когда-либо видел мир. И здесь боль снова впилась в него, стиснула внутренности и затрясла. Миша почувствовал, что его позвоночник начал растягиваться, нервы стонали. Извне до него донеслись голоса, как из страны привидений:

— Держите его, держите его, он сломает себе шею… он горит в лихорадке… он не выживет, он слишком слаб… Разожмите ему рот! Он откусит себе язык!

Голоса растаяли в вихре шума. Миша ощущал свои движения, но был не в состоянии ими управлять. Его колени прижались к подбородку и застыли. Его зубы скрежетали, он услышал стон, подобный шуму штормового ветра, разрывающего основы всего, чем он был. Штормовой ветер разросся до урагана, и его рев поглотил все остальные звуки. Михаилу представилось, что он бежит через поле желтых цветов, а над домом Галатиновых собираются черные тучи. Он остановился, повернулся и закричал:

— Папа! Мама! Лиза!

Но со стороны дома ответа не было; тучи были голодными. Михаил вновь обернулся и побежал к дому с бьющимся сердцем, услышал грохот, обернулся и увидел, как дом рухнул под напором ураганного ветра. А тучи гнались за ним, стремясь его поглотить. Он бежал все быстрее. Быстрее. Быстрее. Шторм догонял его. Еще быстрее. Сердце грохотало. Душераздирающий крик в ушах. Еще быстрее…

И тут свершилось преображение. На его руках пробилась черная шерсть. Он почувствовал, что хребет его сжался, пригибая плечи вниз. Его руки — это были уже не руки — касались земли. Он побежал быстрее, нахлыстом, и стал избавляться от одежды. Шторм подхватил ее и швырнул в небо. Михаил отбросил башмаки. Он бежал, откидывая лапами землю и полевые цветы. Шторм пытался его догнать, но теперь он бежал на четвереньках, бежал из прошлого в будущее. Его хлестал дождь: холодный, очищающий дождь. Он поднял лицо к небу и… проснулся.

Кромешная тьма. Он разодрал веки, склеенные слезами, и увидел красные блики. Костерок все горел, в камере стоял резкий запах сгоревших сосновых сучьев. Миша сел; каждое движение было для него болезненным испытанием. В мышцах все еще пульсировала боль. Болело все — и голова, и спина, и копчик. Он попытался встать, но его позвоночник запротестовал. Он жаждал свежего воздуха, запаха лесного ветра. Это было как голод, и это чувство двинуло его вперед. Он голый пополз по грубым камням, подальше от огня.

Несколько раз он попытался встать, но его кости еще не были к этому готовы. Он подполз на руках и коленях к лестнице и поднялся по ней, как четвероногое. Наверху он полз по замшелому коридору, только мельком глянув на груду оленьих скелетов… Впереди был виден свет, красноватый свет зари или заката. Он проникал сквозь открытые окна и освещал потолок. Там, куда доходил свет, мох был чист от насекомых. Михаил ощутил запах свежего воздуха. Этот воздух был сух, пахло не цветами расцветающей весны, а сухими ароматами уходящего лета.

Да, прошло немало времени, и это он понимал. Его рука непроизвольно потянулась к левому плечу. Пальцы нащупали шершавые следы розовых заживших шрамов, несколько клочков отмершей кожи отвалились от прикосновения. Колени болели, и ему захотелось встать. Он попробовал. Если у костей могли быть нервы, то они у него пылали. Ему даже казалось, что его мышцы скрипят, как несмазанные дверные петли. Пот выступил у него на лице, груди и плечах. Но он не сдался и не закричал. Он вдруг ощутил, что его скелет ему не знаком. Что это за кости, связанные в его теле непонятными суставами? Вставай, сказал он себе. Вставай и иди… как мужчина.

Он встал.

Первый шаг был как у ребенка. Второй — не многим лучше. Однако на третьем и четвертом он обнаружил, что не разучился ходить, и прошел по коридору в комнату с высоким потолком, в которой свет солнца окрасил стены в оранжевый цвет, а наверху ворковали голуби.

Что-то шевельнулось в тени справа от Михаила. Он услышал хруст листьев. Там смутно виднелись два сплетенных колышущихся тела. Михаил вытряхнул остатки сонного тумана из глаз. Одна из фигур на полу стонала женским голосом, и Михаил увидел, как человеческая плоть, обрамленная волосами животного, входит и выходит из другой влажной человеческой плоти.

Пара холодных голубых глаз уставилась на мальчика из полутьмы. Алекша обхватила себя за плечи, по которым струились русые волосы. Франко повернулся и увидел мальчика, стоящего на пороге света и тени.

— Боже мой! — прошептал Франко. — Он это сделал! — Франко оторвался от Алекши и вскочил на ноги. — Виктор! — закричал он. — Рената! — Его крики пронеслись эхом по коридорам и комнатам белого дворца. — Эй, кто-нибудь! Скорее сюда!

Михаил смотрел на обнаженное тело Алекши. Она не сделала ни единого движения, чтобы прикрыться. Ее тело блестело от пота.

— Виктор! Рената! Он жив!

Глава 17

Утром в конце сентября Виктор сказал ему:

— Следуй за мной.

И Михаил последовал за ним. Они миновали комнаты, залитые солнечным светом, и спустились в подвалы белого дворца. Михаил был одет в робу из оленьей шкуры, которую сшила ему Рената. Он закутался в нее, спускаясь в подвал вслед за Виктором. За последние недели Михаил подметил, что его глаза быстро привыкли к темноте, а днем его зрение настолько обострялось, что он мог пересчитать листья на дубе в сотне ярдов от него. Сейчас Виктор хотел что-то ему рассказать и показать внизу, в подвале, в темноте. Он остановился, чтобы зажечь от костра факел из тряпок, пропитанных медвежьим жиром. Факел горел, испуская запах, от которого у Михаила потекли слюнки.

Они спустились в помещение, где на стенах сохранились цветные фрески религиозного содержания. Через арку и дверь ход вел в большую комнату. Михаил посмотрел вверх, но не увидел потолка. Виктор сказал:

— Мы пришли. Стой на месте.

Михаил подчинился, а Виктор пошел вдоль стен комнаты. Свет факела освещал полки, заставленные томами книг в старых кожаных переплетах. Книг было много, сотни, а может быть, тысячи. Они заполняли все полки на стенах и были свалены грудами на полу.

— В этой комнате, — сказал Виктор, — сто лет тому назад трудились монахи — переписчики древних рукописей и, возможно, исследователи. Здесь три тысячи четыреста тридцать девять томов.

Он произнес это с гордостью, как будто говорил о своем любимом детище.

— Книги по теологии, истории, архитектуре, технике, математике, лингвистике, философии — все это здесь. — Он обвел факелом стеллажи и чуть приметно усмехнулся. — Ты знаешь, у монахов было мало развлечений. А ну, покажи мне ладони.

— Ладони?

— Ну да. Покажи их мне.

Михаил поднял ладони к свету факела.

Виктор внимательно оглядел их, вздохнул с удовлетворением и кивнул:

— У тебя ладони будущего ученого. Ты из привилегированной семьи, не так ли?

Михаил, не понимая, пожал плечами.

— О тебе хорошо заботились, — продолжал Виктор. — Ты вышел из родовитой семьи.

Он видел по одежде Михаила и его родителей, что она была хорошего качества. Теперь ее успешно использовали как пропиточный материал в факелах. Он поднял свою ладонь к свету.

— Я работал в Киевском университете. Это было очень давно, — сказал он. В его голосе не было ностальгии. Только бесстрастное воспоминание. — Я преподавал языки. Немецкий, английский и французский. — В его глазах появился жесткий блеск. — Я выучил три иностранных языка только для того, чтобы просить милостыню, для того, чтобы прокормить жену и сына. Россия не очень-то щедро платит за человеческий ум.

Виктор ходил взад-вперед, освещая факелом книжные полки.

— Конечно, если ты не придумаешь чего-то, чтобы лучше убивать, — добавил он. — Впрочем, я думаю, что правительства всех стран мира мало чем отличаются друг от друга: все они жадны и близоруки. Это проклятие для человека — иметь разум и не уметь пользоваться его результатами.

Он остановился и осторожно достал один из фолиантов с полки; задней обложки у книги не было.

— «Республика» Платона. На русском. Слава тебе господи. Я не знаю греческого. — Он обнюхал тыл переплета, как будто вдыхая великолепные духи, затем вернул книгу на место. — Юлий Цезарь, «Хроники», теоретические работы Коперника, Данте — «Ад», путешествия Марко Поло… все это вокруг нас, двери к трем тысячам миров. — Он с благоговением обвел факелом вокруг и прошептал: — Тихо, тише. Ты сможешь услышать звуки поворачивающихся ключей в замках этих дверей.

Михаил прислушался. Он услышал скребущий звук — не ключа в замке, а крысы где-то в большой комнате.

— Да. — Виктор пожал плечами и продолжил осмотр. — Теперь они мои. — И снова с тенью улыбки: — Я могу с гордостью сказать, что у меня самая большая библиотека среди ликантропов мира.

— А ваша жена и сын? — спросил Михаил. — Где они?

— Мертвы. Да, мертвы. — Виктор остановился, чтобы смахнуть паутину с книг. — Они оба умерли с голоду, когда я потерял работу. Мои политические взгляды вызвали гнев власть имущих. Некоторое время мы были бродягами. И нищими. — Он глянул на огонь факела. Михаил заметил, что его янтарные глаза горели. — Я был плохим нищим, — сказал он тихо. — После того как они умерли, я решил отправиться пешком куда-нибудь из России, может быть в Англию. В Англии есть образованные люди. Я шел по дороге через этот лес… И меня укусил волк. Его звали Густав: он и стал моим учителем. — Виктор придвинул факел поближе к Михаилу. — У моего сына были темные волосы, как у тебя. Ему было одиннадцать. Он был хорошим мальчиком.

Виктор направился вдоль стен комнаты.

— Ты прошел большой путь, Михаил. Но дорога ведет еще дальше. Ты, конечно, слышал истории об оборотнях? Каждого из мальчишек пугают этими рассказами.

— Да, господин, — ответил Михаил.

Отец рассказывал ему и Лизе о проклятых людях, которые становятся волками и терзают бедных овец.

— Все эти рассказы — вранье, — сказал Виктор. — Полнолуние никак не связано с оборотнями. И ночь. Переход из одного состояния в другое может произойти в любое время. Но чтобы научиться этому, нужно немало времени и терпения. У тебя есть первое, нужно обрести второе. Некоторые из нас делают по своему выбору. Ты знаешь, что это означает?

— Нет, господин.

— Мы можем следить за тем, какая часть меняется первой. Например, как руки обретают когти. Или кости черепа и зубы. Эта работа — мастерство ума и тела, Михаил. Совершенно недопустимо, когда волк или человек теряет контроль над собой. Как я сказал, этому тебе придется научиться. И это совсем не просто. Пройдут годы, пока тебе станет подвластно все, а может быть, ты никогда не достигнешь совершенства.

Михаил чувствовал себя раздвоенным. Половина разума прислушивалась к рассуждениям Виктора, а другая — к скребущейся в темноте крысе.

— Ты когда-нибудь слышал об анатомии? — Виктор достал толстую книгу с полки. Михаил тупо посмотрел на него. — «Анатомия: изучение человеческого тела», — перевёл Виктор. — Эта книга написана на немецком, в ней подробно показывается, как устроен мозг. Я много думал о вирусе, который находится в наших телах, и о том, почему мы способны на преображение, в то время как другие люди этого не могут. Я думаю, что вирус воздействует на глубины мозга. На что-то давно заложенное и обреченное на забвение. — В его голосе звучало возбуждение, словно он опять находился за университетской кафедрой. — Вот эта книга, — он вернул «Анатомию» на полку и взял другой том, — это средневековый манускрипт о философии разума. В нем предполагается, что наш мозг многослоен. В его центре — животные инстинкты, другими словами, природа зверя.

Михаил отвлекся: крыса все еще скреблась. Желудок требовал своего.

— …и это — та часть мозга, которую освобождает вирус. Как мало мы знаем о том великолепном механизме, который находится в наших черепах! Ты понимаешь, о чем я говорю?

Михаил не понимал. Весь этот разговор о зверях и мозге не произвел на него никакого впечатления. Он огляделся: где же все-таки она скребется?

— Ты можешь иметь три тысячи миров, если захочешь, — сказал Виктор. — Я буду твоим ключом к ним, если ты захочешь учиться.

— Учиться? Учиться чему?

Терпение Виктора было на пределе.

— Слушай, ты же полудурок. Слушай, что я тебе говорю. Я хочу научить тебя всему, что есть в этих книгах, и тому, что я сам знаю о мире. Языкам — французскому, английскому, немецкому. Истории, философии и…

— Зачем? — перебил его Михаил. Рената сказала ему, что белый дворец и лес, окружающий его, будут его обиталищем до конца жизни, так же как и для других из стаи. — К чему мне это все, если я буду здесь до скончания века?

— Зачем? — гневно передразнил его Виктор. — Он говорит: зачем? — Виктор пошел вперед, светя факелом, и остановился перед Михаилом. — Быть волком — великолепно. Это чудо. Но мы были рождены людьми и не должны этого забывать, даже если слово «человек» иногда заставляет нас умирать от стыда. Ты знаешь, почему я не все время волк? Почему я не провожу в лесу день и ночь?

Михаил отрицательно покачал головой.

— Потому что, когда мы волки, мы и стареем как волки, и один год в шкуре волка состарит нас на семь лет, когда мы вернем себе человеческий облик. И как бы я ни любил свободу, ее запахи и… все ее чудеса, еще больше я люблю жизнь. Я хочу жить так долго, как смогу, и я хочу знать. Мое сердце рвется к знаниям. Я говорю: научись бегать как волк, это да. Но также научись думать как человек. — Он постучал пальцем по своему лысому черепу. — Если ты этого не сделаешь, ты зря растратишь чудо.

Михаил посмотрел на ряды книг, освещенные светом факела. Книги были очень толстые и пыльные.

— Ну как можно изучить хотя бы одну такую толстую книгу, уже не говоря обо всех?

— Я — учитель, — сказал Виктор. — И я тебя научу.

Михаил подумал. Эти книги наводили на него страх. Они были такие большие и выглядели грозно и внушительно. У его отца тоже была библиотека, но там книги были тоньше, хотя и с золочеными корешками. Он вспомнил домашнюю учительницу Магду, пожилую женщину, которая приезжала к ним. Нужно знать окружающий мир, всегда говорила Магда, чтобы найти в нем свое место, если ты вдруг заблудишься. Михаил никогда раньше не чувствовал себя таким потерянным. Он пожал плечами, все еще в сомнении; он терпеть не мог домашние задания.

— Хорошо, — сказал он.

— Прекрасно! О, если бы эти университетские чиновники видели сейчас профессора, которого они уволили! — зарычал Виктор. — Я бы вырвал их сердца и показал им, как они бьются. — Он прислушался к шороху крысы. — Первым уроком будет то, что не описано в книге. Твой желудок урчит; я тоже голоден. Поймай крысу, и у нас будет мясо.

Он ударил факелом об пол и погасил его. Комната погрузилась во мрак. Михаил прислушался, но ему мешал стук собственного сердца. Крыса была отличной пищей, если она достаточно велика. Судя по звуку, этой могло хватить на двоих. Он ел крыс, которых приносила ему Рената. По вкусу они были похожи на цыплят, особенно вкусными были мозги. Он медленно повернул голову вправо и влево, стараясь угадать, откуда исходит звук. Крыса продолжала скрестись, но точно определить, где она, было нелегко.

— Снизойди до крысы, — посоветовал Виктор. — Думай как она.

Михаил встал на колени. Затем лег на живот. Теперь все стало ясно. Звук доносился справа. Она у дальней стены, решил он. Наверное, в углу. Внезапно крыса перестала скрестись.

— Она тебя слышит, — сказал Виктор. — И читает твои мысли.

Михаил натолкнулся плечом на груду книг. Книги развалились, и он услышал стук коготков по полу. Крыса бежала вдоль стены. «Справа налево», — подумал Михаил. Его желудок громко ворчал, и он услышал, как смеется Виктор. Крыса остановилась и замерла. Михаил лежал на животе и прислушивался. Внезапно его ноздрей коснулся острый кислый запах. Крыса смертельно напугана. Запах ее мочи давал такое же верное направление, как луч фонарика. Михаил пока еще не понимал, почему это так. Он разглядел несколько книжных груд вокруг себя; все они слегка светились. «Если бы я был крысой, — подумал он, — я бы забился в угол и прикрыл себя со спины». Михаил полз вперед очень медленно. Сзади до него доносились тихие звуки. «Наверное, это бьется сердце Виктора», — подумал он. Стук его собственного сердца почти оглушал его, он замер и переждал, пока сердце успокоится. Затем стал вертеть головой из стороны в сторону, прислушиваясь.

Вон там. Быстрые «тик-тик-тик» — как маленькие часики. Справа от Михаила метрах в пяти. Конечно же в углу. За грудой светящихся книг. Движения Михаила были бесшумными и плавными.

Сердце крысы билось все сильнее. Она уловила его запах, и тут же он сам почувствовал запах ее пыльной шерсти. Теперь он точно знал, где она. Крыса была неподвижна, но биение ее сердца говорило, что долго она не выдержит. Михаил точно знал, где находятся ее клыки, и тут она сделала рывок, пытаясь удрать в дальний угол.

Михаил был голоден, и ему очень хотелось схватить крысу, но мозг его работал словно в автоматическом режиме, безошибочно и хладнокровно рассчитывая направление и скорость крысы. Михаил двинулся влево. Крыса запищала и попыталась проскочить мимо, как серая молния, но Михаил тут же повернул направо, вытянул руку и схватил ее за загривок.

Крыса отчаянно билась, пытаясь его укусить. Это была крупная и сильная крыса. Вот-вот она вырвется!

Михаил разинул рот и впился зубами в крысиную шею.

В его движениях не было страсти или гнева, просто голод. Захрустели кости, и горячая кровь полилась ему в рот. Лапы крысы подергались и затихли, и это было концом неравной борьбы.

— Молодец, — сказал Виктор. Но в его голосе звучал упрек. — Еще пять сантиметров — и ты бы промазал. Крыса двигалась медленней кукольной прабабушки.

Михаил выплюнул голову крысы на ладонь. Он смотрел, как Виктор подходит к нему, в темноте контур его светился. По обычаю, лучшие куски отдавали Виктору, и Михаил протянул ему голову крысы.

— Это твое, — сказал Виктор и поднял с пола теплый трупик.

Михаил раскусил череп крысы и добрался до мозга. Вкус мозга напомнил ему сладкую картофельную шаньгу, которую он когда-то ел в другом мире.

Виктор расчленил тело крысы. Он вдохнул запах крови и теплого мяса, вытащил внутренности пальцами и отделил куски жира и мяса от костей. Он преподнес часть добычи Михаилу, и тот принял с благодарностью.

В темной комнате мужчина и мальчик ели крысу, а в книгах на полках вокруг них стояли книги — немеркнущие творения лучших умов человечества.

Глава 18

Цепь золотых дней приобретала серебристый оттенок. Мороз блестел инеем в лесу; лиственные деревья стояли обнаженными под жестоким ветром.

— Суровая будет зима, — сказала Рената, разглядывая изморозь на ветвях деревьев.

Первый снег выпал в начале октября и набросил на белокаменный дворец белый покров.

Пока свистели и кричали ветры ноября и снег летел, как шрапнель, стая собиралась в глубинах дворца вокруг костра, который никогда сильно не разгорался, но никогда и не гас. Тело Михаила отяжелело, и его все время клонило ко сну, хотя Виктор неустанно забивал ему голову вопросами из книг. Михаил никогда не подозревал, что этих вопросов так много; они не оставляли его даже во сне. Через некоторое время его сны заговорили на немецком и английском языках. Здесь Виктор был беспощаден. Но ум Михаила, который отсчитывал время, играя на палочках, обострился так же, как и его инстинкты, и он учился.

Живот Алекши округлялся. Она много лежала, свернувшись в клубок, а другие часто приносили ей кровавые лакомства. Вся стая никогда не превращалась в волков на глазах у Михаила. Они всегда выходили в коридор или на лестницу на двух ногах, а покидали белый дворец, отправляясь на охоту, на четвереньках. Иногда они возвращались со свежей добычей, истекающей кровью, иногда — мрачными и с пустыми руками. Но кругом сновало множество крыс, которых манило тепло костра, а их поймать было нетрудно. Михаил был одним из стаи, но все еще чувствовал себя человеком: замерзшим мальчиком, которому здесь было неуютно. Боль в костях часто становилась такой нестерпимой, что ему хотелось плакать. Все же он не плакал. Он страдал от боли, но взгляды, которые бросали на него Виктор и Рената, говорили ему, что слезы здесь неуместны.

Преображение все еще оставалось для него тайной. Одно дело — жить со стаей, другое — жить ее жизнью. Как они преображались? Эта мысль — еще одно звено в цепи вопросов Михаила. Делали они глубокий вдох, как перед прыжком в темную ледяную воду? Вытягивались настолько, что из-под человеческой кожи проступала волчья шерсть и волчья натура? Как они совершали это? Никто не говорил ему об этом, а детеныш стаи был слишком робок, чтобы спросить. Он только знал, что, когда после удачной охоты доносились их победные голоса, его кровь кипела.

С севера задул жестокий ветер. Пока он бушевал в стенах дворца, Павла пела народную песню о пташке, которая улетела к звездам, а ее брат Рыжий ритмично, в такт играл на палочках. Северный ветер надолго приютился в верхних палатах дворца, завывая свою песню. Костер утратил тепло, и пища иссякла. Желудкам оставалось только петь. Но Виктор, Никита и Рыжий уходили на охоту, невзирая на мороз. Как-то раз их не было три дня, потом Виктор и Никита притащили полузамороженное тело лося. Рыжий не вернулся. Он погнался за косулей. Виктор и Никита видели его в последний раз, когда он зигзагами несся вслед за своей добычей.

Павла немного поплакала, другие ей не докучали. Плакала она недолго, и горе не лишило ее аппетита. Она накинулась на кровавую пищу так же жадно, как и другие, не исключая Михаила. Он получил новый урок: каким бы ни был удар судьбы и крик души, жизнь продолжалась. Как-то утром он проснулся и лежал, прислушиваясь в темноте. Буря затихла. На камнях дворца и на ветвях деревьев лежал снег. Светило яркое солнце. Над белым миром небо было светло-голубым. Виктор, Никита и Франко протоптали во дворе дорожку, и Михаил шел по ней вместе с другими, вдыхая острый, свежий морозный воздух.

Он глубоко дышал, пока не ощутил жжение в легких. Солнце светило ярко, но не грело, и пелена снега была не тронута. Михаил был захвачен красотой зимнего леса; и вдруг получил удар снежком по голове.

— Точное попадание! — прокричал Виктор. — Давай еще!

Никита улыбался, скатывая новый снежок. Замахнулся, но в последнюю минуту изменил прицел, развернулся и влепил снежком в лицо Франко, который стоял в семи метрах сзади.

— Осел! — заорал Франко, нагибаясь за снегом.

Рената бросила снежок, который скользнул по голове Никиты, Павла ухитрилась запустить свой прямо в лицо Алекше, которая со смехом упала на спину, держась за свой круглый живот.

— Ага, ты хочешь войны? — сказал Никита, глядя на Ренату с улыбкой. — Ты ее получишь.

Он кинул снежок, который попал ей в плечо. Затем Михаил, который стоял за ее спиной, залепил снежком Франко между глаз с такой силой, что тот отшатнулся.

— Ах ты… звереныш! — выдохнул Франко.

Виктор улыбнулся и ловко увернулся от снежка, летевшего ему в голову. В Ренату попало сразу два — от Франко и Павлы. Михаил снова сунул озябшие руки в снег. Никита увернулся от броска Ренаты и добрался до места, где лежал нетронутый снег. Он погрузил обе руки в снег и достал нечто другое, замерзшее и окровавленное.

Смех Ренаты как отрезало. Последний снежок, брошенный Франко, взорвался на ее плече, но она смотрела на то, что держал Никита. Снежок выпал у Михаила из рук. Павла замерла, лицо ее вытянулось; волосы растрепались.

Никита вытащил из снега руку. Она была гладкой и голубой, как полированный мрамор: у нее не хватало двух пальцев. Большой и указательный пальцы были сведены в последней судороге, тыльную сторону ладони покрывал рыжий пушок.

Павла шагнула вперед. Еще один шаг, еще один по колено в снегу. Она заморгала, ошеломленная, и затем простонала:

— Рыжий!

— Уведите ее, — сказал Виктор Ренате.

Она взяла Павлу за руку и попыталась отвести ее во дворец. Но Павла не послушалась.

— Иди домой, — сказал ей Виктор, заслоняя собой то, что Никита и Франко вырывали из-под снега. — Иди сейчас же.

Ноги Павлы подкосились. Алекша подхватила ее под другую руку, и женщины повели ее во дворец. Глаза Павлы были пустыми и тусклыми, как у лунатика.

Михаил двинулся было за ними, но Виктор остановил его:

— А ты куда? Иди сюда и помоги нам.

Виктор нагнулся и начал отбрасывать снег, помогая Никите и Франко. Они отрыли груду кровавых костей. Почти все мышцы были разорваны. Некоторые кости были человеческими, другие — волчьими: тело Рыжего перед смертью находилось в стадии превращения.

— Взгляни, — сказал Франко, протягивая кусок кости. На ее поверхности были глубокие борозды.

Виктор кивнул:

— Клыки.

Следы мощных челюстей зверя были видны повсюду. И затем, разгребая снег, Никита нашел голову.

Череп был оскальпирован и разгрызен, мозг съеден, но лицо Рыжего частично сохранилось. Нижней челюсти не было, язык вырван с корнем. Глаза Рыжего были открыты, и в них Михаил увидел выражение звериного ужаса. Он вздрогнул и отвернулся. Дрожь не от холода; он отступил на несколько шагов. Франко поднял кость ноги, на которой торчали ошметки мышц, и стал рассматривать ее.

— Громадная сила челюстей, — сказал он. — Он перекусил ногу с одного укуса.

— И обе руки так же, — добавил Никита.

Он сидел на корточках, глядя на кости, лежавшие перед ним в снегу. Лицо Рыжего было обращено к солнцу, лед на единственном уцелевшем веке растаял, и Михаил с ужасом смотрел, как по лицу его скатилась, как слеза, капля воды.

Виктор поднялся со сверкающими глазами и огляделся. Его кулаки сжимались. Михаил знал, о чем он думает: они — не единственные убийцы в этом лесу. Какое-то существо наблюдало за ними и знало, где их логово. Оно размозжило кости Рыжего, вырвало ему язык и вылизало мозги. Затем притащило сюда разгрызенные кости. Это был вызов.

— Заверни его. — Виктор снял накидку и передал ее Франко. — Не нужно, чтобы Павла видела это.

И он двинулся, обнаженный, решительным шагом в сторону от белого дворца.

— Куда ты? — спросил Никита.

— На охоту, — ответил Виктор, похрустывая снегом под ногами. Затем он побежал, длинная тень двинулась за ним.

Михаил смотрел, как он мчался зигзагами по лесу и подлеску; он увидел, как серые волосы появились на широкой спине Виктора, как начал сжиматься его позвоночник, и затем Виктор исчез в лесу.

Никита и Франко завернули кости Рыжего в накидку. Последней они положили голову — без челюсти, с застывшим ужасом в глазах. Франко поднял сверток; лицо его вытянулось и посерело; он посмотрел на Михаила, и на губах его заиграла злая ухмылка.

— Тащи их, заяц, сам, — сказан он и швырнул мешок с костями в руки Михаила.

От непомерной ноши тот упал на колени. Никита кинулся было помочь ему, но Франко остановил его:

— Пусть заяц тащит это сам, если хочет быть одним из нас.

Михаил взглянул в глаза Франко: они откровенно издевались, ожидая, что он сдастся. В нем загорелся огонь гнева, который заставил его приподняться. Но он поскользнулся и снова упал. Франко отступил на несколько шагов.

— Пошли, — сказал он нетерпеливо, и Никита поплелся вслед за ним.

Михаил напрягся, стиснул зубы; силы его были на пределе. Нет, такой болью его не испугаешь. Франко не увидит его побитым. Он никому никогда не даст увидеть себя побежденным! Михаил поднялся и с трудом зашагал, держа в руках то, что недавно было Рыжим.

— Хороший заяц всегда делает то, что ему сказано, — сказал Франко.

Михаил нес свою ношу к белому дворцу.

От останков Рыжего исходил медный запах застывшей крови. Кожа оленя имела свой запах — более высокий и сладкий, а от Виктора пахло солью и мускусом. Но к ним примешивался еще один запах в холодном воздухе; он достиг ноздрей Михаила у дверей дворца; запах был диким и неприятным, запах жестокости и коварства. Запах зверя, так отличающийся от запахов стаи Михаила, как черное отличается от красного; запах шел, как теперь понял Михаил, от костей Рыжего: дух зверя, который сломил его. Тот самый дух, по следам которого на гладком сверкающем снегу шел Виктор.

Ожидание насилия повисло в воздухе. Михаил почувствовал его, как прикосновение когтей к хребту. Франко и Никитой тоже овладело это чувство, они прощупывали взглядами лес, задавали вопросы, искали ответы, делали выводы с той скоростью, которая была теперь их второй натурой. Рыжий не был сильнейшим из стаи. Но он был умным и быстрым. Тот, кто разорвал его на части, был умнее и быстрее. Он был там, в лесу, ожидая, как отзовутся те, кому он послал свой зловещий вызов.

Михаил переступил порог дворца и увидел Павлу рядом с Ренатой и Алекшей. Ее губы беззвучно шевелились, она не сводила взгляда с мешка костей в руках у Михаила. Рената быстро шагнула вперед, забрала и унесла мешок.

Солнце зашло. В черном небе повисли сверкающие звезды. В глубинах белокаменного дворца потрескивал костер. Михаил и остальные члены стаи собрались у огня. Они сидели и ждали, а вверху ветер крепчал и свистел по коридорам. Они ждали. Но Виктор не появился.

Часть V. Мышеловка

Глава 19

В шесть утра 29 марта Майкл Галлатин надел полевую серую немецкую форму, армейские ботинки, кепи связиста и приколол наградные знаки — за Норвегию, Ленинградский фронт и Сталинград. Его снабдили профессионально изготовленными документами. По ним он являлся оберстом, то есть полковником, отвечающим за координацию сигнальных линий и систем контроля между Парижем и подразделениями армии, расположенными на побережье Нормандии. По бумагам, он родился в деревне Брагдонау в Южной Австрии. У него была жена по имени Лана и двое сыновей. Его политические убеждения были прогитлеровскими: лоялен к рейху, хотя и не состоял в нацистской партии. Был ранен осколком гранаты, брошенной русским партизаном, от чего у него остался шрам под глазом. Под шинелью у него был пояс со старым, хорошо вычищенным «люгером» в кобуре и в кармане шинели — две обоймы с патронами. В кармане мундира лежали серебряные швейцарские часы с изображением на крышке охоты на оленей. И ничего британского — вплоть до носков. Все необходимое он держал в голове: все въезды и выезды из Парижа, улицы вокруг квартиры Адама и места его работы и лицо Адама — лицо малозаметного клерка… Основательно позавтракав яичницей с ветчиной в компании Маккеррена, подкрепившись крепким черным кофе, он был готов к отъезду.

Маккеррен, всклокоченная гора в юбке гвардейцев «черной бригады», и молодой француз, которого шотландец называл Андре, вели Майкла по длинному сырому коридору. Каблуки его ботинок, снятых с убитого немецкого офицера, стучали по каменному полу. Маккеррен тихо обговаривал последние мелочи, по его голосу чувствовалось, что он волнуется. Майкл внимательно его слушал. Все детали крепко засели в его голове, и он был доволен, что все так хорошо продумано. Теперь ему предстояло идти по лезвию бритвы, зная каждый шаг.

Серебряные карманные часы имели одну пикантную подробность. Стоило дважды повернуть завод, фальшкрышка откидывалась и открывалось маленькое отделение с серой капсулой. Капсула была смертельной, с цианидом. Майклу пришлось согласиться взять капсулу с собой — таковы были неписаные правила службы разведки, но в душе он был уверен, что гестапо не возьмет его живым. Все-таки то, что он взял капсулу, видимо, облегчило душу Маккеррена. Майкл и Маккеррен в последние два дня стали друзьями.

Шотландец был отменным игроком в покер, и, когда они отдыхали от зубрежки и проверки знаний, он неизменно обыгрывал Майкла. Майкла огорчало только одно: в последний день он не видел Габи, и Маккеррен даже не упомянул о ней. Майкл решил, что ей дано новое поручение. «Оревуар, — мысленно попрощался с ней Майкл. — Желаю тебе счастья». Шотландец и молодой партизан-француз подвели Майкла к каменной лестнице, по ней они поднялись в небольшую пещеру, освещенную зелеными лампами. Здесь стоял длинный черный «мерседес-бенц». Машина была как новенькая. Майкл даже не смог найти на ней пулевые пробоины, так хорошо они были залатаны.

— Прекрасная машина, не так ли? — спросил Маккеррен, читая мысли Майкла, пока тот любовно гладил ее крылья рукой в перчатках. — Немцы умеют делать их, этого у них не отнимешь. У этих гадов вместо мозгов — рычаги и шестеренки. — Он показал на сиденье водителя, где за рулем сидела фигура в мундире. — Андре — прекрасный водитель. Он знает Париж вдоль и поперек.

Маккеррен постучал по стеклу, водитель кивнул и завел машину. Двигатель заработал с глухим приятным, мягким урчанием. Маккеррен открыл заднюю дверь Майклу; тем временем молодой француз открывал задвижки ворот. В пещеру ворвался утренний солнечный свет.

Француз сдвинул ветки, маскирующие вход.

Маккеррен протянул руку, и Майкл пожал ее.

— Ты береги себя, парень, — сказал шотландец. — Но задай этим сволочам перцу, передай привет от гвардейцев «черной стражи», а?

— Яволь.[6] — Майкл расположился на заднем сиденье, роскошном, покрытом черной кожей; водитель отпустил ручной тормоз и выехал из ворот.

Кусты были поставлены на место. Теперь все это выглядело как склон холма. «Мерседес» развернулся среди деревьев и выехал на проселок.

Майкл принюхался: кожа, свежая краска, едва ощутимый запах пороховой гари, смазка и тонкий аромат яблочного вина. «Ну и ну!» — подумал он и улыбнулся. В голубом небе плыли кружевные облака.

— Слушай, а Маккеррен знает? — спросил он Габи.

Она глянула на него в зеркало заднего вида. Ее черные волосы упрятаны под пилотку водителя штабной машины, поверх мундира надета бесформенная накидка. Пронзительный взгляд его зеленых глаз встретился с ее глазами.

— Нет, — сказала она. — Он думает, что я вчера вернулась в деревню.

— А почему ты не вернулась?

Она подумала минуту, осторожно ведя машину на ухабистом участке дороги.

— У меня было задание доставить тебя до места, — ответила она.

— Твое задание было выполнено, когда ты передала меня Маккеррену.

— Это ты так считаешь. А я думаю по-другому.

— У Маккеррена был для меня водитель. Что с ним?

Габи пожала плечами.

— Он решил… что работа там для него слишком опасна.

— Ты знаешь Париж?

— Достаточно хорошо. А то, чего я не знала, изучила вчера по карте. — Она снова взглянула в зеркало заднего вида; его глаза смотрели на нее не отрываясь. — Я же не всегда жила в деревне.

— А что подумают немцы, если мы наткнемся на дорожный патруль? — спросил он. — Наверное, красивые девушки не часто водят штабные машины.

— У многих офицеров водители — женщины. — Она внимательно следила за дорогой. — Секретарши или любовницы. И конечно, француженки тоже. Здесь престижно иметь водителем женщину.

Он задумался: что же сподвигло ее на это? От нее этого не требовалось. Ее часть задания была выполнена. Может быть, сказалась ночь их купания в римском бассейне? Или позднее, когда они с Габи делили черствую булку, запивая густым красным вином? Ну да ладно, она — профессионал. Она знает опасности, которые ее поджидают, знает и то, что с ней будет, если ее схватят. Он посмотрел в окно на зеленеющие поля, и вдруг ему подумалось: есть ли у нее капсула с цианидом?

Габи доехала до перекрестка, где проселок пересекал шоссе, покрытое гравием, — дорогу к Городу Мира. Она повернула направо и пересекла поле. Крестьяне ворошили сено. Французы отвлеклись от работы и стояли, опершись на свои грабли и глядя на проезжавшую мимо черную немецкую автомашину. Габи была хорошим водителем. Она держала постоянную скорость; ее взгляд был устремлен на дорогу и время от времени — на зеркало заднего вида. Она вела машину так, будто немецкий офицер имел определенную цель поездки, но не торопился.

— Я некрасивая, — сказала она тихо, через шесть или семь минут после их разговора.

Майкл улыбнулся, прикрыв рот рукой в перчатке, и разместился поудобнее на сиденье, чтобы в полной мере насладиться дорогой.

Они ехали в молчании. Мотор мягко урчал. Габи все пыталась понять, почему ей вдруг так захотелось быть вместе с ним. Да, это было просто необходимо, от этого никуда не денешься. Но дело не в нем, а в той тайне, которая с ним связана. Скорее всего, думала она, эта схватка с танком разожгла страсть в ее крови, а ведь этого уже не было так давно. Случались только искры, а здесь — целый костер. Вот что значит быть рядом с человеком, который создан для действия, думала она. С человеком, который хорошо знает свое дело. И вообще по-настоящему… хорош. Она прожила достаточно, чтобы суметь оценить характер; человек на заднем сиденье был особенным. Возможно, в нем много жестокого, даже… звериного. Ну что ж, такая у него работа. Да, когда она стояла голая в холодной воде, в его глазах светилась доброта. Ему присуща какая-то грация, он целеустремлен, и конечно же он джентльмен, подумала она, если такие еще живут на земле. Что бы там ни было, он нуждается в ее помощи. И она сделает все для того, чтобы он попал в Париж и выбрался из него. И это самое важное.

Она взглянула в зеркало, и сердце ее екнуло.

Их догонял «БМВ» с коляской.

Ее руки плотно обхватили руль, машина слегка вильнула. Майкл услышал знакомый звук, в последний раз он слышал такой в Северной Африке.

— Это за нами, — жестко сказала Габи, но Майкл уже посмотрел назад и оценил ситуацию.

Его рука потянулась к «люгеру». «Нет, еще не время, — решил он. — Спокойно».

Габи поддерживала постоянную скорость; это нелегко, когда у водителя сердце прыгает в груди. Водитель в шлеме и его спутник были в очках. Ей казалось, что они пристально смотрят на нее, со значением, как говорится. Рядом на полу лежал «люгер»; при необходимости она тотчас же могла выстрелить в окно.

— Не останавливайся, — сказал Майкл.

Он откинулся на спинку сиденья и ждал. Мотоцикл с коляской был в двух метрах от бампера, Габи посмотрела в зеркало и увидела, что водитель мотоцикла делает им сигнал остановиться.

— Они требуют, чтобы мы остановились. Что мне делать?

Майкл долго не раздумывал.

— Остановись.

Если он принял неверное решение, об этом они узнают сразу же.

Габи притормозила, свернула на обочину, и мотоцикл оказался перед ними.

— Не вмешивайся в разговор, — сказал Майкл и опустил стекло.

Сидевший в коляске, лейтенант — судя по знакам отличия на его пыльном мундире, уже вытягивал из нее свои длинные ноги. Майкл высунулся в открытое окно и заорал по-немецки:

— Что вам нужно, идиот? Ради чего вы нас остановили?

Лейтенант замер.

— Извините, герр, виноват, герр, — забормотал он, увидев, что имеет дело с полковником.

— Ну, не стойте столбом! Что вам нужно?

Ладонь Майкла крепко сжимала рукоятку «люгера».

— Извините, герр. Хайль Гитлер! — Лейтенант отдал нацистский салют, на который Майкл не ответил. — Куда вы направляетесь, герр?

— Идиотское любопытство, лейтенант. Я вижу, вам не терпится попробовать свои силы в рытье окопов.

— Нет, герр! — Лицо лейтенанта стало белым как мел. В черных очках он был похож на какое-то гигантское насекомое. — Простите, что я задержал вас, но я считаю своим долгом…

— Вашим долгом? В чем состоит ваш долг? Делать глупости?

«Вооружен ли лейтенант? — думал Майкл. — Кобуры у него нет. Наверное, оружие в коляске, водитель мотоцикла также без оружия. Ну что ж, тем лучше».

— Нет, герр. Я просто хотел сказать вам, что перед закатом дорога обстреливается с воздуха, Я не знаю, предупреждали ли вас об этом.

— Меня предупреждали, — сказал Майкл.

— Несколько грузовых машин разбиты. Ничего страшного не произошло, — продолжал лейтенант. — Но нам сообщили, что при ясном небе возможны новые атаки с воздуха. Ваша машина… красивая, прекрасная мишень, понимаете?

— Так что ж, измазать ее грязью? Или поросячьим дерьмом? — Майкл продолжал говорить холодным тоном.

— Нет, герр. Я не собирался нарушать правила, но… вы знаете… эти американские самолеты… пикируют со страшной скоростью…

Майкл смотрел на него несколько секунд. Лейтенант стоял перед ним навытяжку, как солдат перед фельдмаршалом. Совсем мальчик, ему не более двадцати, решил Майкл. Эти мерзавцы уже выгребают пушечное мясо с самого дна запасника. Он снял руку с рукоятки «люгера».

— Да, вы и в самом деле правы. Я благодарен вам за участие, лейтенант…

— Меня зовут Крабель, герр, — гордо ответил юноша, не зная, что был на полшага от гибели.

— Спасибо, лейтенант Крабель. Я запомню ваше имя.

«Скорее всего, это имя будет начертано на деревянном кресте, воткнутом в грязь на французской земле, после нашего вторжения», — подумал он.

— Да, герр. До свидания, герр.

Молодой человек снова выбросил руку, как кукла, и вернулся в коляску. Водитель завел мотоцикл и отъехал.

— Погоди, — сказал Майкл Габи. Она немного подождала, пока Майкл не тронул ее за плечо. — А теперь поехали.

Она повела машину, сохраняя постоянную скорость и поглядывая попеременно то на зеркало, то на облака, нет ли серебряной точки, которая свалится на них с пулеметным треском. Истребители союзников часто охотились на дорогах в складских зонах и атаковали любые воинские части, которые им попадались. В ясный день вроде сегодняшнего вполне можно было ожидать, что истребители станут охотиться за целями, разумеется не упуская блестящие штабные машины. От напряжения ее слегка подташнивало. Они проехали мимо нескольких грузовиков с сеном, работающих крестьян и заметили первый дорожный знак, на котором было указано расстояние до Парижа. Через четыре мили после этого знака они увидели, что впереди — дорожный патруль.

— Спокойно, — сказал Майкл. — Не тормози слишком резко.

Он насчитал восемь или девять солдат с винтовками и двух офицеров с автоматами. И снова его рука легла на рукоятку «люгера».

Он опустил окно, готовясь изобразить гнев.

Но его актерские способности на этот раз не понадобились. Два офицера безопасности, взглянув на знаки отличия на его мундире и блестящую машину, были, видимо, вполне удовлетворены.

— Пустая формальность, — заявил старший из них, виновато пожимая плечами. — Полковник, конечно, знает об активности партизан в этой зоне? Что можно сделать в этой ситуации, кроме того что уничтожить этих крыс? Мы посмотрим ваши документы и тут же пропустим вас.

Майкл ворчливо заметил, что опаздывает на совещание в Париже, и молча передал документы. Двое из Службы безопасности просмотрели их, скорее демонстрируя внимание, чем реально его проявляя. Майкл подумал, что, если такие же олухи работали бы на союзников, он бы сажал их в кутузку. Прошло не более тридцати секунд, и бумаги ему возвратили, отсалютовали и пожелали приятного пути в Париж и хорошенькой фрейлейн. Габи поехала дальше, солдаты дорожного патруля вернулись за свои деревянные укрепления, и Михаил услышал, как она облегченно вздохнула.

— Они кого-то высматривают, — заметил Майкл, когда они отъехали от патруля, — но не знают точно кого. Им сообщили, что парашютист может попытаться проникнуть в Париж, и они выставили патрули. Однако, если все такие, как эти двое, нам нечего опасаться.

— Я бы на это не рассчитывала.

Габи вновь глянула на небо. Пусто и чисто. Пока. Дорога тоже свободна. Холмистая равнина перемежалась яблоневыми садами и лиственными рощами. Земля Наполеона, подумала она. Сердцебиение улеглось. Миновать патруль оказалось легче, чем она ожидала.

— Ну а Адам? — спросила она. — Как ты думаешь, что он хочет передать?

— Об этом я не думал.

— Ну нет, ты думал. — Их глаза встретились в зеркале. — Я уверена, что ты много думал об этом, как и я. Не так ли?

Этот разговор выходил за рамки необходимого, и они оба это понимали. Общее знание — это общие страдания, если они попадут в руки гестапо. Но Габи ждала ответа, поэтому Майкл сказал:

— Да. — Габи молчала, ожидая продолжения. Он скрестил руки на груди. — Я думаю, что Адам набрел на что-то достаточно важное, чтобы рисковать жизнью многих людей для передачи этих сведений союзникам. Так думают мои боссы, иначе я не был бы здесь. И твой дядя не был бы убит. — Она вздрогнула; эта сильная женщина была сделана не из железа. — Адам — профессионал. Он знает свое дело. Он также знает, что за информацию стоит умереть, если она приведет к победе в войне. Или — к поражению. Информацию о всех перемещениях войск и транспорта, систем снабжения мы получаем из других источников, по радио, от той дюжины агентов, которых имеем во Франции. Но эта информация есть только у Адама, и поэтому гестапо держит его под колпаком. Это означает, что она гораздо важнее того, что мы обычно получаем. Или, по крайней мере, Адам так думает, иначе бы не просил помощи.

— Ну а ты? — спросила Габи.

Он в недоумении поднял брови, не понимая вопроса.

— За что бы ты готов был умереть?

Габи быстро глянула на него в зеркало и опустила глаза.

— Надеюсь, мне не придется искать ответ.

По лицу его скользнула тень улыбки, но ее вопрос застрял в мозгу колючим шипом. Ясно, что он готов умереть для выполнения задания. Но это скорее ответ отлаженной машины, а не человека. За что же как человек — или получеловек-полузверь — он готов отдать жизнь? За удавку политических амбиций? За какое-то узкое представление о свободе? За любовь? Или за успех? Он искал ответ на этот вопрос и простого ответа не находил.

Внезапно интуиция дала ему сигнал — внимание! — и он услышал, как Габи тихо произнесла:

— О!

Впереди виднелся дорожный патруль с дюжиной солдат, броневиком с пушкой и черным «ситроеном», который мог быть только гестаповской машиной.

Солдат с автоматом сделал им знак остановиться. Все лица повернулись к ним. Человек в черной шляпе и длинном плаще ступил на дорогу в ожидании. Габи нажала на тормоза резче, чем следовало.

— Спокойно, — сказал Майкл и, пока «мерседес» тормозил, снял перчатки.

Глава 20

Человек, который смотрел в открытое окно машины на Майкла Галлатина, был красив и чем-то похож на спортсмена Лыжник, подумал Майкл, а может быть, копьеметатель или стайер. Вокруг голубых, точнее, бесцветных глаз собраны морщинки; на рыжеватых висках проглядывала проседь. Несколько неожиданной была темная кожаная шляпа с веселеньким красным перышком.

— Доброе утро, полковник, — сказал он. — Небольшое осложнение. Разрешите ваши бумаги.

— Надеюсь, осложнения будут действительно небольшими, — холодно ответил Майкл.

Лицо офицера сохраняло вежливую улыбку. Пока Майкл тянулся к карману пальто за документами, он заметил, что солдат, сопровождавший «спортсмена», взял автомат наперевес. У Майкла сжалось горло. Солдат изрешетит его прежде, чем он успеет достать свой «люгер».

Габи держала руки на руле. Агент гестапо взял документы из рук Майкла и глянул на Габи:

— И ваши документы, будьте добры.

— Она мой секретарь, — сказал Майкл.

— Понятно. Но я должен взглянуть на ее бумаги. — Он пожал плечами. — Таково правило.

Габи сунула руку в карман, достала бумаги, которые были изготовлены для нее вчера, и передала их с четким кивком.

— Спасибо.

Гестаповец принялся внимательно рассматривать фотографии и документы. Майкл смотрел на его лицо. Оно выглядело хладнокровным и интеллигентным. Этот человек не был дураком и знал свое дело. Майкл взглянул на обочину и увидел, что Крабель с его водителем также проходили проверку. Водитель возился с мотоциклом, в то время как гестаповец занимался их документами.

— С чем это связано? — спросил Майкл.

— Вы не слышали? — Блондин поднял глаза от бумаг: в них читалось недоумение.

— Если бы слышал, не спрашивал бы.

— Для офицера связи вы недостаточно информированы. — Легкая улыбка, показавшая ровные квадратные зубы. — Но вы знаете, конечно, что три дня назад в этот район был заброшен парашютист. Партизаны в Базанкуре помогли ему удрать. В этом участвовала женщина.

Он перевёл взгляд на Габи.

— Дорогуша, вы говорите по-немецки? — спросил он ее по-французски.

— Немного, — ответила Габи.

Ее голос звучал ровно. Майкл оценил ее мужество. Она посмотрела гестаповцу прямо в лицо и спокойно спросила:

— Что бы вы хотели от меня услышать?

— За вас скажут ваши документы.

Он не торопился изучать бумаги.

— Назовите ваше имя. — Майкл решил перехватить инициативу. — Я бы хотел знать имя офицера, на которого я вынужден буду подать жалобу за задержку выполнения мной срочной миссии в Париже.

— Джольман Хейнц Рихтер, — ответил немец. — Полковник, кто ваш высший офицер?

— Адольф Гитлер! — ответил Майкл.

— О да, конечно, — согласился немец с той же легкой улыбкой, демонстрируя крепкие зубы. Они выглядели весьма подходящими для перемалывания мяса. — Я подразумеваю вашего непосредственного командира.

Ладони Майкла вспотели, но его сердце перестало стучать: так, он не должен дать себя провести этому нахалу. Майкл бросил взгляд на солдата, который держал палец на спусковом крючке.

— Я подотчетен генерал-майору Фридриху Бому, в Аббевиле. Наш радиокод — «Цилиндр».

— Спасибо. Я могу связаться с генералом Бомом в течение десяти минут по нашему радио. — Немец кивнул в сторону бронемашины.

— Пожалуйста. Ему будет интересно узнать, почему меня задержали. — Взгляды Майкла и Джольмана встретились в молчаливой дуэли. Но она затянулась, и Габи стиснула зубы, чтобы не закричать.

Джольман улыбнулся и отвел взгляд. Он продолжал изучать полковника и его секретаря.

— А! — сказал он, обращаясь к Майклу; его глаза засветились. — Вы австриец! Из Браугдонау, не правда ли?

— Да.

— Но это же чудесно! Я знаю Браугдонау.

У Габи было такое ощущение, будто ее ударили в живот. Ее «люгер» так близко! Успеет она до него дотянуться? Вряд ли.

— У меня кузен в Эссене, к западу от вашего городка. Я бывал в Браугдонау несколько раз. Там очень интересный зимний карнавал.

— Действительно, это так, — кивнул Майкл, подумав: «Да он и вправду лыжник!»

— Хороший снег на этих горах. Плотный. Меньше забот о снежных лавинах. Спасибо, дорогая.

Он вернул бумаги Габи. Она взяла их и положила в карман, заметив при этом, что двое солдат подошли ближе. Джольман осторожно сложил бумаги Майкла.

— Я вспомнил фонтан в Браугдонау. Вы, конечно, знаете его. Там, где скульптуры ледяного короля и королевы. — Он блеснул зубами. — Помните?

— Боюсь, что вы ошибаетесь. В Браугдонау нет фонтана. Господин Джольман, мне кажется, что нам пора ехать. — Майкл протянул руку за документами.

— Да? — сказал Джольман, пожимая плечами. — Может быть, я и ошибаюсь.

Он вложил пакет с бумагами в руку Майкла. Как хорошо, что он внимательно слушал и запомнил все детали, которые Маккеррен рассказал ему о Браугдонау! Его пальцы сжались на пакете. Однако рука Джольмана его не выпускала.

— У меня нет кузена в Эссене, полковник, — сказал он. — Святая ложь, как говорят. Я надеюсь, что вы меня простите. Но я катался на лыжах в этих местах. Есть знаменитая трасса в двадцати километрах к северу от Эссена. — Улыбка вернулась на его лицо, и выражала она высшую степень удовлетворения. — Конечно, вы ее знаете. Ее называют Дедушка. Верно?

«Он меня раскусил, — подумал Майкл. — Унюхал во мне британца». Майкл почувствовал себя на краю пропасти, на дне которой шевелятся чудовища. Проклятье, почему он не положил «люгер» рядом с собой на сиденье! Джольман ожидал ответа, слегка склонив голову; красное перышко на шляпе плясало под ветром.

— Герр Джольман! — крикнул со страхом в голосе солдат с автоматом. — Герр Джольман, скорее!

— Да, — сказал Майкл. Его желудок напрягся. — Дедушка.

Улыбка Джольмана исчезла.

— Да нет. Трассу называли Бабушка.

— Герр Джольман! — снова закричал солдат.

Двое других солдат с криком побежали к деревьям. Двигатель бронемашины завелся с ревом.

Джольман посмотрел вверх.

— Что происходит, черт возьми?! — И тут он, так же как и Майкл, услышал визгливый рев, доносящийся сверху, и увидел что-то серебристое, пикирующее на дорогу.

«Истребитель, — понял Майкл. — Пикирует на нас».

Солдат с автоматом крикнул:

— В укрытие! — И побежал к обочине.

Джольман задыхался от гнева:

— Стойте! Стойте! Ты…

Но солдаты бежали к деревьям, бронемашина ползла, как таракан, в укрытие. Джольман выругался и полез в карман за пистолетом, чтобы пристрелить лжеполковника.

Но «люгер» был уже у Майкла в руке. Джольман не успел, Майкл первым нажал на спусковой крючок. Раздался рокот, как от приближающейся лавины. Треск пулеметов с крыльев истребителя заглушил звук пистолетного выстрела. Две пулеметные очереди прочертили шоссе, высекая искры из камней, и Хейнц Рихтер Джольман, теперь уже бывший гестаповец, запрокинулся назад с дымящейся дыркой во лбу — как раз под полями его веселенькой шляпы. Бумаги Майкл держал в другой руке, и, пока тень истребителя скользила по земле, Джольман рухнул на колени; на лице его застыло выражение ужаса. С него слетела шляпа, набитая тем, во что превратился его мозг, и горячий вихрь от истребителя, пронесшегося мимо, покатил ее по шоссе. Красное перышко торчало позади, как точка в красном восклицательном знаке.

— Крабель! — крикнул Майкл.

Молодой лейтенант собрался бежать к деревьям, его водитель никак не мог завести мотоцикл. Он повернулся к «мерседесу».

— Этот человек ранен! — сказал Майкл. — Найди врача, но сначала убери эту чертову баррикаду с дороги.

Крабелю и его водителю страстно хотелось укрыться, прежде чем истребитель вернется.

— Делайте, как я говорю! — скомандовал Майкл.

И немцы послушно побежали к завалам. Они сдвинули их вбок; с неба уже слышался вой второго захода.

— Поехали! — крикнул он Габи.

Она нажала на педаль, и машина рванула — мимо Крабеля и его водителя по остаткам завалов на шоссе. Двое немцев бросились к деревьям, под которыми уже лежали, уткнувшись лицом в землю, остальные. Майкл обернулся и увидел американский истребитель Р-47, «молния»; похоже, его целью был «мерседес». Каскад выстрелов ударил по шоссе. Габи резко свернула влево, на обочину. Последовал сильный удар, который потряс Майкла от копчика до шеи. Габи вцепилась в руль, не теряя контроля над машиной. «В нас попало!» — подумала она, но двигатель работал, и Габи не сбавляла скорости. В машине пыль поднялась столбом. Когда она рассеялась, Майкл увидел, что в крыше пробиты дыры величиной с кулак, сквозь них весело заглядывало солнце. На сиденьях сверкали осколки стекла. Габи оглянулась. «Молния» делала круг для очередного захода.

— Давай вон туда! — крикнул он, схватив Габи за плечо и показывая вправо на яблоневый сад.

Габи резко рванула рулевое колесо, «мерседес» преодолел хлипкий забор и устремился мимо брошенного фургона с сеном под спасительную сень цветущего сада. Через три секунды «молния» проскочила над ними, срезая пулями сучья и белые бутоны. Габи остановила машину и включила ручной тормоз. Сердце ее стучало как бешеное, легкие были полны пыли. К дырам на крыше добавились пробоины на заднем сиденье и в полу машины. Габи была как в полусне, она боялась потерять сознание. Закрыв глаза, она опустила голову на руль.

Самолет снова взревел над ними, на этот раз он не стрелял. Майклу стало легче. «Молния» развернулась и пошла на запад искать другую цель — колонну солдат или бронетранспортер. Она спикировала снова, поливая пулями цель — нечто достойное ее внимания, затем стремительно набрала высоту и повернула к побережью.

Глава 21

— Улетел наконец, — сказал Майкл.

Он глубоко вздохнул и ощутил запах пыли, собственного пота и сладкий аромат яблоневых бутонов. Лепестки яблоневых цветов осыпали машину и все еще летели и летели. Габи кашлянула. Майкл нагнулся, схватил ее за плечо и оттянул от руля.

— С тобой все в порядке? — Его голос звенел от напряжения.

Габи кивнула; ее глаза были влажными и туманными.

Майкл облегченно вздохнул. Он испугался, что в нее попала пуля; если бы это случилось, его миссия была бы под угрозой.

— Да, — сказала она; силы возвращались к ней. — Только пыль забила глотку. — Она прокашлялась.

Больше всего ее ужаснуло то, что она была в руках судьбы — не могла отстреливаться сама.

— Надо ехать. Они скоро обнаружат, что Джольмана застрелили из пистолета.

Габи собралась. Простое дело — воля сильнее натянутых нервов. Она сняла ручной тормоз, вывела «мерседес» на дорогу и направила машину на восток.

Радиатор чуть позвякивал, но приборы на панели и рокот двигателя говорили, что все в порядке. Майкл поглядывал на небо с неослабным вниманием волка, но самолеты больше не появлялись. Никто их не преследовал, и Майкл решил — вернее, понадеялся, — что солдаты и второй гестаповец на бронемашине зализывали собственные раны. Колеса «мерседеса» пожирали дорогу, вскоре щебенка сменилась асфальтом. Появились признаки приближения к Парижу. Деревянные дома почти не встречались, все чаще попадались кирпичные, окрашенные в белую полоску. Да, Париж приближался. На фоне кружевных облаков появилась ажурная Эйфелева башня, разноцветные крыши Мон-мартра. «Мерседес» пересек по украшенному херувимами мосту бледно-зеленые, пахнущие тиной воды Сены. Поток транспорта усилился, когда они выехали на бульвар Бертье — одну из центральных улиц, названную в честь наполеоновского маршала.

Габи спокойно влилась в поток «ситроенов», фургонов с лошадьми, велосипедистов и прохожих; большинство из них уступали дорогу «мерседесу».

Пока Габи уверенно вела машину по улицам — одна рука на рулевом колесе, вторая, с согнутым локтем, — в окне, — вписавшись в поток автомобилистов и пешеходов, Майкл впитывал в себя сложные запахи города — от ароматов уличных кафе до зловония помоек. Майкла всегда волновали запахи, когда он попадал в большой город. Здесь, в Париже, запахи жизни и человеческой деятельности были куда ярче, чем во влажно-туманном Лондоне. На улицах многие люди разговаривали. Улыбок, однако, было мало, почти совсем не было слышно смеха. Объяснялось это, по-видимому, обилием немецких солдат и особенно офицеров, которые с видом победителей, развалясь в креслах кафе, попивали кофе. На многих зданиях висели немецкие флаги со свастикой; развеваясь под ветром, они прикрывали памятники и скульптуры, украшающие парижские здания. Уличное движение регулировали немецкие солдаты, многие улицы были перекрыты баррикадами и сигнальными щитами с надписями на немецком: «Внимание, въезд запрещен!» «Немецкие вывески и дорожные знаки не просто подавляют психику, они оскорбляют парижан», — подумал Майкл. Ясно, почему многие прохожие не скрывали неприязни при виде проезжающего «мерседеса».

Движение по улицам усложнялось обилием грузовиков со свастиками, которые, рыча и отстреливаясь выстрелами из выхлопных труб, проносились по городу. Майкл увидел много грузовиков с солдатами и даже пару танков, стоявших на краю проезжей части, экипажи которых, дымя сигаретами, грелись на солнце. Судя по всему, немцы были уверены, что они пришли, чтобы остаться; и пусть французы тихо живут здесь своими маленькими жизнями, бразды правления — в руках у победителей. Майкл сидел на заднем сиденье, впитывая все ощущения, главное из них — над Городом Мира нависла тяжкая коричневая тень.

«Мерседес» притормозил. Габи просигналила группе велосипедистов, чтобы те уступили ей дорогу. Майкл учуял запах лошади и увидел рядом с собой конного полицейского. Полицейский отдал ему честь.

Майкл кивнул в ответ, подумав, что ему очень хотелось бы повстречаться с этим гадом в лесу.

Габи вела машину на восток по бульвару Батиньоль, через район, забитый многоквартирными домами и особняками в стиле рококо. Они пересекли авеню де Клини, повернули на север. Поворот направо на рю Квентон — и они попали в район улиц, мощенных коричневой брусчаткой; на окнах домов висело белье. Здания окрашены в пастельные тона; стены почти сплошь в трещинах, из-под которых выступала древняя желтая кладка. Здесь велосипедисты попадались куда реже и совсем не было придорожных кафе и уличных художников. Дома напоминали толпу мирных пьяниц, опирающихся друг на друга; Майкл ощутил, что здесь даже воздух пропах горьким вином. На улицах торчали неопрятные фигуры зевак, которые провожали «мерседес» тупыми, безразличными взглядами. Ветер от проезжающей машины поднимал с тротуаров обрывки пожелтевших газет, и они летели по грязным тротуарам вслед за ней.

Габи быстро проскакивала блоки кварталов, почти не притормаживая на слепых поворотах. Она повернула влево, потом направо, потом проскочила несколько блоков прямо. Майкл увидел покосившуюся надпись: «Рю Лафарг».

— Приехали, — сказала Габи, глуша двигатель и мигая фарами.

Двое пожилых мужчин открыли ворота. За ними начиналась брусчатка — всего на несколько сантиметров шире «мерседеса». Габи вела машину очень осторожно. Двое мужчин заперли ворота. Аллея заканчивалась зеленым гаражом. Габи сказала:

— Выходи, — и выключила мотор.

Майкл вышел. Пожилой мужчина с обветренным худым лицом и седыми волосами сказал:

— Следуйте за мной, пожалуйста, — и быстро пошел вперед.

Оглянувшись, Майкл увидел, как Габи открыла багажник и достала из него коричневый саквояж. Затем закрыла багажник и гаражную дверь. Один из встречавших запер гаражную и положил ключ в карман.

— Будьте добры, поскорее, — вежливо, но твердо поторопил Майкла седовласый.

Каблуки Майкла громко стучали по брусчатке. Ставни окон были закрыты. Майкл последовал за стариком через калитку с решеткой в розарий и далее — в дверцу голубого домика. Они прошли на второй этаж по узкому коридору и гулкой лестнице. Открылась дверь, и седой предложил им войти. Майкл, вошел в комнату с ветхим ковром на полу. Пахло хлебом и жареным луком.

— Добро пожаловать, — сказал кто-то.

Майкл увидел перед собой тощую старушку с седыми волосами, гладко зачесанными назад. За ее круглыми очками виднелись острые карие глаза, которые вбирали все и ничего не выдавали, прячась за сеточку морщин. Она улыбнулась, обнажив зубы цвета спитого чая.

— Снимите вашу одежду, пожалуйста.

— Мою… одежду?

— Да, этот проклятый мундир. Снимите его.

Вошла Габи с мужчиной, закрывавшим гараж. Старуха посмотрела на нее; ее лицо вытянулось.

— Мы ожидали двоих мужчин.

— Все в порядке, — сказал Майкл. — Маккеррен…

— Никаких имен, — резко возразила старуха. — Haw сказали, что будут двое мужчин. Водитель и пассажир. Почему это не так? — Ее глаза, черные, как дуло винтовки, смотрели на Габи.

— Планы изменились, — сказала Габи. — Я решила…

— Измененные планы — испорченные планы. Кто ты такая, чтобы решать?

— Я сказал, что все в порядке, — повторил Майкл.

Теперь огонь ее глаз был устремлен на него. Двое мужчин стояли у него за спиной. Майкл был уверен, что они вооружены. Один — справа, другой — слева. Каждому локтем в лицо, если они вытащат пистолеты.

— Я ручаюсь за нее, — сказал Майкл.

— А кто поручится за тебя, зеленоглазый? — спросила старуха. — Это непрофессионально. — Ее взгляд переходил от Майкла к Габи, затем замер на девушке. — А! — решила она. — Ты его любишь, да?

— Конечно нет! — Лицо Габи залилось краской.

— Ну, возможно, сегодня это называется по-другому. — Она снова улыбнулась. — Любовь — всегда любовь. А тебе, зеленоглазый, я сказала сбросить этот поганый мундир!

— Я предпочитаю, чтобы меня пристрелили в штанах.

Старуха хрипло рассмеялась.

— По-моему, ты не из тех, кто в основном стреляет без штанов. — Она махнула рукой. — Раздевайся. Никто никого не собирается убивать. По крайней мере, сегодня.

Майкл снял китель. Один из мужчин принял его и начал отрывать подкладку. Другой взял у Габи саквояж, поставил на стол и открыл. Он перебирал одежду, которая лежала в нем. Старуха оторвала медаль за Сталинград с груди кителя и стала рассматривать ее при свете лампы.

— Эта дрянь не обманет даже слепого медника! — заявила она с презрительным смехом.

— Эта медаль настоящая, — сухо заметила Габи.

— Да? А откуда это тебе известно, красотка?

— Известно, — сказала Габи. — Известно потому, что я сняла ее с трупа, после того как перерезала ему глотку.

— Что ж, неплохо для тебя. — Старуха отложила медаль в сторону. — Худо для того. Ты тоже раздевайся, красотка. Скорее, мне некогда.

Майкл разделся до белья, то же сделала Габи.

— Ты — волосатый молодец, — заметила старуха. — Что за зверь был у тебя папашей? — Она кивнула одному из двоих мужчин: — Принеси ему одежду и ботинки. — Старуха взяла пистолет Майкла и понюхала дуло. Она сморщила нос, учуяв запах недавнего выстрела. — Значит, по дороге что-то было?

— Небольшие неприятности, — ответил Майкл.

— Подробностей не нужно. — Она завела карманные часы и увидела капсулу с цианидом. Закрыв крышку, она вернула часы Майклу. — Возьми, могут пригодиться. По нынешним временам хорошо знать точное время.

Седовласый вернулся с одеждой и парой черных ботинок.

— Ваши размеры нам передали по радио, — сказала старуха. — Но мы ожидали двоих мужчин. Ты, кажется, привезла свою одежду с собой. Весьма предусмотрительно. У нас нет для вас гражданских документов. Их слишком легко проследить в городе. Если кого из вас поймают… — Она глянула на Майкла жестким взглядом. — Вы знаете, какое сейчас время.

Майкл понимающе кивнул.

— Вашу военную форму и машину вы больше не увидите. Вам дадут велосипеды. Если вдруг понадобится машина, мы поговорим об этом. У нас мало денег, но много друзей. Называйте меня Камиллой. Вы будете говорить только со мной. Оставьте при себе пистолет. Здесь его добыть нелегко. — Она несколько секунд смотрела на Габи, оценивая ее, затем снова обратилась к Майклу: — Похоже, в этом деле у вас достаточно опыта. Я не хочу ничего знать о вас и о ваших делах. Важно одно — от того, насколько вы умны, в Париже зависят жизни многих людей. Мы, как умеем, поможем вам, но, если вас поймают, мы вас не знаем. Это понятно?

— Понятно, — ответил Майкл.

— Хорошо. Если вы хотите отдохнуть, ваша комната — прямо. — Камилла показала на коридор. — Я только что сварила луковый суп. Милости просим.

Майкл взял свою одежду, а Габи — саквояж.

Камилла сказала:

— Детки, ведите себя хорошо, — и направилась на кухню, где на чугунке кипел котелок с луковым супом.

Майкл последовал за Габи по коридору к своему новому жилью. Дверь заскрипела в петлях, когда Габи толкнула ее. В комнате стояла двуспальная кровать с белым покрывалом. Комната небольшая, но чистая, с верхним дневным светом. Окно выходило на здания пастельных цветов, которые как пьяные валились друг на друга.

Габи уверенно поставила саквояж на двуспальную кровать, Майкл уныло взглянул на раскладушку. Он предчувствовал грядущие испытания. Подошел к окну и раскрыл его, впуская свежий парижский воздух.

Он все еще был в нижнем белье, так же как Габи, но его не тянуло ни одеваться, ни раздеваться. Габи легла на кровать и накрылась свежей хрустящей простыней. Она различала его силуэт на фоне окна. Ее взгляд бродил по рельефу его мышц, мощной спине, по его длинным волосатым ногам.

— Я отдохну немного, — сказала она, подтянув простыню к подбородку.

— Как хочешь.

— На этой кровати нет места для двоих, — сказала она.

— Да, конечно, — согласился он. Он посмотрел на копну ее длинных темных волос, раскинувшихся веером на подушке.

— Даже если я подвинусь, — продолжила Габи. — Так что тебе придется спать на раскладушке.

— Что ж поделаешь.

Она подвигалась на перине, устраиваясь поудобнее. Простыни были прохладными, пахли гвоздикой. Этот запах Майкл ощутил сразу, как вошел. Только сейчас Габи поняла, что она смертельно устала; она встала в пять, да и всю ночь почти не сомкнула глаз. Почему она за ним увязалась? — спрашивала она себя. Она его почти не знала. Да вообще не знала. Кто он был для нее? Ее глаза закрылись сами собой. Она с усилием разомкнула веки и увидела, что он стоит у ее кровати и смотрит на нее. Так близко, что даже страшно. Ее голая нога выскользнула из-под простыни. Пальцы Майкла скользнули по ее лодыжке, и по коже у нее побежали мурашки. Он мягко взял ее за лодыжку и накрыл ногу простыней. Кожа ее горела под его пальцами.

— Спи, малышка, — сказал он, надел поношенные брюки, заплатанные на коленях, и направился к двери.

Габи села, придерживая простыню на груди.

— Ты куда?

— За тарелкой супа, — ответил Майкл. — Я хочу есть. — Он повернулся и вышел, неслышно закрыв за собой дверь.

Габи снова легла, но теперь ей не спалось. Она все еще чувствовала ужас, который они ощутили, когда над ними пролетел истребитель.

Но завтра наступит завтра.

Она нагнулась и придвинула раскладушку чуть-чуть поближе. Он не догадается. Теперь в полном удовлетворении и в объятиях пуховой перины Габи закрыла глаза. Прошло несколько минут, тени самолета и звуки выстрелов еще тревожили мозг. Потом все уплыло, как худые сны в свете дня.

Она заснула.

Глава 22

Майкл спрыгнул, и пружины звякнули. Он прислонил старый велосипед «пежо» к фонарному столбу на пересечении рю де Бельвиль и рю де Пирене и посмотрел на часы. Девять сорок три. Камилла сказала, что комендантский час начинается ровно в одиннадцать. После этого улицы Парижа кишат военными патрулями. Мимо него по рю де Пирене проехала Габи и скрылась в темноте.

Кругом стояли старые доходные дома, когда-то элегантные и украшенные лепниной; почти во всех окнах не было света. Движение по улице вялое: несколько велотакси да колясок с лошадьми. По пути из Монмартра на кривых улицах попадалось много немецких солдат, гуляющих по бульварам или засевших в придорожных кафе, грузовиков с солдатами и бронемашин, деловито торопящихся по брусчатке. Однако Майкл и Габи в новом обличье не привлекали внимания. На Майкле были заплатанные брюки, синяя рубашка и поношенный коричневый плисовый пиджак. На ногах — темные потертые ботинки, на голове — коричневая кепка. Габи была в брюках, желтой блузке и широком сером свитере, который хорошо скрывал пистолет. Они выглядели как обычные парижане, основная цель которых в данное время — выжить.

Она отъехала, и Майкл вскоре последовал за ней. Некоторые постаменты опустели: статуи были украдены нацистами. Ехал он не торопясь. Доехал до рю де Тоба и повернул направо. Здесь дома стояли теснее и света было меньше. Этот район, когда-то модный и богатый, носил следы разрушения и упадка. Дома украшали сплошь и рядом искалеченные статуи, многие окна разбиты и заклеены бумагой. Майклу пришла в голову аналогия с балериной, ноги которой со временем опухают и покрываются синими венами. На фонтанах стояли обезглавленные фигуры; внутри фонтанов вместо воды копился мусор и старые газеты. На каменной стене пауком раскинулась огромная черная свастика и лозунг: «Германия побеждает на всех фронтах».

«Это мы еще посмотрим», — подумал Майкл, проезжая мимо.

Он знал эту улицу, хорошо изучив ее по картам. Справа высилось большое серое здание с монументальной лестницей. Он знал и его. На втором этаже в угловом окне сквозь жалюзи пробивался свет. Квартира номер восемь. Здесь жил Адам. Майкл не посмотрел на серый дом напротив, но он знал, что там гестаповцы держат своих наблюдателей. Прохожих на улице не было. Габи уже проехала вперед к месту встречи. Майкл миновал дом Адама, ощущая, что за ним наблюдают. Возможно, с крыши дома напротив, возможно, из затемненных окон. Да, подумал он, это мышеловка, где Адам — приманка, а коты не дремлют.

Слева в подворотне кто-то прикуривал сигарету. Огонек погас, появился дымок. «Мяу», — подумал Майкл. Он ехал, опустив голову, как бы машинально свернул вправо, на аллею, и метров через семь остановился. Прислонив свой «пежо» к серой кирпичной стене, он вернулся к входу в аллею, спрятался за помойными баками и, опустившись на корточки, посмотрел туда, где светился огонек сигареты и был смутно виден силуэт человека в плаще. Прошло семь или восемь минут, и на третьем этаже здания послышался звук отодвигаемой шторы и появилась полоска света шириной в десять сантиметров. Через несколько секунд полоска света исчезла.

Майклу стало ясно, что несколько групп гестаповцев вели постоянное — круглосуточное — наблюдение за квартирой Адама. С поста на третьем этаже хорошо просматривалась рю де Тоба, а также вход и выход из дома Адама. Конечно, в квартире Адама были установлены «жучки», и его телефон прослушивался. Так что установить с ним контакт можно только по пути из дома на работу. Но как это сделать при постоянной слежке гестапо?

Майкл вернулся в аллею, продолжая наблюдать за курильщиком. Тот его не видел — по движениям огонька сигареты было ясно, что в его задачу входило слежение за перемещениями вдоль улицы. Майкл отступил на пару шагов в глубь аллеи и внезапно уловил запах. Запах пота испуганного человека. Позади него кто-то был. Кто-то очень тихий, однако Майкл расслышал прерывистое дыхание.

И тут к его спине прикоснулось лезвие ножа.

— Давай деньги, — прошипели по-французски, но с явным немецким акцентом.

«Вор, — подумал Майкл, — вор из задворок».

У Майкла не было кошелька, а любая драка привлечет внимание гестаповца. Он сразу решил, что делать. Встал во весь рост и тихо спросил по-немецки:

— Ты что, смерти захотел?

Последовала пауза. Потом:

— Я сказал… давай… — Голос дрогнул. Вор трусил, трусил до смерти.

— Убери нож, — спокойно сказал Майкл. — Или я убью тебя в два счета.

Прошла секунда. Вторая. Майкл напрягся, готовый к броску.

Вор бросился бежать. Первой мыслью Майкла было отпустить воришку, но тут в голове у него созрела идея, и он погнался за вором. Тот бежал во всю прыть, но сравниться с Майклом не мог. Не успел он добежать до рю де ла Шин, как Майкл схватил его за полу занюханного, обвисшего пальто и чуть не выдернул его из башмаков. Коротышка, не целясь, попытался ударить его ножом. Майкл одним ударом ребра ладони по кисти вышиб нож. Еще одно движение — и коротышка прижат к кирпичной стене.

Под нечесаной шапкой грязных темно-русых волос бледно-голубые глаза воришки вылезли из орбит. Майкл ухватил его за шиворот и зажал ему рот.

— Тихо, — шепнул он. Где-то на аллее завизжал кот и бросился прочь. — Не дергайся, — сказал Майкл по-немецки. — Торопиться тебе некуда. Я задам тебе несколько вопросов и хочу слышать только правду. Понятно?

Дрожащий и перепуганный вор кивнул.

— Хорошо. Я уберу руку с твоей пасти. Только крикнешь, и я сверну тебе шею. — Он крепко встряхнул коротышку и отнял руку от его рта.

Воришка тихо простонал.

— Ты немец? — спросил Майкл.

Тот кивнул.

— Дезертир?

— Да.

— Сколько пробыл в Париже?

— Полгода. Пожалуйста… отпустите меня. Я же вас не наколол, а?

«Он смог скрываться в Париже, в окружении немцев, целых полгода. Не так уж плохо», — подумал Майкл.

— Не скули. А чем ты еще занимаешься, кроме попыток грабить с ножом в руке? Воруешь на рынке хлеб, фрукты, а то и пирожок?

— Да, да, да! Все это так. Я не гожусь в солдаты… у меня слабые нервы. Отпустите меня, ну пожалуйста!

— Нет. А по карманам ты шаришь?

— Иногда приходится. — Глаза воришки сузились. — А вы-то кто такой? Не из военной полиции? Чем вы сами-то промышляете?

Майкл не ответил на его вопрос.

— Умеешь ты ловко чистить чужие карманы? — спросил он.

Воришка усмехнулся с профессиональной гордостью. Из-за густой щетины и грязи казалось, что ему лет сорок пять — сорок восемь.

— Да, немцы дошли до ручки с пушечным мясом. А я живу, не так ли? Но кто же вы сами-то, черт возьми? — Его глаза осветились пониманием. — А, конечно! Подпольщик, да? — Воришка саркастически рассмеялся и смачно сплюнул на кирпичную стену. — Значит, ты — трупоед.

Майкл усмехнулся. Может быть, они с воришкой были и не по одну сторону, но что-то общее их связывало. Он опустил воришку на землю, но все еще держал его за шиворот. Со стороны аллеи, выходящей на рю де ла Шин, прикатила Габи.

— Эй! — встревоженно прошептала она. — Что-нибудь случилось?

— Я тут встретил одного парня, — ответил Майкл, — который нам может пригодиться.

— Я? Пригожусь подпольщикам? Ха-ха! — Воришка дернулся, и Майкл отпустил его. — По мне, пусть бы вы оба сгорели в аду.

— На твоем месте я бы не орал. — Майкл показал в сторону рю де Тоба. — Вон там, у здания, стоит гестаповец. А внутри его, должно быть, целая свора. Вряд ли ты стремишься с ними познакомиться.

— А вы? — ответил коротышка. — И вообще, что это мне даст?

— У меня есть работа для карманника, — сказал Майкл.

— Что? — Габи соскочила с велосипеда. — О чем ты говоришь?

— Мне нужны ловкие пальцы, — продолжал Майкл. — Не для того, чтобы вытащить что-то из кармана, а чтобы туда кое-что засунуть.

— Ты просто псих, — заявил воришка с ухмылкой, которая делала его некрасивое лицо на редкость уродливым. — Может быть, мне стоит пойти самому в гестапо?

— Это как ты хочешь, — ответил Майкл.

Воришка осклабился, взглянул на Майкла и Габи. Его плечи дергались от смеха.

— Ну их к чертовой матери! — заявил он.

— Слушай, когда в последний раз ты обедал?

— Не помню. Наверное, вчера. А что? Ты собираешься угостить меня пивом с сосисками?

— Нет, луковым супом. — Майкл услышал, как у Габи перехватило дыхание, когда она поняла, что он задумал. — Ты пешком?

— Мой драндулет за углом. — Он показал большим пальцем в сторону рю де ла Шин. — Я работаю на местных задворках.

— Ты поедешь с нами. Мы зажмем тебя с боков, и, если ты позовешь солдата или создашь нам какие-то неприятности, мы тебя просто убьем.

— Какого черта я должен с вами ехать? Вы, наверное, и так меня убьете.

— Может быть, да, — сказал Майкл, — а может быть, и нет. Во всяком случае, ты умрешь сытым. Кроме того, возможно, мы заключим с тобой финансовое соглашение. — Он увидел интерес в глазах коротышки и понял, что нажал на нужную кнопку. — Как тебя звать?

Воришка не торопился ответить и бросил взгляд вдоль аллеи, словно опасаясь, что их могут подслушать.

— Меня зовут Арнольд Маузенфельд. Бывший ротный повар.

— Я буду звать тебя Мышонок, — сказал Майкл. — Поехали, пока не наступил комендантский час.

Глава 23

Разъяренная Камилла уже никак не напоминала милую пожилую даму. Ее глаза пылали огнем.

— Привести немца в мой дом! — визжала она. — Я потребую, чтобы тебя казнили как предателя! — яростно кричала она на Майкла.

На Мышонка она смотрела как на последнее дерьмо.

— А ты проваливай! У меня здесь не ночлежка для нацистских бродяг!

— Мадам, я не нацист, — с достоинством отвечал Мышонок. Он выпрямился и подтянулся, но все равно был на семь сантиметров ниже Камиллы. — И я не бродяга.

— Проваливай! Проваливай, или я… — Камилла рванулась к буфету и вытащила из ящика допотопный пистолет. — Не то я вышибу твои дурацкие мозги! — Все ее галльское изящество испарилось.

Майкл схватил старуху за запястье и отнял у нее пистолет.

— Ах, оставьте, мадам! — остановил он ее. — Эта древность оторвет вам руку.

— Ты нарочно привел этого нациста в мой дом! — ярилась Камилла, оскалив зубы. — Ты нарушил правила безопасности! Ради чего?

— Он нужен мне для моего дела, — сказал Майкл.

Мышонок забрел в кухню; на свету его одежда выглядела еще более непривлекательной.

— Мне нужен кто-то, кто бы передал записку человеку, ради которого я здесь… Это надо сделать быстро, не привлекая внимания. Короче, мне нужен карманник, и я его нашел. — Майкл кивнул на немца.

— Ты сошел с ума! — сказала Камилла. — Это безумие! О боже мой, маньяк под моей крышей!

— Нет, мадам, — отвечал Мышонок. С его немытого лица на Камиллу глядели широко раскрытые глаза. — Доктора сказали, что я не сумасшедший.

Он посмотрел на котелок с супом и принюхался.

— Неплохо, — сказал он, — но пресновато. Не мешало бы немного перца. Если у вас есть, я засыплю сколько нужно.

— Доктора? — спросила Габи, хмурясь. — Какие доктора?

— Из дома чокнутых, — отвечал Мышонок. Он откинул свои грязные волосы от глаз грязными руками и сунул грязные пальцы в котелок. Затем, обсосав пальцы, посмаковал суп. — Да, — сказал, он, — здесь нужен перец. И немного чеснока.

— Что это за дом чокнутых? — Камилла визжала, как расстроенная флейта.

— Это тот дом, откуда я удрал полгода назад, — сказал Мышонок.

Он набрал в половник супу и глотал, чавкая, прямо из него. Все молча глядели на немца. Рот Камиллы был открыт, как будто она вот-вот испустит вопль.

— Это в западной части города, — пояснил Мышонок. — Для чокнутых и самострелов. Когда они меня взяли, я сказал им, что я — слабоумный. Думаете, они меня послушали? — Он глотнул еще супу, проливая его на рубашку. — Нет, они меня не послушали. Они сказали, что я буду работать на кухне, вдали от боевых действий. А про воздушные налеты они что-нибудь мне сказали? Никак нет. — Он хлебнул супу и побулькал им во рту. — А вы знаете, что Гитлер подрисовывает себе усы? — спросил он. — У этого кастрата усы не растут, а на ноги он надевает дамское белье. Спросите кого угодно.

— Боже, спаси нас! Нацист, да еще и псих к тому же! — простонала Камилла.

Ее лицо приобретало цвет ее волос. Она качнулась и упала бы, если бы Габи не пришла ей на помощь.

— Сюда бы еще чесночку, — заявил Мышонок. — Было бы объедение.

— Ну, и что мы теперь будем делать? — спросила. Габи. — Придется от него избавиться. — Она бросила взгляд на пистолет.

Это был один из немногих случаев в жизни Майкла, когда он ощущал себя последним идиотом. Он понимал, что ухватился за соломинку, а соломинка оказалась сломанной… Мышонок спокойно хлебал из половника и оглядывал кухню как привычное место. «Немецкий беглец, да еще контуженный при воздушных налетах, — ничего себе опора в моей миссии, — думал Майкл. — Но у меня нет ничего лучшего. Проклятье! И чего я его тогда не отпустил? Черт знает что может случиться, если…»

— Насколько я помню, вы говорили что-то о финансовом обеспечении, — сказал Мышонок, снова запуская половник в котел. — В чем оно может выразиться?

— В двух медяках на глаза, когда твой труп поплывет по Сене! — закричала Камилла, но Габи ее утихомирила.

«Можно ли использовать этого типа? — размышлял Майкл. — А может быть, именно псих и сможет здесь сработать? У нас только один шанс, и, если Мышонок провалится, он погубит всех».

— Я работаю на британскую разведку, — тихо сказал он. Мышонок бродил по кухне. Камилла опять чуть не упала в обморок. — Гестапо следит за нашим агентом. Ему необходимо передать послание.

— Гестапо, — повторил Мышонок. — Набор мерзавцев. Ты знаешь, они везде.

— Да, я это знаю. Поэтому мне и нужна твоя помощь.

Мышонок посмотрел на него:

— Я — немец.

— Это я тоже знаю. Но ты не нацист, и тебе не хочется снова попасть в психушку.

— Это точно. Да и харч там отвратный.

— Мне кажется, что как вору тебе здесь ничего не светит, — продолжал Майкл. — То, что ты должен сделать для меня, займет не более двух секунд, если ты мастер своего дела. Если нет, гестапо возьмет тебя прямо на улице. Тогда мне придется тебя убить.

Мышонок смотрел на Майкла; на фоне грязного лица его глаза вдруг стали ярко-голубыми.

— Я дам тебе записку, — сказал Майкл. — Ее нужно засунуть в карман пальто человека, которого я тебе опишу и покажу на улице. Сделай это быстро и незаметно, будто ты случайно наткнулся на него на улице. Две секунды — не больше. За агентом непрерывно следят гестаповцы. При малейшем подозрении тебя схватят. Моя напарница, — он кивнул на Габи, — и я будем следить за тобой. Если что-то получится не так, мы тебе поможем. Но для нас самое главное — наш агент. То есть в крайнем случае я пристрелю тебя вместе с гестаповцами. Это ты должен знать.

— Я понимаю, — сказал Мышонок и потянулся за яблоком в глиняной миске. Он проверил, не червивое ли оно, и впился в него зубами. — Ты из Англии? — спросил он, продолжая жевать. — Поздравляю. Ты говоришь как немец. — Он еще раз оглядел аккуратную кухоньку. — Вот не думал, что подполье такое. Мне казалось, что партизаны прячутся по сточным трубам.

— Для таких, как ты, у нас хватит сточных труб, — отрезала Камилла, все еще полная яда.

— Для таких, как я, — повторил Мышонок. — Да, мы живем в сточных трубах с тысяча девятьсот тридцать восьмого года, мадам. Нас приучили есть дерьмо настолько, что нам это даже нравится. Я в армии два года, четыре месяца и одиннадцать дней. Великий патриотический долг… шанс расширить рейх… создать новый мир для истинных немцев — чистых сердцем, разумом и кровью… да, вы все это слыхали. — Он скривил лицо — ему попали в больное место. — Не все немцы — нацисты, — тихо сказал он. — Но у нацистов луженые глотки и большие дубинки, и они выбили разум из моей страны. Так что, мадам, я очень хорошо знаю сточные трубы. — Глаза его словно опалил внутренний огонь; он швырнул огрызок яблока в корзину для мусора и снова уставился на Майкла. — И все же я немец. Может быть, я и чокнутый, но я люблю свою страну. Возможно, не ту, какая она сегодня, а память о ней. Так чего же ради я буду помогать вам?

— Я прошу тебя помочь спасти моих соотечественников. Может быть, тысячи из них погибнут, если я не налажу связь с этим человеком.

— Ясно, — кивнул Мышонок. — Это, конечно, связано с высадкой союзников.

— Боже, накажи нас, — простонала Камилла. — Мы пропали.

— Каждый солдат знает, что высадка неминуема, — сказал Мышонок. — Это не секрет. Только пока никому не известно, когда она состоится и где. Но то, что она будет, знают даже ротные повара. Ясно одно: никакой «Атлантический вал» не остановит янки и британцев, когда они вторгнутся. Они дойдут до самого Берлина. Дай только бог, чтобы они дошли туда раньше проклятых русских.

Майкл промолчал. Русские яростно наступали на западе начиная с 1943 года.

— Мои жена и двое детей в Берлине. — Мышонок тихо вздохнул и провел рукой по лицу. — Моему старшему сыну исполнилось девятнадцать, когда его отправили на войну. На Восточный фронт. Они даже не смогли собрать его останки, чтобы вернуть в гробу. Мне прислали его медаль. Я повесил ее на стену, где она очень красиво блестит.

Его глаза увлажнились и снова затвердели.

— Если русские придут в Берлин, мои жена и дети… Но этого не случится. Русских остановят задолго до того, как они доберутся до Германии. — В голосе его, однако, не было уверенности.

— Если ты сделаешь то, о чем я тебя прошу, приблизишь конец войны, — добавил Майкл. — От побережья до Берлина далеко.

Мышонок промолчал. Он стоял, уставившись в пространство.

— Сколько денег тебе нужно? — давил на него Майкл.

— Я хочу попасть домой, — тихо сказал Мышонок.

— Сколько денег тебе нужно для этого?

— Дело тут не в деньгах. — Мышонок посмотрел на Майкла. — Я хочу, чтобы вы доставили меня в Берлин. К жене и детям. Я пытался найти дорогу из Парижа с тех пор, как удрал из госпиталя. Через две мили от Парижа меня схватил дорожный патруль. Тебе нужен карманник, а мне — сопровождающий до Берлина. На этих условиях я согласен.

— Это невозможно! — сказала Габи.

— Погоди, — возразил Майкл.

Ему все равно предстоит добираться до Берлина, чтобы установить контакт с агентом Эхо и найти охотника на крупного зверя, который подстроил убийство графини Маргриты. Фотография Гарри Сэндлера с убитым львом крепко запечатлелась в его памяти.

— Но как я тебя туда доставлю?

— Это уж твоя забота, — сказал Мышонок. — Моя — опустить записку в карман агента. Я это сделаю, а ты доставишь меня в Берлин.

Теперь решение нужно было принимать Майклу. Добраться до Берлина самому — это одно. Вывезти Мышонка гораздо сложнее. Инстинкты редко обманывали. Но тут уж как повезет. Выбирать не приходилось.

— Решено, — сказал Майкл.

— Ты сумасшедший, — заявила Камилла. — Как и он. — Но в ее голосе уже не было надрывных ноток. В этом сумасшествии, по крайней мере, была система.

— Это будет завтра, — заявил Майкл. — Наш агент выходит из дому в восемь тридцать две. Дорога занимает десять минут. Я уточню по карте, где тебе придется работать. Сегодня ты будешь спать здесь.

Камилла снова вспыхнула, но возразить ей было нечего.

— Пусть спит на полу, — отрезала она. — Я не дам ему пачкать мои простыни.

— Я лягу прямо здесь. — Мышонок показал на кухонный пол. — Тем более что ночью мне захочется есть.

— Если я услышу хоть какой-либо звук, буду стрелять на поражение.

— Мадам, — сказал Мышонок, — учтите только, что я храплю.

— Пора спать. Завтра трудный день.

Майкл направился в спальню, но его остановил Мышонок:

— Слушай, обожди. В какой карман пальто нужно положить записку — во внутренний или внешний?

— Можно во внешний. Но лучше — во внутренний.

Мышонок взял еще одно яблоко и вонзил в него зубы. Он глядел на Камиллу.

— Может, кто-нибудь предложит мне еще супа, если уж мне придется голодать до утра?

Камилла фыркнула, но открыла шкаф и достала тарелку. В спальне Майкл снял рубашку и сел на край кровати изучать карту Парижа при свете свечи. Еще одна свеча горела по другую сторону кровати, и Майкл видел тень раздевающейся Габи. Он ощутил аромат ее волос, пахнущих сидром… Записку нужно вложить где-то посредине пути между домом Адама и его конторой. Он нашел нужную точку и пометил ее на карте. Потом снова поднял глаза на тень Габи.

По спине у него забегали мурашки. Завтра им придется идти по лезвию бритвы, возможно, их ждет гибель. Сердце его забилось. Он видел, как Габи стягивала с себя брюки. Завтра, может быть, для них все будет кончено. Но сегодня они — живы.

Когда Габи, подняв простыню, скользнула в постель, на него повеяло едва слышным ароматом гвоздики. Он свернул карту Парижа и отложил ее в сторону.

Майкл взглянул на нее. В ее сапфировых глазах отражался свет свечи, темные волосы рассыпались по подушке, простыня едва прикрывала грудь. Она смотрела на него, и сердце ее трепетало. Габи чуть-чуть приспустила простыню. Майкл понял, что это приглашение.

Он нагнулся и поцеловал ее. Очень нежно, сначала в уголки губ, затем ее губы раскрылись, и поцелуй превратился в пламя. Их кожа излучала жар. Ее губы не отпускали его, но он отодвинулся и посмотрел ей в глаза.

— Ты ведь ничего не знаешь обо мне, — тихо сказал он. — После завтрашнего дня мы, может быть, никогда больше не увидимся.

— Я знаю. Но сейчас я хочу быть твоей, — сказала Габи. — Я хочу, чтобы ты сейчас был мой.

Она притянула его к себе, и Майкл отбросил простыню. Девушка была обнаженной; ее тело ждало. Свеча рисовала их огромные тени на стене; их тела прижались друг к другу. Его язык щекотал ее шею так нежно, что она чуть не задохнулась от восторга. Затем он опустился ниже и стал ласкать ее груди. Она схватила его за волосы; внутренний жар сжигал ее. Майкл чувствовал ее дрожь, ощущал вкус ее сладкой плоти, и его губы коснулись завитков черных волос у нее между ног.

Тело Габи выгнулось в дугу, и ей пришлось стиснуть зубы, чтобы удержать стон. Его нежные пальцы раскрыли ее как пунцовый цветок. Его язык неспешно бродил по путям, которые были раскрыты. От его ласки у нее перехватило дыхание, ей хотелось прошептать его имя, но она вспомнила, что не знает его и никогда не узнает, и этих ощущений радости было довольно. Ее глаза стали влажными, как и жаждущее лоно. Майкл поцеловал ее в шею горящими губами и мягко вошел в нее.

Майкл был велик, но в ее теле нашлось для него место. Он наполнил ее бархатным теплом; она почувствовала, как напряглись его мышцы. Майкл, глубоко вошел в нее и начал плавно двигаться. Габи стонала и всхлипывала, от медленных движений Майкла ее тело словно расплавилось — она отдавалась ему целиком.

От смятой простыни исходил запах гвоздики, а тело Габи излучало жгучий аромат страсти. Ее ноги обвились вокруг его бедер, не выпуская его из себя. Потом он лег на спину, и она оказалась на нем; глаза ее были закрыты, а черные волосы рассыпались по плечам.

Габи плыла как белый корабль под парусами, и его вела твердая рука. Они лежали рядом, дыша единым дыханием. Дальние часы на часовне пробили полночь.

Перед самым рассветом Майкл отвел волосы с ее лица и поцеловал ее в лоб. Он поднялся тихо, чтобы не разбудить ее, и подошел к окну. Он смотрел на Париж, и на фоне голубой ночи показалась алая кромка солнца. На земле Сталина было светло; горящий глаз солнца поднимался над страной Гитлера. Это было началом дня, ради которого он прилетел сюда из Уэльса. Через двадцать четыре часа он получит либо нужную информацию, либо пулю в лоб. Он вдыхал утренний воздух и ощущал в нем аромат Габи.

«Живи свободным, — подумал он. — Последняя заповедь погибшего короля».

Холодный свежий воздух напомнил ему о лесе и о белом дворце ушедших лет. Эти воспоминания принесли дрожь, которую ничто не могло унять — ни женщина, ни любовь, ни какой-либо город, построенный человеком. Его кожу словно пронизали тысячи иголок. Дикость оживала в нем быстро и мощно. По спине, рукам и по бедрам потекла черная шерсть. Он почувствовал запах волка, идущий от его плоти. Клочки черных волос, подернутых сединой, выступили на руках и подрагивали, гладкие и живые. Он поднял правую руку и смотрел, как она покрывается шерстью и меняет форму, превращаясь из руки в волчью лапу.

Позвоночник с потрескиванием начал выгибаться.

— Что такое?

Майкл опустил лапу и прижал ее к боку. Сердце его подпрыгнуло. Он повернулся к Габи. Она приподнялась; глаза ее припухли от сна и бурной ночи.

— Что случилось? — спросила она. Ее голос был еще во власти сна, но в нем звучала тревога.

— Ничего, — сказал он. Его собственный голос был хриплым шепотом. — Все хорошо. Спи.

Она сонно мигнула и опустилась на постель. Шерсть на теле Майкла поредела, кожа снова стала человеческой.

— Обними меня, — сказала Габи. — Хорошо?

Он немного подождал. Взглянул на правую руку. Она обрела человеческую форму. Майкл глубоко вздохнул. Он почувствовал, что его позвоночник распрямляется. Желание перевоплощения пропало.

— Да, конечно, — сказал он, скользнув в постель и обняв ее уже полностью человеческой правой рукой.

Она положила голову на его плечо и сонно сказала:

— Мне мерещится запах мокрой псины!

Он слышал, как дыхание Габи становится ровным и сонным, и по лицу его скользнула улыбка. Прокричал петух. Ночь подходила к концу. Наступало утро решающего дня.

Глава 24

— Ты считаешь, что ему можно доверять? — спросила Габи, когда они с Майклом медленно двигались на велосипедах по рю де Пирене.

Они смотрели на Мышонка, маленького человечка в грязном пальто на раздрызганном велосипеде. Он направлялся к перекрестку, где ему следовало свернуть с рю де Менильмонтан на восток, на авеню Гамбетта.

— Нет, — ответил Майкл, — но мы это скоро узнаем.

Он тронул пистолет под курткой и свернул на аллею в сторону от дороги. Габи следовала за ним. Солнечная заря обманула — небо затянули серые облака, дул холодный ветер. Майкл проверил часы: 8.29. Адам выйдет из дома через три минуты. Он пройдет от рю де Тоба до авеню Гамбетта, там свернет на север к серому зданию с фашистскими флагами на рю де Бельвиль. На углу авеню Гамбетта и рю Сен-Фаржо его должен ждать Мышонок.

Майкл разбудил Мышонка в пять тридцать. Камилла не без воркотни накормила всех завтраком. Майкл еще раз подробно описал Мышонку Адама. В этот час утра улицы были почти пусты. В кармане у Мышонка лежала записка: «Ваша ложа в Опера. Сегодня, в третьем акте».

Они выехали из аллеи на рю де ла Шин, причем Майкл чуть не врезался в двух немецких солдат. Габи легко объехала их; один из солдат что-то прокричал ей вслед, чтобы выразить свое восхищение. Она еще не забыла прошлой ночи, привстала с сиденья велосипеда и похлопала себя по попке, словно приглашая их поцеловать ее в это место. Солдаты захохотали, причмокивая. Она последовала за Майклом по улице до аллеи, где Майкл вчера встретил Мышонка. Там Майкл, как и договорились, свернул в аллею, а Габи проехала дальше.

Майкл остановился и стал ждать. Улица рю де Тоба была всего в десяти метрах отсюда. Прошел темноволосый человек, нет, не Адам; за ним воркующая парочка. «Любовники», — подумал Майкл. Проехали несколько велосипедистов, потом молоковоз.

Человек в черном длинном плаще остановился у входа в аллею. Привычно осмотрелся и заглянул в аллею. Майкл вжался в стену за грудой картонных ящиков. Человек у входа, с резкими чертами лица и ястребиным носом, в длинном плаще и кожаной шляпе с перышком («Гестаповец», — подумал Майкл), снял шляпу и сдул с перышка воображаемую пылинку. Наверняка это сигнал тому, кто ждет дальше по улице.

Времени для раздумий не было. Через пять секунд мимо входа в аллею прошел стройный блондин в сером плаще, с черным портфелем в руке и в очках. Адам был точен.

Майкл подождал. Секунд через тридцать после Адама появились двое, между ними был интервал в семь-восемь шагов. Первый был в коричневом костюме и шляпе; второй — в суконной куртке, плисовых брюках и в темном берете. В руке он держал газету. Майкл не сомневался, что газета прикрывала пистолет. Майкл выждал несколько секунд и выехал из аллеи на рю де Тоба, повернул направо к авеню Гамбетта и увидел всю картину: человек в кожаной шляпе быстро шагал впереди по левой стороне улицы; Адам шел по правой, за ним следовал человек в коричневом костюме и чуть позади — человек с газетой.

«Славное шествие», — подумал Майкл. Наверняка впереди, у авеню Гамбетта их ждут другие. И этот ритуал они повторяют, как минимум, дважды в день, с тех пор как их приставили к Адаму. Однообразие этой процедуры притупило их бдительность, но рассчитывать на это не следует. Он не торопясь проехал мимо человека с газетой. Какой-то велосипедист обогнал его, яростно сигналя. Майкл опередил агента в коричневом костюме. Габи ехала за ним в сотне метров позади — на случай, если вдруг что-нибудь пойдет не так. Адам подходил к перекрестку между рю де Тоба и авеню Гамбетта. Он посмотрел по сторонам и пропустил грузовик, пересек улицу и направился на северо-восток. Майкл последовал за ним и тут же увидел, что человек в кожаной шляпе вошел в дверь дома, оттуда вышел гестаповец в сером костюме и двуцветных ботинках. Этот новый двинулся дальше, то и дело поглядывая на улицу.

Майкл прибавил скорости и проехал мимо Адама. Навстречу приближалась фигура на раздрызганном велосипеде. Майкл поравнялся с Мышонком и коротко кивнул. Мышонка трясло от страха, но делать было нечего: теперь или никогда. Майкл проехал мимо, дальше все зависело от воришки.

Заметив кивок Майкла, Мышонок чуть не потерял сознание. Какого черта он согласился? Но ему нужно попасть домой. Вернуться домой к жене и детям, и это была единственная возможность.

Он увидел, как человек в сером костюме бросил на него быстрый взгляд, потом посмотрел в сторону. В двадцати шагах от него шел блондин в круглых очках, которого Майкл так тщательно ему описал. Мышонок заметил, что к нему не торопясь приближается брюнетка на велосипеде. Ночью от нее было столько шума, что это возбудило бы даже мертвеца. Черт возьми, как ему недоставало жены! Блондин в сером плаще с черным портфелем подходил к перекрестку рю Сен-Фаржо. «Боже, помоги мне!» — думал Мышонок, обмирая от страха. Сердце его трепыхалось. От порыва ветра он чуть не упал. В правой руке у него была зажата записка. Блондин ступил с тротуара на мостовую и начал переходить рю Сен-Фаржо. «Боже, помоги!» Мимо некстати проскочило велотакси. Переднее колесо велосипеда виляло. Блондин почти перешагнул дорогу, и тут Мышонок, стиснув зубы, свернул направо. Он потерял равновесие, свалился с велосипеда и плечом налетел на блондина, протянул руки вперед, словно хватаясь за воздух. Его правая рука скользнула под пальто; он нащупал подкладку и кромку кармана. Пальцы его разжались. В его потной правой руке ничего не было.

Блондин сделал три шага вперед, обернулся, посмотрел на жалкую фигуру упавшего и приостановился.

— Ты не разбился? — спросил он.

Мышонок глупо ухмыльнулся и махнул рукой.

Когда блондин двинулся дальше, порыв ветра распахнул складки его пальто, оттуда вылетела какая-то бумажка, и ее подхватил ветер.

Мышонок был в панике. Бумажка летела, как предательская бабочка. Мышонок потянулся за ней, но промахнулся. Она приземлилась на тротуаре. Мышонок был весь в поту, и тут на его руку, тянущуюся за бумажкой, наступил до блеска начищенный ботинок. Маус все еще глупо улыбался. Человек, который стоял над ним, был в коричневом костюме и шляпе. Он тоже улыбался, но улыбка была фальшивая, глаза — холодными, а губы вовсе не были предназначены для улыбок. Человек поднял бумажку с тротуара и развернул ее.

В это время Габи была не более чем в десяти метрах от них и сжимала под свитером рукоятку «люгера».

Человек в коричневом костюме вчитывался в написанное на бумажке. Габи была уже готова вытянуть «люгер» из-под ремня: она заметила, что гестаповец в берете стремительно подошел к компаньону.

— Подайте бедняку, добрый господин! — пролепетал Мышонок по-французски, стараясь говорить без акцента. Его голос дрожал.

— Ах ты подонок! — Человек в коричневом костюме скомкал бумажку. — Я отобью тебе яйца. Впредь смотри, куда едешь. — Он бросил бумажку в грязь, кивнул напарнику, и они последовали за блондином.

Мышонка тошнило. Габи была ошарашена. Она опустила рукоятку пистолета и направилась на рю Сен-Фаржо.

Мышонок поднял смятую бумажку из грязи, его пальцы дрожали. Он моргал и читал то, что было там написано по-французски: «Голубой костюм — не хватает средней пуговицы. Белые рубашки крахмалить. Цветные рубашки — не крахмалить. Заменить воротнички».

Это был счет из прачечной. До Мышонка дошло, что счет лежал во внутреннем кармане и вылетел, когда он засунул туда записку.

Он засмеялся, но это был невеселый смех. Пощупав пальцы правой руки, он убедился, что переломов нет, хотя два пальца уже посинели.

«Я сделал это! — думал Мышонок; слезы навернулись у него на глаза. — Боже мой, я сделал это!»

— Быстро вставай! — Сделав круг, Майкл вернулся и стоял со своим велосипедом в нескольких шагах от Мышонка. — Вставай, вставай.

Адам и его гестаповская стража приближались к нацистской конторе.

— Я сделал это! — сказал возбужденно Мышонок. — Правда, правда!

— Садись на велосипед и следуй за мной. Сразу. — Майкл отъехал и направился в тайное убежище мимо лозунга «Германия побеждает на всех фронтах».

Мышонок поднялся из грязи, сел на свой помятый велосипед и последовал за ним. Может быть, его можно было назвать предателем, но ему показалось, что его жена и дети почти что рядом, и он чувствовал себя победителем…

Глава 25

В Гранд-опера давали «Тоску» — история обреченных на гибель влюбленных. Когда они подъехали по авеню д’Опера на потрепанном, старом «ситроене», громадное здание возникло перед Майклом и Габи как каменный король Скульптуры. За рулем был Мышонок, хорошо вымытый, почищенный и побритый. Майкл, в сером костюме, сидел сзади, рядом с Габи — в темно-синем платье, купленном сегодня на бульваре де ля Шанель. Цвет платья очень шел к ее глазам, и Майклу подумалось, что она красивее всех женщин, каких он когда-либо знал.

Небо очистилось, появились первые звезды. Здание Гранд-опера в свете уличных фонарей стояло во всем блеске своего величия. С двух сторон куполообразной крыши возвышались фигуры Пегасов, а в центре — Аполлон с лирой; здесь царила музыка, а не Гитлер. Перед гигантским порталом одна за другой останавливались машины. Майкл объяснил Мышонку, где поставить «ситроен», и он умело припарковался.

— Ты знаешь, когда я выйду? — спросил Майкл. Он посмотрел на часы и невольно вспомнил про капсулу.

— Да, — сказал Мышонок. — Камилла уточнила в театральной конторе, когда заканчивается третий акт.

К этому моменту Мышонок должен был ждать Майкла в машине. У Габи были тут некоторые сомнения, ей не хотелось доверять Мышонку машину. Но Майкл сказал, что Мышонку деваться некуда.

— В Берлин без моей помощи он не попадет. Ну а если он и в самом деле чокнутый, то кто может предугадать, как это проявится?

Майкл вышел из машины и открыл дверь перед Габи.

— Ну как, договорились? — сказал он Мышонку.

Тот кивнул и уехал. Затем Майкл предложил Габи руку, и они отправились в оперу. Прошли мимо конного немецкого солдата как обычная французская парочка. С той небольшой разницей, что под мышкой у Майкла был «люгер», а у Габи в ее черной лакированной сумочке — небольшой, но острый стилет.

В огромном вестибюле позолоченная люстра высвечивала статуи Генделя, Люлли, Глюка и Рамо.

Майкл разглядел в толпе нацистских офицеров с подружками. Он провел Габи сквозь толпу по десяти ступеням зеленого шведского мрамора во второй вестибюль, где продавали билеты.

Майкл был поражен невероятной роскошью здания Гранд-опера. Он надеялся только на то, что Габи хорошо знает местную топографию, так как был просто ошарашен обилием переходов и коридоров, украшенных лепниной и статуями. Наконец они попали в зал, где пожилая дама указала им их места.

Майкл чуть не одурел здесь от разнообразия театральных ароматов. В зале было холодно: из-за ограничений на топливо отопительная система не работала. Габи взглянула на ложи третьего яруса и нашла ложу Адама. Ложа была пуста.

— Терпение, — сказал Майкл. — Если Адам нашел записку, он придет. А если нет… то нет… — Он сжал руку Габи. — Ты прекрасно выглядишь, — сказал он.

Непривычная к комплиментам, она пожала плечами.

— Я не часто так одеваюсь.

— Я тоже.

На нем была накрахмаленная белая рубашка, серый костюм и новенький полосатый галстук с жемчужной заколкой, которую Камилла дала ему «на счастье». Он еще раз взглянул на третий ярус. Адама еще не было. Оркестр настраивал инструменты. Чего только не могло произойти! Гестаповцы могли залезть в пальто, когда он пришел на работу. Записка могла выпасть. Адам мог повесить пальто, не заглянув в карман. «Да ладно, — говорил себе Майкл. — Сиди и жди».

Свет в зале потускнел. Тяжелый красный занавес раздвинулся, и на сцене развернулась история Флории Тоски, поведанная Пуччини. К концу второго акта, когда Тоска заколола своего мучителя кинжалом, Адам все еще не появился в ложе.

«Проклятье! — подумал Майкл. — Он знает, что за ним следят».

Может быть, он по какой-то причине решил не приходить. Начался третий акт, сцена в тюрьме. Минуты бежали, и тут Майкл почувствовал, что пальцы Габи сжали его руку.

Он понял: Адам появился.

— В ложу кто-то вошел, — прошептала она ему, приблизив лицо. Он почувствовал сладкий запах сидра. — Лица его не видно.

Майкл подождал секунду, затем взглянул наверх и увидел сидящую фигуру.

— Я иду, — прошептал он. — Жди меня здесь.

— Нет, я пойду с тобой.

— Ш-ш-ш! — гневно зашептали сзади.

— Жди меня здесь, — повторил Майкл. — Я вернусь сразу же, как смогу. Если что-нибудь случится, уходи.

Габи не успела возразить: он нагнулся и поцеловал ее в губы. Поцелуй был как удар тока. Майкл вышел в проход и покинул зал. Габи смотрела на сцену, но ничего не видела и не слышала.

Майкл поднялся по широкой лестнице. Коридорный, молодой человек в белом жакете, черных брюках и белых перчатках, дежурил на третьем этаже.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он Майкла.

— Спасибо. Я должен встретиться с другом. — Майкл постучал в дверь ложи номер шесть. Дверь открылась.

В ложе был Адам. В глазах за круглыми очками стоял ужас.

— За мной следят, — сказал он дрожащим голосом. — Они здесь повсюду.

Майкл вошел в ложу и запер дверь на задвижку.

— У нас нет времени. Что вы можете сообщить?

— Одну минуту. — Он поднял бледную руку с тонкими длинными пальцами. — Откуда я знаю… что вы не один из них?

— Я бы мог назвать имена людей, с которыми вы встречались в Лондоне, но нужно ли это? Вам придется мне довериться. Если нет, мы забудем все это и мне придется вернуться назад через Ла-Манш.

— Простите. Но я не верю никому. Никому.

— Придется поверить мне, — сказал Майкл.

Адам опустился в кресло, обитое красным бархатом. Он склонил голову и провел дрожащей рукой по лицу. Лицо у него изможденное, казалось, что он вот-вот упадет в обморок. Внизу, на сцене, Каварадосси выводили из камеры на расстрел.

— О боже! — прошептал Адам. Он посмотрел на Майкла и глубоко вздохнул. — Тео фон Франкевитц, — начал Адам. — Вы знаете, кто он?

— Малоизвестный художник из Берлина.

— Да, он… он мой друг. В феврале ему поручили специальную работу. Эсэсовский полковник по имени Джерек Блок, который был ранее комендантом.

— Концентрационного лагеря в Фалькенхаузене, с мая по декабрь тысяча девятьсот сорок третьего года, — перебил его Майкл. — Я читал досье Блока. То малое, что было в нем. Там было сказано только, что Джереку Блоку сорок семь лет, что он родился в немецкой военно-аристократической семье и что он фанатик-нацист. Фотографии не было.

Майкла все время мучил вопрос: Блока видели в Берлине с Гарри Сэндлером. Какая связь между ними и какое отношение этот охотник на крупного зверя имел к данному делу?

— Продолжайте.

— Тео посадили в самолет с завязанными глазами; самолет летел на запад. Он это определил по свету солнца. Художники разбираются в таких вещах. С ним был Блок и несколько других эсэсовцев. Когда они приземлились, Тео ощутил запах моря. Его отвели в ангар. Там он пробыл более двух недель, в течение которых рисовал красками.

— Рисовал? — Майкл отошел в глубь ложи, чтобы его не было видно из зала. — И что он рисовал?

— Отверстия от пуль. Больше чем две недели он рисовал отверстия от пуль на металлических листах. Эти листы были частью чего-то большего: в них были отверстия для клепки, и листы были покрашены в оливково-зеленый цвет. Тео пришлось также рисовать куски стекла. Следы пуль на стекле и стали должны были иметь форму направленного следа. Когда Тео закончил, Блоку не понравилось, как он разрисовал стекло, и ему пришлось его перерисовывать. А потом они доставили Тео обратно в Берлин.

— Хорошо. Ваш друг разрисовывал металлические листы и стекло. Но что это может означать?

— Не знаю, но это заботит меня. — Он провел по губам тыльной стороной ладони. — Немцы знают, что предстоит высадка союзников. Для чего они тратят время на то, чтобы рисовать пулевые отверстия на зеленых металлических листах? И еще одно: когда Тео рисовал, Блок показывал его работу другому немцу. Блок называл его «доктор Хильдебранд». Вы знаете это имя?

Майкл, покачал головой. На сцене солдаты заряжали мушкеты.

— Отец Хильдебранда был создателем химического оружия, которое немцы использовали в Первую мировую войну, — сказал Адам. — Сын, как и отец, владеет компанией по производству химикатов, и он — ярый пропагандист использования химического и бактериологического оружия. Если Хильдебранд работает над чем-то, это может быть использовано против высадки союзников.

Майклу сделалось тошно. Если во время высадки немцы применят снаряды с химическим оружием, погибнут тысячи солдат, и, если операция не удастся, она будет отложена на годы — время, достаточное для того, чтобы Гитлер укрепил «Атлантический вал» и создал оружие нового поколения.

— Но я не понимаю, при чем тут Франкевитц?

— Я тоже не понимаю. С тех пор как немцы нашли и разбили мое радио, я лишен источников информации. Но я чувствую, что тут необходимо разобраться. Если нет… — Он не закончил фразы, но Майкл понял. — Тео случайно слышал разговор между Блоком и Хильдебрандом. Они дважды упомянули «Железный кулак».

— Железный кулак, — повторил Майкл.

Кто-то постучал в дверь. Адам вскочил с кресла. На сцене солдаты подняли мушкеты, оркестр играл траурную мелодию, а Каварадосси приготовился к смерти.

— Мсье! — Это был голос коридорного. — Вам послание.

По голосу коридорного Майкл понял, что он не один. Это послание — приглашение в гестапо.

— Вставайте, — сказал он Адаму.

Адам встал, но дверь в ложу уже вышибло чье-то могучее плечо; в этот момент на сцене раздался залп, и Каварадосси упал. Звуки залпа на сцене заглушили шум сломанной двери. Двое в мундирах гестапо ворвались в ложу. У первого в руке был маузер.

Майкл ударил его по черепу кастетом. Тот отлетел назад, успев нажать на спуск. Пуля пролетела над плечом Майкла. Майкл ухватил немца за кисть, взвалил на плечо, шагнул к барьеру ложи и швырнул вниз.

Немец летел пятнадцать метров и визжал, пока не грохнулся в партер. Оркестр остановился в замешательстве, певица на сцене безуспешно пыталась довести свою арию до конца.

Майкл твердо решил, что этот эпизод не должен стать его лебединой песней. Второй гестаповец потянулся к карману плаща, но не успел — Майкл ударом кулака разбил ему лицо. Следующий удар перебил ему глотку. Гестаповец рухнул на спину. Но в дверь ложи рвались еще двое — человек в клетчатом костюме с «люгером» в руках и за ним — солдат с пистолетом. Майкл крикнул Адаму:

— Лезь ко мне на спину!

Адам обхватил Майкла и повис на нем. Он весил не более пятидесяти килограммов. Майкл видел: вошедший понял, что сейчас будет, и вытаращил глаза.

Глава 26

У Майкла не было желания повторить путь первого гестаповца от балкона до партера; его пальцы вцепились в узорчатую колонну рядом с ложей. Он напряг все силы, чтобы взобраться по ней на верхний ярус. Снизу доносились вопли и визг. Даже примадонна закричала то ли от ужаса, то ли от негодования. Майкл карабкался наверх, цепляясь за все, что попадало под руку. Сердце его бешено билось, но он не терял хладнокровия — все, чему суждено произойти, должно было решиться очень скоро.

Так и случилось. Он услышал резкий звук выстрела. Тело Адама вздрогнуло и замерло. Руки, обхватившие его шею, словно окаменели. По шее и спине Майкла поползла теплая влага. Майкл понял, что пуля попала Адаму в голову. Он полз вверх по колонне с мертвецом, прикованным к его спине. Он перекинулся через балкон верхнего яруса, и тут вторая пуля раздробила позолоту в десяти сантиметрах от его правого локтя.

— Вверх по лестнице! — услышал он команду гестаповца. — Живо!

В ложе, куда попал Майкл, никого не было. Он затратил несколько секунд, пытаясь оторвать от себя Адама; два его пальца, скрюченные на груди Майкла, отлетели, как сухие сучья, но остальные не поддавались. Майкл выбрался из ложи в холл, от которого ответвлялись коридоры, покрытые темно-красным ковром.

— Сюда! — раздался голос слева.

Майкл повернул направо и, шатаясь, пошел по коридору. Труп висел у него на спине; носки ботинок Адама волочились по полу, на ковер капала кровь. Майкл остановился, пытаясь стряхнуть тело, но понял, что зря тратит силы. Труп висел на нем, как сиамский близнец.

Над плечом Майкла взорвался светильник, который держала Диана, и, обернувшись, он увидел двух солдат с винтовками. Он попытался достать свой пистолет, но мертвая хватка Адама не дала ему это сделать. Сзади раздавались голоса немцев, словно лай собачьей своры. Теперь вес Адама казался ему непомерным бременем, но он заставил себя бежать.

Впереди была украшенная херувимами лестница, которая вела вверх. Майкл направился к ней и вдруг почуял горький запах незнакомого пота. Немецкий солдат с пистолетом шагнул вперед из арки слева.

— Руки вверх! — скомандовал он.

Майкл лягнул солдата в правую коленную чашечку и услышал, как треснули кости. Пуля пистолета попала в потолок. Немец, с лицом, искаженным от боли, отступил назад, но пистолета из рук не выронил. Майкл ухватил немца за запястье. Вторая пуля просвистела у щеки Майкла. Немец попытался ткнуть пальцами в глаза Майкла.

— Я его взял! На помощь! Я его взял! — кричал он.

Даже с раздробленным коленом, солдат не сдавался. Они боролись за пистолет. Солдат ударил Майкла в челюсть, но Майкл не отпустил его руку с пистолетом. В ответ Майкл выбил немцу два зуба, и тот замолчал. Немец ухитрился ударить Майкла коленом в живот. Майкл с Адамом, висящим у него на спине, отлетел назад и услышал, как череп Адама треснул, ударившись о мраморную стену. Солдат, удерживая равновесие на одной ноге, поднял «люгер».

И тут Майкл увидел, как за немцем мелькнуло что-то темно-синее. В тело немца вонзился стилет. Немец задохнулся и, выронив пистолет, свалился на пол.

Габи моргала, ошарашенная представившимся ей зрелищем; Майкл — с окровавленными волосами и запекшейся кровью на лице, и труп — с открытым ртом и с кровавым месивом вместо головы, намертво вцепившийся в Майкла. Ее тошнило. Она подняла пистолет окровавленной рукой. Майкл поднялся.

Из глубины коридора раздался мужской голос:

— Гессен! Где ты, черт тебя возьми?

Габи попыталась помочь Майклу разомкнуть руки мертвеца, но тут послышался топот приближающихся ног. Единственный путь — вверх по лестнице. Вес Адама казался теперь Майклу невыносимым. Поворот лестницы вывел их на площадку перед дверью. Когда Габи отодвинула задвижку и открыла дверь, на них пахнул ночной ветер Парижа. Они поднялись на крышу Гранд-опера.

Носки башмаков Адама скребли по крыше. Майкл тащился за Габи. Она обернулась и увидела фигуры преследователей. Она знала, что есть и другие пути вниз, но долго ли перекрыть их все? Она побежала бы вперед, но силы Майкла были на исходе, он сгорбился от усилий.

— Уходи! — сказал он. — Не жди меня!

Она ждала с бьющимся сердцем, следя за бегущими солдатами. Вот они на середине крыши, откуда сверкающий город виден во всем своем великолепии. Над ними нависала статуя Аполлона, с нее взлетели голуби, когда они подошли ближе. У Майкла подгибались ноги, он не поспевал за Габи. Он остановился, оперевшись телом Адама о пьедестал Аполлона.

— Уходи! — сказал он Габи, когда она остановилась. — Ищи дорогу вниз.

— Я не оставлю тебя, — сказала Габи, глядя на него сапфировыми глазами.

— Не дури. Сейчас не время препираться! — Он слышал, как перекликались преследователи.

Майкл сунул руку в карман пальто — не за «люгером», который был недоступен из-за мертвой хватки Адама, а за часами с капсулой. Он нащупал часы, но не мог заставить себя их вытащить.

— Уходи, — сказал он ей.

— Я не уйду, — сказала Габи. — Я люблю тебя.

— Нет, Габи. Ты любишь только минутную память. Ты ничего не знаешь обо мне, да и не захотела бы знать. — Он посмотрел на фигуры солдат в тридцати метрах от них. Фигуры Майкла и Габи не были видны в тени статуи Аполлона. Часы тикали, и время убегало. — Не губи свою жизнь. Ни для меня, ни для кого, — сказал он.

Габи колебалась. Майкл видел напряжение на ее лице. Она взглянула на подходящих немцев и затем снова на Майкла. Может быть, ей в самом деле была дорога минутная память, но что такое жизнь, как не память о проходящих минутах?! Майкл достал часы и открыл крышку. Капсула была на месте.

— Ты сделала что смогла, — сказал Майкл. — А теперь уходи. — И он положил капсулу в рот.

— Вот они! Сюда! — закричал один из немцев.

Раздался выстрел, и пуля выбила искру из ноги Аполлона.

Майкл Галлатин задрожал и упал на колени. Он посмотрел на Габи; на лице его блестели капли пота.

Она не могла смотреть, как он умирает. Еще одна пуля просвистела так близко, что Габи не выдержала. Она глядела на Майкла, слезы катились у нее из глаз; она побежала и в пятнадцати метрах от Майкла наткнулась на ручку люка. Она открыла люк и взглянула на лестницу, потом назад, на Майкла. Его окружили фигуры солдат, у них был вид удачливых охотников. Она ступила на лестницу, и люк закрылся за ней.

Шесть солдат и три гестаповца окружили Майкла. Тот из них, кто застрелил Адама, сказал со злобной усмешкой:

— Теперь ты попался, скотина.

Майкл выплюнул пилюлю, которую держал во рту. Под трупом Адама его тело задрожало. Агент гестапо нагнулся над ним, когда Майкл начал превращение.

Это было — как выход из убежища в вихревой поток, и, после того как решение принято, его было трудно повернуть назад. При смене облика он непроизвольно застонал.

Рука гестаповца повисла в воздухе. Один из солдат рассмеялся.

— Он просит пощады, — сказал он.

— Вставай! — заорал гестаповец. — Вставай, скотина!

Стонущий звук изменился. Он уже не был человеческим, в нем слышалось нечто звериное.

— Принесите фонарь! — заорал гестаповец; он не понимал, что происходит с этим человеком, который скрючился перед ним, но ему хотелось быть от него подальше. — Эй, кто-нибудь! Принесите фонарь…

Раздался звук разрываемой ткани и треск хрустящих костей. Солдаты отступили назад. Усмешки превратились в гримасы. Один из солдат достал карманный фонарик. Гестаповец попытался его включить. Что-то перед ним колыхалось под грузом мертвого тела. Его руки тряслись, и ему никак не удавалось нажать на кнопку фонаря.

— Проклятье! — закричал он, и тут фонарь зажегся.

От того, что он увидел, у него перехватило дыхание.

У исчадия ада были сверкающие зеленые глаза и гладкое мускулистое тело, покрытое черной шерстью с проблесками седины. У него были белые клыки, и оно двигалось на четвереньках.

Зверь мощно встряхнулся, руки мертвеца сломались как спички, и его откинуло в сторону. Одновременно он избавился от человеческой одежды: окровавленного серого костюма, белой рубашки и галстука, разорванного воротничка, белых носков, ботинок, а также от «люгера» в кобуре. У зверя было более грозное оружие.

— О! Мой… — Но гитлеровец не успел обратиться к своему святому; Гитлера здесь не было, а Бог знал, что такое справедливость. Зверь прыгнул, и его челюсти сомкнулись на глотке гестаповца.

Все, кроме двоих, с воплями пустились в бегство. Один солдат, потеряв голову, побежал к кромке крыши и с воплем полетел вниз. Второй гестаповец, герой из дурачков, поднял маузер. Гипноз сверкающего взгляда зеленых глаз задержал его на полсекунды, и этого было достаточно. Зверь разорвал когтями его лицо; убегающие в ужасе солдаты услыхали предсмертный вопль гестаповца. Двое упали. Майкл, пробегая мимо них, увидел, что один — мальчишка лет семнадцати — с гримасой ужаса на лице тянулся к винтовке. «Мальчишка, — подумал Майкл, — развращенный винтовкой в руках и гитлеровской книгой «Майн кампф»!» Майкл походя прокусил ему кисть, чтобы лишить его возможности баловаться оружием. Мальчишка заорал и замахал руками. Майкл отвернулся и спокойно погнался по крыше за другими.

Один из солдат обернулся и выстрелил; пуля отскочила от камня слева от Майкла. Тогда Майкл догнал его и отбросил как чучело. Он увидел, что группа солдат пыталась закрыть дверь за собой на задвижку, но последний из них застрял, и его затаскивали внутрь. Майкл нагнул голову и ринулся вперед.

Он прыгнул, и дверь рухнула под натиском его тела. Солдаты покатились вниз по лестнице. Майкл настиг их и рвал когтями и клыками без разбора.

Когда он выскочил в фойе партера, из зала в смятении валила толпа обезумевших зрителей. Майкл проскочил прыжком последние шесть ступенек и чуть не врезался в бородатого аристократа, глаза у которого выскочили на лоб, а на передней части брюк появилось мокрое пятно. Толпа в панике разбегалась.

Майкл бежал, мощь и вдохновение пели в его крови. Сердце работало ровно, легкие мощно качали воздух, мышцы и жилы работали как стальные пружины. Он выскочил на улицу, с ходу перемахнул через чуть не наехавшую на него машину и понесся дальше через авеню д’Опера.

— Боже мой! — вскричал Мышонок, когда «ситроен» остановился, заскрежетав тормозами перед промелькнувшей черной фигурой. Он посмотрел на Габи. — Что это такое?

— Я не знаю.

Она выглядела подавленной, ее мозги словно заржавели. Она посмотрела на толпу, вытекающую из здания театра, где было много немецких офицеров, и скомандовала:

— Едем!

Мышонок нажал на акселератор, развернул машину и рванул прочь, салютуя свое отбытие черными выхлопами и треском.

Глава 27

Около двух часов ночи Камилла услышала стук в дверь. Встревоженная, она села на постели, достала из-под подушки «вальтер». Стук стал настойчивее. Это не гестапо, решила она, те стучат колотушками, а не пальцами.

Засветив керосиновую лампу и с пистолетом в руке, она пошла в своем длинном белом халате открывать дверь. В коридоре она едва не наткнулась на Мышонка. Тот стоял настороженный, с широко раскрытыми испуганными глазами. Она приложила палец к губам, когда Мышонок попытался заговорить, и прошла мимо него к двери. «Ну и чертова суета!» — подумала она гневно. Только двадцать минут назад она угомонила эту убитую горем девку. Дурак англичанин умудрился погубить Адама и погибнуть сам, а теперь она не знает, что делать с этим нацистом. Только чудо могло спасти положение, а от Жанны д’Арк остались одни воспоминания.

— Кто там? — спросила Камилла, пытаясь говорить сонным голосом. Сердце ее билось, палец лежал на спусковом крючке.

— Зеленоглазый, — сказал человек по ту сторону двери.

Никогда дверь в Париже не открывалась так быстро.

Там стоял Майкл; у него был усталый вид, лицо покрыто щетиной. На нем были плисовые брюки двумя размерами меньше нужного, белая рубашка на толстяка и носки — ботинок не было. Он прошел мимо Камиллы, которая стояла с открытым ртом. Мышонок издал какой-то глухой звук. Майкл тихо закрыл за собой дверь и запер ее.

— Миссия, — сказал он, — завершена.

— О! — выдохнул кто-то.

В дверях спальни возникла Габи, с бледным лицом и красными кругами под глазами. На ней все еще было изрядно помятое синее платье.

— Ты же… умер. Я видела, как ты проглотил капсулу.

— Она не подействовала, — ответил Майкл.

Мышцы его ныли, и в голове была тупая боль — как всегда, после обратного превращения. Он подошел к баку с водой в кухне и сполоснул лицо, взял яблоко и вонзил в него зубы. Камилла, Габи и Мышонок следовали за ним как тени.

— Я получил нужные сведения, — сказал он, вгрызаясь в яблоко. Ему нужно было очистить рот от крови. — Но их недостаточно. — Он посмотрел на Камиллу; его зеленые глаза сверкали в свете лампы. — Я обещал Мышонку отвезти его в Берлин. Мне тоже необходимо туда попасть. Вы нам поможете?

— Девушка видела, что тебя окружили наци, — сказала Камилла. — Если капсула не сработала, как же ты удрал от них?

Ее глаза сузились. Было невозможно себе представить, как этот человек оказался здесь. Просто невозможно.

Он смотрел на нее не мигая.

— Просто я оказался быстрее.

Она пыталась было заговорить, но не знала, что сказать.

Куда девалась его одежда, которая была на нем, когда он шел в Оперу? Она взглянула на его украденные брюки и рубашку.

— Мне пришлось переодеться, — сказал он тихим и успокаивающим голосом. — За мной гнались немцы. Я снял одежду с веревки, где она сушилась.

— Я не… — Она взглянула на его босые ноги. Он доел яблоко и потянулся за другим. — Я не понимаю.

Габи смотрела на них, недоумевая.

— По радио сообщили, — вмешался Мышонок, — что в Опере какая-то собака создала переполох. Мы ее тоже видели, пролетела прямо перед машиной. Это так? — спросил он Габи.

— Да, — ответила она. — Видели.

— Те сведения, которые я получил вечером, — словно не слыша Мышонка и Габи, продолжал Майкл, — требуют подкрепления действиями в Берлине. Нам нужно туда попасть как можно скорее. Вы можете нам помочь с организацией маршрута?

— Это… так неожиданно. Я не уверена, что смогу…

— Сможете, — сказал он. — Нам нужна новая одежда, удостоверения личности. И надо сделать так, чтобы Эхо встретила меня в Берлине.

— Мне не даны права…

— Я вам даю это право. Я и Мышонок едем в Берлин, и как можно скорее. Свяжитесь с кем надо. Сделайте все, что для этого нужно. Но нам совершенно необходимо туда попасть. Ясно? — Он улыбнулся.

Его улыбка охладила ее пыл.

— Да, — сказала она. — Понятно.

— А меня вы забыли?

Габи, стряхнув оцепенение, подошла и тронула Майкла за плечо, чтобы убедиться, что это не привидение.

Он не был привидением и сжал ее руку.

— Я еду в Берлин с тобой.

Он глянул в ее чудесные глаза, и его улыбка смягчилась.

— Нет, — сказал он тихо. — Ты поедешь на запад, туда, где ты знаешь свое дело и делаешь его очень хорошо. — Она было запротестовала, но Майкл приложил палец к ее губам. — Ты сделала что могла для меня. Но ты не выживешь к востоку от Парижа, и тут я не смогу тебе помочь. Габи, я его беру с собой только потому, что я ему обещал.

— Да-да, ты обещал! — сказал Мышонок.

— И я должен сдержать свое слово. Но ты поняла, что для меня лучше всего работать в одиночку? — спросил он Габи.

Конечно, она не поняла. Пока. В конце концов, когда война закончится и она станет зрелой женщиной со своими детьми и своим виноградником, где когда-то немецкие танки оставляли свои борозды, она поймет, что Майкл Галлатин спас ей жизнь, сохранил ее будущее.

— Когда мы сможем уехать? — Майкл вновь переключился на Камиллу, которая уже обмозговывала, как попасть из Парижа в больное сердце рейха.

— Через неделю. Не раньше.

— Через четыре дня, — возразил Майкл.

И глядел на нее, пока она, смутившись, не кивнула.

«Домой! — подумал Мышонок, охваченный возбуждением. — Я еду домой!»

Камилла думала: «В такую передрягу я еще никогда не попадала».

Душа Габи раздваивалась: она любила Майкла, который чудом вырвался из лап смерти, но, наверное, еще больше она любила свою Родину.

А Майкл размышлял о Берлине, о том, как туда добраться, и о том, что такое «Железный кулак».

В спальне, где уже почти догорели свечи, Габи легла на свою пуховую перину, Майкл нагнулся и поцеловал ее в губы. Они прильнули друг к другу.

Габи потянулась к нему, и он взял ее руку…

Ночь проходила, просыпалась алая заря.

Часть VI. Берсеркер

Глава 28

Рука! Нечеловеческий ужас охватил Мишу, и он мгновенно очнулся ото сна, сев на охапке соломы, служившей ему постелью. Что у него с рукой?

Было еще совсем темно. Он одиноко сидел на полу, корчась от нестерпимой боли, обжигающей правую руку изнутри, как если бы по жилам вместо крови вдруг потек раскаленный свинец. А боль, мгновением раньше заставившая его проснуться, продолжала нарастать, мучительно разливаясь по всей руке, поднимаясь до самого плеча. Пальцы свело ужасной судорогой, и Мише пришлось изо всех сил стиснуть зубы, чтобы подавить в себе рвущийся наружу крик. Правой рукой он схватился за запястье, но подступивший новый спазм заставил его непроизвольно растопырить скрюченные пальцы и тут же снова сжать их. Стали слышны странные, едва различимые ухом звуки, отдаленно напоминающие не то тихие хлопки, не то потрескивание, каждый из которых словно с новой силой вонзал кинжал агонии в страдающее тело. Лоб покрылся испариной, по лицу катились тяжелые капли пота. Он не посмел закричать, ведь тогда остальные наверняка стали бы смеяться над ним. Всего за несколько сводящих с ума мучительных секунд вся ладонь успела измениться до неузнаваемости, оставаясь уродливо чернеть на конце пока еще белевшего в полумраке запястья. Ему хотелось закричать во все горло, позвать на помощь, но вместо этого он смог лишь тихонько захныкать. Вся рука у него на глазах начинала быстро зарастать грубой черной шерстью, суставы пальцев с хрустом изменяли форму, делаясь короче. От охватившего его ужаса Миша едва не лишился чувств. Он по-прежнему сидел на полу, в безмолвном изумлении разглядывая неведомо откуда появившиеся густые жесткие волосы и заменившие пальцы крепкие острые когти с мягкими розовыми подушечками кожи между ними. Густая черная растительность тем временем достигла локтя, продолжив затем взбираться выше, поднимаясь к плечу, и Миша уже знал наперед, что еще минута — и он не выдержит, с криком вскочит на ноги и бросится будить Ренату.

Но и в следующий момент, и в момент, последовавший за ним, он не шелохнулся, не двинулся с места. Шерсть на руке разом встала дыбом и вдруг начала исчезать, уходя обратно в плоть, скрываясь под кожей, терзая страдающее тело все той же пронзительной, колющей болью; суставы изуродованных пальцев вновь хрустнули и стали вытягиваться. Кривые когти тоже укорачивались, и на их месте отчетливо прорезывались его прежние, человеческие ногти. Рука была такой же, как и прежде, в темноте призрачно белела сделавшаяся гладкой кожа, а безвольные пальцы походили на свисавшие с кисти куски сырого мяса. Боль потихоньку отступала и наконец утихла совсем. Все это длилось, наверное, с четверть минуты, не дольше.

Миша перевёл дыхание и чуть слышно застонал.

— Превращение, — тихо проговорил Виктор. Он сидел на корточках метрах в двух от мальчика. — Оно все ближе. Время пришло.

На каменном полу подле него лежали, все еще истекая кровью, два больших зайца.

Миша испуганно вздрогнул от неожиданности. Услышав сквозь сон голос Виктора, проснулись устроившиеся тут же Никита, Франко и Алекша. Павла все еще переживала смерть Рыжего. Она казалась медлительной как никогда и безразличной ко всему, но теперь и она пошевелилась на своей соломенной подстилке и открыла глаза. За спиной у Виктора стояла Рената, которая на протяжении вот уже целых трех дней, с тех пор как ему удалось напасть на след того, кто убил брата Павлы, преданно ждала возвращения вожака. Виктор не спеша поднялся. Запорошенная снегом одежда задубела на нем, талый снег поблескивал маленькими капельками прозрачной воды на обветренном морщинистом лице, а в бороде запутались холодные снежинки. Костер уже почти догорел, и язычкам умирающего пламени оставалось лишь лениво лизать остатки прогоревших сосновых поленьев.

— Пока вы здесь спите, — заговорил он наконец, — по нашему лесу бродит смерть.

Виктор тут же знаком приказал всем подойти поближе; его горячее дыхание застывало в морозном воздухе маленькими облачками белого пара. Заячья кровь на каменном полу уже успела заледенеть.

— Это был берсеркер.[7]

— Кто-кто? — переспросил Франко, вставая и с явной неохотой покидая свое нагретое местечко на подстилке рядом с беременной Алекшей.

— Берсеркер, — повторил Виктор. — Волк, который убивает лишь ради живущей в нем неистребимой потребности убивать. Это он погубил нашего Рыжего. — С этими словами взгляд его темно-янтарных глаз устремился на Павлу. Она была безутешна в своем горе, и в таком состоянии проку от нее было мало. — Я наткнулся на его следы милях в двух к северу отсюда. Ну и здоровый же черт, килограммов на восемьдесят потянет. Он ушел на север. Я не терял его следов. — Виктор опустился на колени перед догорающим костерком, протягивая к огню озябшие руки. На лицо его легли дрожащие кроваво-красные блики. — К тому же и ловкий, зараза. Я все время старался держаться подветренной стороны — так, чтобы ветер дул в лицо, — и ума не приложу, как ему это удалось, но он все-таки учуял меня и, вместо того чтобы возвратиться к себе в логово, отправился на болото. Там он подстроил ловушку, в которую я чуть было не угодил, в том месте, где он проломил лед, чтобы избавиться от преследователя. — Замолчав и продолжая пристально глядеть на огонь, Виктор еле заметно улыбнулся. — Если бы я вовремя не заметил его меток на льду, то мне вряд ли удалось бы выбраться оттуда живым. Он рыжий, это я точно знаю; по пути мне приходилось видеть клоки его шерсти, зацепившиеся за колючки. Ну вот, пожалуй, и все. — Он снова потер руки одну о другую, осторожно массируя сбитые до синяков суставы, и поднялся, выпрямляясь во весь рост. — Скорее всего, на его территории стало совсем плохо с охотой, и теперь он положил глаз на наш лес. А для этого ему прежде всего нужно будет разделаться с нами. — С этими словами он окинул суровым взглядом притихшую стаю, собравшуюся в кружок вокруг него. — Итак, отныне ни один из вас не должен выходить в лес в одиночку. Никуда и ни за чем, даже за горстью снега. Отныне все мы будем охотиться парами, всегда оставаясь на виду друг у друга. Всем ясно? — Он дождался, чтобы все: и Никита, и Рената, и Франко, и Алекша — кивнули ему в ответ. Павла изумленно молчала; в ее длинных русых волосах торчали сухие травинки. Виктор перевёл строгий взгляд на Мишу. — Понял? — повторил он.

— Да, господин.

Время шло, дни и ночи сменяли друг друга. Живот у Алекши продолжал расти, и все это время Виктор учил Мишу по пыльным книгам. С латынью или немецким языком особых трудностей не возникало, но вот английский не давался ему никак. Труднопроизносимые иностранные слова застревали в горле.

Язык англичан казался непроходимыми дебрями, через которые он все же, хоть и с превеликим трудом, начинал прокладывать себе дорогу, продвигаясь вперед медленно, но верно.

В один из таких уроков Виктор взял в руки и раскрыл огромный тяжелый манускрипт, страницы которого были заполнены английскими стихами, переписанными замысловатым почерком.

— Сейчас я прочитаю тебе кое-что. Вот послушай, — объявил Виктор и начал читать:

Я, вдохновленный свыше, как пророк,

В мой смертный час его судьбу провижу.

Огонь беспутств утихнет скоро:

Пожар ведь истощает сам себя.

Дождь мелкий каплет долго, ливень краток;

Все время шпоря, утомишь коня;

Глотая быстро, можешь подавиться.[8]

Он оторвался от книги.

— Ты знаешь, кто написал эти стихи?

Миша лишь отрицательно покачал головой, и тогда Виктор назвал ему имя поэта.

— А теперь повтори сам, — приказал он.

— Шее… Шех… Шейхспир?…

— Шекспир, — отчетливо произнес Виктор, и после этого он благоговейно прочитал еще несколько строк:

Счастливейшего племени отчизна,

Сей мир особый, дивный тот алмаз

В серебряной оправе океана,

Который, словно замковой стеной

Иль рвом защитным, ограждает остров

От зависти не столь счастливых стран;

То Англия, священная земля,

Взрастившая великих венценосцев,

Могучий род британских королей.

Закончив читать, он снова взглянул на Михаила.

— Все же есть на белом свете страна, где ученых людей не расстреливают, — задумчиво проговорил он. — По крайней мере, пока. Мне всегда хотелось побывать в Англии. Человек может жить там, оставаясь свободным. — Взгляд Виктора был мечтательно устремлен куда-то поверх головы ученика, в видимую только ему одному даль. — Там, в Англии, не сжигают книг и уж тем более не ставят к стенке тех, кто их читает. — Тут он, словно опомнившись, снова посмотрел на мальчика. — Да и что уж теперь говорить, сам я там не был и побывать там мне не суждено. А вот ты… У тебя еще все впереди. Если ты когда-нибудь выберешься отсюда, то отправляйся в Англию. Вот тогда и узнаешь, что это за «священная земля». Договорились?

— Да, господин, — кивнул Миша, еще даже толком не понимая, на что он с такой легкостью соглашается.

И вот наконец над лесом пронеслась последняя той зимой снежная буря, и на бескрайние просторы России пришла весна. Потом на землю пролился первый весенний ливень, и леса начали одеваться зеленым великолепием. Мише не давали покоя одолевавшие его все это время странные сны: он видел себя зверем, стремительно бегущим вперед, пробирающимся сквозь темное лесное царство. И каждый раз он просыпался в холодном поту, дрожа от ужаса. Иногда он вдруг замечал, что то на руках, то на груди или ногах вдруг начинает показываться и тут же прячется обратно под кожу густая черная шерсть. Время от времени начинали болеть кости, как если бы они когда-то были сломаны и теперь начинали срастаться заново. И всякий раз, когда ему доводилось слышать доносившуюся издалека перекличку уходивших на охоту Никиты, Виктора или Ренаты, у него неизменно перехватывало дыхание и непонятная, ноющая боль пронизывала сердце. Превращение еще только ждало его, оно приближалось, надвигаясь уверенно и неотступно.

Роды у Алекши пришлись на самое начало мая. В ту ночь она извивалась и пронзительно визжала. Павла и Никита все еще держали ее, когда при тусклом свете дрожащего пламени перепачканные кровью руки Ренаты приняли наконец новорожденных — сразу двоих. Миша успел мельком взглянуть на них, прежде чем Рената, шепнув что-то Виктору, завернула тельца в лохмотья; один из малюток появился на свет без левой ручки и ножки, его маленькое, безжизненное тельце было сплошь покрыто язвами. На шейке другого трупика темнела тугая петля пуповины, и у этого совсем крошечного человечка были заметны когти и волчьи клыки. Лицо Алекши блестело от пота, но она тут же беспокойно приподняла, голову и нетерпеливо зашептала:

— Кто? Мальчики? Да? У меня мальчики?

Миша отвернулся и пошел к двери, прежде чем Рената успела ей ответить, а вслед ему теперь неслись безутешный плач и стенания Алекши. В полутемном коридоре он лицом к лицу столкнулся с Франко; тот грубо отпихнул мальчика в сторону и тут же заспешил прочь.

На следующее утро, когда взошло солнце, два спеленутых трупика отнесли в Сад. «Это Сад, — пояснила Рената, когда Миша спросил у нее об этом, — Сад наших покойных малюток». Путь туда оказался недолгим, не больше полумили, если идти к югу от белокаменного дворца.

Со всех сторон небольшую поляну окружали высоченные березы, а на мягкой, усеянной прошлогодними листьями земле камнями были отмечены могилы. Франко и Алекша опустились на колени и голыми руками принялись рыть могилы, в то время как Виктор стоял рядом, держа в руках завернутых в тряпки мертвых младенцев. Поначалу Мише казалось, что это несправедливо и слишком жестоко. Он слышал тихие всхлипы Алекши и видел, как слезы катятся у нее по щекам. Но не прошло и нескольких минут, как она перестала плакать и с еще большим усердием принялась разгребать руками землю. Именно тогда он понял, что таков закон стаи, вот так они хоронили своих собратьев: слезы их быстро высыхали, и из-под пальцев летели комья земли. Франко и Алекше было дозволено копать так глубоко, как они того пожелают, и затем Виктор положил тела младенцев в свежевырытые могилки, которые были тут же забросаны землей вперемешку с прошлогодними листьями.

Миша огляделся по сторонам, обводя взглядом маленькие, выложенные камнями холмики. В этом уголке Сада хоронили только младенцев; дальше же виднелись могилы побольше. Он знал, что где-то здесь, неподалеку, наверное, был похоронен и Андрей, и те другие члены стаи, умершие задолго до того, как Мишу искусала волчица. Он на глаз прикинул, что в Саду было не меньше трех десятков детских могил. Все это наводило на мысль о том, что стая, несмотря ни на что, не прекращает попыток обзавестись потомством, но по какой-то причине малыши неизменно умирают. И в самом деле, разве может появиться на свет и затем выжить ребенок, который с самого рождения был бы получеловеком-полузверем? Юный Миша задавался этим непростым вопросом, а теплый весенний ветерок слегка касался веток и тихонько шелестел в верхушках деревьев. Он даже представить себе не мог, что беззащитному новорожденному младенцу может оказаться по силам вынести эту боль; но если кому-либо из детей и в самом деле удастся пережить эту пытку, то можно быть заранее уверенным, что из него вырастет человек с несгибаемой, железной волей.

Франко и Алекша набрали камней и выложили ими могилы. За все это время Виктор не произнес ни слова. Он не утешал, не уговаривал опечаленных родителей и не стал ни о чем молить Бога. Когда дело было сделано, он повернулся ко всем спиной и зашагал прочь. В лесной тишине было слышно, как хрустят и с треском ломаются сухие ветки под подошвами его сандалий. Миша видел, как Алекша хотела было взять Франко за руку, но тот быстро выдернул свою ладонь из ее пальцев и отправился в обратный путь в одиночку. Еще какое-то время она неподвижно стояла, глядя ему вслед, и ослепительные лучи утреннего солнца играли в ее длинных золотистых волосах. Миша видел, как у нее дрожат губы, и ему показалось, что еще немного, и она снова расплачется. Но тут Алекша решительно расправила плечи, и взгляд ее прищуренных глаз исполнился холодным презрением. Они с Франко больше не любили друг друга; только что им пришлось похоронить детей, и смерть обоих малюток положила конец их взаимной привязанности. Надо полагать, Франко не было больше никакого дела до нее. Миша оставался стоять, не сводя глаз с Алекши. Вот она повернула голову, и их взгляды встретились. Миша зачарованно смотрел на нее.

— Все равно у меня будет мальчик. Все равно будет, — сказала вдруг Алекша вслух, ни к кому не обращаясь.

— Ты устала, — принялась уговаривать ее Рената, стоявшая у Миши за спиной, и он понял, что Алекша смотрела, скорее всего, на Ренату, а вовсе не на него, как ему показалось с самого начала. — Подожди хотя бы годик.

— Все равно у меня будет мальчик, — упрямо повторила Алекша.

Тут она пристально посмотрела на Мишу. Он почувствовал, что под взглядом этих холодных глаз его начинает пронизывать невольная дрожь. И тут Алекша резко повернулась и вслед за Никитой и Павлой отправилась прочь из Сада.

Рената осталась стоять над свежими могилками. Она покачала головой.

— Дети… — задумчиво и тихо сказала она. — Наши малыши… Царствие вам небесное. — Она посмотрела на Мишу. — Ты ведь, наверное, меня ненавидишь?

— Ненавидеть тебя? — Он был потрясен этим вопросом. — Нет конечно.

— А знаешь, даже если бы ты и возненавидел меня, то я бы все равно не обиделась, — со вздохом продолжала Рената. — В конце концов, это из-за меня ты оказался здесь… А вот я злопамятная. Я очень долго ненавидела того, кто в свое время покусал меня. Ее похоронили недалеко отсюда, вон у того края. — Рената кивнула в ту сторону, где деревья отбрасывали на землю длинные тени. — Я была тогда замужем за сапожником. В тот день мою сестру выдавали замуж, и мы с мужем отправились на свадьбу. И ведь говорила я Темке, что рано еще сворачивать с дороги! Думаешь, он послушал? Конечно же нет! — С этими словами она указала рукой в сторону холмиков большего размера, так же выложенных камнями по краям. — Темка тоже умер. Не дано ему было пережить превращение. Это было… ну надо же, целых двенадцать весен назад! Он был хилым парнем, наверняка волка из него не получилось бы. А я его все равно любила, — улыбнулась Рената, но улыбка эта была вымученной. — У каждой могилы здесь своя история, ведь тут начали хоронить давным-давно, еще до того, как Виктор попал в стаю, и теперь уже никто и никогда не узнает их тайн.

— А когда… как давно здесь живет стая? — задал вопрос Миша.

— Ну-у… этого я не знаю. Виктор говорит, что старик, который умер год спустя после того, как я попала сюда, прожил здесь больше двадцати лет и что он знавал и других, кто жил в стае еще двадцать лет до него. А там кто знает? — пожала плечами Рената.

— И что, были такие, кто рождался здесь? И жили потом?

— Виктор говорит, что ему доводилось слышать о семи или восьми таких членах стаи, будто бы они были из тех, кто был рожден здесь и выжил. Но это было давно, и теперь никого из них не осталось в живых. Но чаще всего малыши в стае появляются на свет мертвыми или умирают в первые недели после рождения. Безнадежное это дело. Павла больше и не пытается. И я тоже. А Алекша молода, у нее есть силы, и она может позволить себе поупрямиться. Она похоронила здесь уже столько малышей, что сердце ее, наверное, окаменело. Да что тут говорить… Жаль ее, конечно. — Рената обвела Сад долгим взглядом и, задрав голову, посмотрела вверх, где сквозь кроны высоченных берез пробивались золотистые солнечные лучи. — Я знаю, о чем еще ты хочешь спросить у меня, — вдруг снова заговорила она, упреждая следующий вопрос, который Миша и в самом деле собирался задать. — И я отвечу тебе: нет, никто и никогда. Еще никто из стаи никогда не покидал этих лесов. Наш дом здесь; и так будет всегда.

Миша все еще донашивал лохмотья, оставшиеся от его прошлогоднего детского костюмчика. Тот мир, что казался когда-то таким привычным, тот другой мир, мир людей, представлялся ему теперь не более чем всего-навсего далеким, смутным воспоминанием из прошлого. Он слышал пение птиц среди деревьев и видел, как они порхают, перелетая с ветки на ветку. Это были замечательные птички, и Миша начинал подумывать о том, что неплохо было бы попробовать их на вкус.

— Ладно, пора возвращаться.

Церемония похорон — если это можно было так назвать — закончилась. Рената направилась в лес, удаляясь в сторону белокаменного дворца, и Миша покорно поплелся вслед за ней. Они прошли совсем немного, когда откуда-то из-за деревьев до его слуха донесся далекий, пронзительный свист. Миша быстро сообразил, что источник этого необычного звука находился где-то в миле к юго-востоку. Он остановился и прислушался. На птицу вроде бы не похоже… Нет, это не птица, а…

— Ну вот, — сказала Рената, — скоро лето. Слышишь? Это поезд. Дорога совсем недалеко отсюда, она идет через лес. — Вновь раздался паровозный гудок, это был высокий, пронзительный звук. — Должно быть, олень вышел на рельсы. Иногда на нашей чугунке можно найти попавшего под поезд оленя. Это хорошая, легкая добыча, если, конечно, туша не успела долго пролежать на солнце и если не успели слететься стервятники. — Снова послышался паровозный гудок, и наступила тишина. — Ну ты как, идешь?

Но Миша все еще продолжал неподвижно стоять, напряженно прислушиваясь к вновь наступившему лесному безмолвию; гудок далекого паровоза заставил томиться и тосковать душу, а сам он не мог понять, что было тому причиной. Рената по-прежнему терпеливо дожидалась его, а где-то в глубине темных лесных чащоб рыскал ужасный волк-берсеркер. Пора идти. Миша оглянулся, бросил прощальный взгляд на Сад с его невысокими холмиками, выложенными по краям камнями, и покорно зашагал вслед за Ренатой. Он шел домой.

Глава 29

На второй день после того, как стая похоронила малышей, Франко решительно подошел к Мише, когда тот, стоя на четвереньках под стеной белокаменного дворца, разгребал пальцами мягкую землю в надежде найти хоть что-нибудь из еды. Франко ухватил его за руку и одним рывком поставил на ноги.

— Пойдем, — приказал он. — Нам надо идти, есть тут одно место…

Вместе они зашагали прочь, быстрым шагом направляясь к зарослям, раскинувшимся к югу от дворца. И только здесь Франко оглянулся. Им удалось остаться незамеченными. А это было как нельзя кстати.

— Куда мы идем? — испуганно спросил Миша у продолжавшего тянуть его за собой Франко.

— В Сад, — ответил тот. — Я хочу видеть своих детей.

Услышав об этом, Миша попытался вырваться, но Франко еще крепче сжал его руку в своей. Конечно, еще не поздно было закричать, позвать на помощь, но он ни за что на свете не стал бы этого делать. Его мало волновало, что подумает о нем Франко, но у остальных из их стаи такой его шаг вряд ли бы нашел одобрение и поддержку. Да и Виктор тоже будет наверняка очень недоволен. Нет, он должен научиться сам постоять за себя.

— А я тут при чем?

— Ты будешь копать! — огрызнулся в ответ Франко. — А теперь заткнись и топай быстрее.

Белокаменный дворец давно остался позади, и, лишь когда они далеко углубились в лес, Миша начал понимать, что Франко, видимо, задумал что-то крайне предосудительное, то, чего делать было никак нельзя. Может быть, законы стаи запрещали раскапывать могилы после похорон, может быть, отцу запрещалось видеть своих мертвых детей. Миша не знал, откуда у него такая уверенность, но ему начинало казаться, что Франко хочет его руками совершить какой-то ужасный проступок, который не найдет одобрения у Виктора. Размышляя об этом, Миша неохотно тащился за Франко, который, крепко ухватив его за руку, быстро шагал впереди, заставляя его идти еще быстрее.

Поспевать за Франко было делом непростым. Он шагал слишком широко, и очень скоро Миша совсем выдохся.

— Ну и слабак же ты! — зарычал на него Франко. — А ну, давай топай быстрее! Я кому сказал!

Миша споткнулся о торчавший из земли корень и упал на колени. Франко одним рывком вновь поднял его с земли, и они снова продолжили путь. На мертвенно-бледное, искаженное злобой лицо Франко было страшно смотреть; даже теперь, когда он был вроде бы в человечьем обличье, с его лица не сходило зверское выражение и в нем угадывался свирепый волк. В голове у Миши промелькнула мимолетная мысль о том, что, может быть, раскапывание могил считалось у стаи недоброй, приносившей несчастье приметой. Вот, наверное, почему Сад был устроен далеко от дворца, но только теперь в душе Франко заговорил человек; человеческое начало взяло верх, и, как и всякому отцу, ему не терпелось увидеть те ростки жизни, что взошли из его семени. «Скорее! Скорее!» — время от времени приказывал он Мише, несмотря на то что они и так давно бежали, пробираясь сквозь заросли.

Когда они добрались наконец до заветной поляны с выложенными по краю камнями могильными холмиками, Франко остановился как вкопанный. От неожиданности Миша со всего размаху налетел на него сзади, но даже это почему-то не разозлило Франко.

— Боже милосердный! — беспомощно прошептал Франко.

Миша поднял голову, и его глазам предстала ужасная картина: все могилы Сада были разрыты, и выброшенные из них кости раскиданы по земле. Разбитые черепа — маленькие и большие, человеческие и волчьи, а некоторые, сочетавшие в себе признаки и зверя, и человека, — валялись прямо у них под ногами. Франко побрел дальше, углубляясь в Сад. Почти все могилы лесного кладбища оказались вскрытыми, все переломано, разбито и разметано по всей поляне. Михаил взглянул под ноги на потемневший, оскалившийся человеческий череп с острыми клыками и редкими прядями седых волос. Неподалеку валялась кисть, а немного поодаль и целая рука, оторванная от скелета. Потом на глаза ему попались останки крошечного, изогнутого позвоночника, и тут же рядом оказался и размозженный вдребезги череп младенца. Франко шел вперед, направляясь к тому месту, где были похоронены его близнецы. Он шел напролом, не разбирая дороги, перешагивая через старые кости, и все же неловко наступил по пути на маленький череп, нижняя челюсть которого с хрустом отлетела, переломившись, словно веточка сухого дерева. Наконец он остановился, во все глаза глядя на разрытые ямки, в которые два дня назад были опущены малыши. На земле перед ним валялись изодранные лохмотья. Франко наклонился и поднял истерзанный сверток с земли. И тут же что-то красное, кишащее мухами, вывалилось из тряпок и мягко плюхнулось к его ногам на бурые прошлогодние листья.

Мертвый младенец был разорван пополам, Франко видел следы, оставленные большими острыми клыками. Верхней части тельца не было. Мухи кружились у лица Франко, в воздухе витал сладковатый запах с металлическим привкусом — запах крови, смешанный со зловонным смрадом гниющей плоти. Он взглянул вправо, на другой валявшийся на земле комок скользкого красного мяса. Это была маленькая ножка, покрытая густой темной шерстью. Из груди его вырвался тихий, жуткий стон, и он отступил на шаг назад, пятясь от истерзанных останков, наступая на старые кости, жалобно хрустящие у него под ногами.

— Берсеркер! — услышал Миша его шепот.

Птицы весело и беззаботно щебетали в ветвях деревьев. А вокруг зияли разрытые могилы и земля была усеяна останками скелетов, больших и маленьких, человеческих и волчьих. Франко развернулся к Мише, и мальчик увидел его лицо — бледное, осунувшееся лицо с неподвижными, словно остекленевшими, глазами. Миша оставался стоять; тошнотворное, гнилостное зловоние сводило его с ума.

— Берсеркер! — повторил Франко слабым, дрожащим голосом. Он огляделся вокруг; ноздри его гневно раздувались, на лице выступили капли пота. — Где ты? — вдруг закричал Франко; птичье пение стихло. — Где ты, подлец? — Он метнулся было в одну сторону, затем в другую. — Выходи! — вопил он, оскалив зубы, задыхаясь от охватившей его ненависти. — Я убью тебя! — Подняв с земли волчий череп, он с силой хватил им о ствол ближайшего дерева. — Будь ты проклят! Слышишь, выходи!

Мухи жужжали у самого лица Миши. Франко был вне себя, он продолжал безумствовать; на его впалых щеках разгорелся густой румянец, а все тело дрожало, словно натянутая до отказа тугая пружина. Голос его срывался на визг:

— Выходи и защищайся! — И этот пронзительный крик заставил скрывшихся в зарослях невидимых птиц разом вспорхнуть со своих веток.

Но на вызов Франко никто не ответил. Разбросанные вокруг черепа скалили острые зубы и волчьи клыки, оставаясь единственными немыми свидетелями разыгравшейся здесь трагедии. Темные полчища деловито жужжавших мух снова облепили куски кровавой плоти на земле — все, что осталось от двух младенцев. И тут, не находя другого выхода своей злобе, Франко набросился на Мишу. Ухватив до смерти перепуганного мальчишку за ворот, он приподнял его и со всей силы ударил спиной о дерево.

— Ты ничтожество! — неистовствовал Франко. — Слышишь? Ты ничтожество!

От боли и обиды в глазах у маленького Миши стояли слезы, но он стиснул зубы и не заплакал. Франко обуяла жажда мщения, он был готов крушить все у себя на пути, выбрать жертву и разделаться с ней с такой же жестокостью, как берсеркер обошелся с телами его детей.

— Ты нам не нужен! — вопил он. — Ты маленький гаденыш, слабак, дерь…

Все произошло очень быстро. Миша весьма смутно припоминал, как это началось и что было с ним потом. Пришедшее к нему новое ощущение было схоже с тем, как если бы вдруг где-то внутри его вдруг вспыхнуло жаркое пламя, мгновенно опалившее все внутренности; испепеляющая боль на секунду охватила всего его, и тут, сам того не ожидая, он вдруг ударил Франко по лицу, но не рукой, а волчьей лапой с острыми когтями и заросшей до локтя лоснящейся черной шерстью. Франко откинул голову, на щеке у него заалели кровавые отметины. Он, видимо, никак не ожидал такого поворота событий и, выпустив Мишу, с опаской отступил назад. Капли алой крови медленно ползли у него по щеке. Сердце мальчика бешено колотилось; он был удивлен ничуть не меньше Франко и в ужасе глядел на яркую кровь и следы кожи Франко на кончиках белых и острых когтей молодого волка. Черная шерсть начала подниматься выше локтя, и он почувствовал, словно что-то сдавливает кости, которые на глазах стали вдруг изменять прежнюю форму. Хрясь! И локоть выскочил из сустава, рука стала короче, а кости под влажной от пота, зарастающей черной шерстью плотью делались все прочнее и толще. Волосы на руке росли, подбираясь к плечу; это была жесткая, густая, иссиня-черная, лоснящаяся на солнце волчья шерсть. Миша почувствовал пульсирующую боль в висках, как будто вокруг его головы стягивался железный обруч. Вслед за правой превращение перекинулось и на левую руку: суставы хрустели, пальцы укорачивались, и на их месте росли белые острые когти. Перепуганный Миша чувствовал, что и с зубами тоже творится что-то неладное: им вдруг стало тесно, десны пронзила режущая боль, и он почувствовал вкус крови во рту. Было больно и страшно, и в отчаянии мальчик недоуменно смотрел на Франко. Взгляд его молил о помощи, но тот безразлично глядел на Мишу, и по щеке у него все еще катились яркие капли крови. Они напомнили Мише красное вино и то, как тогда, в той, другой, жизни, мать и отец пили его из высоких хрустальных бокалов. Мышцы его судорожно напряглись, плечи и спина под грязной одеждой стали обрастать жесткими волосами.

— Не надо! — простонал Миша. Это был отчаянный крик испуганного зверя. — Пожалуйста… нет…

Он не хотел этого, он еще совсем не был к этому готов, он ни за что не переживет… С этой мыслью он беспомощно упал на колени, на устилавшие землю листья, сгибаясь под тяжестью стремительно нарастающих мышц.

Но уже в следующее мгновение черная шерсть у правого плеча вдруг начала уходить обратно под кожу, и это движение продолжилось дальше, опускаясь все ниже по руке. Когти захрустели, и на их месте снова начали вытягиваться пальцы. Кости выпрямлялись, упругие, тяжелые мускулы исчезали, и мальчик вновь обретал свое привычное тело. С легким треском череп становился таким, как был прежде. Миша чувствовал, как зубы уходят обратно в десны, и это подобие зубной боли было, пожалуй, хуже всего. С начала превращения прошло меньше сорока секунд. Теперь все было позади. Миша рассеянно моргал, с опаской поглядывая на свои руки, и в глазах у него стояли слезы. Из-под ногтей сочилась кровь. Он больше не ощущал непривычной и от этого путающей тяжести нового тела. Осторожно проведя языком по зубам, он почувствовал во рту вкус крови, смешавшейся со слюной.

Вот и все.

— Ну ты, паршивец! — угрожающе заговорил Франко, но по всему было видно, что приступ охватившего его безумного гнева пошел на убыль; он выглядел опустошенным. — Не получилось у тебя ничего, да? То-то же… — Он провел рукой по расцарапанной щеке и взглянул на перепачканную в собственной крови ладонь. — А за это следовало бы, конечно, свернуть тебе шею. Ну вот, теперь шрам на морде останется. В клочья бы тебя разорвать. Ты, маленький урод!

Миша попытался подняться с земли. Но ноги отказывались слушаться.

— Только руки неохота марать. Слишком жирно для тебя, — вынес свой приговор Франко. — Ты еще совсем как человек. Оставлю-ка я тебя здесь, чтобы ты не нашел дорогу к дому. А ведь ты не найдешь ее, не-е-т… не найдешь… — Он провел рукой по кровоточащей ране и вновь взглянул на ладонь. — Мать твою!.. — зло выругался он.

— За что ты так меня ненавидишь? — только и сумел выдавить из себя Миша. — Ведь я не сделал тебе ничего плохого.

Франко ответил не сразу, и мальчик стал уже думать, что тот пропустил его вопрос мимо ушей. Но Франко вдруг ядовито заговорил:

— Виктор считает тебя особенным. — Последнее слово он произнес невнятно, как будто за этим крылось что-то неприличное. — Он говорит, что еще никогда не видел, чтобы кто-нибудь так отчаянно хотел выжить и боролся со смертью, как ты. Он уверен, что ты далеко пойдешь. Ты для него как свет в окошке! — Франко обиженно фыркнул. — А я скажу тебе, что ты сопливый щенок, просто очень везучий, гад. У нас всегда каждый был сам за себя, прежде Виктор никогда и ни для кого не охотился. А тебе он таскает жратву, да еще твердит все время, что ты, видишь ли, пока не готов к превращению. Но вот что я тебе скажу: запомни, или ты станешь одним из нас, или же мы сожрем тебя. И тогда я, именно я, размозжу тебе череп и проглочу мозги. Что ты на это скажешь?

— Я. Я скажу… — Миша снова попытался встать. По лицу его струился липкий пот. Но он не сдавался. Земля уходила у него из-под ног, но мальчик устоял, пошатываясь и тяжело дыша, он не отступил. — Я думаю… когда-нибудь… мне придется убить тебя, — выдохнул он.

Франко даже рот разинул от неожиданности. Молчание затянулось; где-то вдалеке перекликались вороны. Франко невольно усмехнулся — даже и не усмехнулся, а презрительно фыркнул, но тут же поморщился, прикоснувшись к кровоточащей щеке.

— Ты? Убьешь меня? — Он снова усмехнулся и снова поморщился. Он разглядывал мальчика в упор, и взгляд его безжалостных глаз был холоден. — Ну, да ладно. Так уж и быть. На этот раз я тебя прощаю, — великодушно объявил Франко; но Миша догадался, что он, должно быть, просто боялся гнева Виктора. — Как я уже сказал, ты везучий.

Прищурившись, он снова огляделся по сторонам. Берсеркер не оставил здесь иных следов своего пребывания, кроме разоренных могил; нигде не было видно ни клочка его шерсти, зацепившегося за нижние ветви кустов, и, видимо, для того чтобы скрыть собственный запах, берсеркер вывалялся в гниющих на земле останках. Франко подумал, что это святотатство свершилось здесь не менее шести-семи часов назад, а значит, берсеркер давным-давно убрался из этих мест. Он сделал еще несколько шагов, наклонился, взмахом руки отогнал мух, поднял с земли оторванную от тельца ручку с крошечной ладошкой и выпрямился. Он осторожно дотрагивался до пальчиков, разглядывая их, словно лепестки диковинного цветка.

— Это был мой сын, — чуть слышно проговорил он.

Франко нагнулся и, захватив горсть земли, положил ручонку растерзанного малыша в образовавшуюся ямку, разровнял землю и сгреб на это место пожухлые листья. Он долго еще неподвижно сидел на корточках, а мухи продолжали кружить у него над головой. Несколько из них опустились на кровавую рану на щеке, но Франко не шелохнулся. Он сидел, отрешенно глядя на прошлогодние листья, лоскутным одеялом покрывавшие темную лесную землю.

Затем он резко выпрямился и, не удостоив Мишу даже взглядом, решительно зашагал прочь.

Миша дождался, пока Франко скроется в лесу; он и сам знал дорогу домой. В конце концов, если он даже вдруг и заблудится, то его наведет на след запах свежей крови Франко. Силы возвращались к нему, сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. Напоследок он окинул взглядом разоренное лесное кладбище, отчего-то вдруг задавшись вопросом: где суждено быть его могиле, когда он умрет, и кто тогда засыплет землей его кости? Но, опомнившись, он отогнал от себя мрачные мысли и отправился в обратный путь, не отрывая глаз от следов Франко, едва различимых на темной земле.

Глава 30

С того дня минуло еще три весны. Наступило лето. Михаилу шел уже двенадцатый год. Ренату одолели глисты, и она чуть не умерла, заразившись от мяса убитого кабана. Виктор заботливо выхаживал ее, и дело пошло на поправку. Он ради нее ходил на охоту, доказывая тем самым, что и ему не чужды человеческие чувства. У Павлы от Франко родилась девочка; малышка умерла в страшных муках, когда ей было всего два месяца от роду. Ее маленькое тельце билось в конвульсиях, покрываясь светло-коричневой шерстью. Никита с Алекшей тоже готовились произвести на свет потомство, но эта беременность закончилась неудачей на четвертом месяце, и младенец, которому так и не суждено было родиться на свет, покинул утробу матери вместе с потоком крови и бесформенными комками плоти.

Михаил теперь носил сандалии и накидку из оленьей шкуры, которую Рената сшила для него. Старая одежка поистрепалась, и он давно вырос из нее. Михаил рос, превращаясь в неуклюжего, долговязого подростка, и на груди и плечах у него уже начинали расти черные волосы. Он рос не только физически; не прерывались занятия с Виктором математика русская история, языки, классическая литература — все, чему Виктор мог его научить. Временами знания давались ему легко, но иногда учение не шло, и тогда лишь громогласные окрики Виктора, раздававшиеся в полутемной, освещенной единственным факелом келье подвала, могли заставить его взять себя в руки и сосредоточиться. Шекспира Михаил читал, можно сказать, даже с удовольствием, и больше всего ему нравились мрачные эпизоды и призраки из «Гамлета».

Со временем все данные ему природой чувства обострились. Во всяком случае, такого понятия, как темнота, для него больше не существовало; даже самая темная ночь была лишь серыми сумерками, а звери и люди виделись на этом фоне жутковатыми голубыми силуэтами. Когда ему удавалось как следует сосредоточиться, не отвлекаясь на посторонние звуки, он мог с закрытыми глазами отыскать в пределах стен белого дворца любого из стаи лишь по стуку их сердец: сердце Алекши, например, билось быстро, словно маленький беспокойный барабанчик, а ритм Виктора был неторопливым и размеренным, его сердце стучало, словно хорошо отлаженный, испытанный механизм. Цвета, звуки, запахи — все они теперь казались намного сильнее, ярче, чем раньше. Днем он мог запросто увидеть оленя, бегущего сквозь густые лесные заросли на расстоянии в добрую сотню ярдов. Михаил на собственном опыте познал, как важно быть быстрым и ловким; он с легкостью ловил крыс, белок и зайцев, которые становились частью общей добычи, но вот охота за чем-нибудь более крупным не удавалась ему никак. Часто он просыпался посреди ночи и обнаруживал, что рука или нога вдруг начинает обрастать темной шерстью, принимая очертания волчьей лапы, но мысль о полном превращении все еще вызывала у него панический страх. Физически он был готов к этому, но душа его сопротивлялась. Его всегда удивляла та легкость, с которой другие члены стаи могли переходить из одного мира в другой, как будто для этого было достаточно одного лишь хотения. Быстрее всех это получалось, конечно же, у Виктора; на то, чтобы полностью закончить превращение и оказаться в обличье зверя — большого серого волка, — у него уходило меньше сорока секунд. Вторым по ловкости был Никита; ему на это требовалось немногим более сорока пяти секунд. У Алекши был самый красивый мех, а у Франко — самый громкий голос. Павла была самой застенчивой, зато Ренату можно было назвать самой жалостливой из всей стаи. Иногда она давала уйти от себя какой-нибудь маленькой беззащитной зверушке, даже если на погоню были потрачены все ее силы и она валилась с ног от усталости. Виктор бранил ее за эту блажь, а Франко просто угрюмо молчал и недовольно хмурился, но она все равно всякий раз поступала по-своему.

После разорения Сада негодующий Виктор вместе с Никитой и Франко отправились на поиски логова волка-берсеркера, которые, увы, и на этот раз ни к чему не привели. За прошедшие с того дня три года берсеркер еще не раз объявлялся в тех местах, и однажды ночью стая даже услышала его: это был низкий, хриплый вой, и по тому, как вдруг он доносился то с одной, то с другой стороны, можно было судить, как быстро берсеркер переходит с места на место. Это был вызов на бой, который Виктор решительно отклонил: он был уверен, что это еще одна хитроумная ловушка, подстроенная берсеркером. Павла уверяла, что однажды она видела берсеркера, и будто бы это произошло в одну из снежных ночей начала ноября, когда они с Никитой гнали оленя. Она рассказывала, что из-за стены снегопада огромный рыжий волчище вышел прямо на нее, и она явно ощутила, что его захлестывает волна неукротимого бешенства, а в глазах у него разгорается пламя ненависти. По словам Павлы, чужак широко разинул пасть и собирался вцепиться ей в горло, но тут из темноты появился Никита, берсеркер бесшумно метнулся в заросли и исчез в ночи. Павла клялась и божилась, что это было с ней на самом деле, но все знали, что она зачастую путала с реальностью ночные кошмары, тем более что сам Никита так и не смог припомнить, видел ли он тогда что-нибудь, кроме валивших с неба снежных хлопьев.

Однажды ночью в середине июля, когда в воздухе кружились не холодные снежинки, а стайки золотистых светлячков, Михаил и Никита молча бежали по ночному лесу. Из-за стоявшей в то лето сильной засухи зверья в лесу порядком поубавилось, стада поредели, и в последнее время охота не ладилась. Виктор приказал им отправиться на ночной промысел, принести хоть что-нибудь из еды, и Михаил изо всех сил старался не отстать от Никиты, прокладывающего путь через чащу и бегущего метрах в шести впереди. Некоторое время спустя Никита сбавил шаг.

— А куда мы идем? — шепотом спросил у него Михаил, оглядываясь по сторонам, стараясь высмотреть в сумраке ночи хоть какого-нибудь зверька. Но все было напрасно, даже белки попрятались, да так, что нельзя было заметить и блеска их черных глаз-бусинок.

— На чугунку, — ответил Никита. — Пойдем посмотрим, может быть, удастся упростить себе жизнь на сегодня. Раньше мы частенько находили там, если повезет, сбитого поездом оленя или какую зверушку поменьше. Паровоз проходит через наш лес дважды в день: днем — на восток, а ночью — на запад; и так каждый день с мая по август.

В том месте, где южный склон скал делался более пологим, а в лесу то здесь, то там появлялись завалы из огромных валунов, была проложена железнодорожная колея. Рельсы выходили из туннеля в скале, тянулись по дну оврага, к которому вплотную подступал лес, а затем уходили в темноту западного туннеля. Михаил последовал за Никитой вниз по каменистому склону, а затем они зашагали вдоль полотна, в поисках добычи вглядываясь в темноту впереди себя, напряженно принюхиваясь, не принесет ли дуновение ночного ветерка запаха свежей крови. Этой ночью им не повезло. Они шли в сторону восточного туннеля, и вдруг Никита внезапно замер на месте и сказал:

— Слушай…

Михаил прислушался: это было похоже на далекие раскаты грома, но в ясном ночном небе мерцали звезды. Приближался поезд.

Никита нагнулся и дотронулся ладонью до рельса. Железо гудело у него под рукой: в этом месте колея шла под уклон, и поезд, видимо, набирал скорость, приближаясь к долгому спуску. Всего через несколько мгновений паровоз вырвется из туннеля в нескольких шагах от них.

— Давай лучше уйдем отсюда, — с опаской оглядываясь, предложил Миша.

Никита стоял, не отнимая руки с рельса. Он тоже оглянулся и посмотрел на темневший у него за спиной провал туннеля. Михаил видел, как он перевёл взгляд на въезд в западный туннель.

— Раньше я часто приходил сюда один. Мне нравилось смотреть, как поезд грохочет мимо. Это было давно, еще до берсеркера. Чтоб ему пусто было! Я видел много раз, как поезд проносится мимо оврага. Наверное, он идет в Минск, по крайней мере мне так кажется. Паровоз выходит из туннеля, — Никита кивнул в ту сторону, — и потом въезжает вон туда. Бывают вечера, когда машинист спешит, наверное, торопится поскорее добраться домой. Поезд доезжает до того туннеля за тридцать секунд. Если же он выпимши, то начинает тормозить, и тогда до дальнего туннеля он доезжает за тридцать пять секунд. Я знаю, я все давно рассчитал.

— А зачем это тебе? — удивился Михаил. Стук колес поезда, этот блуждающий гром становился все ближе и ближе.

— А затем! Когда-нибудь я все равно обставлю его! — Никита выпрямился, убирая руку с гудящего чугунного рельса. — Знаешь, чего мне хочется больше всего на свете? — Его миндалевидные азиатские глаза в упор глядели из темноты на Михаила. В ответ тот лишь молча замотал головой. — Быть быстрее всех, — взволнованно сказал Никита. — Быть самым быстрым во всей стае. Самым быстрым и не знающим себе равных. Чтобы за то время, когда поезд выходит из одного туннеля и въезжает в другой, успеть превратиться в волка. Теперь понял?

Михаил замотал головой.

— Ну тогда смотри, — объявил Никита.

Где-то в глубине западного туннеля показался далекий свет, рельсы задрожали, загудели под колесами приближающегося паровоза. Никита сбросил с себя одежду и остался неподвижно стоять, чего-то терпеливо дожидаясь. И вот внезапно из темного узкого туннеля вынырнул паровоз, черная громадина, похожая на вырвавшееся на свободу чудовище, во лбу которого ярко горел желтый глаз. Клубы его жаркого дыхания с ног до головы окутали Михаила, и тот поспешно отшатнулся назад. Никита же, стоя на краю насыпи, почти у самых рельсов, не повел и бровью. Мимо громыхали товарные вагоны, из-под колес во все стороны разлетались искры. Михаил видел, как Никита напрягся всем телом, начиная обрастать черной шерстью, потом он, вдруг сорвавшись с места, бросился бежать вдоль путей, а кожи на спине и ногах уже не было видно под темной волчьей шкурой. Он во весь опор мчался в сторону восточного туннеля. Позвоночник его вдруг выгнулся, кости ног укорачивались на глазах. Михаил видел, как полоса черной шерсти спустилась ниже пояса, и у самого основания позвоночника показалось и начало быстро расти что-то темное, всего за несколько мгновений ставшее мохнатым волчьим хвостом. Спина Никиты уже изогнулась дугой, и он бежал, низко пригнувшись к земле; руки, покрытые жесткой шерстью, все обрастали крепкими мускулами, а человеческие ладони превращались в волчьи лапы с острыми когтями. Он поравнялся с паровозом и теперь мчался вдоль рельсов, вместе с ним направляясь ко въезду в восточный туннель. Машинист никуда не спешил и притормозил перед началом пологого спуска, но из трубы паровоза по-прежнему вылетали яркие искры. Скрежещущие тяжелые колеса гремели всего в полуметре от ног Никиты. Он бежал что было сил. На бегу ноги у него внезапно свело судорогой, он чуть было не потерял равновесие, и это мимолетное замешательство решило исход необычного поединка. Паровоз вырвался вперед, оставив после себя клубы дыма и снопы кружащихся в воздухе искр. В этом черном вихре Михаил потерял Никиту из виду.

Поезд с ревом ушел в восточный туннель, направляясь домой, в город Минск. На площадке последнего вагона раскачивался из стороны в сторону красный фонарь. У быстро рассеивающегося дыма был горький запах сырых дров. Михаил зашагал вдоль рельсов, все еще чувствуя висевший в воздухе раскаленный жар. Искры быстро гасли, и зола, кружась, оседала на землю. Близился рассвет.

— Никита! — позвал он. — Где…

Кто-то большой и черный, выскочив из темноты, тут же набросился на него. Огромный черный волчище, со всего размаху поставив лапы Михаилу на плечи, повалил его на землю, наступая передними лапами ему на грудь, пристально глядя в лицо раскосыми карими глазами и скаля острые белые клыки.

— Прекрати, — недовольно сказал Михаил, отталкивая от себя волчью голову. Волк; зарычал, щелкая зубами у самого его носа. — Перестань, слышишь? — снова приказал Михаил. — Мне же больно. Ты меня раздавишь!

Волк оскалился, обнажая крепкие клыки, и вдруг принялся радостно лизать ему лицо розовым шершавым языком. Миша взвизгнул и попытался отпихнуть волка, но и на этот раз у него ничего не вышло: Никита оказался слишком тяжелым. Наконец Никита убрал лапы с его груди, и мальчик тут же сел на земле, подумав о том, что к утру в том месте, где Никита упирался своими лапами, наверняка появятся синяки. Никита принялся кружиться на месте, пытаясь поймать зубами собственный хвост, а затем бросился в густую высокую траву на склоне оврага и стал валяться в ней.

— Вот ведь сумасшедший, — пробормотал Михаил, поднимаясь с земли.

В то время как Никита нежился в траве, тело его вновь начало принимать человеческий облик. Трещали сухожилия, кости занимали привычное положение. Никита тихонько вскрикнул от боли, и Михаил поспешил пройти вперед на несколько шагов, давая ему возможность остаться в эти минуты наедине с самим собой. Примерно секунд через тридцать Михаил услышал у себя за спиной негромкое:

— Фу ты черт!

По пути Никита обогнал его, направляясь к брошенной на земле одежде.

— Запутался в собственных ногах, — бормотал он. — Все из-за них, вечно они мешаются…

Михаил зашагал рядом; черный дым постепенно улетучивался из оврага, и вместе с ним рассеивался принесший с собой запах раскаленного железа дух цивилизации.

— Все равно непонятно, — робко проговорил Миша наконец. — А что ты там пытался сделать?

— Я уже говорил: мне нужно стать быстрым. — С этими словами Никита оглянулся назад, с сожалением глядя на туннель, в котором скрылся поезд. — Завтра ночью он снова пройдет здесь. И послезавтра тоже. И тогда можно будет опять попробовать. — Оказавшись на месте, он поднял одежду с земли и небрежно набросил накидку на плечи. Все это время Михаил недоуменно смотрел на него, не понимая, к чему все это. — Если ты спросишь у Виктора, то он наверняка расскажет тебе одну историю, — продолжал Никита. — Виктор говорит, что старик, который был тут вожаком, когда он сам только-только пришел в стаю, знавал одного человека, когда-то жившего в нашей стае, который мог пройти превращение всего за двадцать четыре секунды. Можешь себе представить? Полностью превратиться из человека в волка за двадцать четыре секунды! Даже у самого Виктора уходит больше чем полминуты. А уж я… Да куда мне! Я так себе…

— Нет, ты не так себе! Ты быстрый.

— Недостаточно быстрый, — с горечью поправил его Никита. — Я не самый ловкий, не самый сильный, не самый находчивый. Но всю жизнь, даже мальчишкой, даже тогда, когда мне было не больше лет, чем тебе сейчас, — а я тогда надрывался в угольной шахте, — уже тогда мне хотелось совершить что-нибудь такое… особенное, понимаешь? Если долго работать на самом дне шахты, глубоко под землей, тобой в конце концов начинает овладевать какое-то навязчивое желание, начинаешь мечтать стать птицей. Возможно, эта мечта меня все еще преследует, и теперь я хочу, чтобы мои ноги стали крыльями.

— Ну а что из того, самый ты ловкий или…

— Для меня это важно, — перебил Мишу Никита. — Цель у меня такая есть, понимаешь? — И он тут же продолжил, не дожидаясь ответа: — Я прихожу сюда каждый день летом, из года в год, но только ночью. Я не хочу, чтобы машинист меня увидел. И в самом деле становлюсь быстрее. Вот только ноги меня подводят. — Он махнул рукой в сторону дальнего, восточного туннеля. — Но все же когда-нибудь я сумею обставить поезд. Я начну вот отсюда, еще человеком, и, до того как поезд войдет в тот туннель, волком перепрыгну через рельсы перед самым носом у паровоза.

— Прыгнешь через рельсы?

— Да. Волком, — ответил Никита. — А теперь будет лучше, если мы с тобой найдем чего-нибудь пожрать, а не то придется всю ночь блуждать по лесу.

Сказав это, Никита зашагал на восток, вдоль полотна, и Михаил последовал за ним. Примерно в полумиле от того места, где Никита бегал наперегонки с поездом, им удалось отыскать валявшегося на рельсах истекающего кровью кролика. Паровоз сбил его только что. Мертвые глаза зверька были широко распахнуты, как будто он был зачарован ослепительным желтым взглядом налетевшего на него монстра. Одного кролика никак нельзя было назвать добычей, но, в конце концов, это было только начало. Никита поднял его за уши с земли и отправился дальше, неся свою находку в опущенной руке, размахивая ею на ходу, словно сломанной игрушкой.

От одного только запаха свежей кроличьей крови у Миши потекли слюнки. Ему даже показалось, что у него из горла вот-вот вырвется дикий звериный рык. С каждым днем он начинал все больше и больше походить на остальных из их стаи. Впереди же его ждало неизведанное пока превращение. Ему самому нужно было сделать лишь один-единственный шаг навстречу, превращение казалось близким и далеким одновременно, манило его к себе и в то же время пугало. Михаил не знал, как управлять им, и даже не имел представления о том, как нужно пожелать превращения, чтобы оно произошло с такой же легкостью, как это получалось у остальных. На что это было похоже? На внутренний приказ или же нужно было представить себе что-то? Мише было страшно расставаться с тем, что делало его похожим на человека, ведь полное превращение неизбежно перенесет его в совершенно другой мир, войти в который он никак не решался.

А сейчас он шел рядом с Никитой, исходя слюной. Он слышал урчание, но на зверя это было вовсе не похоже: просто в животе у него урчало от голода. В конце концов, в нем до сих пор сохранялись повадки, присущие обыкновенному мальчику, а не волку.

И еще много ночей в продолжение длинного, испепеленного горячим дыханием засухи лета Михаил вместе с Никитой охотились у железной дороги. Однажды, это было в самом начале августа, они нашли на путях попавшего под поезд олененка, которому поездом переехало ноги. Михаил видел, как Никита наклонился к нему, глядя во влажные глаза обезумевшего от боли животного, а потом стал поглаживать бока. Никита тихо разговаривал с олененком, пытаясь успокоить его, а затем, проведя еще несколько раз руками по гладкой шерсти, он взял голову оленя в свои ладони и вдруг одним резким, сильным движением свернул ему шею, разом положив конец его страданиям. Никита тогда еще сказал Михаилу, что в этом и есть подлинное милосердие.

Поезд ходил строго по расписанию. Иногда он громыхал по рельсам стремительно, без задержки проносясь от одного туннеля до другого; но бывали и такие ночи, когда скрежетали тормоза и из-под колес летели искры. Михаил обычно сидел на поросшем соснами склоне, глядя, как Никита во весь дух бежит вдоль колеи, принимая на бегу обличье зверя, изо всех сил стараясь при этом удержаться на ногах. Казалось, что еще совсем немного, и он оторвется от земли и поднимется в воздух, но помехой всему по-прежнему оставались ноги, которые не пускали его, они словно приросли к земле. Никита научился бегать еще быстрее, но, видимо, и этого было мало; поезд неизменно обгонял его, оставляя позади в клубах темного дыма, и на полном ходу влетал в восточный туннель.

Наступил конец августа, вот уже последний поезд на Минск прогрохотал по чугунным рельсам, и красный фонарь на площадке удаляющегося последнего вагона, словно дрязнясь, издевательски раскачивался из стороны в сторону. Никита понуро брел обратно, к тому месту, где лежала его одежда. Михаил разглядывал его тело, покрытое лоснящейся черной шерстью. Переждав превращение, Никита оделся и полной грудью вдохнул терпкий воздух со все еще витавшим в нем горьковатым запахом паровозного дыма, словно это был и не дым вовсе, а запах пота отчаянного и уважаемого соперника.

— Ну ничего, — заговорил наконец Никита. — Если не этим летом, то тогда на будущий год.

А потом они пошли домой, навстречу осени.

Глава 31

Зима, суровая дама в белом, стала полновластной хозяйкой в лесу, заковав его в ледяные оковы. Деревья трещали от мороза, пруды и небольшие озера промерзли до дна, а небо затянула пелена низких облаков и тумана. Вот уже много дней подряд солнце не появлялось в небе, и весь мир превратился в безбрежное море белого снега и черных, безжизненных деревьев. Даже вороны и те замерзали, рассевшись по веткам деревьев, или же изо всех сил пытались долететь до солнца, поднимаясь высоко в небо на отмороженных крыльях. В мертвой тишине зимнего леса вольготно жилось лишь зайцам-белякам, но задувавший холодный, словно долетавший сюда из просторов Сибири, ветер не давал покоя и им, зайцы, дрожа от холода, забивались глубоко в норы.

Продрогшая стая схоронилась в глубине белокаменного дворца. Они сидели, сбившись в кучку вокруг костерка, потрескивавшего сухими сосновыми ветками. Но учение Михаила продолжалось, несмотря ни на что: Виктор оказался строгим учителем и мог часами заниматься со своим единственным учеником, пока тот читал вслух что-нибудь из Шекспира или Данте, решал задачи по математике или изучал европейскую историю.

Как-то раз, это было в январе, Павла и Никита отправились в лес за сушняком для костра. Виктор строго-настрого наказал им не уходить далеко и ни в коем случае не упускать друг друга из виду. На землю лег туман, в котором было трудно что-нибудь разглядеть, но делать было нечего: для костра нужны дрова. Не прошло и получаса, как Никита возвратился в логово стаи, бессознательно, словно во сне, переставляя негнущиеся ноги; его брови и волосы были посеребрены инеем. В руках он нес целую охапку дров, которые падали ему под ноги, пока он шел к огню, глядя перед собой безумными, словно ничего не видящими глазами. Виктор поспешно встал и спросил:

— А Павла где?

Она все время находилась не больше чем в двадцати шагах от него, рассказал Никита. Всего в двадцати шагах. Время от времени они переговаривались между собой в надежде, что, разговаривая, им удастся забыть о холоде. И вдруг Павла просто замолчала. Не было слышно ни крика о помощи, ни звуков борьбы.

Никита повел за собой Виктора и Франко, чтобы на месте показать им, как было дело. На снегу, меньше чем в сорока шагах от оледеневшего дворца, виднелись следы крови. Тут же, на снегу, валялась окровавленная накидка Павлы и несколько оброненных сухих веток, которые, словно старые обглоданные кости, сиротливо торчали из сугроба. Следы Павлы заканчивались у густых зарослей колючего кустарника, где были видны следы берсеркера. По примятому снегу и оставленным следам было видно, что тело утащили волоком через сугробы на вершину холма и дальше — в глубь лесной чащобы. Следы волка-берсеркера и кровавая полоса, тянувшаяся за телом Павлы, уводили еще дальше в лес. Виктор, Франко и Никита сбросили одежду и, дрожа от холода, быстро перешли к превращению. Три волка — серый, светло-коричневый и черный — стремительно бросились через высокие сугробы в погоню за своим заклятым врагом. Путь их лежал на восток, и через милю они наткнулись на руку Павлы, застрявшую между двумя большими валунами, торчавшими из-под снега. Затем они оказались между скалами, со всех сторон продуваемыми ветром; снег на них не держался, и здесь кончались следы берсеркера, тащившего в зубах растерзанное тело Павлы.

Волки несколько часов не прекращали поиски, прочесывая округу, уходили все дальше и дальше от дворца. В какой-то момент Франко почудился неясный рыжий силуэт на скальном выступе высоко над ними, но снег валил не переставая, он забивал глаза, и, когда Франко пригляделся, на склоне никого не было. Никита учуял запах Павлы — настоянный на ароматах трав терпкий запах лета. Они прошли еще полмили на север и на дне одного оврага обнаружили ее голову с раскроенным черепом и выеденным мозгом.

Следы берсеркера привели преследователей к краю пропасти и исчезли среди острых камней. На склонах обрыва виднелись пещеры; сползать вниз было опасно, но это не остановило бы их. Любой из ходов мог оказаться лазом в логово берсеркера. А если нет? Тогда всем троим придется рисковать жизнью впустую. К тому же валил снег, мела метель — на лес надвигалась снежная буря. Виктор подал остальным знак, зафыркав и мотнув головой, и все трое повернули к дому.

Обо всем этом Виктор рассказал, когда стая снова собралась вокруг костра. Умолкнув, он отодвинулся ото всех и остался в гордом одиночестве. Привалившись спиной к стене, он рассеянно грыз кость убитого кабана, не сводя глаз с брошенной на пол охапки соломы, на которой обычно спала Павла, и глаза его жутко светились в холодной темноте.

— Да мы прямо сейчас пойдем и изловим этого гада! — выкрикнул Франко, не обращая внимания на вой пурги за окном. — Не можем же мы просто сидеть здесь, как… как будто мы…

— Как будто мы люди какие-то? — тихо спросил Виктор. Он вытащил из огня горящую ветку и сидел, держа ее перед собой и пристально глядя на огонь.

— Как трусы! — сказал Франко. — Сначала Рыжий, потом от Сада камня на камне не осталось, и вот теперь Павла!.. Он не угомонится, пока не прикончит всех нас!

— В такую бурю мы все равно далеко не уйдем, — рассудительно сказал Никита, сидевший тут же на корточках. — И берсеркер в такую погоду носа из норы не высунет.

— Тем более. Все говорит за то, что мы должны поскорее разыскать эту нору и прикончить его. — Франко нервно прохаживался перед костром, едва не наступая Михаилу на ноги. — Если б я только смог добраться своими когтями до его чертовой глотки, то я бы уж тогда…

— Тогда бы ты попал к нему на завтрак, — насмешливо фыркнула Рената.

— А ты заткнись, старая карга! Тебя никто не спрашивает.

Рената вскочила с пола. Она решительно шагнула к Франко, и он тоже повернулся к ней. На руках у нее показалась рыжеватая шерсть, пальцы начали превращаться в когти.

— Перестаньте! — приказал им Виктор. Рената бросила в его сторону беглый взгляд. Лицо ее уже начало преображаться, превращаясь в волчью морду. — Рената, пожалуйста, перестань, — повторил он.

— Не мешай, пусть она убьет его, — сказала вслух Алекша. Ее голубые, похожие на прозрачные льдинки глаза смотрели с холодным безразличием. — Так ему и надо.

— Рената… — Виктор поднялся с пола.

У Ренаты тем временем уже начинала изгибаться спина.

— Ну давай, давай, — снисходительно посмеивался Франко. Он выставил вперед правую руку с острыми когтями, покрывшуюся светло-коричневой шерстью. — Я уже во всеоружии!

— Прекратите немедленно! — вскричал Виктор так громко, что Миша даже подпрыгнул от неожиданности; это уже был ставший таким привычным громоподобный окрик его наставника. Испуганное эхо заметалось между каменными стенами. — Если мы с вами начнем убивать друг друга, стае конец. Берсеркер сможет без опаски прийти прямо сюда и занять наше логово. Ему уже никто не сможет помешать, ведь в живых не останется никого. Так что перестаньте, угомонитесь оба. Ведь мы все-таки должны мыслить как люди и не уподобляться в этом зверям.

Рената зажмурилась; челюсти ее еще не успели окончательно превратиться в волчью пасть, и из полуоткрытого рта показалась тонкая нитка слюны, которая стекла по нижней губе и поползла по заросшему рыжеватой шерстью подбородку. Но вот лицо ее мало-помалу начало принимать привычные черты, мускулы сокращались, а волчьи клыки с тихим хрустом уходили обратно в десны. Рената нервно почесывала тыльные стороны ладоней, где исчезали последние волоски.

— Сопляк! — обиженно бросила она, в упор глядя на Франко. — Только попробуй мне еще нахамить.

Франко фыркнул и усмехнулся. Презрительно махнув ставшей вновь человеческой рукой, он отошел от костра.

Виктор стоял между Ренатой и Франко. Он дождался, пока они оба немного успокоились, и сказал:

— Мы с вами одна семья, а не враги. Берсеркеру, наверное, очень хотелось бы стравить нас друг с другом; это весьма упростило бы его задачу. — Он бросил тлеющую ветку обратно в огонь. — Но Франко прав. Мы должны разыскать берсеркера и убить его. В противном случае он убьет нас, просто переловит одного за другим.

— Ну что, видела? — победоносно обернулся Франко к Ренате. — Он согласен со мной!

— Я согласен с законами логики, — поправил его Виктор, — которым ты сам, к моему великому сожалению, следуешь далеко не всегда. — Здесь он на мгновение замолчал, прислушиваясь, как заунывно воет ветер, залетая внутрь сквозь разбитые окна верхнего этажа. — Я думаю, что берсеркер обитает в одной из тех пещер, — продолжал он. — Никита прав: он не станет выползать из своей норы в такую бурю. А вот мы могли бы.

— Да ты что, на улице не видно ни зги! — воскликнула Рената. — Ты только послушай, как воет ветер.

— Я слышу. — Виктор обошел вокруг костра, потирая ладони. — Когда метель утихнет, берсеркер вылезет из норы и снова отправится на охоту. Мы не знаем его повадок, но если он учует, что мы приходили к его пещере, он наверняка никогда уже не вернется туда и устроит себе логово в другом месте… А что, если мы все-таки разыщем его нору и застанем его дома в самый разгар непогоды, пока бушует пурга?

— Это невозможно, — покачал головой Никита. — Ты же сам видел, какая там пропасть. Так недолго и шею свернуть.

— Берсеркер спускается по скале, а значит, и мы должны суметь это сделать. — Виктор многозначительно помолчал. — Вся сложность в том, чтобы разыскать нору. Я бы на его месте отметил каждую из них, но, может, он до этого не додумался, и тогда, спустившись на дно обрыва, мы по запаху дойдем до самого его логова. Может быть, он спит; если бы я, к примеру, до отказа набил себе брюхо и был уверен, что мне ничто не угрожает, то на его месте поступил именно так.

— Ты прав! — взволнованно подхватил Франко. — Убить гада, пока он дрыхнет!

— Нет. Берсеркер — зверь большой и очень сильный, и никто из нас не сможет с ним тягаться. Для начала мы разыщем его нору, а потом вход в нее завалим валунами. Будем работать на совесть, быстро и тихо, и замуруем его так, чтобы он не смог вырваться наружу.

— Это в том случае, если у него только один вход, — заметила Рената.

— А я и не настаиваю на том, что это идеальный план. Идеальных планов не бывает. Но берсеркер не такой, как все остальные волки. Он бешеный и рассуждает не так, как обычный волк. Для чего, скажи на милость, ему понадобилось бы готовить себе путь к отступлению, если он считает себя лучше всех и уверен, что запросто расправится с любым, будь то зверь или человек? Я бы предположил, что он выбрал себе замечательную теплую пещеру без черного хода и сквозняков, такое уютненькое местечко, где можно свернуться в клубок на полу и спокойно грызть кости, обдумывая, как бы разделаться с очередной жертвой. Я уверен, что рискнуть стоит в любом случае.

— А я так не считаю, — объявила Рената, хмуря брови. — Слишком уж метет. И потом, сначала надо добраться до обрыва, а там еще по такой погоде отыскать нужную пещеру. Нет, риск слишком велик.

— А сама-то ты что предлагаешь? — спросил Виктор. — Сидеть и дожидаться, пока утихнет буря и берсеркер вновь начнет охоту на нас? Сейчас у нас еще есть некоторое преимущество, им нужно воспользоваться, и не забывай, что он совсем недавно набил брюхо и отяжелел. Я настаиваю: идти надо прямо сейчас.

— Да! — согласился Франко. — Изловить гада, когда он этого не ждет.

— Тогда решено. Я иду. — Виктор оглядел притихшую стаю, и взгляд его лишь на мгновение задержался на лице Михаила. — Франко, ну как, ты идешь со мной?

— Я? — переспросил Франко. — Да-да, конечно. — Голос его казался неуверенным. — Я… я надеюсь, что не задержу тебя в дороге.

— Задержишь меня?

— Ну… я раньше об этом не говорил… Ерунда, в общем-то… Я тут ударился о камень и ссадил себе ногу. Вот, видишь? — С этими словами он сбросил с ноги сандалию: и в самом деле, на ноге был лиловый синяк. — Вот и щиколотка как будто опухла… Даже не знаю, где это меня угораздило. — Он дотронулся до синяка и страдальчески поморщился. — Но я все равно пойду. Конечно, не так быстро, но можешь быть уверен, что я…

— …законченный придурок, — докончила за него Рената. — Да плюнь ты на этого Франко с его бедной больной ножкой. Я пойду вместе с тобой.

— Мне нужно, чтобы ты осталась здесь, присмотреть за Михаилом и Алекшей.

— Они сами могут о себе позаботиться.

Но Виктор уже отвернулся от нее. Он посмотрел на Никиту.

— А у тебя что, тоже синяки на ногах?

— Несколько дюжин, и не только на ногах, — ответил Никита, поднимаясь с пола. — Когда выходим?

— У меня вправду болит нога — возмутился Франко. — Видите, как опухла?! Я оступился, наверное, когда…

— Я уже все понял, — спокойно ответил Виктор, и Франко замолчал. — Мы пойдем вдвоем с Никитой. Ты, если хочешь, можешь остаться здесь.

Франко, видимо, хотел было что-то возразить, но передумал.

— Чем быстрее мы уйдем, тем скорее вернемся, — сказал Виктор, обращаясь к Никите. — Я готов.

Никита кивнул ему в ответ, и тогда Виктор обратился к Ренате:

— Если нам повезет и удастся разыскать пещеру с берсеркером и замуровать его, мы задержимся там на некоторое время, чтобы убедиться, что он не сможет выбраться. Но в любом случае мы постараемся вернуться не позднее чем через два дня. Если ветер и снег не утихнут и станет совсем невмоготу, мы поищем себе место для ночлега, А ты уж позаботься, чтобы здесь все было в порядке, ладно?

— Ладно, — мрачно ответила Рената.

— И не хватайте с Франко друг друга за глотку. Это приказ. — Виктор взглянул на Михаила. — Ведь ты не дашь им расправиться друг с другом?

— Да, господин, — ответил Михаил, хотя, честно говоря, он не представлял, что сможет сделать, если Рената и Франко снова затеют драку.

— Я хочу, чтобы к моему возвращению ты самостоятельно разобрал тот урок, что мы начали с тобой вчера. — Это была глава из учебника истории, посвященная падению Римской империи. — Уж ты постарайся. Я буду строго спрашивать.

Михаил кивнул. Виктор сбросил одежду и сандалии. Никита последовал его примеру. Двое обнаженных мужчин стояли рядом, и дыхание вырывалось у них из ноздрей маленькими облачками белого пара. Никита первым приступил к превращению, и его тело начало быстро обрастать черной шерстью. Виктор перевёл взгляд на Ренату, и было видно, как в полумраке зрачки его сверкнули зеленым светом.

— И еще, — заговорил он, — если вдруг случится так… если на четвертый день мы не вернемся, то вожаком стаи станешь ты.

— Баба?! — взвизгнул Франко. — Чтобы баба командовала мной?!

— Всей стаей, — повторил Виктор. Широкая полоса серой волчьей шерсти тем временем уже добралась до плечей и стала спускаться вниз по рукам. Кожа на вид казалась скользкой, на лбу выступил пот. Над его разгоряченным телом клубился пар. — А ты что, возражаешь? — Голос становился хриплым, человеческое лицо начинало преображаться в волчью морду, а изо рта показались острые клыки.

— Нет-нет, — быстро ответил Франко. — Нет, я не возражаю.

— Тогда пожелайте нам удачи. — Голос его превратился в низкий гортанный рык.

Дрожащее тело Виктора зарастало жесткой серой шерстью. Лицо и голова Никиты тоже почти полностью преобразились, и теперь из черного волчьего носа вырывался пар. Морда черного волка все еще вытягивалась, кости трещали, хрустели и удлинялись. Было время, когда все эти звуки не вызывали у Михаила ничего, кроме отвращения, теперь же он, затаив дыхание, внимал этой необычной и оттого казавшейся еще более прекрасной музыке перевоплощения. Тела изгибались и судорожно вздрагивали, волчья шкура отвоевывала все новые и новые участки у человеческой кожи, пальцы на руках и ногах становились когтями, на смену зубам приходили клыки, нос и челюсти вытягивались, превращаясь в волчью морду. Виктор зарычал и бросился к лестнице, ведущей наружу; Никита последовал за ним.

— У меня распухла щиколотка, — снова принялся доказывать Франко Ренате. — Видишь? Я все равно не смог бы уйти далеко, разве не так?

— Нам нужна вода. — Не обращая внимания на оправдания Франко, Рената взяла в руки старую глиняную чашу, доставшуюся от здешних монахов. Вода в ней уже успела подернуться грязным ледком, но и ее оставалось очень мало. — Михаил, может, вы сходите вместе с Алекшей наверх, принесете снегу?

Михаил взял у нее посудину. Теперь оставалось только подняться по лестнице и зачерпнуть снегу, который вьюга нанесла во дворец сквозь разбитые окна.

— Франко, теперь решим, кому первому сторожить.

— Ты тут за главного, — ответил он. — Как скажешь, так и будет.

— Ну ладно, тогда первым будешь ты. А потом я тебя сменю, — распорядилась Рената, поудобнее устраиваясь у костра.

Франко тихо выругался; не слишком-то приятно лезть на самый верх этой чертовой холодной башни и сидеть там перед разбитыми окнами, когда вокруг бушует метель. Франко поплелся наверх, Михаил и Алекша, взяв чашу, ушли за снегом. А Рената, оставшись одна, подперев рукой подбородок, сидела у костра, беспокоясь о любимом человеке и думая о чем-то своем.

Глава 32

Ночью буря утихла, оставив в лесу после себя глубокие сугробы и замерзшие деревья, ветви которых сгибались под тяжестью снега. Холод пробирал до костей. Утро нового дня опустилось на землю еще одним белым рассветом. Все небо над землей было затянуто низкими тучами, цвета намокшей ваты, наглухо скрывшими за собой солнце.

Близилось время завтрака.

— Ну и холодина! — поежился Франко, когда они вместе с Михаилом прокладывали себе путь через белую пустыню, раскинувшуюся на месте зеленевших летом зарослей.

Михаил ничего не ответил; разговоры отнимали слишком много сил, да и сам он так продрог, что, казалось, челюсти смерзлись. Оглянувшись, он через плечо посмотрел на белый дворец, до которого было ярдов пятьдесят, не больше. Каменные стены дворца исчезали, растворяясь в подступившей к ним белесой пустоте.

— Будь проклято это чертою место! — продолжал Франко. — К черту эту страну, к черту Виктора, к черту Алекшу, чтоб ей пусто было, и пропади пропадом эта скотина Рената! Что она там о себе возомнила?! Ишь ты, раскомандовалась! Я ей что, мальчик на побегушках?

— Если ты будешь орать на весь лес, мы останемся без добычи.

— Так ведь в этом лесу уже давно не осталось ничего живого. Откуда я им здесь возьму жратву? Сотворю из ничего?! Но я не волшебник и не Господь Бог! — Франко остановился и напряженно принюхался. Морозный воздух обжигал нос, и это притупляло нюх. — Если Рената отвечает за все, почему тогда она сама не желает отправляться на поиски жратвы? Нет, ты мне ответь, почему это так?!

Ответ на этот вопрос был очевиден. Они тянули жребий — самую короткую палочку из костра, — кому выходить на охоту. Вообще-то самая короткая палочка оказалась у Михаила, а палочка, доставшаяся Франко, была чуть-чуть длиннее, но зато короче, чем у остальных.

— Если здесь где-нибудь поблизости еще уцелела какая-нибудь зверушка, — продолжал Франко, — она наверняка заползла поглубже в свою теплую нору и лежит греется там. Неплохо было бы и нам последовать ее примеру. Принюхайся. Чуешь? Совсем ничего.

И тут, словно ради того, чтобы лишний раз доказать неправоту Франко, на снег перед ними внезапно выскочил и стремительно пронесся по сугробам жирный заяц-русак, огромными скачками направлявшийся к рощице стоявших по колено в снегу деревьев.

— Вон он! — воскликнул Михаил. — Гляди!

— У меня глаза замерзли.

Михаил снова обернулся к Франко.

— А ты что, разве не собираешься превращаться? Ведь его еще можно поймать.

— Черта с два! — На щеках Франко алел густой румянец. — Никаких превращений. Это на таком-то морозе?… Да так недолго и яйца отморозить, если это уже не случилось.

С этими словами он запустил руку под полу и пошарил там, видимо желая удостовериться, что его опасения лишены оснований.

— Но тогда мы вообще ничего не поймаем, — напомнил ему Михаил. — Неужели так трудно…

— Ах так! И ты тоже заделался командиром?! — угрожающе зарычал на него Франко. — Ну а теперь послушай меня, ты, маленький говнюк! Это ты вытянул самую короткую палку, так вот теперь и превращайся сам, сколько тебе влезет. Хватит бездельничать.

Это обвинение Франко больно ударило по самолюбию. Михаил понимал, что Франко отчасти прав. Ни слова не говоря, он зашагал дальше, и в наступившей тишине было слышно, как хрустит, ломаясь под ногами, намерзшая на сугробах за ночь корка колючего наста.

— Сам-то ты чего не хочешь превратиться? — подначивал его Франко. Он плелся позади. — А зря. Бегал бы сейчас себе, гонял по лесу зайцев и выл бы по ночам на эту чертову луну.

Михаил не ответил; он не знал, что сказать. Он все еще высматривал зайца, но тот словно сквозь землю провалился, исчез среди этой безбрежной, ослепительной белизны. Обернувшись, он снова бросил взгляд в сторону белокаменного дворца, который теперь наподобие далекого миража, казалось, парил между небом и землей. В воздухе вновь закружились снежные хлопья, и, если бы Михаилу не было так холодно и он не чувствовал бы себя глубоко несчастным, никому не нужным и беспомощным, ему, наверное, пришла бы в голову мысль, что зимний лес прекрасен.

Франко остановился в нескольких шагах от него и принялся дышать на сложенные ковшиком руки. Снежинки запутывались у него в волосах и оседали на ресницах.

— Может быть, Виктору такая жизнь и по душе, — угрюмо сказал он. — И Никите тоже. Но кто они такие, кем они были прежде? Мой отец был человеком состоятельным, я сын богача. — Он тряхнул головой. — В тот день мы всей семьей уселись в бричку и отправились в гости к бабушке с дедушкой. В пути мы попали в пургу. Мама не вынесла холода и умерла, но отец, мой младший брат и я разыскали в лесу небольшую хижину — это совсем недалеко отсюда. Конечно, на том месте сейчас уже ничего нет, она давным-давно развалилась. — Задрав голову, Франко посмотрел на небо — между облаками по-прежнему не было просвета. — Потом умер братик, — продолжал он. — Перед смертью он даже не мог открыть глаза. Он плакал, и веки у него смерзлись. Отец знал, что оставаться там больше нельзя. Нужно было во что бы то ни стало выйти из леса и добраться до какой-нибудь деревни. И мы пошли. Я помню… у нас были подбитые мехом пальто и дорогие штиблеты. У меня на рубашке была вышита монограмма, а на отце был кашемировый шарф. Но это все не согревало, ветер валил с ног. Мы с отцом нашли ложбинку и попытались разжечь костер, но все ветки оледенели и не загорались. — Он снова перевёл взгляд на Михаила. — И знаешь, что мы сделали? Мы сожгли все деньги из отцовского портмоне. Они горели очень ярко, но тепла от них не было. Боже мой! Тогда мы, наверное, отдали бы целое состояние за три кусочка угля. Отец замерз в сугробе. И я в семнадцать лет остался сиротой. Я знал, что тоже погибну, если не найду приюта. Я встал и пошел, надев на себя два пальто. Тогда-то я и нарвался на волков. — Он снова подышал на руки и принялся растирать застывшие суставы. — Один из них укусил меня в руку. А я со всей силы двинул ему ногой прямо в морду, у него вылетело сразу три зуба. А тот подонок — Йозеф его звали — после этого как будто даже умом тронулся. Они растерзали моего отца; маму и братишку они, наверное, тоже сожрали. Я об этом никогда не спрашивал. — Франко стоял, задрав голову и глядя, как падает снег. — Они взяли меня в стаю как производителя. Тебя мы подобрали в лесу для того же.

— Как?… Производителем?

— Ну да, чтобы детей делать, — объяснил Франко. — Стае нужны детеныши, пополнение, иначе она вымрет. Но дети не выживают. — Он пожал плечами. — Ну да ладно, наверное, Бог знает, что делает, и, видно, в этом и есть промысел Божий. — Он оглянулся и посмотрел в сторону деревьев, за которыми скрылся заяц. — А ты и уши развесил. Ты побольше слушай Виктора. Он любит распинаться о том, как это здорово и благородно и что все мы должны гордиться, что именно нам было дано Богом стать теми, кем мы стали. Но я лично не вижу особого благородства в том, чтобы отращивать шерсть на заднице и грызть эти проклятые кости. Да пропади пропадом такая жизнь! — Он смачно сплюнул на снег. — Так что превращайся сам, — сказал он Михаилу. — Будешь бегать по лесу на четырех и ссать на деревья. Я же Божьей волею был рожден человеком и впредь им останусь, — сказал он и поплелся обратно в сторону белого дворца, до которого предстояло пройти метров двадцать.

— Подожди! — окликнул его Михаил. — Франко, куда же ты?!

Но Франко не желал ничего слушать. Он только раз оглянулся.

— Принеси нам большого и жирного зайца, — ядовито проговорил он. — Или, может быть, тебе повезет, и ты найдешь что-нибудь посущественнее. А я пока пойду домой и постараюсь со…

Договорить он не успел, потому что в следующее мгновение то, что казалось снежным бугорком всего в двух-трех метрах от него, вдруг зашевелилось, взрывая снег, из-под сугроба выскочил огромный рыжий волк и вонзил клыки в ногу Франко.

Берсеркер повалил Франко на снег, и было слышно, как с треском ломаются кости, а острые волчьи зубы раздирают мясо в кровавые клочья. Франко хотел было закричать, но словно онемел. Михаил в ужасе замер, мысли лихорадочно метались у него в голове. Одно из двух: или берсеркер лежал под снегом, принюхиваясь, дожидаясь их, или же он пробрался сюда под сугробами, чтобы наброситься на своих жертв, неожиданно выскочив из засады. Времени, чтобы размышлять над тем, что могло случиться с Виктором и Никитой, уже не оставалось, берсеркер у него на глазах набросился на Франко, и снег стал красным от крови.

Михаил начал было кричать, звать на помощь, но к тому времени, как Рената и Алекша доберутся сюда, если они вообще услышат его, сидя в подвале, Франко ничто не поможет. Берсеркер отпустил ногу Франко и тут же вцепился ему в плечо, а Франко изо всех сил пытался уберечь горло от острых клыков. Лицо его стало мертвенно-бледным.

Михаил взглянул вверх. Всего в каком-нибудь метре над его головой покачивалась заледенелая ветка. Изловчившись, он подпрыгнул и ухватился за нее. Ветка сухо хрустнула и осталась у него в руках. Берсеркер тем временем, не обращая на него никакого внимания, вонзил клыки в плечо Франко. И тут, увязая в снегу, Михаил бросился вперед и что было сил ткнул острым концом палки в глаз берсеркера.

Удар попал в цель, волк яростно взвыл от боли и разжал зубы. Франко, не теряя времени, попытался отползти в сторону. Он не успел проползти по снегу и двух метров, как силы покинули его и он потерял сознание. Берсеркер яростно щелкал зубами, и наконец его единственный глаз остановился на Мише Галатинове.

У Михаила появилось непонятное чувство, неведомое доселе, но теперь он ощущал его так же отчетливо, как биение собственного сердца. Возможно, это и был тот самый язык ненависти, начальное осознание неизбежного насилия. Когда берсеркер устремился к нему, перепрыгивая через сугробы, он еще крепче сжал в руках палку и, держа ее наперевес, словно копье, приготовился защищаться.

Огромный рыжий волк широко разинул пасть, готовясь к прыжку. Михаил стоял неподвижно; трусливый человеческий инстинкт самосохранения призывал его повернуться и убежать, но волчья натура с холодной расчетливостью заставляла не двигаться и ждать. Берсеркер метнулся влево — Михаил сразу же понял, что это лишь ложный маневр, — а затем рыжий волк, оттолкнувшись мощными задними лапами от земли, набросился на него.

Под тяжестью навалившегося зверя Михаил не сумел устоять на ногах, упал на колени и тут же вонзил острый конец палки в заросшее светлой шерстью брюхо чужака; палка с треском переломилась, и острие ее глубоко засело в животе у берсеркеpa. Волк взвился от боли, перебирая лапами в воздухе, задевая по пути и Михаила; два острых когтя вонзились в сшитую из оленьей шкуры накидку и без труда пропороли ее. Михаилу показалось, словно его огрели молотом; он упал, зарываясь в снег лицом, слыша, как берсеркер, захрипев, приземлился на брюхо всего в нескольких шагах от него. Судорожно вдыхая морозный воздух, Михаил успел развернуться и оказался как раз напротив берсеркера, прежде чем тот успел наброситься на него со спины. Одноглазый волк уже поднялся с земли, острый конец деревянного копья так глубоко вошел ему в живот, что конца обломка было почти не видно. Михаил поднялся на ноги, тяжело дыша, чувствуя, как по спине начинают струиться теплые ручейки липкой крови. Берсеркер отскочил вправо, оказываясь таким образом между Михаилом и белокаменным дворцом. Обломок палки, который Михаил все еще крепко сжимал в кулаке, был по длине не больше кухонного ножа, сантиметров пятнадцать, а может быть, и того меньше. Берсеркер шумно дышал, из его ноздрей вырывались облачка белого пара; он сделал еще один маневр, сначала было приблизившись к Михаилу и тут же снова отскочив назад. Все пути для отступления оказались отрезаны, бежать было больше некуда.

— Помогите! — закричал Михаил в сторону дворца, но голос его оказался приглушен кружившимися в воздухе пушистыми хлопьями белого снега. — Рената! На помощь!..

Тут зверь бросился вперед, и Михаил снова ткнул в него обломком палки, метясь в уцелевший глаз, но берсеркер, тормозя на бегу и взрывая лапами рыхлый снег, сумел уклониться от удара. Ловко изогнувшись, он зашел к Михаилу с другой стороны и набросился на него, прежде чем тот успел ударить во второй раз.

Берсеркер одним махом сбил его с ног, и Мише вдруг почему-то подумалось о наводящем ужас огромном паровозе, тащившем тяжелый грохочущий состав под уклон по чугунным рельсам. Волк швырнул его на землю, словно тряпичную куклу, и если бы он упал на голую землю, а не в мягкий сугроб, то у него все кости были бы переломаны. От неожиданного удара у Михаила перехватило дыхание, воздух с шумом вырвался из легких и в глазах потемнело. В лицо пахнуло кровью, смешанной со звериной слюной. Непомерная тяжесть обрушилась на плечо, намертво прижимая к земле руку, все еще сжимавшую обломок острого сука. Он зажмурился, а открыв глаза, увидел над собой разинутую пасть берсеркера, его огромные острые клыки, готовые вонзиться ему в лицо и содрать, словно тонкую папиросную бумагу, кожу с черепа вместе с мясом и скальпом. Рука болела, казалось, кости вот-вот выскочат из суставов. Берсеркер подался вперед, бока его вздымались, и хрипящее прерывистое дыхание доносило до него запах крови Франко. Волк широко разинул пасть, готовясь размозжить ему череп.

Но тут за морду берсеркера ухватились две человеческие руки. Франко сумел-таки подняться и всем телом навалился на рыжего зверя. Его заросшее жесткой щетиной лицо было искажено от боли.

— Беги! — судорожно выдохнул Франко, а сам он изо всех сил пытался свернуть берсеркеру шею.

Волк неистово бился под ним, но Франко крепко держал его. Пасть захлопнулась, зверь сомкнул челюсти, и острые зубы впились Франко в ладони. Высвободив руку, чувствуя в суставах резкую боль, Михаил из последних сил ткнул обломком ветки в горло берсеркеру. Вонзившись в косматую плоть, крепкий еще обломок сухого дерева погрузился в тело сантиметров на семь. Берсеркер выл и метался, из ноздрей у него потекла кровь, и Михаилу в конце концов удалось выбраться из-под волка, который, взбрыкивая, пятился назад, пытаясь сбросить с себя Франко.

— Беги! — кричал Франко и, срывая кровоточащие ногти, упорно цеплялся за волка.

Весь в снегу, Михаил поднялся на ноги и бросился бежать, отбросив жалкий деревянный обломок, который все еще был зажат у него в кулаке. Легкие снежинки, словно танцующие ангелы, кружились в студеном воздухе. Плечо нестерпимо болело, мышцы ныли, как после сильного ушиба. Оглянувшись, он увидел, как охваченный бешенством берсеркер, извиваясь, шарахался из стороны в сторону, и в конце концов ему все-таки удалось отделаться от Франко. Огромный волк изготовился к последнему прыжку, чтобы наброситься на зарвавшегося соперника и прикончить его, но тут его остановил пронзительный окрик Михаила.

— Эй! — что было мочи закричал он, и рыжая голова берсеркера мгновенно повернулась в его сторону, яростно сверкая своим единственным глазом.

Михаил вздрогнул, почувствовав, как в груди у него разгорается неведомый огонь; для того чтобы спасти Франко и уцелеть самому, ему надо было лишь протянуть руку и вынуть из ослепительного пламени то оружие, что уже давно было выковано и теперь дождалось своего часа.

«Я хочу этого», — подумал вдруг он и мысленно представил себе, как его белая ладонь начинает превращаться в волчью лапу, отчетливо видя, как это должно происходить. Ему показалось, что он слышит исходящий из глубины души звериный вой, похожий на пронзительное завывание диких вихрей, рвущихся на волю. Вместе с этим пришло и ощущение колющей боли, пробежавшей по позвоночнику. «Я сам этого хочу». От кожи повалил пар, и Михаил задрожал, словно в лихорадке, чувствуя, как все у него внутри начинает сжиматься. Бешено колотилось сердце. Мышцы на руках и ногах пронзила острая боль, и ему стало казаться, что вокруг головы стягивается тугое железное кольцо. Он тихо застонал и испугался собственного голоса, показавшегося ему чужим, доносившимся откуда-то со стороны.

Видимо, заинтересовавшись столь неожиданным зрелищем, берсеркер неотрывно глядел в его сторону, но пасть с острыми клыками все еще была широко разинута и зверь мог в любое мгновение вцепиться Франко в горло.

Михаил поднес к глазам правую руку, которая уже до запястья покрылась лоснящейся черной шерстью, а сами пальцы успели превратиться в белые когти молодого волка. «Я хочу, чтобы со мной это случилось». Черная шерсть продолжала расти, стремительно поднимаясь вверх по руке. Превращение перешло на левую руку. Боль в голове усилилась, как будто ее сжимали тисками, а нижняя челюсть, неожиданно хрустнув, стала вытягиваться. «Я хочу». Пути назад не было. Михаил поспешил сбросить с себя накидку, сшитую из шкур, и она, покорно соскользнув с плечей, легла на снег. Он принялся стаскивать сандалии, и едва успел избавиться от них, как внезапная судорога свела ему ноги. Потеряв равновесие, он со всего размаху сел в снег.

Потянув носом воздух, берсеркер недовольно фыркнул, но продолжал смотреть, как существо перед ним принимает новые очертания.

Грудь и плечи Михаила поросли черной шерстью, она быстро поднялась вверх по шее и начала покрывать лицо. Нос и подбородок вытягивались, превращаясь в волчью морду, неожиданно и стремительно появились клыки, слюна приобрела металлический привкус крови. Накатила новая волна боли, и позвоночник начал изгибаться. Руки и ноги, делаясь короче, на глазах обрастали крепкими мускулами, сухожилия трещали, мягкие хрящи лопались. Михаила бил озноб, тело его содрогалось, оно словно само торопилось избавиться поскорее от всего того, что еще делало его похожим на человека. Из основания позвоночника появился и начал расти лохматый волчий хвост; Михаил встал на четвереньки. Мускулы дрожали от напряжения, словно туго натянутые струны, внутри все пылало. Шерсть покрылась смазкой с терпким мускусным запахом. Правое ухо, зарастая шерстью, меняло очертания, становясь треугольным, но вот с левым ухом этого почему-то не произошло, и оно по-прежнему оставалось розовым ухом обыкновенного мальчика. Боль усилилась, но теперь она уже была не в тягость, это было совершенно новое, граничащее с блаженством чувство, которое быстро прошло. Не ощущая больше боли, Михаил хотел было крикнуть Франко, чтобы тот поскорее отползал, но стоило ему лишь открыть рот, как вместо человеческих слов из груди его вырвалось визгливое тявканье.

В душе он благодарил Бога, что в эти минуты ему не дано увидеть себя со стороны, красноречивого изумления, отразившегося в единственном глазу берсеркера, было вполне достаточно. Только что он сам возжелал превращения, и оно не заставило себя ждать.

Михаил окропил белый снег желтой струйкой метки. Он увидел, как берсеркер, потеряв к нему всякий интерес, начал вновь склоняться над Франко. Франко лежал без сознания и защитить себя не мог. Михаил бросился вперед, но тут же упал на живот, запутавшись в собственных лапах. Он поднялся и стоял, неуверенно покачиваясь на широко расставленных лапах, словно новорожденный волчонок. Он попробовал отогнать берсеркера криком, но вырвавшийся из груди срывающийся визг даже не привлек к себе внимания рыжего волка. Неуклюже перескочив через сугроб, Михаил снова запутался в лапах и упал, но теперь он оказался на расстоянии одного шага от противника, и то, что случилось дальше, произошло, казалось, само собой: разинув пасть, он вонзил клыки в ухо берсеркера. Зверь взвыл от неожиданности и боли, рванулся в сторону, и ухо его, вырванное с мясом из поросшей рыжей шерстью плоти, осталось в зубах у Михаила.

Ощутив во рту вкус свежей чужой крови, Михаил почувствовал, что у него перехватило горло, и, натужно сглотнув, он невольно проглотил ухо берсеркера Щелкая зубами, берсеркер бешено кружился на месте. Михаил повернулся, с трудом удерживаясь на ногах, резкий взмах собственного хвоста чуть не нарушил его равновесия, и он побежал.

Ноги не слушались. Земля была совсем близко, почти у самого его носа, открывающиеся перспективы были самыми безрадостными. Споткнувшись в очередной раз, он проехался по снегу на животе, с трудом вновь поднялся на ноги и попробовал опять пуститься наутек, но даже это оказалось делом непростым, ему никак не удавалось управлять движением сразу всех четырех лап. Позади себя он слышал тяжелое дыхание берсеркера, чувствовал близость врага и понимал, что тот, должно быть, успел изготовиться для прыжка. Михаил сделал обманное движение влево, тут же метнулся вправо и вновь потерял равновесие. В этот момент берсеркер прыгнул и проскочил мимо, взрывая лапами снег и изо всех сил пытаясь на лету изменить направление. Хоть и не без труда, Михаилу удалось наконец подняться на ноги, густая жесткая шерсть на спине встала дыбом; он резко отшатнулся в сторону, удивляясь, какой необычайно гибкой вдруг сделалась его спина. Он слышал, как где-то совсем рядом с ним щелкнули клыки; берсеркер едва не вцепился ему в бок, но, к счастью, и на этот раз он промахнулся. Михаил остановился и, чувствуя, как у него дрожат лапы, развернулся, оказавшись напротив рыжего зверя. Берсеркер набросился на него, храпя, выдыхая пар из ноздрей, роняя на землю капли алой крови. Михаил стоял на широко расставленных лапах, казалось, еще совсем немного, и его сердце не выдержит этого бешеного ритма, разорвется или выскочит из груди. Берсеркер, ожидая, видимо, от противника, что тот снова попытается уйти от него, внезапно остановился, глубоко провалившись лапами в снег. И тогда Михаил, слегка попятившись, как это обычно делает человек, выбирая себе побольше места для разбега, оттолкнулся от земли сильными задними лапами и бросился вперед.

За время секундного полета он успел широко разинуть пасть — это получилось скорее инстинктивно, во всяком случае, тогда ему показалось, что все вышло само собой. Всего через мгновение он сомкнул челюсти на морде берсеркера, чувствуя, как легко проходят они сквозь шкуру и плоть, впиваясь в хрящи и кости. Вцепившись мертвой хваткой в противника, он тут же хищно замахнулся лапой, которая, описав в воздухе стремительную дугу, полоснула когтем берсеркера по морде, захватывая и уцелевший глаз.

Ослепленный зверь взвыл, содрогаясь и извиваясь всем телом, изо всех сил стараясь стряхнуть с себя маленького черного волка, но Михаил держался крепко. Берсеркер для начала резко отпрянул назад и тут же навалился на него всей своей тушей. Михаил почувствовал, как у него треснуло ребро, нестерпимая боль пронзила все его существо, но и на этот раз, благодаря глубокому снегу, позвоночник остался цел. Берсеркер снова поднялся с земли, увлекая за собой и Михаила. Молодой волк разжал челюсти и, выпустив из зубов окровавленную морду врага, начал потихоньку отползать прочь; боль от сломанного ребра была нестерпимой, у него перехватило дыхание, и ему никак не удавалось вздохнуть полной грудью.

Берсеркер кружил по снегу, то и дело подскакивая и рассекая когтями воздух. Он метался из стороны в сторону, пытаясь вновь разыскать Михаила, и в конце концов ударился с размаху головой о ствол старого дуба. Ошалев от боли, зверь, хищно щелкая зубами, снова принялся кружиться на одном месте. Михаил отступил, давая врагу больше места, и наконец оказался рядом с Франко. Он стоял, опустив плечи, стараясь как-то облегчить боль в ребрах. Берсеркер негодующе захрипел; на снег упали темные сгустки крови. Он остался неподвижно стоять, медленно поводя головой из стороны в сторону и пытаясь учуять запах противника.

Рыжевато-бурая волчица метнулась из-за сугроба прямо к берсеркеру. Рената вцепилась ему в бок, и было видно, как под ее острыми когтями на снег сползают кровавые полосы поросшей рыжей шерстью плоти, а сам берсеркер, не ожидая нападения, не устоял на ногах и ввалился в заросли колючего кустарника. Прежде чем он успел нанести ответный удар, Рената отскочила в сторону и тут же настороженно обернулась. Еще одна волчица со светлой шерстью и небесно-голубыми, словно холодные льдинки, глазами накинулась на берсеркера с другой стороны. Алекша, не теряя времени, вонзила когти в другой бок рыжего волка; когда же тот обернулся, чтобы схватить ее, Алекша быстро отскочила прочь и поскакала по снегу, а Рената, подбежав сзади, вцепилась зубами в одну из задних лап берсеркера. Сжав челюсти, она мотнула головой, и кость хрустнула. Рената отступила назад, а рыжий волк заскакал на трех лапах. Алекша устремилась вперед, ухватившись зубами за уцелевшее ухо берсеркера, оторвала его и в то же мгновение ловко отпрыгнула назад, не позволяя врагу задеть себя. Движения огромного рыжего зверя тем временем становились все медлительнее и неувереннее. Он сделал несколько шагов в одну сторону, остановился и затем заковылял в другую, оставляя за собой тянущийся по снегу кровавый след.

Но он был еще очень силен. Михаил неподвижно стоял, глядя на то, как Рената и Алекша гоняли рыжего волка по сугробам, кусая и раздирая когтями его лохматую шкуру. В конце концов берсеркер попытался позорно бежать с поля боя, волоча за собой сломанную лапу. Рената снова набросилась на него, сбила волка с ног и перекусила ему переднюю лапу, а Алекша ухватила его за хвост. Берсеркер еще пытался встать, и тогда Рената вонзила свои острые когти в брюхо ненавистного врага и одним ударом вспорола его. Берсеркер дернулся и, судорожно извиваясь, остался лежать на залитом кровью снегу.

Рената подалась немного вперед, склонилась над ним и прихватила зубами горло рыжего волка. Берсеркер не пытался сопротивляться. Михаил видел, как у Ренаты под шкурой перекатываются упругие мускулы, но неожиданно она выпустила противника и отошла от него. Рената и Алекша выжидающе глядели на Михаила.

Сначала он ничего не понял. Почему Рената не перегрызла берсеркеру горло? Но затем ему стало ясно, отчего обе волчицы вдруг сразу потеряли всякий интерес к своей жертве: они уступали это право ему.

— Давай, — хрипло прошептал Франко.

Он сидел на снегу, зажимая окровавленными ладонями рану на плече. Тут Михаил удивился еще больше, чем прежде: даже став волком, он по-прежнему без труда понимал человеческую речь.

— Убей его, — продолжал Франко, — он твой.

Рената и Алекша терпеливо ждали, а пушистые снежные хлопья, медленно кружа в воздухе, неслышно ложились на землю. Михаил снова взглянул в их сторону; именно этого они и ожидали от него. Неуверенно переставляя ноги, он подошел поближе и встал над поверженным волком.

Берсеркер был в два раза больше его. Это был старый волк, и в шерсти у него местами начинала проглядывать седина, а могучие мускулы после недавнего боя были изранены. Заслышав приближение Михаила, рыжий волк слегка приподнял голову, словно прислушиваясь к биению его сердца. Из пустых глазниц текла кровь, сломанная лапа подергивалась.

Он молил о смерти. Михаил понял это.

Берсеркер глухо застонал, это был вопль томящейся души. Михаилом овладело новое чувство, вовсе не жестокость, нет; скорее всего, это было нечто вроде жалости.

Наклонив голову, он глубоко вонзил клыки в горло и крепко сжал челюсти. Берсеркер не шевельнулся. И тут Михаил уперся передними лапами в тушу рыжего волка и рванул вверх. Он еще не успел осознать пределов собственной силы, не знал, что он будет способен на такое; все это было похоже на то, как разрывается тонкая яркая обертка на рождественском подарке. Берсеркер забился в снегу, отчаянно дергая лапами, наверное, вовсе не для того, чтобы отогнать от себя смерть, а, скорее всего, спеша поскорее свести последние счеты с жизнью. Михаил попятился; пережитое потрясение оказалось настолько сильным, что он даже забыл о том, что в зубах он все еще держит кусок окровавленной плоти, заросшей рыжей шерстью. Ему доводилось и раньше наблюдать за тем, как другие приканчивают своих жертв, перегрызая им горло, но еще никогда ему не дано было самому познать это чувство — ощущение верховной власти над жертвой.

Рената задрала голову к небу и протяжно завыла. Алекша тут же присоединилась к ней, забирая еще выше; их голоса звучали в унисон, и мелодия эта неспешно плыла над заснеженным лесом. Михаилу показалось, что он понимает, о чем эта песня: враг убит, стая одержала победу, и в ней только что родился новый волк. Он выплюнул на снег застрявший в зубах клок шкуры берсеркера, но вкус крови распалил его еще больше. Все теперь казалось гораздо яснее и четче, цвета, звуки и запахи воспринимались совсем по-иному, и это одновременно и пугало, и радовало. Вместе с новым состоянием пришло и ясное осознание того, что до сего времени, до этого своего самого первого превращения он и не жил вовсе, а лишь влачил жалкое существование; теперь же ему удалось пожить настоящей, подлинной жизнью, он был исполнен новых жизненных сил, окончательно уверившись в том, что волчья шкура, заросшая черной, жесткой шерстью, перекатывающиеся под ней железные мускулы должны отныне сделаться его новым телом, раз и навсегда заменив собой легкоранимую, тонкую, бледную оболочку беззащитного мальчика.

Вдыхая густой запах крови, чувствуя озноб во всем теле, Михаил скакал по снегу, перепрыгивая через сугробы и дурачась, в то время как две волчицы старательно выводили каждая свою арию. Глядя на них, он тоже задрал кверху голову и широко разинул пасть, и пусть его пение больше походило на воронье карканье, чем на стройную волчью мелодию, в конце концов, у него впереди еще целая жизнь и уйма времени для того, чтобы научиться петь. Но вот песня двух волчиц начала затихать, последние ее аккорды отдались эхом среди деревьев, и тогда Рената начала превращаться, вновь принимая человеческий облик. Всего сорок секунд, не больше, ушло у нее на то, чтобы превратиться из поджарой волчицы в обнаженную женщину с обвислой грудью. Переждав превращение, она опустилась на колени рядом с Франко. Алекша тоже занялась собой, и Михаил, затаив дыхание, зачарованно следил за каждым ее движением. Суставы вытягивались на глазах, руки и ноги становились длиннее, светлая шерсть исчезала, уступая место длинным светлым волосам, тут же разметавшимся по плечам, и образуя маленький островок золотистых волос между бедрами. И вот наконец она встала со снега, выпрямившись во весь рост. Обнаженная Алекша была неотразима. Пройдя по снегу, она опустилась на колени возле Франко, и, продолжая глядеть на нее, Михаил вдруг почувствовал непривычную тяжесть в паху.

Рената осмотрела изуродованную ногу Франко и сурово нахмурилась.

— Что, совсем дела плохи? — с трудом выговаривая слова, слабым голосом спросил у нее Франко.

— Помолчи, — бросила ему Рената.

Она зябко поежилась, по ее посиневшей от холода коже побежали мурашки; нужно было поскорее отнести Франко домой, пока они все тут не замерзли. Она посмотрела в сторону Михаила, все еще остававшегося волком.

— Хватит, превращайся обратно, — строго приказала она. — Теперь нам будут нужны руки, а не клыки.

«Как же это так? Зачем обратно? — думал он. — И когда? Теперь, когда у меня все получилось, нужно будет снова возвращаться туда?»

— Помоги мне, — сказала Рената, обращаясь к Алекше, и они вдвоем попытались поднять Франко с земли. — Ну, чего ты ждешь? Да помоги же ты нам! — обернулась она к Михаилу.

Он всей душой не желал этого превращения. Ему становилось дурно от одной лишь мысли о том, что сейчас надо будет снова вернуться назад, в свое прежнее беззащитное тело с тонкой бледно-розовой кожей. Но это должно было произойти, и в первое же мгновение после того, как к нему пришло это осознание, он почувствовал, как превращение вновь нисходит на него, увлекая за собой, на этот раз в противоположном направлении, превращая его из волка в обыкновенного мальчика. К тому времени Михаил уже достаточно хорошо уяснил себе: превращение всегда начинается с мысли о нем. Закрыв глаза, он представил свою кожу белой и гладкой, мысленно пожелав, чтобы вместо когтей на руках появились пальцы, представив, как, поднявшись со снега, он выпрямится и останется стоять на двух ногах, как и подобает человеку. Так оно и получилось. Стоило Михаилу лишь задуматься об этом, как в тот же миг черная шерсть, когти и клыки исчезли, и вместе с этим пришло мгновение ослепляющей, нестерпимой боли, заставившей его тут же опуститься на колени; сломанное волчье ребро становилось ребром человека, но оно так и осталось сломанным, и было достаточно одного неловкого движения, чтобы обломки его сместились, задев острыми концами друг друга. Михаил схватился за бок и, когда боль понемногу улеглась, встал со снега. Ноги в коленях предательски дрожали. Скулы, хрустнув напоследок, заняли свое привычное положение, последние черные шерстинки уходили обратно в поры, а кожа зудела и чесалась. От разгоряченного тела поднимался пар, и Михаил стоял в его белых клубах. Он услышал, как Алекша вдруг засмеялась. Взглянув вниз, он увидел, что, несмотря на боль и холод, неожиданно пережитое возбуждение не оставило его. Михаил поспешно прикрылся руками и густо покраснел. Он слышал, как Рената строго сказала:

— Сейчас не время. Лучше помоги нам.

Вместе с Алекшей они пытались поднять Франко; собрав последние силы, Михаил поспешил им на подмогу.

Они донесли Франко до белокаменного дворца, по пути Михаилу удалось подобрать оброненную на снег накидку и торопливо набросить ее на плечи. Одежда Ренаты и Алекши валялась в сугробе рядом со стеной дворца. Они не спешили одеться, для начала нужно было снести Франко по крутой коварной лестнице вниз и положить его у костра. Когда Рената отправилась наверх за одеждой, Франко с трудом открыл налитые кровью глаза и здоровой рукой крепко ухватил Михаила за ворот, заставляя его наклониться поближе.

— Спасибо, — только и успел проговорить Франко. Пальцы его разжались, и рука безвольно упала. Он снова впал в забытье.

Михаил почувствовал у себя за спиной какое-то легкое движение. На него пахнуло свежестью раннего морозного утра; это была она. Он оглянулся и чуть было не уткнулся носом в маленький островок золотистой поросли между стройными бедрами подкравшейся к нему вплотную Алекши.

Она смотрела на него сверху вниз, и в глазах ее то и дело вспыхивали и тут же гасли красноватые отблески пламени костра.

— Ну и как тебе это? Нравится? — спросила она тихим голосом.

— Я… — ощущение тяжести в паху начинало возвращаться, — я не знаю.

Она понимающе кивнула и еле заметно, одними уголками губ улыбнулась.

— Еще узнаешь, очень скоро узнаешь. Я все равно дождусь.

— Да что же это такое! Отстань от мальчика, Алекша! — возмущенно воскликнула Рената, спускаясь по лестнице. — Он ведь еще ребенок! — И она швырнула Алекше ее одежду.

— Нет, — упрямо отозвалась Алекша, все еще глядя на него сверху вниз. — Нет, он уже не ребенок.

Одним изящным, чувственным движением она набросила себе на плечи длинную накидку, но вовсе не спешила запахнуться в нее. Их взгляды встретились, и, чувствуя, как пылает, заливаясь краской стыда, разгоряченное лицо, Михаил опустил глаза, переводя взгляд ниже.

— Бесстыжая! Да раньше тебя за такое сожгли бы у позорного столба! — отчитывала Рената девушку. Затем, оттолкнув Михаила, она снова склонилась над Франко, прижимая горсть чистого снега к изувеченной ноге.

Онемевшими от холода пальцами Алекша наконец запахнула на себе полы сшитой из звериных шкур накидки и затем слегка дотронулась до двух кровоточащих шрамов, оставшихся на спине у Михаила от когтей берсеркера; поднеся ладонь к глазам, она разглядывала перепачканные его кровью пальцы, словно принюхиваясь, а затем быстро слизнула ее.

Виктор и Никита вернулись часа четыре спустя. Они собирались рассказать, что их опасные поиски ни к чему не привели: берсеркер наследил в каждой из пещер, а после они еще попали в пургу, которую им пришлось пережидать, просидев целую ночь на узком каменном выступе на склоне скалы. И, вне всякого сомнения, так или почти так они и рассказали бы дожидавшейся их возвращения стае обо всем, что с ними случилось, если бы не натолкнулись на мертвого рыжего волка на снегу и если бы им не пришлось увидеть по дороге домой следы недавней кровавой расправы. Виктор внимательно слушал рассказ Ренаты о том, как они с Алекшей услышали вой берсеркера и, выбежав на улицу, обнаружили Михаила, сошедшегося с ним в неравной схватке. Виктор ничего не сказал, но по всему было видно, что он гордится своим учеником. С того дня он уже больше не относился к Михаилу как к беспомощному ребенку, а видел в нем равного себе.

Потом здесь же, у костра, Франко пришлось подставить изуродованную правую ногу под острый как нож кусок кремня. Кости были раздроблены, так что оставалось лишь перерезать истерзанные мышцы и остатки кожи. Пот лился с Франко в три ручья, он не выпускал рук Ренаты из своих и, пока Виктор орудовал кремнем, крепко сжимал в зубах палку. Михаил помогал удерживать Франко на полу. Но вот наконец дело было сделано, и отрезанная нога лежала на каменном полу. Стая собралась тут же. Все сидели молча, вдыхая запах свежей крови.

Снаружи снова начал жалобно завывать ветер. Над заснеженными просторами России кружила злая вьюга. Сидя на полу, обхватив руками колени, Виктор тихонько спросил:

— И все же кто есть ликантроп в глазах Господа?

Все молчали. Никто не знал ответа.

Немного погодя Михаил встал и, держась за все еще болевший бок, начал подниматься вверх по лестнице. И вот он стоял наверху, под потоками холодного ветра, врывавшегося сюда сквозь выбитые окна. Снег белел у него в волосах, ложился на плечи, и могло показаться, что всего за эти несколько секунд он превратился в седого старика. Задрав голову, Михаил взглянул вверх, на облупившийся потолок, где все еще были видны потускневшие от времени и непогоды лики святых, и тыльной стороной ладони вытер кровь с губ.

Часть VII. Клуб «Бримстон»

Глава 33

Германия была родиной самого дьявола, в этом Майкл Галлатин был уверен.

Он сидел рядом с Мышонком на груженной сеном повозке, неторопливо катившей по дороге. На них была сильно заношенная одежда, а на лицах темнела успевшая отрасти за две недели пути жесткая щетина. Майкл разглядывал военнопленных, занятых на порубке деревьев по обеим сторонам дороги. Большинство заключенных были истощены и производили впечатление дряхлых, немощных стариков. Но есть у войны и еще одно особое свойство: она не различает возраста, не щадит никого, и поэтому подчас бывает затруднительно с первого взгляда отличить подростка от человека взрослого или даже пожилого. Облаченные все как один в мешковатые серые робы, военнопленные не переставая махали топорами, что делало их похожими на древние, износившиеся механизмы. Приставленные к заключенным конвоиры — нацистские солдаты, вооруженные автоматами и винтовками, — находились рядом со стоявшим у обочины грузовиком или же прохаживались вдоль дороги. Они курили и непринужденно разговаривали между собой. Вдали что-то горело: над восточным горизонтом висело густое облако черного дыма. Бомбовый удар! Майкл сразу же догадался об этом. По мере того как близилось время высадки союзных войск в Европе, в небе над Германией все чаще появлялись бомбардировщики союзников.

— Стой! — Один из конвоиров вдруг вышел на дорогу, преграждая путь повозке, и возница — боец немецкого Сопротивления, осмотрительный парень по имени Гюнтер — тут же с силой натянул вожжи. — Приехали! Давай выгружай этих дармоедов из своего тарантаса! — продолжал разоряться совсем юный лейтенантик, обладатель командного голоса и самодовольной, откормленной физиономии. — У нас тут для них имеется кое-какая работенка!

— Это добровольцы, — принялся весьма учтиво и с достоинством объяснять ему Гюнтер, несмотря на то что на нем была линялая и выгоревшая на солнце одежда фермера. — Я должен доставить их в Берлин. Их там ждет предписание.

— Тогда я своим приказом предписываю им сию же минуту отправиться на дорожные работы, — с ходу возразил лейтенант. — Отставить разговоры! Выгружай их! Да поживее!

— Фу ты, черт! — чуть слышно проворчал Мышонок.

Майкл приподнялся на сене. Рядом с ним сидели Дитц и Фридрих, двое бойцов немецкого Сопротивления, сопровождавшие их от деревни Зулинген, до которой они добрались четырьмя днями раньше. На возу под сеном были спрятаны три автомата, два «люгера», полдюжины ручных гранат и один противотанковый гранатомет.

Гюнтер хотел было еще что-то возразить, но лейтенант продолжал вертеться вокруг их повозки, не переставая орать:

— Хватит! Вылезайте! Все вылезайте! Я кому сказал! А ну, пошевеливайтесь! Что, боитесь растрясти свои жирные задницы?!

Понимая, что спорить бесполезно, Фридрих и Дитц тут же сошли с повозки. Майкл последовал за ними. Самым последним из повозки вылез Мышонок. Тогда лейтенант повернулся к Гюнтеру:

— Тебя это тоже касается! Убирай к чертовой матери с дороги свой вонючий тарантас и следуй за мной!

Гюнтер хлестнул вожжами лошадей и, отогнав повозку в сторону, оставил ее под соснами. Майкл, Мышонок, Гюнтер и двое других их спутников подошли к стоявшему на обочине грузовику, где им выдали топоры. Майкл огляделся по сторонам, успев насчитать кроме юного лейтенантика еще по меньшей мере тринадцать немецких солдат. Военнопленных, валивших сосны, было больше тридцати.

— Значит, так! — рявкнул лейтенант. — Вы двое — сюда, — махнул он рукой, указывая Майклу и Мышонку направо. — Остальные — туда! — Гюнтер, Дитц и Фридрих были отправлены на противоположную сторону дороги.

— Э-э… Прощу прощения, господин офицер, — робко заговорил Мышонок. — Э-э… а что мы там будем делать?

— Деревья рубить, что же еще?! — Презрительно прищурившись, лейтенант взглянул сверху вниз на маленького, грязного, заросшего щетиной Мышонка. — Ты что, слепой или туп до невозможности?

— Нет, господин офицер. Я просто хотел узнать у вас, почему…

— Ты здесь будешь просто делать то, что тебе прикажут! А теперь давай катись отсюда и принимайся за работу.

— Да, господин офицер.

Сжимая в руке топор и с трудом переставляя ноги, Мышонок поплелся за офицером, Майкл последовал за ним. Трое же их спутников перешли на другую сторону дороги.

— Эй, ты! Недомерок! — прокричал лейтенант. Мышонок остановился, замирая от страха на месте и втягивая голову в плечи. — Единственная польза, которую сможет извлечь из тебя немецкая армия, — засунуть тебя в пушку вместо снаряда и потом выстрелить!

Стоявшие поблизости солдаты громко расхохотались, очевидно, эта шутка показалась им ужасно остроумной.

— Так точно, господин офицер, — смиренно ответил Мышонок и зашагал дальше, направляясь к лесу.

Майкл занял место между двумя заключенными и тоже принялся махать топором. Пленные ни на мгновение не отрывались от своей работы, и могло показаться, что они вообще не обратили на их появление никакого внимания. Из-под топоров во все стороны летели сосновые щепки, а запах свежей смолы смешивался с терпким запахом пота. Майкл заметил, что на робах многих заключенных были намалеваны желтой краской шестиконечные Звезды Давида. Здесь работали одни мужчины. С лиц их не сходило выражение безразличного равнодушия ко всему, отрешенные взгляды устремлены прямо перед собой, мыслями они были далеко отсюда, хоть ненадолго перенесясь в совсем другой мир — мир воспоминаний. Топоры взлетали и опускались, выстукивая свой неизменный ритм. Майкл срубил тонкое деревце и отступил назад, утирая ладонью потный лоб.

— Работай, работай, нечего сачковать! — приказал какой-то солдат, в этот момент оказавшийся позади него.

— Я не заключенный, — ответил Майкл, — а гражданин рейха, и поэтому со мной тебе придется разговаривать уважительно… сынок, — добавил он, потому что на вид прикрикнувшему на него солдату было не больше девятнадцати лет.

В ответ солдат недовольно нахмурился. Наступила тишина, нарушаемая лишь глухим стуком топоров; затем, презрительно хмыкнув и не выпуская из рук автомат, он отправился дальше, вдоль длинной шеренги работавших на лесной опушке заключенных Майкл вновь принялся за работу. Лезвие топора сверкало серебряным блеском. Он скрипел зубами от охватившей его досады. Уже двадцать второе апреля. Целых восемнадцать дней прошло с тех пор, как они с Мышонком выбрались из Парижа, отправившись в путь по маршруту, который подготовила для них Камилла и товарищи из французского Сопротивления. За эти две с лишним недели они достаточно попутешествовали, пересекая владения Гитлера: и в повозке, запряженной волами, и в вагоне товарного поезда, и по реке на лодке. По пути ночевали где придется: в погребах, на чердаках, в пещерах, в лесу и даже в устроенных в стенах тайниках. В довершение им пришлось поститься — провиант, который удавалось раздобыть их помощникам, был весьма скуден. Когда же становилось совсем невмоготу и голод брал свое, Майкл старался под любым предлогом на некоторое время покинуть Мышонка, чтобы, уединившись, сбросив с себя одежду, отправиться на охоту, не брезгуя никакой добычей. И все же и Майкл, и Мышонок за это время потеряли в весе килограммов пять каждый, и теперь, исхудавшие, с запавшими глазами, они производили впечатление заморенных голодом людей. Но именно это по большей части и делало их похожими на немцев из гражданского населения, по крайней мере на тех, кто за это время попадался Майклу на глаза. Провиант был нужен армии, и он вывозился для поддержания солдат, находившихся в составе оккупационных войск в Норвегии, Голландии, Франции, Польше, Греции, Италии, и конечно же для тех, кому выпало воевать в России, в то время как в самой Германии с каждым днем умирало от голода все больше ее граждан. Не обращая внимания на такие пустяки, Гитлер мог гордиться своей железной волей и железным сердцем, которые больше всего способствовали крушению его же страны.

И что это за «Железный кулак» такой? Майкл думал об этом, в то время как из-под его топора во все стороны летели щепки. Похожий вопрос он задавал и нескольким агентам, с кем ему удалось встретиться по пути из Парижа в Зулинген, но никто из них не имел ни малейшего представления о том, что это могло бы означать. Хотя, конечно, в принципе все они сходились во мнении, что если это кодовое название, то оно, бесспорно, выдержано в присущем Гитлеру духе.

Но Майклу во что бы то ни стало нужно было выяснить, что скрывалось за названием «Железный кулак». Июнь был не за горами, высадка союзных войск в Европе неизбежна, а потому для союзников будет самым настоящим самоубийством высаживаться на побережье, не зная, что же там их может ожидать. Размышляя об этом, он повалил еще одно дерево. До Берлина оставалось около тридцати миль. И надо же такому случиться! Они прошли через всю страну, где земля была сплошь изрыта воронками от снарядов, а ночное небо озарялось всполохами пожаров, прошли весь этот путь, благополучно избегая встреч с патрулями СС, сумев не привлечь к себе внимание осторожных деревенских жителей, и все ради того, чтобы вот так, нежданно-негаданно, не дойдя всего нескольких миль до цели, попасть под начало возомнившего о себе лейтенанта-молокососа, озадаченного порубкой деревьев. Эхо должна связаться с ним в Берлине, и это тоже было заранее оговорено Камиллой. Поэтому сейчас любые проволочки или задержки могли повлечь за собой самые непредсказуемые и рискованные последствия. Всего каких-то тридцать миль… А у дороги все стучали и стучали топоры.

Мышонок срубил наконец свое первое дерево и дождался, когда оно рухнет на землю. По обеим сторонам от него размеренно стучали топоры заключенных. Во все стороны разлетались острые щепки. Мышонок облокотился на длинное топорище. Где-то вдалеке, в лесной чаще раздавалась дробь дятла, словно передразнивавшего глухой, неторопливый стук топоров.

— Давай работай! — Солдат с карабином в руках остановился рядом с Мышонком.

— Сейчас, только отдохну минутку. Я…

Не дожидаясь продолжения, солдат пнул его по щиколотке — не настолько сильно, чтобы сбить с ног, но достаточно чувствительно. Мышонок поморщился, но, отведя взгляд в сторону, заметил, что его приятель — человек, скрывавший свое подлинное имя за кличкой Зеленоглазый — прекратил работу и, стоя поодаль, наблюдал за происходящим.

— А ну, работай давай, тебе говорят! — приказал солдат, ему было наплевать на то, что Мышонок — немец, такой же, как он сам.

— Хорошо-хорошо. — Мышонок снова взялся за топор и, прихрамывая, заковылял среди деревьев, углубляясь в лес.

Солдат шел за ним по пятам, только и выжидая, не подвернется ли еще какой удобный случай пнуть этого маленького беззащитного человечка. Сосновые иголки царапали лицо Мышонку, а для того, чтобы добраться до ствола очередного дерева, ему пришлось руками раздвигать в стороны колючие ветви.

И вот, избавившись от очередной ветки, он прямо перед глазами увидел чьи-то серые, иссохшие босые ступни.

Мышонок взглянул вверх и обомлел. Душа у него ушла в пятки.

На ветке висел мертвец. На сломанной шее была туго затянута веревочная петля, руки связаны за спиной, а выцветшая и истлевшая одежда по цвету напоминала весеннюю грязь в апрельскую распутицу. Трудно сказать, сколько ему было лет, когда его казнили, хотя, если судить по его волнистым, чуть рыжеватым волосам, он был довольно молод. Глаз и щек у повешенного не было — их выклевали вороны. Висельник превратился в костлявую, иссохшую мумию, с шеи которой на куске проволоки свисала табличка с выгоревшей на солнце надписью: «Я ДЕЗЕРТИРОВАЛ ИЗ ЧАСТИ». И под ней виднелась еле различимая торопливая приписка, нацарапанная черным карандашом: «И отправился домой ко всем чертям».

Рядом кто-то захрипел, словно ему не хватало воздуха. И только мгновение спустя Мышонок сообразил, что это хрипел он сам, это у него перехватило горло, когда внезапно почудилось, что вокруг его шеи затягивается петля виселицы.

— Что рот разинул?! Нечего тут пялиться. Пойди сними его.

Вздрогнув, Мышонок испуганно обернулся.

— Кто? Я? Нет… нет… я… я не могу… пожалуйста…

— Ну, недомерок ты эдакий, я кому сказал?! А ну давай! Хоть какая-то польза от тебя будет.

— Умоляю вас, не надо… я не могу… мне станет плохо…

Солдату не терпелось дать Мышонку нового пинка.

— Если я приказал тебе, ты сейчас же пойдешь и снимешь его. Я не намерен дважды отдавать один и тот же приказ. Понятно, ты, маленький…

Неожиданно чья-то сильная рука оттолкнула его в сторону. Солдат споткнулся о сосновый пенек и, не сумев удержать равновесия, повалился на землю. Ни слова не говоря, Майкл ухватил труп за щиколотки и что было силы рванул вниз. Гнилая веревка треснула, и по счастливой случайности это произошло прежде, чем у мертвеца отлетела голова. Майкл рванул снова, и веревка оборвалась. Покойник упал и лежал на земле у ног Мышонка, словно большой лоскут глянцевой кожи.

— Мать твою! — Солдат вскочил на ноги, лицо его пылало. Одним движением сняв карабин с предохранителя, он ткнул дулом в грудь Майклу. Указательный палец — на спусковом крючке.

Майкл, стоял не шелохнувшись, глядя ему в глаза — это были глаза обиженного ребенка.

— Побереги патроны для русских, — сказал он наконец, выговаривая слова с таким баварским акцентом, на какой только был способен, так как по новым документам он значился свиноводом из Баварии.

Солдат прищурился, но пальца со спускового крючка не убрал.

— Маннерхайм! — взревел лейтенант, гигантскими шагами направляясь в их сторону. — Опусти пушку, придурок чертов! Это же немцы, а не славяне!

Солдат повиновался. Он поставил свой карабин на предохранитель и стоял, не отрывая глаз от Майкла. Лейтенант встал между ними.

— Последи лучше вон за теми, — приказал он Маннерхайму, указывая на другую группу заключенных. Маннерхайм поплелся прочь, и тогда румяный лейтенант с пухлыми, круглыми щечками, напоминавшими запеченные в тесте яблоки, переключил свое внимание на Майкла. — Нечего тут руки распускать, понял? Я бы запросто мог позволить ему пристрелить себя, и мне за это ничего не было бы.

— Но ведь мы не враги, мы по одну сторону, — напомнил ему Майкл, в упор глядя на собеседника.

Наступила долгая пауза. Может быть, лейтенант усмотрел что-то подозрительное в его акценте? При мысли об этом Майклу стало не по себе.

— А ну-ка, покажи мне свой пропуск, — сказал наконец лейтенант.

Майкл полез во внутренний карман заляпанного грязью пальто и вытащил бумаги. Лейтенант развернул их и принялся внимательно изучать отпечатанные на машинке листы. В правом нижнем углу под подписью должностного лица каждый документ был скреплен печатью.

— Значит, свиней разводишь, — тихо пробормотал немец и покачал головой. — Господи, неужели все это зашло уже так далеко?…

— Я могу воевать, — сказал Майкл.

— В этом я не сомневаюсь, и, возможно, вам и в самом деле придется взяться за оружие, если русские прорвут фронт. Эти вонючки не успокоятся, пока не доберутся до Берлина. И что же ты собираешься делать в армии?

— Буду бить скотов, — ответил Майкл.

— Что ж, сдается мне, что некоторый опыт в этом деле у тебя имеется. — Все это время лейтенант брезгливо разглядывал заношенную одежду Майкла. — Стрелять-то хоть умеешь?

— Нет, господин офицер.

— А почему ты только сейчас едешь записываться в добровольцы? Почему не сделал этого раньше?

— Я свиней растил.

Тут Майкл краем глаза уловил в стороне какое-то движение. Взглянув лейтенанту через плечо, он увидел, как один из солдат направился в сторону повозки Гюнтера — туда, где под сеном было спрятано оружие. Он услышал тихое покашливание Мышонка и тут же сообразил, что и Мышонок, надо думать, тоже заметил это.

— Проклятье! — с горечью сказал лейтенант. — Ведь ты почти ровесник моему отцу.

Майкл видел, что солдат остановился возле их повозки. По спине у него пробежал холодок. Немец влез на сено и начал устраиваться поудобнее. Кое-кто из его товарищей засвистел, заулюлюкал ему вслед, но он, не обращая на них внимания, снял каску и, блаженно улыбаясь, растянулся на сене, закинув руки за голову. Майкл заметил, что трое конвоиров сидели в грузовике, а остальные разбрелись среди военнопленных. Посмотрев на противоположную обочину дороги, он отыскал взглядом Гюнтера, Тот стоял, опустив топор, и во все глаза смотрел на фашиста, устроившегося на отдых на его возу, даже не подозревая, что в сене под ним спрятан целый арсенал.

— Выглядишь ты достаточно крепким, я не думаю, что мое решение задержать вас здесь, на вырубке деревьев, на несколько дней встретит возражение у кого-либо в Берлине. — Лейтенант свернул бумаги и протянул их обратно Майклу. — Мы должны расширить эту дорогу, чтобы по ней могли пройти наши танки. Понятно тебе теперь? Ты уже сейчас, прямо здесь заступишь на службу во благо рейха и при этом тебе даже не придется марать руки кровью.

«Значит, еще несколько дней, — угрюмо подумал про себя Майкл. — Нет, так дело не пойдет».

— А теперь идите и продолжайте работать, — проговорил лейтенант. — Как только мы управимся здесь, вас немедленно отпустят.

Майкл видел, как лежавший на сене солдат принялся ворочаться, стараясь устроиться поудобнее. Он примял сено под собой, и теперь, если только станет известно, что под сеном они прячут оружие…

Времени на то, чтобы оставаться в бездействии и дожидаться, обнаружат фашисты автоматы или нет, не было. Широко шагая, лейтенант отправился в обратный путь, к грузовику. Он был весьма доволен собой и твердо уверен в том, что он несомненно владеет искусством убеждать других в своей правоте. Майкл ухватил Мышонка за локоть, заставляя его идти рядом с собой, а сам быстро направился к обочине.

— Молчи! — яростным шепотом приказал Мышонку Майкл.

— Эй, вы! — окликнул их один из конвоиров. — Кто разрешил вам бросить работу?!

— Пить очень хочется, — оправдывался Майкл, обращаясь к оглянувшемуся на окрик лейтенанту. — А фляжка осталась в повозке. Чего ж тут особенного?

Лейтенант великодушно махнул рукой и забрался в кузов грузовика, где сел, давая отдых ногам. Майкл и Мышонок перешли через дорогу, военнопленные тем временем продолжали стучать топорами, и сосны со скрипом и треском валились на землю. Гюнтер испуганно взглянул на Майкла, но Майкл уже заметил, как устроившийся на их возу солдат запустил руку в сено, очевидно пытаясь нащупать там некий предмет, мешавший ему устроиться поудобнее.

Мышонок принялся беспокойно шептать:

— Он нашел…

— Ага! — воскликнул солдат, находя наконец искомое и вытаскивая его на свет божий. — Лейтенант Целлер! Вы только посмотрите, что эти псы хотели утаить от нас! — С этими словами он поднял руку над головой, выставляя на всеобщее обозрение початую бутылку шнапса.

— Уж что-что, а прятать свое добро деревенские умеют здорово, можешь не сомневаться, — согласился Целлер, вставая. Остальные солдаты тоже обеспокоенно взглянули в его сторону. — Всего одна? А больше там нет?

— Подождите, я сейчас посмотрю, — пообещал солдат, принимаясь снова рыться в сене.

Майкл оказался наконец рядом с повозкой, оставив Мышонка шагах в шести позади себя. Бросив на землю топор, он запустил руки глубоко в сено, мгновенно нащупав ту вещь, в наличии которой был твердо уверен, и со словами: «На всех хватит, сейчас напьетесь…» он извлек с самого дна повозки автомат.

Не ожидавший ничего подобного солдат смотрел на него, широко разинув рот от изумления; глаза его были голубыми, как холодная вода северных фьордов.

Майкл выстрелил в него не задумываясь. Пули прошили солдатский мундир на груди, тело судорожно задергалось, словно это был не человек, а деревянная марионетка. Выпустив первую очередь, Майкл обернулся и открыл огонь по солдатам в грузовике. Стук топоров затих; несколько мгновений и заключенные, и фашисты никак не могли прийти в себя от неожиданности, они как истуканы замерли на месте. Но зато потом началось великое столпотворение.

Сидевшие в грузовике трое солдат упали замертво, насквозь прошитые автоматными очередями. Лейтенант Целлер успел залечь на полу кузова, чтобы уберечься от свистевших вокруг пуль, и схватился за свой пистолет. Стоявший рядом с Гюнтером солдат вскинул карабин, прицеливаясь в Майкла, и Гюнтер всадил лезвие своего топора ему промеж лопаток. Двое других бойцов Сопротивления тоже перешли к решительным действиям; топор Дитца снес одному из солдат голову, а Фридрих был убит выстрелом в сердце, когда он занес топор для удара.

— Ложись! — кричал Майкл перепутанному Мышонку, стоявшему прямо на линии огня.

Его широко распахнутые от ужаса голубые глаза были устремлены на мертвого немца в сене. Мышонок не двинулся с места. Майкл подскочил к нему и ткнул его прикладом автомата в живот. Это был единственный выход из положения. Мышонок согнулся пополам и упал на колени. Выпущенная из пистолета пуля отколола от стенки повозки большую щепку, которая, пролетев мимо Майкла, вонзилась в круп лошади. Лошадь, пронзительно заржав, взвилась на дыбы. Припав на колено, Майкл выпустил еще одну очередь по грузовику, прострелил шины и вдребезги разнес ветровое стекло, но Целлер снова залег на дне кузова, крепко прижавшись к его дощатому полу.

Гюнтер взмахнул топором и отсек руку солдату, который чуть было не пристрелил его из своего «шмайссера». Гюнтер завладел его оружием и выпустил длинную очередь вдогонку двум другим фашистам, пытавшимся укрыться за деревьями. Оба они упали как подкошенные. Пули свистели у Майкла над головой, но Целлер стрелял наугад, у него не было возможности прицелиться. Майкл подобрался к повозке и запустил руку в сено. Еще одна пуля угодила в дощатую стенку воза, осыпав Майкла градом острых щепок, одна из которых угодила ему в лицо, вонзившись в кожу в дюйме от левого глаза. Но Майкл уже нашел, что искал. Он вытащил из-под сена ручную гранату. Целлер истошно вопил в надежде, что кто-нибудь из его солдат услышит его:

— Стреляйте! Убейте вон того, у повозки! Убейте этого сукина…

Майкл бросил гранату. Она упала на землю рядом с грузовиком, подпрыгнула и закатилась под машину. Майкл бросился ничком на землю, заслонив Мышонка своим телом и закрывая руками голову.

Граната взорвалась. Раздался глухой грохот, и грузовик взлетел на воздух. Ярко-оранжевые и багряные языки пламени окутали машину, над ней поднялся жаркий огненный столб. Огонь добрался до бензобака. Целлер больше не стрелял. Сверху сыпались обрывки горящей ткани и куски оплавленного жаром металла. Испуганная лошадь шарахнулась в сторону и, сорвавшись с привязи, понеслась во весь опор по дороге, увлекая за собой подпрыгивавшую на ухабах, грохочущую повозку. Гюнтер и Дитц, завладевшие оружием убитых фашистов, по-прежнему оставались на вырубке, среди пней свежесрубленных сосен, продолжая перестреливаться с четырьмя солдатами, которым удалось уберечься от пуль. Один из фашистов запаниковал и, вскочив с земли, бросился к лесу. Не успел он сделать и нескольких шагов, как Дитц сразил его выстрелом в голову. От толпы заключенных отделились двое. Размахивая топорами, они набросились на уцелевших конвоиров; оба погибли, не успев довести начатого дела до конца. Но на их место пришли трое других военнопленных. Замелькали топоры, и даже на расстоянии было видно, как темное железо становится красным от крови. Прогремел последний выстрел, раздался чей-то предсмертный вопль, и все стихло.

Майкл встал, поднял с земли автомат; дуло его было еще теплым. Гюнтер и Дитц вышли из своего укрытия и добили раненых. Майкл наклонился и потряс Мышонка за плечо.

— Ты как? В порядке?

Мышонок сел на земле, изумленно моргая покрасневшими, слезящимися глазами.

— Ты меня ударил, — наконец выдохнул он. — Почему ты меня ударил?

— Потому что иногда бывает лучше получить прикладом по пузу, чем пулю в лоб. Встать можешь?

— Не знаю…

— Значит, можешь, — заключил Майкл, поднимая его с земли.

Мышонок все еще сжимал в руках топор. Он вцепился в него мертвой хваткой — так, что побелели суставы пальцев.

— Нам нужно поскорее выбираться отсюда, прежде чем нагрянут немцы, — говорил ему Майкл.

Он огляделся по сторонам, ожидая увидеть разбегающихся во все стороны, скрывающихся в лесу заключенных, но те стояли в стороне или просто сидели на земле, как будто дожидались, когда за ними пришлют еще один грузовик с конвоем. Мышонок покорно брел в нескольких шагах позади него. Майкл подошел к высокому темнобородому мужчине.

— В чем дело? — спросил у него Майкл. — Вы свободны, если хотите, можете отправляться на все четыре стороны.

Темнобородый чуть заметно улыбнулся.

— Свободны… — прошептал он с резавшим ухо явно украинским акцентом. — Свободны. Нет. — Он покачал головой. — Не думаю.

— Кругом леса. Так почему же вы не бежите?

— Бежать? — Другой заключенный, оказавшийся еще изможденнее, чем первый, поднялся с земли и встал рядом. У него было лицо с выдававшимся вперед подбородком, а голова обрита наголо. Его говор был характерен для северных областей России. — А куда бежать-то?

— Ну, не знаю. Просто… подальше отсюда.

— А зачем? — задал вопрос темнобородый, недоуменно поднимая свои густые брови. — Кругом фашисты, они везде. Это их страна. И куда бежать, куда податься, чтобы они не смогли нас больше изловить?

Этого Майкл никак не ожидал. Он никогда не мог себе представить, что во всем мире найдется хоть один человек, который, по счастливой случайности освободившись от оков, не устремится прочь, а, напротив, останется в неволе, не предприняв даже малейшей попытки избежать новых оков. Он понял: эти люди слишком долго находились в заключении. Так долго, что успели позабыть, что такое свобода.

— Но может быть, это и есть тот самый шанс…

— Нет, — перебил его бритоголовый; взгляд его темных глаз казался отрешенным, — нет у нас никаких шансов.

Пока Майкл разговаривал с военнопленными, Мышонок стоял, привалившись спиной к уцелевшему дереву. Его мутило, и ему казалось, что от запаха крови он вот-вот потеряет сознание. Он не годился для войны. «Боже, помоги мне вернуться домой, — мысленно молился он. — Помоги мне просто вернуться до…»

И тут всего в двух с половиной метрах от того места, где стоял у дерева Мышонок, один из подстреленных немцев вдруг зашевелился и сел. У молодого солдата с простреленным боком лицо было мертвенно-бледным. Мышонок сразу узнал его. Это был Маннерхайм. Он видел, как Маннерхайм потянулся к лежавшему на земле пистолету и прицелился в спину Зеленоглазому. Мышонок хотел закричать, но из груди у него вырвался лишь срывающийся хрип. Палец Маннерхайма лег на спусковой крючок. Державшая пистолет рука дрожала, и он подпер ее ладонью другой, перепачканной в крови руки.

Маннерхайм был немцем. А Зеленоглазый… да черт его разберет, кто он! Германия была родиной Мышонка. Но он дезертировал из части. Недомерок. И отправился домой ко всем чертям.

На то, чтобы весь этот вихрь мыслей пронесся у него в голове, ушло одно мгновение. Палец Маннерхайма давил на спусковой крючок. А Зеленоглазый все разговаривал. Почему он не обернется? Почему же он не…

Время текло, как вода сквозь пальцы.

Мышонок услышал свой собственный крик. Это был и не крик вовсе, а рев затравленного дикого зверя, и, подавшись вперед, он рубанул топором по русоволосой голове Маннерхайма.

Рука с пистолетом дрогнула, и прогремел выстрел.

Майкл почувствовал, как что-то со свистом пронеслось мимо его головы. Высоко в верхушках деревьев хрустнула вепса и с сухим треском упала на землю. Он обернулся и увидел, что Мышонок все еще держится за топорище, а лезвие топора глубоко засело в голове Маннерхайма. Тело мертвеца упало ничком, и Мышонок в ужасе оттолкнул от себя топор и отшатнулся. Затем он тяжело опустился на колени, и из его полуоткрытого рта потекла тонкая ниточка слюны. Он оставался в таком положении, пока Майкл не помог ему встать на ноги.

— Боже мой! — страдальчески прошептал Мышонок. Он крепко зажмурился, глаза у него покраснели. — Я убил человека! — Слезы покатились по его щекам.

— У вас есть еще время убраться отсюда, — снова обратился Майкл к темнобородому, чувствуя, как Мышонок снова начинает безвольно клониться набок, всем своим весом налегая на него.

— Мне что-то не хочется бежать сегодня, — последовал ответ. Задрав голову, темнобородый окинул взглядом затянутое серыми тучами небо. — Может быть, завтра. Вы идите себе. А мы им скажем… — Он задумчив замолчал. И тут его вдруг осенило, и он мечтательно улыбнулся. — Мы скажем им, что союзники высадились.

Майкл, Мышонок, Гюнтер и Дитц отправились дальше. Они шли вдоль дороги, держась поближе к лесу, и примерно через полмили наткнулись на свою повозку. Лошадь мирно щипала траву посреди росистого луга.

Они торопились поскорее убраться прочь отсюда, а клубы черного дыма, словно развевающиеся на ветру пиратские флаги, поднимались уже не только над восточным, но и над западным горизонтом. Мышонок сидел, уставившись в одну точку перед собой, и безутешно шевелил губами; Майкл смотрел вперед, стараясь не думать ни о чем, но помимо его воли перед глазами у него вновь и вновь возникало лицо молодого солдата, которого он так жестоко расстрелял в упор. Все они успели по очереди отхлебнуть по глотку шнапса из чудом уцелевшей в перестрелке и пущенной по кругу бутылки, которую потом снова спрятали в сено. В эти наступившие для Германии тяжелые времена выпивка была на вес золота.

Они продвигались на восток, и теперь с каждым оборотом колес груженного сеном воза Берлин становился все ближе.

Глава 34

Майкл видел Париж, залитый ослепительным солнцем. Берлин же предстал перед ним, погруженный в мрачную серую дымку.

Это был огромный, широко раскинувшийся город. Здесь пахло древней слежавшейся пылью и землей, как в старом погребе, который долгое время простоял наглухо закрытым, так что в него не проникало света дня. Да и сам город казался довольно древним, и все в нем было безрадостно-серого цвета, а выстроившиеся вдоль городских улиц дома напоминали Майклу могильные плиты, вкопанные в сырую кладбищенскую землю.

Оказавшись в районе Шпандау, они переехали через Хафель, а на противоположном берегу реки были вынуждены тут же свернуть на обочину, пропуская колонну грузовиков, двигавшуюся на запад. Со стороны реки дул холодный, пронизывающий ветер, и под его порывами хлопали, развеваясь, развешанные на столбах выцветшие нацистские знамена. Брусчатка мостовой была разбита гусеницами танков. И над всем этим безрадостным городским пейзажем из каменных труб поднимались тонкие струйки дыма, и задувающий ветер выгибал их, делая похожими на знаки вопроса. Каменные стены домов были сплошь заклеены потрепанными портретами и прокламациями с воззваниями типа «ПОМНИ ГЕРОЕВ СТАЛИНГРАДА», «ВПЕРЕД НА МОСКВУ», «ГЕРМАНИЯ ПОБЕЖДАЕТ СЕГОДНЯ, ГЕРМАНИЯ ПОБЕДИТ И ЗАВТРА». «Совсем как строки эпитафий на надгробиях», — подумал про себя Майкл. Берлин был кладбищем, погостом, полным призраков. Ну разумеется, люди ходили по улицам, сидели в барах, покупали цветы у цветочниц, выходили из ателье и кинотеатров, но во всем этом не чувствовалось жизни. По улицам Берлина шли люди, и в толпе не было заметно ни одного улыбающегося лица. Майкл заметил, что горожане все время настороженно оглядываются по сторонам, посматривая на восток в страхе перед тем, что надвигается на них оттуда.

Повозка Гюнтера ехала по улицам района Шарлоттенбург, застроенным аккуратными, похожими на сказочные пряничные замки роскошными домами, в которых обитали, должно быть, разборчивые, привередливые графья и капризные бароны. Они приближались к центру истерзанного войной города. Вдоль улиц толпились дома, мрачные постройки со шторами светомаскировки на окнах. Это был совсем другой мир. Майклу тут же бросилась в глаза странная вещь: навстречу им попадались лишь пожилые люди и дети, нигде не было видно молодых мужчин, за исключением солдат, то и дело проезжавших мимо в грузовиках или на мотоциклах, но и у тех были юные лица и потухшие глаза стариков. Берлин носил траур. Он похоронил свою молодость.

— Нужно будет отвезти моего друга домой, — сказал Майкл Гюнтеру. — Я ему обещал.

— Мне приказано доставить вас в безопасное место. Я еду туда.

— Пожалуйста, — заговорил Мышонок, голос его дрогнул. — Ну пожалуйста. Мой дом совсем недалеко отсюда. Это район Темпельхоф, возле аэродрома.

— Сожалею, — возразил Гюнтер, — но мне было приказано…

Одной рукой Майкл, приобнял Гюнтера за шею. Гюнтер был хорошим товарищем, и ссориться с ним Майклу вовсе не хотелось.

— А я даю тебе другой приказ. Мы поедем туда только после того, как отвезем моего друга домой. Одно из двух: или ты едешь туда, или же я сам возьмусь за вожжи.

— Ты даже не представляешь себе, как это опасно, — вмешался Дитц. — Сам лезешь на рожон и всех тащишь за собой! Мы только что из-за тебя потеряли друга.

— Тогда слезай и иди пешком, — ответил ему Майкл. — Давай-давай. Слазь.

Дитц замер в нерешительности. Он тоже оказался в Берлине впервые и совсем не знал города.

Гюнтер чертыхнулся и, хлестнув лошадь вожжами, сказал:

— Ну ладно. Где в Темпельхофе?

Мышонок с готовностью назвал ему адрес, и Майкл убрал руку с шеи Гюнтера.

По пути стали все чаще попадаться пострадавшие во время бомбежки дома. Тяжелые американские бомбардировщики Б-17 и Б-24 доставили свой груз точно по назначению. Вся улица была завалена каменными обломками. Некоторые дома были разрушены полностью, превратились в груды обгоревших бревен и разбитых кирпичей. Над улицей висело облако дыма. Все вокруг было окутано мглой, и в наступающих сумерках дотлевающие среди дымящихся обломков красные угольки мерцали, словно блуждающие огоньки подземного царства мертвых.

По руинам бродили хмурые люди, пытавшиеся разыскать хоть что-нибудь из чудом уцелевших под обломками вещей. Языки пламени лизали обугленные бревна, разбросанные по земле, а совсем рядом с развалинами рыдала старая женщина; стоявший рядом старик пытался утешить ее. Тела убитых были с истинно немецкой педантичностью выложены в ряд на разбитом тротуаре и накрыты простынями.

— Убийцы! — кричала старуха сквозь слезы, задирая голову, глядя не то в небо, не то в сторону гитлеровской резиденции, расположившейся в самом сердце Берлина. — Будьте вы прокляты, изверги! — пронзительно выкрикнула она и снова безутешно разрыдалась, закрыв руками лицо, не в силах вынести само зрелище руин.

А впереди и вокруг были одни развалины. По обеим сторонам улицы дома были разгромлены, сожжены и лежали в руинах. В воздухе над землей висел дым, и он был настолько густым, что даже налетавший временами ветер не мог развеять его. Фабричные трубы уцелели, но от фабрики не осталось камня на камне, она была раздавлена, словно гусеница, оказавшаяся на пути у подкованного железом сапога. Груды каменных обломков и битого кирпича перегородили улицу, и Гюнтеру пришлось выехать на другую дорогу, свернув на юг, в глубь кварталов Темпельхофа. Где-то вдали, к западу, полыхал огромный пожар, языки пламени, беснуясь, поднимались высоко в небо. Майкл подумал о том, что бомбежка пришлась, скорее всего, на вчерашнюю ночь. Мышонок сидел неподвижно, уныло ссутулившись, глядя впереди себя невидящими глазами. Майкл хотел было тронуть его за плечо, но передумал и опустил руку. Здесь все было ясно без слов.

Гюнтер разыскал нужную улицу и через несколько минут остановил свою повозку.

Дом, сложенный из красного кирпича, выходил окнами на улицу. Пожар погас, угли остыли, и ветер развевал золу по ветру. Мышонок спрыгнул с повозки и неподвижно стоял рядом с грудой камней — это было все, что осталось от крыльца.

— Но ведь это не мой дом! — обернулся он к Гюнтеру. На лице его блестели капли холодного пота. — Ты ошибся, мы приехали не по адресу!

Гюнтер не ответил ему. Мышонок во все глаза смотрел на развалины собственного дома. Две стены и большинство перекрытий обвалились во время бомбежки, но полуразрушенная парадная лестница еще держалась, изогнутым деревянным хребтом по-прежнему уходя вверх, в глубь постройки. Установленный у опаленного огнем, темнеющего в стене провала, оставшегося в том месте, где когда-то была парадная дверь, указатель предупреждал: «ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ! ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН!» Мышонок вдруг ощутил в себе неодолимое желание расхохотаться во весь голос. «Боже мой, — думал он, — боже мой! Я так долго добирался сюда, а теперь мне хотят запретить войти в собственный дом!» Среди обломков он заметил осколки вазы темно-синего стекла и вспомнил, что когда-то в ней стояли розы. Глаза его наполнились слезами.

— Луиза! — закричал он, и от этого жуткого крика у Майкла сжалось и защемило сердце. — Луиза! Где ты?! Отзовись!

В доме через улицу, стены которого были черными от копоти, открылось окно, и из него выглянул старик.

— Эй! — крикнул он. — Вы кого ищете?

— Луизу Маузенфельд! Вы, случайно, не знаете, где она? Она и девочки?

— Все тела увезли, — ответил старик, пожимая плечами. Мышонок не знал этого человека, он никогда не видел его прежде; до войны в той квартире жила молодая супружеская пара. — Здесь был большой пожар, даже на нашем доме стены обуглились. — Он многозначительно похлопал ладонью по стене у окна снаружи.

— Луиза… и две маленькие девочки. — Мышонок покачнулся; весь мир, этот жестокий мир, будь он проклят, кружился у него перед глазами, словно карусель.

— И муж у нее тоже умер. Да-да, во Франции, — продолжал старик. — По крайней мере, я слышал, как об этом говорили соседи. А вы им кто? Родственник, что ли?

Мышонок не ответил, его пронзительный крик отчаяния заметался жалобным эхом между уцелевшими стенами. И затем, прежде чем Майкл успел выпрыгнуть из повозки и остановить его, Мышонок бросился бежать вверх по длинной узкой лестнице; ее деревянные ступеньки угрожающе скрипели у него под ногами. Майкл устремился вслед за ним, слыша, как старик, прежде чем захлопнуть окно, выкрикнул ему вслед:

— Эй, куда вы?! Туда нельзя!

Мышонок взбирался вверх по лестнице. На одной из ступенек он левой ногой провалился в трещину, но, выбравшись, продолжил восхождение, хватаясь за почерневшие перила и решительно пробираясь наверх.

— Остановись! — крикнул ему Майкл, но Мышонок не слышал его.

Лестница задрожала, и от нее внезапно отвалился большой кусок перил, рухнувший в темневший внизу пролет. Мышонок на мгновение замер как вкопанный у самого края этой бездны, а затем, ухватившись за перила на противоположной стороне, продолжал упрямо взбираться наверх. Добравшись до этажа, находившегося примерно в пятнадцати метрах над землей, он двинулся дальше, спотыкаясь и перешагивая через преграждавшие ему путь груды обугленного дерева; разбитые половицы пронзительно скрипели у него под ногами.

— Луиза! — кричал Мышонок. — Это я! Я вернулся домой! Луиза!

Он вступил в лабиринт из комнат, направляясь в разнесенную взрывом квартиру, где из обрушившейся стены виднелись жалкие останки домашнего скарба, некогда принадлежавшего погибшей семье: здесь была плита, покрытая слоем черной копоти; глиняные черепки, осколки фарфора и изредка попадавшиеся на глаза чудом не разбившиеся блюдце или чашка; тут же валялись неопределенного вида обугленные обломки, прежде бывшие, вероятно, добротным сосновым столом. Рядом остался стоять остов стула, из прогоревшего сиденья во все стороны торчали пружины; на стенах все еще виднелись куски выцветших желтых обоев, и на них даже были еще заметны небольшие квадратные участки, где обои не выцвели, — прежде там висели картины. Мышонок шел через небольшие комнатки, зовя Луизу, Карлу и Люциллу. Остановить его Майкл не мог, и пытаться сделать это теперь было бы бесполезно. Он просто шел за Мышонком из комнаты в комнату, держась на таком расстоянии, чтобы в случае чего успеть подхватить его, если под ним вдруг провалится пол. Мышонок вошел в комнату, где прежде была гостиная; в полу зияли большие дыры, видимо прожженные падавшими сверху горящими обломками. От дивана, на котором в прежние времена так любили сидеть Луиза и девочки, осталась лишь груда обугленных пружин. А пианино, свадебный подарок от дедушки и бабушки Луизы, превратилось в обезображенную развалину с торчащими во все стороны струнами и разбитыми клавишами. Но в углу все еще стоял уцелевший камин, сложенный из белого кирпича, чье тепло согревало Мышонка и его семью холодными зимними ночами. Тут же стоял книжный шкаф, хотя книг в нем совсем не осталось. Уцелело даже его любимое кресло-качалка, хотя огонь, конечно, добрался и до него, и стояло оно все на том же, прежнем месте, как и в тот день, когда он встал с него последний раз. После этого Мышонок перевёл взгляд на стену рядом с камином, и Майкл услышал, как он, словно задыхаясь, принялся судорожно хватать ртом воздух.

Мышонок на мгновение замер на месте, а затем медленно прошел по скрипучим половицам, направляясь к висевшему над камином в рамке Железному кресту — этой медалью был награжден его сын. Посмертно.

Вставленное в раму стекло треснуло, но крест остался цел и невредим. Мышонок благоговейно снял рамку со стены и прочитал надпись: имя сына и дату его смерти. Он затрясся всем телом, в глазах его появился безумный блеск, а на впалых щеках, повыше грязной бороды, проступили яркие пятна нервного румянца. Мышонок что было силы хватил рамой с заключенным в ней Железным крестом о стену, и осколки стекла тут же разлетелись по комнате. Медаль со звоном упала, на пол. Переменившийся в лице Мышонок бросился вперед и, подхватив медаль с пола, зажал ее в кулаке и замахнулся — чтобы выбросить в окно.

Майкл перехватил руку Мышонка.

— Нет, — решительно сказал он. — Не надо.

Мышонок в недоумении уставился на него. Он рассеянно моргал. В мозгу у него колесики мыслей проворачивались, словно скользя на смазке отчаяния. Он тихо застонал, и стон этот был похож на вой ветра, гуляющего среди развалин его дома. И тут Мышонок сжал другую, свободную руку в кулак и что было силы ударил Майкла в челюсть. Майкл откинул голову назад, но руку Мышонка не выпустил из своей и не дал ему сдачи. Мышонок снова ударил его, а потом и в третий раз. Майкл же просто глядел на него в упор, его глаза пылали, и кровь сочилась из рассеченной губы. Мышонок занес руку, чтобы ударить в четвертый раз, но блуждающий взгляд его остановился на лице Майкла; маленький человечек увидел, как у того напрягаются скулы, готовясь снести и этот удар. Силы неожиданно покинули Мышонка; мускулы стали безвольными, и кулак разжался сам собой. Он опять ударил Зеленоглазого по лицу, но на этот раз у него вышло лишь жалкое подобие пощечины. Он безвольно опустил руку. Слезы щипали глаза, колени подгибались. Он чуть не упал, но Майкл крепко держал его.

— Я хочу умереть, — шептал Мышонок. — Я хочу умереть. О господи, молю, ниспошли мне…

— Вставай, — приказал ему Майкл. — Ну давай же, поднимайся.

Ноги Мышонка были словно ватными. Ему хотелось повалиться на пол и остаться навеки лежать здесь. От человека, который так крепко держал его, пахло пороховым дымом, и этот горьковатый запах живо напомнил ему о недавнем бое в сосновом лесу, оживляя в памяти все самые ужасные подробности. Мышонок вырвался от него и отпрянул назад.

— Уйди от меня! — кричал он. — Не приближайся ко мне! Будь ты проклят!

Майкл молчал. Гроза давно надвигалась, и теперь она должна была найти то дерево, в которое ударит.

— Ты убийца! — истошно выкрикнул Мышонок. — Изверг! Я видел тебя там, в лесу. Я видел, с каким наслаждением ты расстреливал тех людей — немцев! Мой народ! Ты расстрелял того мальчика, и рука у тебя не дрогнула!

— У меня не было времени раздумывать, — сказал Майкл.

— Для тебя это было удовольствие! — продолжал неистовствовать Мышонок. — Ты убивал и наслаждался! Что, разве не так?!

— Нет, не так.

— О господи… Бог ты мой… ты и меня превратил в убийцу! — Лицо Мышонка страдальчески исказилось, он почувствовал, как в душе у него начинает нарастать волна неистового возмущения. — Тот мальчик… я убил его. Убил немца. О боже!

Он обвел взглядом лежавшую в руинах комнату, и ему начало казаться, что он даже слышит предсмертные стоны и крики жены и двух дочерей, когда с неба вдруг посыпались бомбы и их дом взлетел на воздух. «Так где же я был тогда?» — в отчаянии думал Мышонок. И действительно, где был он, когда бомбардировщики союзников сбросили свой смертоносный груз на его родных, единственных на всем белом свете близких ему людей? Ведь у него нет даже их фотографии. Все — и бумажник, и фотографии — у него отобрали еще в Париже. Как же это было жестоко! Эта жестокость убила его. Он принялся разгребать груду обуглившихся обломков на полу, пытаясь разыскать под ними фотографии Луизы и детей.

Майкл краем ладони вытер кровь с разбитой нижней губы. Сидя на полу, Мышонок продолжал копаться в осколках и черепках, разлетавшихся теперь из-под его рук во все стороны, но Железный крест был все еще крепко зажат у него в кулаке.

— Что ты теперь собираешься делать? — спросил Майкл.

— Это все из-за тебя. Это ты сделал. Союзники. Их бомбардировщики. Они ненавидят Германию. Нет, прав все же был Гитлер. Весь мир боится Германию и от этого ненавидит ее. Раньше я считал его сумасшедшим, но теперь вижу, что он был прав. — Мышонок копнул еще глубже, но фотографий не было и там, одна лишь зола да угли. Тогда он перебрался к наполовину сгоревшим книгам и принялся искать фотографии, что раньше были расставлены на полках. — Я заложу тебя. Вот что я сделаю. Сначала я сдам тебя, а потом пойду в церковь вымаливать себе у Бога прощение. Боже мой, я убил немца! Я убил немца вот этими своими собственными руками! — Он горестно застонал, и по давно небритым щекам опять покатились слезы. — Где же фотографии? Ну где же наши фотографии?

Майкл опустился на колени рядом с ним.

— Тебе нельзя здесь оставаться.

— Это мой дом! — выкрикнул Мышонок с таким надрывом, что, казалось, задрожали пустые оконные рамы с выбитыми стеклами. Его глубоко запавшие глаза налились кровью. — Я здесь живу, — добавил он, но на этот раз из его горла вырвался лишь срывающийся шепот.

— Здесь больше никто не живет. — Майкл встал. — Гюнтер ждет. Пора идти.

— Идти? Идти куда? — В эти минуты Мышонок напоминал Майклу русского военнопленного, не видящего особой надобности в побеге. — Ты английский шпион, а я гражданин Германии. О Господи!.. Как я мог допустить, чтобы ты втянул меня во все это? Душа горит! Господи Иисусе, Боже милосердный, прости меня!

— Это Гитлер виноват в том, что были сброшены бомбы, которые убили твою семью, — сказал Майкл. — Ты думаешь, никто не оплакивал мертвых, когда нацистские самолеты бомбили Лондон? Думаешь, что твоя жена и дети были лишь единственными за всю войну, кого уже мертвыми вытащили из разрушенного дома? Так считать может только дурак. — Он говорил очень тихо, но взгляд его зеленых глаз пронзал Мышонка насквозь. — Варшава, Нарвик, Роттердам, Седан, Дункирк, Крит, Ленинград, Сталинград. Гитлер сеял смерть везде: на севере, юге, востоке и западе — так далеко, куда только мог добраться. Сотни тысяч лишились жизни, а ты плачешь здесь над обломками единственной комнаты. — Он покачал головой, чувствуя одновременно и жалость, и в то же время переживая глубокое презрение. — Твоя страна умирает, ее убивает Гитлер. Но прежде чем довести это дело до конца, он будет убивать, не останавливаясь ни перед чем, стараясь истребить как можно больше вас же самих, вас — немцев! Твой сын, жена и дочки… Что Гитлеру до них? Думаешь, значили они что-нибудь для него? Вряд ли.

— Заткнись! — Слезы, словно фальшивые бриллианты, блестели у Мышонка в бороде.

— Я сожалею, что на твой дом упали бомбы, — продолжал Майкл. — И я очень сожалею, что они падали в Лондоне. Но когда здесь к власти пришли нацисты, то они должны были где-то упасть.

Мышонок не ответил. Он не смог найти фотографий среди этого разгрома и теперь сидел на выжженном полу, раскачиваясь, как старый еврей на молитве.

— Есть ли здесь у тебя родственники? — спросил Майкл.

Мышонок немного подумал и замотал головой.

— Тебе есть куда пойти?

В ответ — снова безмолвное «нет».

Мышонок зашмыгал носом и утерся рукавом.

— Мне нужно выполнить задание. Ты бы мог пойти вместе со мной, если хочешь, конечно. В том месте ты будешь в безопасности. А оттуда Гюнтер, возможно, сумеет вывезти тебя из страны.

— Мой дом здесь, — упрямо сказал Мышонок.

— Ты все еще так: считаешь? — переспросил Майкл и замолчал; ответа не последовало. — Ну разумеется, если тебя больше привлекает жизнь на кладбище, то это твои трудности. Как знаешь. Если ты хочешь встать и пойти со мной, то пойдем. Я ухожу.

Майкл повернулся спиной к Мышонку, прошел через опаленные пожаром комнаты и, оказавшись на лестнице, спустился вниз. Гюнтер и Дитц сидели в повозке, по очереди отхлебывая из бутылки со шнапсом. Ветер стал еще холоднее. Майкл ждал, остановившись у развороченного взрывом входа. Он решил, что даст Мышонку еще две минуты. Если он не выйдет, тогда Майклу придется решать, что делать с ним дальше. К своему великому несчастью, Мышонок слишком много знал.

Прошла минута. Майкл смотрел, как двое детей копаются в груде обгоревших кирпичей. Они нашли пару башмаков и затеяли из-за них драку. Майкл услышал, как скрипят ступени, и вздохнул с облегчением. Мышонок спускался вниз, выходя навстречу унылому свету серого, пасмурного вечера. Задрав голову, он посмотрел на небо и, оглядываясь по сторонам, обвел удивленным взглядом соседние дома, как будто видел всю эту улицу впервые в жизни.

— Ну ладно, — сказал он наконец. Голос его был усталым и бесцветным. Веки на глазах покраснели и припухли. — Я иду с тобой.

Как только Майкл и Мышонок забрались обратно в повозку, Гюнтер тронул вожжи, и неповоротливая деревенская кобыла двинулась с места. Дитц протянул Майклу бутылку со шнапсом, и Майкл, отпив глоток, предложил ее Мышонку. Маленький, убитый горем человечек лишь покачал головой; он сидел ссутулившись, понуро опустив голову, и глядел на свою открытую ладонь, державшую Железный крест.

Майкл не знал, как бы он поступил, если бы Мышонок не вышел. Убил бы его? Не исключено и такое. Ему не хотелось думать об этом. Он был профессионалом своего дела, и ради этого дела приходилось идти на все. Он должен был выполнить стоящую перед ним задачу любыми путями, чего бы это ему ни стоило. «Железный кулак». Франкевитц. Блок. Доктор Хильдебранд и его оружие. И конечно же, Гарри Сэндлер. Что общего может быть во всем этом? И для чего нужно было рисовать пробоины от пуль на зеленом металле?

Ему придется выяснить это. И в случае неудачи провалом может закончиться не только его миссия, но и высадка союзников в Европе.

Размышляя об этом, он откинулся назад, привалившись спиной к дощатой стенке повозки, зная, что рядом, прямо у него под рукой, лежит спрятанный в сене автомат. Мышонок все еще продолжал разглядывать Железный крест, поражаясь, что такая маленькая безделушка из холодного металла должна будет стать той последней, единственной вещью, имеющей для него смысл в этой жизни. Затем он снова зажал медаль в кулаке и сунул ее в карман.

Глава 35

Конспиративная квартира находилась в берлинском районе Нойколн. Здесь были выстроены черные от копоти заводы, а неказистые дома тесно толпились вдоль железной дороги. Гюнтер постучал в дверь одного из домов, и на его стук вышел худой юноша с коротко постриженными русыми волосами и неулыбчивым лицом с выдающимся вперед острым подбородком. Дитц и Гюнтер препроводили своих подопечных в дом и поднялись вместе с ними по лестнице на второй этаж, где Майкла и Мышонка пригласили пройти в гостиную и оставили там одних. Минут десять спустя на пороге появилась женщина средних лет с вьющимися седыми волосами, в руках у нее был поднос с двумя чашками чая и тонко нарезанными ломтиками ржаного хлеба. Она не задавала вопросов, и Майкл тоже не стал ни о чем ее расспрашивать. Оба они, и Майкл и Мышонок, жадно набросились на чай и хлеб.

На окна гостиной была опущена светомаскировка. Примерно через полчаса после того, как был подан чай, Майкл услышал донесшийся с улицы шум мотора остановившейся машины. Подойдя к окну, он слегка отодвинул штору и выглянул на улицу. За окном стемнело, а вдоль улицы не было ни одного фонаря. На фоне сгущающейся темноты вырисовывались черные силуэты зданий. Но Майклу был виден черный «мерседес», припаркованный у обочины тротуара, и теперь он смотрел, как водитель, выйдя из машины, обошел вокруг нее и открыл дверцу сидевшему в ней пассажиру. Он видел, как на землю сначала ступила изящная женская ножка, а потом появилась и сама ее обладательница. Она взглянула вверх, на узенькую желтую полоску света, выбивавшуюся из-под темной шторы. Лица ее было не разглядеть. Водитель хлопнул дверцей машины, и Майкл отпустил уголок шторы.

Он слышал голоса, раздававшиеся внизу. Гюнтер говорил о чем-то с незнакомой женщиной. Изящное немецкое произношение. Очень правильное. Она говорила как настоящая немецкая аристократка, но в то же время было в ее речи нечто странное, такое, что Майкл еще не сумел точно определить для себя. Он слышал, как кто-то поднимается вверх по лестнице, как женщина приближается к закрытой двери в гостиную.

Ручка повернулась, дверь открылась, и женщина вошла в комнату.

На ней была черная шляпка с опущенной черной вуалью. В обтянутых черными перчатками руках она несла черный саквояж. На ней было темно-серое платье в крапинку, а сверху него наброшено пальто из черного вельвета. Из-под шляпки выбивались золотистые кудри — густые, волнистые, светлые локоны были рассыпаны по плечам. Это была стройная высокая женщина — ростом, наверное, метр семьдесят пять, во всяком случае не меньше, — и Майкл видел, как сверкнули ее глаза за вуалью, когда она посмотрела на него. Взглянув мельком на Мышонка, женщина вновь обратилась к нему, Она плотно закрыла за собой дверь. Майкл потянул носом воздух, вдыхая запах ее духов: нежный аромат корицы и кожи.

— Так, значит, это вы и есть, — заговорила она на своем правильном немецком, как говорили только немецкие аристократы голубых кровей. Это было заявление, целиком адресованное Майклу.

Он кивнул в ответ. И все же странно она говорила. Что бы это могло быть?

— Я Эхо, — сказала она, поставив свой саквояж на стол и расстегнув «молнию». — Ваш приятель — немецкий солдат. Как быть с ним?

— Я не солдат, — запротестовал Мышонок. — Я повар! Вернее, я был поваром.

Эхо смотрела на Майкла. Она по-прежнему оставалась беспристрастной.

— Так как же быть с ним? — повторила она заданный ранее вопрос.

Майкл понимал, что она имеет в виду.

— Ему можно доверять.

— Сейчас доверять нельзя никому. Вы привели с собой опасного свидетеля.

— Мышонок… мой друг… он хочет выбраться из страны. Может быть, можно как-нибудь это устро…

— Нет, — оборвала его Эхо на полуслове, как отрезала. — Я не стану рисковать жизнью своих друзей ради того, чтобы помочь вашим. Это… — Она бросила быстрый взгляд на маленького жалкого человечка, и Майклу показалось, что он даже кожей чувствует, как ею начинает завладевать беспокойство. — Этот Мышонок будет на вашей совести. Так вы сами о нем позаботитесь или лучше это сделать мне?

Иными словами, она только что вежливо осведомилась у Майкла, убьет ли он Мышонка сам или это придется поручать одному из ее агентов.

— Вы правы, — согласился Майкл, — Мышонок и в самом деле на моей совести, и я сам позабочусь о нем. — Услышав это, женщина понимающе кивнула. — Он пойдет со мной, — сказал Майкл.

Наступило гробовое молчание. И после этого:

— Невозможно.

— Нет ничего невозможного. Когда в Париже все мои надежды были только на Мышонка, он помог мне. Он показал себя в деле.

— Мне это все равно. И если уж на то пошло, то вас, кстати, я тоже не знаю. Если вы отказываетесь надлежащим образом выполнять свои обязанности, то я тогда отказываюсь работать с вами. — С этими словами она застегнула саквояж и направилась к двери.

— Тогда я обойдусь и без вас, — ответил ей на это Майкл. И тут ему внезапно стала ясна тайна ее показавшегося ему с самого начала необычным произношения. — В любом случае я не нуждаюсь в услугах янки.

Уже взявшись затянутой в черную перчатку рукой за дверную ручку, она остановилась.

— Что-что?

— Помощь янки. Я не нуждаюсь в ней, — повторил Майкл. — Ведь на самом-то деле вы американка, разве нет? Вы говорите с акцентом, а у местных немцев, наверное, уши залиты свинцом, если они не слышат его.

Это, казалось, задело ее самолюбие.

— Чтоб ты знал, брит, — холодно заговорила Эхо, — немцы знают, что я родилась в Соединенных Штатах, точно так же, как им известно и то, что сейчас я подданная Берлина. Ну и как, вас это удовлетворяет?

— Это является ответом на мой вопрос, но удовлетворить меня никак не может. — Майкл слегка улыбнулся ей. — Полагаю, что наш общий друг в Лондоне уже посвятил вас в некоторые факты из моего прошлого. — Он сказал это вслух, а про себя подумал: «Разумеется, умолчав об одной весьма интересной особенности, позволяющей бегать на четырех лапах». — Я знаю, что делаю, и, как я уже сказал, если вы откажете мне в помощи, я постараюсь сделать все сам…

— И поплатитесь жизнью при первой же попытке, — перебила его Эхо.

— Возможно. Но наш общий знакомый наверняка уже рассказывал вам, что мне можно доверять. Окажись я придурком, меня убили бы еще в Северной Африке. И если я говорю, что за Мышонка я ручаюсь, то это и в самом деле так. Я сам позабочусь о нем.

— А кто позаботится о вас?

— На этот вопрос мне еще никогда не приходилось отвечать, — спокойно произнес Майкл.

— Погодите-погодите! — воскликнул Мышонок. Глаза у него были все еще припухшими от слез. — А моим мнением что, уже никто не интересуется? А может быть, я не желаю, чтобы ты обо мне заботился?! Кто, черт возьми, просил тебя об этом? Нет, ей-богу, в дурдоме и то было лучше — там, когда психи разговаривают между собой, их хоть понять можно!

— Заткнись! — рявкнул на него Майкл. Мышонок был на волосок от смерти. В ответ тот ругнулся вполголоса и умолк, и тогда Майкл снова всецело переключил свое внимание на женщину под вуалью. — Мышонок и раньше выручал меня, он поможет мне и теперь. — Услышав об этом, Эхо скептически хмыкнула. — И потом, я ехал в Берлин совсем не для того, чтобы убить человека, которому более чем однажды приходилось рисковать своей жизнью ради меня, — продолжал настаивать на своем Майкл.

— Как? Убить? — заикал Мышонок; по всей видимости, до него только сейчас дошло, в каком незавидном положении ему суждено было оказаться.

— Мышонок пойдет со мной. — Майкл не сводил глаз с вуали. — Я сам позабочусь о нем. И когда задание будет выполнено, вы поможете нам обоим покинуть Германию.

Эхо промолчала. Тонкие пальчики постукивали по пухлому боку черного саквояжа. Она думала.

— Ну и? — торопил Майкл.

— Если б наш общий друг оказался сейчас здесь, то я ничуть не сомневаюсь, что и он сказал бы вам то же самое: вы крайне неразумны.

Она, наверное, снова хотела попытаться урезонить его, но тут же почувствовала, что стоявший теперь перед ней грязный зеленоглазый человек с темной бородой имел на этот счет свое собственное мнение и не собирался его менять ни при каких обстоятельствах. Вздохнув и с сожалением покачав головой, она вернулась на свое прежнее место и вновь поставила саквояж на стол.

— Что здесь происходит? — с беспокойством спросил Мышонок. — Меня что, убьют?

— Нет, — ответил Майкл. — Считай, что только что ты пополнил ряды британской службы разведки.

Мышонок поперхнулся от неожиданности, как будто в горле у него засела тонкая куриная кость.

— У вас новая легенда.

Расстегнув «молнию» саквояжа, Эхо вытащила из него чье-то досье. Она протянула папку Майклу, но, когда тот подошел, чтобы взять бумаги из ее рук, Эхо другой рукой демонстративно зажала нос.

— Бог ты мой! Ну и запашок!

Майкл взял досье и раскрыл его. Внутри оказались отпечатанные на немецкой машинке листы — биография барона Фридриха фон Фанге. Майкл не смог сдержать улыбки.

— И кто же такое придумал?

— Наш общий друг.

«Ну конечно же, — думал Майкл. — Кто же еще, как не он?» Во всем этом был явно различим весьма оригинальный почерк того человека, который заявился к нему домой в последний раз под видом шофера по имени Мэллори.

— Вот ведь как получается, только здесь за один день можно из свинопаса превратиться в настоящего барона. Из грязи да в князи. Что ж, весьма неплохо даже для такой страны, где придворные титулы можно покупать за деньги.

— Семья сама по себе вполне реальна. Они занесены в социальный реестр Германии. Но, смею вам заметить, хоть вы и стали титулованной персоной, — сказала Эхо, — пахнет от вас все еще как от свинопаса. А вот здесь у меня для вас есть и другая информация. Это то, о чем вы просили. — Она протянула ему еще одну папку.

Майкл быстро пролистал машинописные странички. Камилла направила шифрованную радиограмму Эхо, и та справилась с этим заданием как нельзя лучше, собрав воедино факты из биографий полковника СС Джерека Блока и доктора Густава Хильдебранда с его «Заводами Хильдебранда». Ко всему были приложены хоть и расплывчатые, но вполне сносные фотографии двоих мужчин. В досье была вложена и еще одна страничка, содержащая сведения о Гарри Сэндлере, с подколотой к ней фотографией, на которой любитель сафари сидел за столом в окружении других нацистских офицеров, а на коленях у него удобно устроилась красивая темноволосая женщина. На вытянутой вперед руке он держал сокола, на голову которого был натянут маленький кожаный колпачок. Птица крепко держалась острыми когтями за кожаную перчатку на руке хозяина.

— Вы и в самом деле очень постарались. — Это был комплимент. Майкл разглядывал жестокое, улыбающееся лицо Сэндлера, чувствуя, как внутри у него все начинает сжиматься. — А что Сэндлер? Он все еще в Берлине?

Она кивнула.

— Где?

— Основная задача, поставленная перед нами, не включает Гарри Сэндлера. Во всяком случае, в ближайшее время Сэндлер не собирается никуда выезжать из Берлина.

Конечно же, она была права. Первым делом «Железный кулак», а Сэндлера придется оставить на потом.

— Ну а Франкевитц? — спросил он.

И это тоже, оказывается, было среди прочих запросов Камиллы.

— Я знаю адрес. Он живет недалеко от парка Виктории, на Катцбах-штрассе.

— Вы проводите меня к нему?

— Завтра. Я думаю, что за сегодняшний вечер вам следует ознакомиться с этой информацией и хорошо выучить домашнее задание. — Она указала на досье с биографией фон Фанге. — И ради бога, побрейтесь и хорошенько вымойтесь. Рейх не привык лицезреть цыганских баронов.

— А как же я? — Мышонок был потрясен. — Что, черт возьми, я должен делать?

— А в самом деле, что? — спросила Эхо, и Майкл почувствовал на себе ее пристальный взгляд.

Он быстро пролистал биографию барона фон Фанге: земельные владения в Австрии и Италии, фамильный замок близ реки Заарбрукен, конюшня с чистокровными лошадьми, легковые машины, дорогая одежда — короче говоря, привычный удел богатых. Наконец Майкл прервал чтение.

— Мне нужен камердинер, — сказал он.

— Что? — удивленно пискнул Мышонок.

— Камердинер. Тот, кто должен развешивать по вешалкам те дорогие вещи, в которые я вроде бы должен буду одеваться. — Тут он вновь обернулся к Эхо. — Да, кстати, а где все эти вещи? Надеюсь, вы не думаете, что мне придется представлять из себя барона вот в этой рубахе, заляпанной поросячьим дерьмом?

— О вас здесь позаботятся. И о вашем «камердинере» тоже. — Она, должно быть, слегка улыбнулась, но под вуалью эта улыбка была незаметна. — Моя машина заедет за вами в девять ноль-ноль. Шофера зовут Вильгельм. — Она застегнула «молнию» на саквояже и взялась за его обтянутую кожей ручку. — Ну вот, я думаю, что на первый раз, пожалуй, этого будет вполне достаточно. Да? — И, не дожидаясь ответа, она снова направилась к двери, изящно покачиваясь на длинных, стройных ногах.

— Минуточку! — окликнул ее Майкл. Она остановилась у самого порога. — Откуда вам известно, что Сэндлер намерен оставаться в Берлине?

— К вашему сведению, барон фон Фанге, я и нахожусь здесь для того, чтобы знать такие вещи. Джерек Блок в настоящее время тоже в Берлине. И удивляться здесь нечему. Оба они — и Блок, и Сэндлер — посещают клуб «Бримстон».

— Клуб «Бримстон»? А это еще что?

— А об этом, — мягко проговорила Эхо, — вам еще только предстоит узнать. Спокойной ночи, джентльмены.

Она открыла дверь и, быстро переступив порог, плотно закрыла ее за собой. Она спускалась вниз по ступенькам, а Майкл прислушивался к звуку ее удаляющихся шагов.

— Камердинер? — не унимался Мышонок. — Откуда, черт возьми, я могу знать, какими бывают эти чертовы камердинеры?! У меня у самого, между прочим, за всю жизнь было всего-то три костюма!

— Камердинера должно быть видно, но не слышно. Ты как следует сыграешь свою роль, и тогда, возможно, мы выберемся из Берлина, прежде чем с нас успеют спустить шкуры. Когда я говорил, что теперь ты работаешь на нас, я и не думал шутить. До тех пор, пока ты со мной и я защищаю тебя, я стану ожидать от тебя беспрекословного выполнения любых приказов и поручений. Понял?

— Нет, черт возьми! А что я могу сделать, чтобы выпутаться из всего этого?

— Ну… в этом нет ничего сложного.

Майкл услышал, как завелся мотор «мерседеса». Подойдя к окну, он слегка приподнял краешек занавески. Машина отъехала и скрылась в ночи.

— Эхо хочет убить тебя. Я думаю, что она и с первого раза не промахнется.

Мышонок молчал.

— Ты поразмысли над этим сегодня вечером, — посоветовал ему Майкл. — Если ты станешь делать все так, как я тебе говорю, то сможешь убраться из страны до того, как сюда придут русские. Ну а если нет… — Он развел руками. — Тебе решать.

— Как же, богатый выбор! Получить пулю в затылок или оказаться в гестапо, чтобы мне там выжгли клеймо на яйцах!

— Я сделаю все, от меня зависящее, чтобы этого не случилось, — сказал Майкл, зная, что если гестапо удастся добраться до них, то клеймо, выжженное на яйцах раскаленным железом, можно будет считать едва ли не самой гуманной пыткой по сравнению с остальными.

В гостиную вошла седая женщина, которая проводила Майкла и Мышонка вниз, на первый этаж. Пройдя через весь дом, они по лестнице спустились в затянутый паутиной подвал. Здесь горели керосиновые лампы, и большинство каморок были пусты или завалены сломанной мебелью и всяким хламом. Наконец они вошли в винный погреб, где их дожидались двое мужчин; они отодвинули в сторону огромный стеллаж, уставленный винными бутылками, за которым открывался вырубленный в кирпичной стене прямоугольный лаз. Майкл и Мышонок следовали за женщиной по узкому туннелю, ведущему в подвал соседнего дома. Подвальные закутки здесь были хорошо освещены и чисто выметены, в них стояли ящики с ручными гранатами и патронами, запалами, детонаторами и тому подобными вещами. Седая женщина привела Майкла и Мышонка в большую комнату, где несколько человек — мужчины и женщины — работали за швейными машинками. По всей комнате были навалены ворохи одежды, по большей части форма солдат немецкой армии. Тут же началась примерка: были подобраны костюмы и рубашки, мерки сняты и записаны, после чего внесли корзину с обувью, чтобы барон и его камердинер подобрали для себя что-нибудь подходящее. Женщины, снимавшие мерки с Мышонка, взволнованно переговаривались между собой и вздыхали, зная, что им предстоит ночь работы: нужно укоротить брюки и рукава у рубашек и пальто. Вскоре появился человек с парикмахерскими ножницами и бритвой. Принесли ведра с горячей водой и белые бруски грубого, дешевого мыла, которым, наверное, как скребницей, можно было бы отскоблить даже бородавки у жабы. В ход пошли ножницы, бритва и мыло, и Майкл Галлатин — которому к разного рода превращениям уже давно было не привыкать — начал входить в новую роль. И все же, свыкаясь с новым для себя амплуа, он постоянно вспоминал о нежном аромате корицы и кожи и неожиданно поймал себя на мысли, что ему страстно хочется взглянуть на лицо женщины, скрытое от него вуалью.

Глава 36

Черный «мерседес» подъехал к дому ровно в девять утра. Это было серое утро еще одного пасмурного дня. Небо было затянуто низкими серыми тучами. Высшее командование нацистской армии предпочитало безоблачным, солнечным дням именно такую погоду: когда небо затягивали тучи, бомбардировщики союзников не вылетали на задания.

Двое мужчин, появившихся на пороге дома, стоявшего невдалеке от железной дороги, были неузнаваемы. Барон фон Фанге был чисто выбрит, его черные волосы аккуратно подстрижены, а в глазах этого хорошо выспавшегося человека не было заметно и тени усталости. На нем был серый костюм-тройка и светло-голубая рубашка с узким галстуком в серую полоску, заколотым серебряной булавкой. Черные штиблеты были ярко начищены, а теплое, бежевого цвета пальто из верблюжьей шерсти небрежно наброшено на плечи. Последним штрихом его костюма были элегантные черные перчатки из мягкой кожи. При одном лишь взгляде на барона не возникало сомнений, что он одевается у очень дорогих портных, в самых престижных ателье. Его слуга — невысокий, толстенький человек — был так же гладко выбрит и хорошо подстрижен, хоть под новой прической парикмахеру так и не удалось скрыть его большие, нелепо торчащие уши. На Мышонке был темно-синий костюм и черный галстук-бабочка. Он чувствовал себя глубоко несчастным; туго накрахмаленный воротничок рубашки нещадно давил шею, а новые лакированные штиблеты сильно жали. Он уже усвоил одну из обязанностей слуги аристократа — переносить с места на место чемоданы из мягкой телячьей кожи. Но, перетаскивая чемоданы от крыльца дома до багажника «мерседеса», он воздал должное портным за то, что они уделили столь пристальное внимание каждой, казалось бы, мелочи: все рубашки барона были помечены монограммой и даже на чемоданах красовались замысловатые завитушки инициалов — «ФВФ». Майкл уже попрощался с Гюнтером, Дитцем и остальными. Он уселся на заднее сиденье «мерседеса», но, когда Мышонок тоже хотел было сесть с ним рядом, Вильгельм — широкоплечий человек с седыми усами — строго сказал: «Место слуги впереди», и с этими словами он захлопнул заднюю дверцу машины перед самым носом Мышонка. Тихонько поворчав, Мышонок занял свое место на переднем сиденье, рядом с водителем. Майкл слышал, как в кармане у него тихонько позвякивает Железный крест. Вильгельм включил зажигание, и «мерседес» плавно отъехал от тротуара.

Салон автомобиля был отгорожен от водителя стеклянной перегородкой. Тонко пахло духами Эхо. Салон был пуст. Не было ни оброненных носовых платков, ни листков из блокнота — одним словом, ничего, что могло бы послужить хотя бы малейшей разгадкой тайны Эхо. Так или примерно так думал Майкл, пока почти машинально не открыл блестящую пепельницу позади сиденья водителя; в ней не было ни окурков, ни следов табачного пепла — ничего, кроме обрывка зеленого билета, и Майкл принялся пристально разглядывать его, пытаясь разобрать стертые буквы. «Kino Elektra». Кинотеатр «Электра». Он запихнул обрывок обратно и закрыл крышку пепельницы. Затем он опустил перегородку, отделявшую его от Вильгельма.

— Куда мы едем?

— У нас есть два адреса, сэр. Сначала нужно нанести визит художнику.

— А потом?

— То место, где вы остановитесь до своего отъезда из Берлина.

— А как же леди? Она составит нам компанию?

— Может быть, — ответил Вильгельм, и на этом разговор закончился.

Майкл снова поднял перегородку. Он взглянул на Мышонка, который был занят тем, что пытался растянуть тугой воротничок рубашки, подсунув под него указательный палец. Прошлой ночью им пришлось ночевать в одной комнате, и Майкл слышал, как плакал Мышонок. Он выбрался из кровати и долго стоял в темноте у окна. Майкл слышал, как позвякивал Железный крест, который Мышонок беспрестанно перекладывал из руки в руку. Некоторое время спустя Мышонок тяжело вздохнул, утер нос рукавом пижамы и вновь забрался в постель. Металлического позвякивания Железного креста больше не было слышно: Мышонок так и заснул, крепко зажав медаль в кулаке. Душевный кризис миновал. По крайней мере, на какое-то время.

Вильгельм оказался опытным водителем, и это было как нельзя кстати, потому что улицы Берлина в эти дни были забиты повозками, запряженными лошадьми, военными грузовиками, танками и трамваями, не говоря уже о том, что в некоторых местах прямо на мостовой тлели груды обломков. Они ехали туда, где жил Тео фон Франкевитц. Капли дождя бились в ветровое стекло, Майкл мысленно подводил итог тому, что ему удалось узнать из подготовленного Эхо досье.

О Джереке Блоке он не почерпнул для себя ничего нового; это был ярый приверженец Гитлера и поборник нацистской партии, чья деятельность с того времени, как он оставил службу начальника концентрационного лагеря Фалькенхаузен, была окутана завесой тайны. Доктор Густав Хильдебранд, отец которого стоял у истоков создания химического оружия в Германии, в настоящее время проживал в предместье Бонна, там же находились и «Заводы Хильдебранда». Но вот что интересно: Хильдебранд обосновался и в Норвегии, устроив себе вторую резиденцию вместе с лабораторией на острове Скарпа, расположенном примерно в тридцати милях к югу от Бергена. На обыкновенный летний домик это мало походило — очень уж далеко от Бонна, да и как место для зимнего уединения не годилось… Зимы в тех краях затяжные и суровые. И все же для чего Хильдебранд выбрал себе для работы столь уединенное место? При желании он наверняка мог бы подобрать для своей резиденции более привлекательное расположение. Этой проблеме стоило уделить особое внимание.

Вильгельм медленно ехал вдоль парка Виктории, а за окном хлестал дождь, и потоки его шумели в ветвях распускающихся деревьев. Это был район, как две капли воды похожий на другие, с привычными, тянущимися вдоль улиц рядами домов, маленькими магазинчиками и узкими тротуарами, по которым спешили по своим делам пешеходы под раскрытыми зонтами.

Майкл снова опустил перегородку.

— Нас ждут?

— Нет, сэр. Герр фон Франкевитц вчера в полночь был у себя, так что сейчас мы узнаем, дома ли он.

Вильгельм сбавил скорость. «Ждет знака», — подумал Майкл. Посмотрев в окно, он увидел, как в витрине цветочного магазина женщина обрезает розы, и еще какой-то мужчина стоит в дверях, пытаясь раскрыть никак не поддающийся зонт. Цветочница собрала розы, поставила их в большую стеклянную вазу и оставила ее в витрине, а мужчина наконец раскрыл свой зонт и ушел.

— Герр Франкевитц у себя, сэр, — сказал Вильгельм. — Он живет в этом доме. — Шофер указал на постройку из серого кирпича по правую сторону улицы. — Квартира пять на втором этаже. — «Мерседес» остановился. — Я объеду квартал. Удачи, сэр.

Майкл вышел из машины и, чтобы хоть как-то уберечься от дождя, поднял воротник пальто. Мышонок тоже хотел было вылезти из машины, но Вильгельм схватил его за руку.

— Барон пойдет один, — многозначительно сказал он.

Мышонок принялся было вырываться, но Майкл, наклонившись к окну, строго приказал ему:

— Оставайся в машине. Так надо.

Ступив на тротуар, он направился к дому, указанному Вильгельмом. «Мерседес» тронулся с места.

Стоило Майклу переступить порог, как в ноздри ему ударил резкий, застоявшийся запах холодной, могильной сырости. На стенах лестницы были начертаны нацистские лозунги и воззвания. Майкл заметил, как что-то прошмыгнуло в темноте возле самых его ног. Наверное, кошка или большая крыса. Поднявшись по лестнице на второй этаж, он разыскал дверь с потускневшей табличкой «5».

Он постучал. Откуда-то из глубины коридора доносился плач грудного ребенка. Слышались перебивающие друг друга голоса — мужской и женский, они ссорились. Он снова постучал, вспомнив о небольшом пистолете в специальном кармане жилета: тоже подарок хозяев, в доме которых он провел сегодняшнюю ночь. Никто не отозвался. И тогда он снова занес кулак, чтобы постучать в третий раз, начиная подумывать: а не было ли чисто случайным совпадением то, что Вильгельм принял за условный сигнал?

— Уходите, — послышался голос из-за двери. — У меня нет денег.

Человек за дверью говорил устало, с придыханием. По всей видимости, он страдал одышкой.

— Герр фон Франкевитц? — спросил Майкл. — Мне нужно поговорить с вами.

В ответ — молчание. А затем:

— Я не могу говорить с вами. Уходите.

— Это очень важно.

— Я уже сказал вам, что у меня нет денег. Пожалуйста… Оставьте меня в покое. Я больной человек.

Майкл услышал, как шаркающие шаги начали удаляться от двери. И тогда он сказал:

— Я друг вашего знакомого из Парижа. Большого поклонника оперы.

Шарканье за дверью прекратилось.

Майкл ждал.

— Я не знаю, о ком вы говорите, — выдохнул Франкевитц, снова подходя к двери.

— Он сказал мне, что вы недавно были заняты выполнением одного интересного заказа. Работа по металлу. Мне бы хотелось обсудить с вами кое-какие подробности, если это возможно.

И снова тишина. Одно из двух: или фон Франкевитц был чрезвычайно осторожным человеком, или же его просто запугали. Затем Майкл услышал, как щелкают отпираемые замки. Звякнула цепочка, и дверь слегка приоткрылась — всего на пять сантиметров, не больше. Сквозь щель виднелось бледное лицо; человек за дверью был похож на кладбищенского призрака, выглядывающего из-за двери своей гробницы.

— Кто вы? — прошептал Франкевитц.

— Я приехал издалека только ради того, чтобы повидаться с вами, — ответил Майкл. — Может быть, вы позволите мне войти?

Франкевитц заколебался, и его бледное, словно обескровленное лицо, казалось, висело в царившей за дверью темноте как полумесяц. Майклу был виден один серый глаз и прядь засаленных русых волос, ниспадающая на высокий белый лоб. Серый глаз моргнул. Франкевитц открыл дверь и отступил на шаг, давая Майклу войти.

Квартирка была темной и тесной, с узкими окошками, на стеклах которых осела копоть берлинских заводов и фабрик. На дощатом полу лежал вытертый ковер с черно-золотистым восточным орнаментом. Тяжелая мебель была украшена вычурными резными завитушками; вещи такого рода обычно годами пылятся в музейных подвалах. Кругом были разбросаны подушки, а на валиках дивана цвета морской волны были приколоты кружевные салфеточки. В нос Майклу ударил тяжелый запах: здесь пахло дымом дешевых сигарет, цветочным одеколоном, масляными красками и скипидаром и был здесь еще один горький запах, который нельзя было спутать ни с чем, — запах болезни. В углу комнаты, у окна, стоял стул, а перед ним мольберт, на который был натянут холст с недоконченным пейзажем: кроваво-красное небо над городом, дома в котором построены из человеческих костей.

— Садитесь сюда, здесь вам будет удобно. — С этими словами Франкевитц сбросил с дивана труду грязной одежды, и Майкл сел, чувствуя, как в спину ему уперлась жесткая пружина.

Франкевитц был худ; на нем был синий шелковый халат и шлепанцы. Пройдясь по комнате и поправив съехавший набок абажур на лампе, картины и букетик увядших цветов в бронзовой вазе, он наконец уселся в черное кожаное кресло с высокой спинкой и, закинув ногу на ногу, потянулся за пачкой сигарет и мундштуком черного дерева. Он нервно разминал сигарету в длинных нервных пальцах.

— Значит, вы виделись с Вернером? Ну и как он?

Майкл понял, что Франкевитц говорит об Адаме.

— Он мертв. Его убили гестаповцы.

Франкевитц вздрогнул. Неслушающиеся пальцы никак не могли справиться со спичечным коробком. Первая спичка отсырела и тут же погасла. Франкевитц прикурил от второй спички, вставил в рот мундштук, глубоко затянулся и закашлялся, поперхнувшись дымом. В легких у него что-то клокотало; откашлявшись, художник снова зятянулся, и его серые запавшие глаза влажно заблестели.

— Жаль… Очень жаль. Вернер был… он был порядочным человеком.

Пришло время приступать к делу, и Майкл спросил напрямую:

— Вы знали, что ваш друг работает на британскую разведку?

Франкевитц молча курил, маленький красный огонек сигареты светился в полумраке комнаты.

— Да, — ответил он наконец. — Вернер сам сказал мне об этом. Я не нацист. А уж что нацисты сделали с этой страной и с большинством моих близких друзей… В общем, любить мне их не за что.

— Вы рассказали Вернеру о том, что вам пришлось побывать на каком-то складе и рисовать там следы от пуль на зеленом металле. Мне хотелось бы знать, как вы получили эту работу. Кто вас нанял?

— Человек. — Франкевитц пожал худыми плечами. — Я так никогда и не узнал его имени. — Он снова затянулся сигаретным дымом и закашлялся. — Прощу прощения, — сказал он. — Я что-то совсем расклеился.

Майкл заметил на худых белых ногах Франкевитца подсохшие болячки. Очень похоже на крысиные укусы.

— А откуда тот человек узнал, что именно вы сможете справиться с этой работой?

— Искусство — это моя жизнь, — ответил Франкевитц, словно это могло служить достаточно веским объяснением.

Он встал с кресла — движения его были старческими, хотя было ему года тридцать три, не больше, — и подошел к мольберту. Рядом на полу стояли прислоненные к стене картины. Франкевитц опустился на колени и принялся осторожно перебирать их.

— Обычно я рисую в кафе, недалеко отсюда. Дома я работаю лишь зимой. Человек зашел выпить кофе. Он смотрел, как я работаю. Потом он снова пришел туда, а после еще несколько раз… Ага, вот ты где! — Эти его слова были обращены к картине. — Я работал тогда вот над этим. — Он вытащил холст из стопки и показал его Майклу. Это был автопортрет, на котором лицо Франкевитца было представлено как отражение в разбитом зеркале. Трещины смотрелись совсем как настоящие, и Майклу даже показалось, что, проведя по холсту рукой, можно запросто порезаться об острые края битого стекла. — Он был не один, а с другим человеком — нацистским офицером, наверное, он хотел, чтобы тот тоже поглядел на мою работу. Потом я узнал, что второго человека зовут Блок. А после, может быть недели две спустя, тот первый пришел в кафе и спросил у меня, не желаю ли я подзаработать. — Франкевитц грустно улыбнулся. — Деньги-то никогда не помешают, даже если это деньги нацистов. — Он разглядывал собственный автопортрет; картина, бесспорно, льстила его самолюбию. Он прислонил картину к стене и поднялся с пола. Дождь хлестал в окна, а Франкевитц задумчиво глядел, как капли стекают по мутному стеклу. — Однажды ночью они пришли ко мне, и мы поехали на аэродром. Там был Блок и вместе с ним еще несколько человек. Мне завязали глаза, и самолет взлетел.

— Значит, вы не знаете, где приземлился самолет?

Франкевитц опустился в кресло и сунул в рот мундштук. Он смотрел на дождь за окном, выпуская изо рта сизоватый дым, и с каждым новым вдохом в легких у него начинало клокотать.

— Мы летели долго. Один раз приземлились, наверное чтобы заправиться. Там пахло бензином. Я чувствовал, что солнце светит мне в лицо, и знал, что мы летим на запад. В том месте, где мы приземлились, пахло морем. Меня завели в помещение и только потом сняли с глаз повязку. Это был склад, постройка без окон, все двери наглухо закрыты. — В воздухе клубился голубой сигаретный дымок. — Краски и необходимые инструменты, какие мне только могли понадобиться, были очень тщательно подобраны и разложены. Мне отвели маленький закуток: стул, раскладушка, несколько книг, журналы и проигрыватель. Но окон там тоже не было. Полковник Блок проводил меня в большую комнату, где были разложены куски металла и стекла, и объяснил, что я должен сделать. Он говорил о пулевых отверстиях и трещинах на стекле, таких же, как на зеркале в моем автопортрете. Он хотел, чтобы я написал на металле следы от пуль и обвел мелом нужные места. С работой я справился. Когда все было закончено, они снова завязали мне глаза, вывели на улицу и посадили в самолет. И опять мы долго летели, а потом мне заплатили и отвезли домой. — Он слегка склонил голову набок, словно прислушиваясь к музыке дождя. — Вот и все.

«Едва ли», — подумал про себя Майкл, а вслух спросил:

— А каким образом об этом стало известно Ад… Вернеру?

— Я ему сам рассказал. Я встречался с Вернером прошлым летом. Я был в Париже с другим своим знакомым. Как я сказал, Вернер был порядочным человеком. Да чего уж там! — Он уныло махнул рукой, и лицо его исказила гримаса ужаса. — Гестапо… А они не… я имею в виду, Вернер не рассказал им про меня?

— Нет, не рассказал.

Франкевитц вздохнул с облегчением. И тут он снова закашлялся.

— Слава богу, — выговорил он наконец, обретя возможность говорить. — Слава богу. Гестаповцы… Они такие ужасы творят над людьми!

— Вы сказали, что от самолета вас повели на склад. Значит, всю дорогу от аэродрома вы шли пешком?

— Да. Ведь там и было-то шагов тридцать, не больше.

Майкл решил, что, скорее всего, склад находился на аэродроме.

— А что еще хранилось на складе?

— У меня не было возможности хорошенько осмотреться. Рядом всегда был часовой. Ну, разные там бочки, ящики… Наверное, там хранили топливо, какие-нибудь колеса, шестеренки…

— И именно там вы услышали название «Железный кулак»?

— Да. Полковник Блок говорил с другим человеком, который зашел туда. Он называл его доктором Хильдебрандом, и тот несколько раз упомянул при мне это название.

Вот здесь нужно было кое-что выяснить. И Майкл сказал:

— Почему же Блок и Хильдебранд позволили вам стать свидетелем своего разговора, если все это было так засекречено? В тот момент вы находились в одной комнате с ними?

— Ну разумеется. Я работал, и, наверное, они думали, что я не прислушиваюсь к тому, о чем они говорят. — Франкевитц выпустил в потолок облачко сизого дыма. — И в конце концов, не было это таким уж великим секретом, как вам может показаться. Мне же все равно пришлось их рисовать.

— Рисовать? Кого «их»?

— Слова «Железный кулак». Я должен был нарисовать их на листе металла. Блок показал мне, как должны выглядеть буквы, потому что я не знаю английского.

Майкл помолчал. Немного поразмыслив над услышанным, он заговорил снова:

— По-английски? Вы написали…

— «Железный кулак» по-английски, — закивал головой Франкевитц. — На зеленом металле. Хотя, если уж быть точным, на металле оливкового цвета. Унылый такой цвет. И под этой надписью я еще должен был пририсовать картинку.

— Картинку? — Майкл покачал головой. — Боюсь, что здесь я вас не совсем понял.

— Сейчас покажу. — С этими словами Франкевитц подошел к мольберту, сел на стул и поставил перед собой чистый лист бумаги. В руке у него появился угольный карандаш. Майкл подошел поближе и встал у художника за спиной. Франкевитц на мгновение задумался, а затем принялся за набросок. — Как вы понимаете, это будет весьма приблизительно. Последнее время рука что-то не очень слушается. Наверное, это все от погоды. Весной в этой квартире всегда бывает очень сыро.

Майкл глядел на возникающий под карандашом рисунок. Это был большой, закованный в латы кулак, и этот кулак сжимал маленькую фигурку, но кем был человечек на рисунке, сказать пока было еще невозможно.

— Блок стоял и заглядывал мне через плечо, вот точно так же, как вы сейчас, — сказал Франкевитц. Карандаш тем временем выводил на бумаге тощие ножки, торчащие из железного кулака. — Мне пришлось целых пять раз переделывать набросок, прежде чем он остался доволен. А потом я нарисовал то же самое и на металле, пониже надписи. По результатам я был в первой трети всего выпуска нашей Школы искусств. Преподаватели говорили, что я подаю надежды. — Он печально улыбнулся. Рука с карандашом двигалась по листу как будто сама по себе. — А теперь вообще никакой жизни не стало. Все ходят, требуют уплаты по счетам. Я думал, что вы один из них. — Он пририсовал пару хлипких, безвольно болтавшихся ручек. — Лучше всего, конечно, работается летом, когда можно выйти в парк, на солнце.

Кулак на рисунке Франкевитца сжимал карикатурного человечка. Теперь он начинал пририсовывать голову и лицо.

— Один раз моя картина даже попала на выставку. Давно. До войны. Это были две золотые рыбки в зеленом пруду. Мне всегда нравились рыбки; они такие мирные, спокойные. — Он нарисовал широко распахнутые, навыкате глаза, а закорючка с острым уголком обозначила тонкий вздернутый нос. — И представляете, кто купил мою картину? Никогда не поверите! Одна из секретарш Геббельса. Да, самого Геббельса! Может быть даже, эта картина висит сейчас где-нибудь в рейхсканцелярии! — Он пририсовал прядь черных волос, ниспадающую на лоб. — Подумать только, мой автограф в самой рейхсканцелярии! И все-таки странная штука жизнь, не правда ли? — Он закончил работу, пририсовав черный квадратик усов, и отложил карандаш в сторону. — Ну вот. То же самое я нарисовал и для полковника Блока.

Это была карикатура на Адольфа Гитлера, изображающая фюрера с выпученными глазами, а рот его был широко разинут в безмолвном крике. Его сжимал железный кулак. У Майкла не было слов. Мысли теснились в голове, но зацепиться было не за что. Полковник СС Джерек Блок, отъявленный нацист, нанял Франкевитца, чтобы тот нарисовал нелепую карикатуру, высмеивающую самого рейхсфюрера? Чушь какая-то! За подобную выходку, за проявление явного неуважения к властям можно было запросто поплатиться жизнью, получив место на виселице вне очереди. Но как можно объяснить, что все это делалось с благословения ярого приверженца Гитлера? Пробоины, следы от пуль, треснувшее стекло, карикатура, железный кулак… К чему все это?

— Я ни о чем не спрашивал. — Франкевитц поднялся из-за мольберта. — Я ничего не желал знать. Мне просто хотелось вернуться домой живым. Блок сказал, что я могу снова понадобиться, чтобы сделать еще кое-что. Он предупредил, что это секретный проект и что, если я расскажу о нем хоть кому-нибудь, об этом сразу же станет известно гестапо, и тогда они обязательно нанесут мне визит. — Франкевитц разгладил помятые полы шелкового халата, пальцы его нервно подрагивали. — Я не знаю, почему я рассказал Вернеру об этом. Я знал, что он работает на чужую разведку. — Франкевитц смотрел на потоки дождя, стекающие по стеклу, и лицо его помрачнело. — Я думаю… я сделал это потому… потому что я видел, как Блок смотрел на меня. Как будто я дрессированная собачка. Я видел, как он глядел: он ненавидел и презирал меня, но я был ему нужен. Возможно, он и не убил меня лишь потому, что, по его мнению, я еще мог им пригодиться. Но я ведь человек, а не животное. Вы-то хоть можете это понять?

Майкл кивнул в ответ.

— Это все, что мне известно. Больше я ничем помочь вам не могу. — Дыхание Франкевитца снова стало тяжелым и хриплым. Он нашарил еще одну спичку и зажег погасшую сигарету. — А у вас есть деньги? — спросил он.

— Нет, с собой нет. — Хозяева подарили Майклу бумажник, но денег в нем не было. Он взглянул на длинные белые пальцы Франкевитца, снял перчатки из черной мягкой кожи и протянул их художнику. — Вот, возьмите это. Они чего-нибудь да стоят.

Франкевитц не раздумывая взял перчатки.

— Спасибо. Я вижу, что вы порядочный человек. — Он выпустил изо рта струйку сизого дыма. — Уж очень мало осталось на свете таких, как мы с вами.

— Вот от этого лучше сейчас же избавиться, — указал Майкл на только что нарисованную карикатуру.

Он направился к двери и остановился у порога, чтобы поставить точку в этом разговоре.

— Вы не обязаны были рассказывать мне обо всем этом, и я вам очень благодарен. Но теперь я хочу сказать кое-что лично вам: я не уверен в вашей безопасности.

Франкевитц взмахнул рукой с зажатым в ней мундштуком, и сигаретный дым повис в воздухе.

— А что, разве есть сейчас в Берлине хоть кто-нибудь, за чью безопасность можно поручиться?

На этот вопрос у Майкла не было ответа. Душная комната с этими узкими, покрытыми копотью окнами давила на него.

— А вы еще придете ко мне? — Франкевитц докурил сигарету и раздавил окурок в пепельнице из зеленого оникса.

— Нет.

— Полагаю, это к лучшему. Надеюсь, ваши поиски увенчаются успехом и вы найдете то, что ищете.

— Благодарю вас. Я тоже на это надеюсь. — Майкл справился с замком и, выйдя в коридор, закрыл за собой дверь.

Он тут же услышал, как Тео фон Франкевитц у него за спиной принялся запирать свою дверь на все замки. От этого звука сжималось сердце, это было очень похоже на шорох испуганного зверька, копошащегося в запертой клетке. Было слышно, как Франкевитц снова закашлялся, и в легких у него что-то хрипело и клокотало. Майкл прошел по коридору, спустился по лестнице и вышел на мокрую от дождя улицу.

Вильгельм плавно остановил «мерседес» у обочины, и Майкл сел в автомобиль. Шофер направил машину на запад. Дождь не стихал.

— Ты узнал все, что хотел? — спросил Мышонок, видя, что сам Майкл не собирается начинать разговор.

— Это только начало, — ответил Майкл.

Железный кулак, давящий Гитлера, следы от пуль на зеленом металле, доктор Хильдебранд, разработки нового оружия, склад на летном поле, где в воздухе пахнет морем. Да, это начало: вход в лабиринт. И высадка союзников в Европе, которую планировалось начать, когда пройдет время неукротимых весенних приливов. «Скорее всего, первая неделя июня», — думал Майкл. На другую чашу весов поставлены сотни и тысячи жизней. «Живи свободным!» — вспомнил он и грустно улыбнулся. На его плечи легло тяжелое бремя ответственности.

— Куда мы едем? — спросил он у Вильгельма несколько минут спустя.

— Есть тут одно место, которое вам необходимо почтить личным присутствием. Отныне вы являетесь новым членом клуба «Бримстон».

Майкл хотел бы расспросить Вильгельма поподробнее, но внимание шофера было сосредоточено на дороге, а дождь полил еще сильнее. Майкл разглядывал свои руки без перчаток, вопросы в голове возникали один за другим, а в окна машины стучался весенний ливень.

Глава 37

— Это здесь, — сказал Вильгельм.

Майкл и Мышонок одновременно посмотрели вперед, пытаясь разглядеть дорогу через раскачивающиеся на мокром от дождя ветровом стекле дворники.

Прямо перед ними, окутанный пеленой дождя и стелющегося по земле седого тумана, возник замок на острове посреди реки Хафель. Вильгельм почти четверть часа ехал по мощеной дороге, проложенной через Грюневальд, на берегу реки мостовая кончилась, но у дороги было продолжение: деревянный понтонный мост, ведущий через темные воды к массивной гранитной арке. Въезд на мост преграждал желтый шлагбаум, у которого и остановился Вильгельм. В тот же миг молодой человек в ливрее цвета бордо, в темно-синих перчатках и с зонтиком в руках вышел из небольшого кирпичного здания заставы. Приспустив стекло со своей стороны, Вильгельм объявил:

— Барон фон Фанге.

Через окно Майкл видел, как молодой человек набирает номер телефона. Телефонные провода тянулись к замку через реку. Несколько минут спустя молодой человек появился вновь. Подняв шлагбаум, он махнул Вильгельму, чтобы тот проезжал. «Мерседес» въехал на понтонный мост.

— Это и есть «Рейхкронен-отель», — объяснил Вильгельм. — Замок был построен в тысяча семьсот тридцать третьем году, нацисты прибрали его к рукам в тридцать девятом. Здесь останавливается знать, а также почетные гости рейха.

— Бог ты мой! — прошептал Мышонок, глядя на надвигающийся на него огромный замок.

Конечно же, он видел его и раньше, но так близко — никогда. И он даже мечтать не мог о том, что наступит день, когда ему выпадет случай здесь побывать. В «Рейхкронене» останавливались главным образом высшие чины из руководства нацистской партии, иностранные дипломаты, офицеры из высшего военного командования, графы, князья и бароны — настоящие бароны. Замок быстро приближался, и гранитная арка ворот темнела впереди, словно широко разинутый рот. Рядом с этой громадой Мышонок чувствовал себя ничтожно маленьким. В животе у него заурчало от страха.

— Я не… я, наверное, не смогу войти туда, — только и смог сказать он.

Но выбора у него не оставалось. Миновав арку въездных ворот, «мерседес» въехал на большой двор замка. Широкие гранитные ступени вели к высокой двери парадного входа, над которой поблескивала золотом вывеска «Рейхкронен» и свастика. Вильгельм остановил машину, и на крыльце появились четверо светловолосых услужливых молодых людей, одетых в одинаковые темно-бордовые ливреи, которые тут же заспешили вниз по ступенькам.

— Я не смогу… не смогу, — продолжал твердить Мышонок.

Вильгельм холодно посмотрел на него.

— Хороший слуга, — тихо сказал он, — никогда не станет подводить своего хозяина.

И затем специально для Мышонка была открыта дверь, кто-то держал зонтик у него над головой, но сам он не мог сдвинуться с места, пребывая в полной растерянности. Вильгельм невозмутимо вышел из машины и обошел вокруг нее, чтобы открыть багажник. Словно настоящий барон, Майкл оставался в машине, дожидаясь, когда ему откроют дверь. Он вышел из машины и встал под зонтик. Нервы его были напряжены до предела. Времени на раздумья не оставалось, но было очевидно, что, если он надеется благополучно пережить весь этот маскарад и выбраться отсюда живым, для этого ему придется очень постараться и целиком войти в отведенную ему роль. Он подавил в себе нараставшее ощущение тревоги и так быстро и уверенно стал подниматься по ступеням широкого крыльца, что молодой человек с зонтиком едва поспевал за ним. Мышонок шел следом, с каждым пройденным шагом чувствуя себя все меньше и ничтожнее. Вильгельм и двое других молодых людей несли чемоданы. Майкл вошел в отель «Рейхкронен», это святилище нацистов. Холл отеля представлял собой огромный зал, освещенный множеством низких светильников, спокойный свет которых ложился на дорогую мебель с кожаной обивкой темно-коричневого цвета и персидские ковры с богатым золотистым орнаментом. С потолка спускалась массивная люстра, в ней были зажжены десятки свечей. В белом мраморном камине, таком огромном, что в нем при желании можно было бы устроить гараж для «тигра», гудело танцующее по поленьям пламя. Над камином, строго по центру, в обрамлении двух позолоченных орлов, висел большой портрет Адольфа Гитлера в раме. В холле звучала музыка: струнный квартет исполнял что-то из Бетховена. В мягких кожаных креслах и на диванах сидели немецкие офицеры, у большинства из них в руках были бокалы; одни тихо беседовали о чем-то, другие слушали музыку. Находящиеся в холле люди, среди которых были и женщины, стояли, собравшись в небольшие группки, и вели светский разговор. Майкл огляделся, стараясь одним взглядом окинуть всю картину происходящего здесь, в огромном зале. Мышонок испуганно сопел у него за спиной.

И тут раздался мелодичный женский голос:

— Фридрих!

Голос показался ему знакомым. Тот же женский голос повторил:

— Фридрих! Дорогой!

Она бросилась к нему и обняла. Он почувствовал исходящий от нее тонкий аромат: кор