Book: Каталог катастрофы



Каталог катастрофы

Чарльз Стросс

Каталог катастрофы

Charles Stross

The Atrocity Archives


© 2004 by Charles Stross

© Ефрем Лихтенштейн, перевод, 2020

© Василий Половцев, иллюстрация, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Каталог катастрофы

Благодарности

Авторы пишут, но не в полном вакууме.

В первую очередь я хочу поблагодарить членов местного писательского семинара, которым пришлось продраться через преисподнюю вычитывания черновой рукописи, и которые указали мне на многочисленные неувязки, требовавшие исправления. Пол Фрэзер из «Spectrum SF» вложил в редактуру куда больше сил, чем я имел право ожидать, когда готовил роман к журнальной публикации. Также благодарю Марти Хэлперна из «Golden Gryphon Press», который помог появиться на свет книжному изданию. Ну и наконец: я стою на плечах великанов. Три автора позволили мне задумать эту книгу – мой поклон Г. Ф. Лавкрафту, Нилу Стивенсону и Лену Дейтону.

1. Действительная служба

Ночью небо зеленеет – хакер сразу веселеет.

Я прячусь в кустах за каким-то промышленным агрегатом, вооруженный планшетом, пейджером и парой выпуклых очков ночного видения, которые окрашивают все вокруг в изумрудные тона. Я в них выгляжу как ботан в противогазе, а еще от них болит голова. Воздух плотный и вязкий, моросит мелкий дождь, влажность такая, что ветровка и перчатки неприятно липнут к телу. Я сижу тут, в кустах, уже три часа, жду, пока последний трудоголик выключит наконец свет и пойдет домой, чтобы я смог забраться внутрь через окно. И зачем я только согласился на предложение Энди? Кража со взломом с разрешения правительства – на деле куда менее романтическое занятие, чем можно вообразить, особенно если за час тебе заплатят всего в полтора раза больше обычного.

(Сволочь ты, Энди. «Кстати, по поводу твоей прошлогодней заявки на переход на действительную службу. Так вышло, что на сегодня есть одно дело, а рук не хватает. Не хочешь помочь?»)

Переминаюсь с ноги на ногу, дышу на ладони. В приземистом бетонном корпусе передо мной никаких признаков жизни. Уже одиннадцать вечера, а в офисном зале до сих пор горит свет: он там ночевать собрался, что ли? Сдвигаю очки на лоб, и все погружается в темноту, только эти проклятые окна мерцают, словно светлячки в глазницах черепа.

Внезапное ощущение: будто рой пчел вдруг загудел рядом с моим мочевым пузырем. Беззвучно выругавшись, лезу под ветровку за пейджером. Экран без подсветки, поэтому мне приходится рискнуть и на секунду включить фонарик, чтобы прочесть сообщение: «МНДЖР УЙДТ ЧРЗ 5 МИН». Даже не спрашиваю, как они это узнали, – просто радуюсь, что мне придется всего пять минут простоять здесь, среди подтопленных деревьев, стараясь не слишком громко притопывать замерзшими ногами и раздумывая, что говорить, если охрана вдруг заглянет на огонек. Еще пять минут прятаться на заднем дворе отдела обеспечения качества «Memetix (UK) Ltd.» – дочерней компании международного концерна, штаб-квартира которого находится в городе Менло-Парк, Калифорния, – а потом можно будет наконец сделать свое дело и поехать домой. Еще пять минут прятаться в кустах посреди промзоны, где белый жар технологии до глубокой ночи не дает погаснуть свету, где безымянный ужас не высасывает тебе мозги, чтобы бросить потом на поживу кадровому отделу, – если только у тебя не всплывет недостача по данным отчета за третий квартал или не выяснится, что ты позабыл принести кровавую жертву на алтаре Эффективного Управления.

Где-то внутри здания последний засидевшийся менеджер зевает и тянется за ключом от своего BMW. Уборщицы уже разошлись по домам; крупные сервера тихонько мурлыкают в своей прохладной берлоге, расположенной рядом с инженерным стояком офисного корпуса. Осталось только не попасться охраннику – и можно возвращаться домой.

Вдалеке закашлялся разбуженный мотор, завелся и выкатился, взвизгнув мокрыми шинами, с корпоративной парковки BMW. Как только он скрывается в темноте, у меня снова гудит пейджер: «ПОШЕЛ!» Я начинаю осторожно пробираться вперед.

И никакой детектор движения меня не засекает, никакие сторожевые ротвейлеры меня не ловят, никакие охранники в глухих шлемах не выскакивают из-за угла: это другое кино, а я – не Арнольд Шварценеггер. (Энди мне так сказал: «Если тебя засекут, улыбнись, встань и покажи им удостоверение – и звони мне. Я разберусь. За то, что вытащишь старика из постели посреди ночи, чтобы он за тобой прибрал, тебе положена черная метка, но лучше черная метка, чем дырка в черепе. Главное, помни: промзона в Кроксли – это тебе не Новая Земля, так что пробитой головой ты не спасешь мир от империи зла».)

Прохлюпав по мокрой траве, нахожу нужное окно. В полном соответствии с ориентировкой оно закрыто, но не заперто. Потянул – и вот створка распахивается мне навстречу. Высоковато – фута четыре от бетонного стока под стеной. Я подтягиваюсь, перебираюсь через подоконник и сшибаю груду дисков, которые маленькой лавиной сыплются на пол. Вся комната окрашена в призрачную зелень, если не считать ярких пятен отключенных мониторов и кулеров, выдувающих горячий воздух из компьютерных корпусов. Я неуклюже перелезаю через захламленный стол и гадаю: как же, интересно, хозяин не заметит четкий отпечаток моего ботинка между стопкой явно секретных документов и кружкой ледяного кофе. А потом спрыгиваю на пол в отделе обеспечения качества; а часики-то тикают.

Снова жужжит пейджер. «ОТЧЕТ». Вытаскиваю из нагрудного кармана мобильник и набираю три цифры, а потом возвращаю его в карман. Докладываю, что я внутри и все идет хорошо. Это Прачечная в чистом виде – они же счет за телефон подошьют к протоколу, чтобы доказать, что я позвонил в расчетное время, а потом засекретят по самые уши. Эх, миновали дни экспромтов и внезапных обысков…

«Memetix (UK) Ltd.» представляет собой типичный офисный адок: безликие бежевые перегородки разделяют клетки корпоративной жизни. Ксерокс, точно алтарь, высится у стены, на которой вывешены листы священного писания – Кодекс корпоративной этики, список обязательных для всех сотрудников курсов самореализации и тому подобное. Я оглядываюсь по сторонам, ищу кабинку D14. С его стороны к перегородке приколото множество картинок с Дилбертом – признак умеренно бунтарского характера; наверняка менеджеры среднего звена бегают по этому лабиринту перед каждым посещением высокого начальства и срывают эти мятежные листки. Меня охватывает сочувственная дрожь: вот бедолага, каково ему сидеть тут, в тесной кабинке, в самом сердце новой промышленной революции и не знать, откуда грянет гром?

На столе три монитора: два больших, но вполне обычных и один очень странный – ему на вид минимум лет десять; почетный ветеран зари компьютерной революции, выдранный, наверное, из старой лисп-машины «Symbolics». Во мне просыпается любитель древностей, но глазеть нет времени: до следующего обхода охранника шестнадцать минут. Рядом опасно кренятся башни из книг: Кнут, Дейкстра, Альхазред, другие, менее знакомые имена. Отодвигаю его кресло и сажусь, а потом морщусь: в одном из ящиков его стола кто-то умер и отправился к своему Создателю.

Клавиатура – есть. Учетная запись администратора: я достаю краденую смарткарту S/Key, которую Прачечная добыла у одного из подрядчиков «Memetix», и ввожу ответ на запрос системы. (Одноразовые пароли взламывать вообще несладко, так что возблагодарим же вновь маленьких помощников Прачечной.) И вот я вошел, получил права: пора попытаться понять, куда я, собственно, вошел-то.

Малькольм – я сижу за его столом и пачкаю его клавиатуру – устроил тут настоящий муравейник: под столом свалены мертвые компьютеры с выдранными платами, а подозрительный сервер Франкенштейна – тоже кишками наружу – гудит едва ли не громче генератора рядом. Некоторое время я панически обыскиваю все вокруг, ищу серебристые пентакли и мерцающие руны под столешницей, но все чисто. Авторизовавшись, я оказываюсь в лабиринте из нескольких автомонтированных файловых систем, похожих друг на друга как две капли воды. «Блин, дерьмо, зараза», – шепчу я; в фильме «Бросив смертельный взгляд» такого не было! Вытаскиваю телефон и набираю номер.

– Столичная прачечная и химчистка, чем я могу вам помочь?

– Дайте имя хоста и каталога, я вошел и заблудился.

– Секундочку… попробуйте набрать «auto/share/fs/scooby/netapp/user/home/Malcolm/R/catbert/world-underscore-domination/manifesto».

Я печатаю так быстро, что пальцы чуть не завязываются узлом. Сервер под столом с тихим щелчком монтирует гигантский массив дисков этого Скуби-Ду и почесывает головки считывания-записи, разыскивая, наверное, самое идиотское имя файла во всей корпоративной сети.

– Погодите… да, есть.

Я заглядываю внутрь и вижу обычный незашифрованный текст: «Заметки к доказательству полиномиальной полноты гамильтоновых сетей». Быстро проматываю текст, просматриваю – нет времени как следует в нем разобраться, но выглядит он солидно.

– Бинго, – говорю я, чувствуя на пояснице неприятный липкий пот. – Есть файл. Пока-пока.

– Дома покакаешь.

Я кладу трубку и смотрю на документ. На миг меня охватывает сомнение… Это ведь нечестно – то, что я собираюсь сделать. И бес противоречия берет верх: быстро настучать команду, отправить запретный файл на не такой уж и мертвый личный мейл. (Потом почитаю.) Теперь пора грохнуть сервер. Я демонтирую сетевой накопитель и бросаю его в пламя низкоуровневого форматирования. Если Малькольму захочется восстановить свою работу, ему потребуются помощь из Центра правительственной связи и сканирующий туннельный микроскоп, чтобы отыскать ее среди 0xDEADBEEF, раскиданных между пластинами жесткого диска.

Опять жужжит пейджер. «ОТЧЕТ». Я нажимаю еще три цифры на телефоне. А потом выскальзываю из кабинки и перебираюсь через захламленный стол обратно в холодную весеннюю ночь, где могу наконец-то стащить эти треклятые латексные перчатки и размять пальцы в лунном свете.

Я так окрылен успехом, что вспоминаю о стопке дисков, которую опрокинул на пол, только когда выхожу из ночного автобуса на остановку у дома. И тогда уже бес противоречия просто тихонько хихикает.


Когда звонит телефон, я крепко сплю в своей постели.

Он по-прежнему в кармане пиджака, где я забыл его вчера, так что для начала мне приходится немного пометаться по комнате, слушая его жизнерадостное чириканье.

– Алло?

– Боб?

Это Энди. Мне стоит огромных усилий не застонать.

– Который час?

– Девять тридцать. Ты где?

– Сплю. Какого…

– А мы тебя ждем на оперативном разборе. Когда сможешь быть?

– Я себя паршиво чувствую. Домой пришел в полтретьего. Сейчас скажу… в одиннадцать, пойдет?

– Ну, хотя бы так, – раздраженно бурчит он (но ведь не Энди вчера себе задницу в кустах морозил?). – Приезжай.

«А то хуже будет» произносить не надо, оно и так явственно висит в воздухе. Сверхсекретная служба Ее Величества так и не смогла овладеть парадоксальной концепцией гибкого графика и умением выстраивать разумное расписание.

Неуклюже ковыляю в туалет, мочусь и смотрю на тонкий слой черной плесени на окне. Я дома один, все остальные ушли – кто на работу, а кто и вообще. (На работу – это Пинки и Брейн, а вообще, в смысле, к чертовой матери, – это Мэйри.) Потом беру свою дряхлую зубную щетку и исполняю ежеутренний ритуал. Ну хоть вода горячая есть. На кухне внизу я засыпаю в кофейник ядреный помол и ставлю на конфорку. Думаю, смогу добраться в Прачечную к одиннадцати, и все равно еще остается время проснуться. Там мне нужно быть собранным. Хорошо прошла вчерашняя операция или не очень? И вот теперь, когда уже ничего не поделаешь, я вспоминаю про диски.

Безымянный ужас – это нормально, когда ты развалился перед телевизором и смотришь жесткий боевичок, но, если залить его за пятнадцать минут половиной пинты невероятно крепкого черного кофе, кишки от него завязываются узлом. В голове пролетают кошмарные сценарии, выстроившись клином в порядке нарастания жути: письменный выговор с занесением в личное дело; судебное преследование за незаконный обыск, разрешение на который магическим образом испарилось; и самое страшное – вернусь домой и опять увижу Мэйри на диване в гостиной. Так, это вычеркнуть: мимолетная печаль уступает место более глубокому чувству облегчения, приправленного ноткой одиночества. Одиночество далекого близкого шпиона? Черт, нужно привести голову в порядок. Я же не Джеймс Бонд, которого роковая красотка из КГБ ждет в каждом гостиничном номере. Это первое, что тебе вколачивают в Столичной прачечной и химчистке («Чистим чище, чем дочиста!»): жизнь – не шпионский фильм, в работе нет никакой романтики, да и вообще ничего особенно увлекательного. Особенно когда приходится яйца морозить в корпоративных кустах под дождем и в двенадцатом часу ночи.

Иногда я даже жалею, что упустил возможность выучиться на бухгалтера. Жизнь была бы гораздо проще, если бы я поверил в золотые горы, которые обещали рекрутеры при очередном обходе университетских аудиторий… Но деньги мне нужны, и может быть, они даже когда-нибудь поручат мне сделать что-то интересное. А пока что я сижу на этой работе, потому что все альтернативы намного хуже.

Поэтому я еду на работу.


Лондонская подземка славится тем, что явно не верит, что у людей могут быть почки или кишки. Немногим известно, что на станции «Морнингтон-Кресент» есть ровно одна общественная уборная. Никаких указателей, никаких особых знаков: если спросите о ней у дежурных, они только качают головами, но уборная там есть, потому что мы ее затребовали.

По пурпурной ветке я еду до «Юстон-сквер» – в тесном и дребезжащем загончике вместе со стадом унылых пассажиров – и пересаживаюсь на Северную линию. На следующей станции выхожу, взбираюсь по лестнице, ныряю в мужской туалет и направляюсь к дальней кабинке в правом ряду. Стоит потянуть ручку смыва – но не вниз, а вверх, – как задняя стена открывается, словно большая толстая дверь (там ведь трубы, стояк), и я оказываюсь в вестибюле. Все это немного похоже на низкобюджетный ремейк какого-нибудь голливудского шпионского триллера шестидесятых. Несколько месяцев назад я спросил Бориса, зачем мы вообще все это настроили, но он только хмыкнул и посоветовал уточнить у Энглтона, что в переводе означает «Иди в задницу».

Стена смыкается у меня за спиной, и невидимый соленоид открывает защелку на дверце кабинки: туалетный монстр сожрал еще одну жертву. Я кладу руку в сканер, забираю свой бейдж из лунки рядом с ним и переступаю красную полосу у порога. Обычный рабочий день в Столичной прачечной и химчистке, известной применением лучших чистящих агентов правительства.

И угадайте, кто сегодня попал в кипяток?

Первая остановка: мой кабинет. Если его, конечно, можно назвать кабинетом – это что-то вроде ниши между рядом металлических локеров и чередой престарелых картотечных шкафчиков, в которую административно-хозяйственные гномики втиснули письменный стол из ДСП и компьютерное кресло со сломанной пневматической стойкой. Я бросаю пальто и пиджак на спинку, и мой терминал тут же свистит: НОВАЯ ПОЧТА. Невероятно, Шерлок! У меня всегда полно новых сообщений. Это мой личный закон мироздания: если у меня затихнет почтовый ящик, значит, со вселенной приключилось нечто ужасное, или я умер и попал в бюрократический ад. (Я сам уже из сетевого поколения, а вот некоторые местные служаки до сих пор требуют, чтобы секретари им все распечатывали, а ответы диктуют машинисткам.) На столе стоит холодная, грязная чашка с молоком, в которое долили кофе – Марция опять перестаралась. Над одной из клавиатур укоризненно желтеет стикер: СОВЕЩАНИЕ 9:30 GMT КОМНАТА B4. Проклятие! Как же я забыл?

И я иду в комнату B4.

Над дверью горит красная лампа, так что я стучу и показываю бейдж, прежде чем войти, – на случай, если служба безопасности бдит. Воздух внутри сизый: похоже, Энди пару часов курит одну за другой свои мерзкие французские сигаретки.

– Здрасте, – говорю я. – Все собрались?

Борис Крот смотрит на меня каменным взглядом:

– Ты опоздал.

Хэрриет качает головой:

– Не важно. – Она складывает бумаги в аккуратную стопку. – Хорошо выспался?

Отодвигаю стул и плюхаюсь на него.

– Я вчера шесть часов провел в полном единении с кустом. За это время меня посетили три ливня и один дождик из мелких, но чрезвычайно озадаченных лягушат.

Энди тушит окурок и наклоняется к столу:

– Что ж, раз мы все собрались…

Он вопросительно смотрит на Бориса. Тот кивает. Я стараюсь держать лицо: ненавижу, когда старая гвардия начинает корчить из себя невозмутимых джентльменов.

– Джекпот, – говорит мне Энди и ухмыляется. А у меня, между прочим, чуть сердце не разорвалось! – Сегодня идем в паб, Боб, я выставляю. Итак: твердая пятерка за результаты, три с плюсом за полевую работу, в целом четыре за операцию.

– Ой, а я думал, что напортачил на входе…

– Нет. Если бы это не была полутайная операция, пришлось бы тебе сжечь ботинки, но в остальном… Смотрим: ноль свидетелей, нашел цель, ничего не оставил, а доктор Дэнвер вскоре попадет под сокращение и начнет искать работу понадежней, – перечисляет Энди и качает головой. – Честно говоря, и добавить-то особенно нечего.



– Но ведь охранник мог…

– Охранник прекрасно знал, что будет, Боб. Он ни на дюйм бы не сдвинулся, изо всех сил старался бы не заметить ничего странного и уж точно не поднял бы тревогу, лишь бы только разведка не вышла из лесу, чтобы сожрать его под томатным соусом.

– Так все было подстроено? – ошарашенно спрашиваю я.

– И отлично подстроено, – кивает Борис.

– А оно того стоило? Я ведь там уничтожил полгода труда какого-то бедолаги…

Борис печально вздыхает и толкает ко мне через стол папку. На обложке – красно-желтая полоса рамочки, а в ней штамп: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ПЕРЕД ПРОЧТЕНИЕМ УНИЧТОЖИТЬ». Я открываю ее и смотрю на титульный лист: «Заметки к доказательству полиномиальной полноты гамильтоновых сетей». И подзаголовок: «Результаты формальной проверки». Похоже, один из оракулов из отдела доказательств теорем всю ночь не спал.

– Он воспроизвел результаты Тьюринга?

– К сожалению, – кивает Борис.

– Ты хочешь знать, стоила ли того вчерашняя операция, – подает голос Хэрриет. – Стоила. Если бы ты не добился успеха, нам, вероятно, пришлось бы прибегнуть к более решительным мерам. Это всегда возможно, но в целом мы стараемся разбираться с такого рода происшествиями на самом нижнем уровне.

Я киваю и закрываю папку, толкаю ее обратно к Борису.

– Что дальше?

– Трудовая дисциплина и график, – отвечает Хэрриет. – Меня немного тревожит, что ты не явился на сегодняшний разбор вовремя. Пожалуйста, постарайся впредь быть пунктуальнее, – добавляет она.

Энди, видимо, понимает, как меня от этого коробит, но молчит. Я злобно смотрю на нее:

– Я шесть часов простоял в кустах, под дождем, а потом вором забрался в здание корпорации. А до этого весь день готовился. – Я начинаю закипать и наклоняюсь вперед: – Если помните, вчера я в восемь утра был тут, а потом Энди попросил меня помочь с этой операцией – в четыре часа дня. Вы пробовали когда-нибудь поймать автобус из Кроксли в Ист-Энд в два часа ночи, под проливным дождем, когда кроме тебя на остановке только какой-то гопник и пьяница, который все пытается выяснить, не приютишь ли ты его на ночь? Я считаю, что это двадцатичасовой рабочий день в тяжелых условиях. Могу подать заявление на сверхурочные.

– Все равно нужно было позвонить и предупредить, – желчно огрызается Хэрриет.

Выиграть мне тут явно не светит, но и по очкам я вроде не проигрываю. Да и не стоит из-за мелочей затевать скандал со своей непосредственной начальницей. Я откидываюсь на спинку стула и зеваю, стараясь не закашляться от сигаретного дыма.

– Следующий пункт повестки, – говорит Энди. – Что делать с этим доктором наук, Малькольмом Дэнвером. Учитывая содержание его работы, следует принять дальнейшие меры; нельзя оставлять ее у всех на виду. Если он ее воспроизведет и опубликует, можно уже в течение нескольких недель ожидать прорыва реальности первого уровня. Но и обычную зачистку проводить нельзя, а то Надзор нам яйца поотрывает… Кхм. – Он косится на Хэрриет, которая поджала губы и явно не оценила шутку. – На несколько месяцев упечет нас шнурки гладить на курсе по изучению социокультурного многообразия для людей с дефицитом эмпатии.

Он едва заметно вздрагивает, и тут я замечаю у него на лацкане красную ленточку, символ борьбы со СПИДом. Энди слишком хорош для этой работы, слишком. Впрочем, если подумать, это и не самое унылое место на госслужбе.

– Есть предложения? Только конструктивные, Боб.

Хэрриет неодобрительно качает головой. Борис просто сидит с видом типичного Бориса. (Борис – один из злобных подручных Энглтона; думаю, он в прошлом воплощении занимался ликвидацией политических для Охранки или кофе Берии подавал. Теперь он просто прикидывается Берлинской стеной во время внутренних разборок.) Энди постукивает пальцами по столу.

– Может, предложить ему работу? – спрашиваю я.

Хэрриет отводит взгляд: номинально она мой начальник по направлению и теперь хочет дать всем понять, что это предложение прозвучало без ее одобрения.

– Ну смотрите… – тяну я, пытаясь на ходу сформулировать питч. – Он ведь вывел теорему Тьюринга-Лавкрафта из общих принципов. На такое не многие способны. Значит, наверняка умен. Думаю, он как был чистым заучкой-теоретиком, так до сих пор и не отдает себе отчета в том, что так можно вычислить верные геометрические соотношения между узловыми точками, – может даже, до сих пор считает, что это все просто шутки. Никаких ссылок на Ди и остальных, если не считать пары малых арканов у него на полке. Это значит, что он не представляет непосредственной угрозы, а мы ему можем предложить возможность учиться и применить свои навыки и интересы на новом поле, всего-то и нужно – уйти к нам. И тогда он попадет под третью статью.

Третья статья Закона о государственной тайне 1916 года – наше главное оружие в бесконечной борьбе с утечками. Его приняли во время шпионской паники во время войны – то было время глубокой и крайней паранойи, – и закон этот даже более муторный, чем может себе вообразить большинство людей. Насколько им известно, Закон о государственной тайне содержит всего две статьи. Потому что сама третья статья была признана государственной тайной исходя из условий предыдущих статей, и даже просто знать о существовании третьей статьи (не дав подписку о ее соблюдении) – это уголовное преступление. В третьей статье можно найти уйму сочных тайных предписаний, которые облегчают жизнь шпионам вроде нас; это своего рода бюрократическая шапка-невидимка. Под завесой третьей статьи может произойти что угодно – так, будто вовсе ничего и не было. На американский манер это называется «черная операция».

– Если вы его подведете под статью, нам придется предложить ему должность и выделить бюджет. – Хэрриет возмущена.

– Да, но я не сомневаюсь, что он будет нам полезен, – вяло отмахивается Энди. – Борис, поспрашивай, пожалуйста, в своем отделе, вдруг кому-то пригодится математик, криптограф или кто-то вроде него? Я все запишу и подам на заседании совета. Хэрриет, если не сложно, добавь этот пункт в протокол. Боб, я хочу переговорить с тобой после этого совещания – о дисциплине и графике.

«Вот дерьмо», – думаю я.

– Еще вопросы? Нет? Тогда расходимся.

Когда мы остаемся одни, Энди качает головой.

– Неумно это было, Боб, вот так заводиться с Хэрриет.

– Знаю, – пожимаю плечами. – Просто я, как только ее вижу, сразу испытываю острое желание сыпануть ей соли под хвост.

– Да, но она формально твой начальник по отделу. А я – нет. А значит, ты должен звонить, если планируешь опоздать на стартовое совещание, а иначе она тебя потопит в семи сортах подковерного дерьма. И, поскольку она будет, по сути, права, ссылаться на матричный менеджмент и обращаться в отдел разрешения конфликтов будет бессмысленно. В итоге она твою годовую аттестацию так вывернет, что это больше всего будет похоже на Культурную революцию, в ходе которой ты себя объявил реинкарнацией Генриха Гиммлера. Я ясно выражаюсь?

Я снова сажусь.

– Да, ясность на четыре тысячи бюрократических баллов.

Энди кивает:

– Я тебя понимаю, Боб, честно. Но и Хэрриет несладко: у нее полон рот проектов, и последнее, что ей нужно, – это ждать два часа, потому что ты не удосужился вчера оставить ей голосовое сообщение.

Если так все подать, я и вправду начинаю чувствовать себя дерьмом – хоть и ясно вижу, что мной манипулируют.

– Ладно, я больше так не буду.

Он вздыхает с видимым облегчением:

– Вот это я и хотел услышать.

– Ага. А теперь мне нужно поднять кластер «Beowulf» перед тем, как его отымеет пятничный апдейт шифрования PGP. И откалибровать пермутатор Таро, и провести контрольную проверку очередной гребаной карточной игры на случай, если укуренные художники из Техаса вдруг случайно произвели на свет узловой центр. Еще что-то?

– Думаю, нет, – говорит Энди, вставая. – Ну так что? Понравилась тебе прогулка на свежем воздухе?

– Мокро было, – отвечаю я, тоже поднимаясь и потягиваясь. – Но кроме этого – для разнообразия было здорово. Но я могу всерьез подать на сверхурочные, если это будет происходить слишком часто. И про лягушат была не шутка.

– Ну, тут не угадаешь. – Энди хлопает меня по плечу. – Ты вчера отлично поработал, Боб. И я понимаю, какие у тебя сложности с Хэрриет. Тут как раз есть место на учебный курс, начало на следующей неделе: и у нее из-под ног уберешься, и удовольствие получишь.

– Учебный курс? – Я пристально смотрю на него. – Чему учат? Администрировать Windows NT?

Энди качает головой:

– Вычислительная демонология для чайников.

– Но я ведь уже…

– Я и не ожидаю, что ты сам там чему-то новому научишься, Боб. Присматривать надо за другими участниками.

– Другими?

Он невесело улыбается:

– Ты же сам сказал, что хочешь перейти на действительную службу…


Мы не одиноки во Вселенной, истина где-то рядом и так далее и тому подобное. Такого сорта паранойя, раскрученная в поп-культуре, – это, как правило, чепуха… Но червячок правды прячется в сердцевине каждого художественного яблока, и пусть нет никаких пришельцев в холодильниках на военно-воздушной базе Розуэлл, в мире тем не менее хватает тайных агентов, которые залезут к тебе через окно и распотрошат винчестер, если ты вдруг докажешь неподходящую математическую теорему. (Или того хуже, но это уже проблема другого сорта, ими занимаются наши коллеги из полевого отдела.)

По большей части, Вселенная действительно устроена ровно так, как считают все гордые обладатели степени доктора наук. Молекулы состоят из атомов, которые, в свою очередь, состоят из электронов, нейтронов и протонов, и последние два состоят из кварков, а кварки состоят из лептокварков и так далее. Черепахи, черепахи, черепахи – и нет им конца, так сказать. И чтобы найти наибольший простой множитель, общий для двух достаточно длинных чисел, нужно либо потратить в несколько раз больше времени, чем проживет эта Вселенная, либо использовать квантовый компьютер (а это читерство). И на самом деле нет никаких записанных сигналов от другого вида разумной жизни на полках в Аресибо, и нет никаких летающих тарелок в Зоне 51 (если не считать сверхсекретных проектов ВВС США, но они не подходят, потому что все равно летают на авиатопливе).

Но этим дело не исчерпывается.

Я за свои познания пострадал, так что и вас не отпущу с простым односложным ответом. Думаю, вы заслуживаете подробного объяснения. Черт, да я уверен, что все имеют право знать, насколько тонкая и хрупкая структура – наша реальность, но не я придумал правила игры, а нарушать режим секретности Прачечной – это Очень Плохая Идея. Потому что в отделе безопасности работают такие твари, что вы правда, правда не хотите, чтобы они на вас разозлились… да что там, не хотите даже, чтобы они на вас внимание обратили.

Повторюсь, я за свои познания пострадал, и вот что мне удалось узнать. Я мог бы пораспинаться про Кроули и Ди и других мистиков минувших веков, но о них, как правило, и так знает любой маг-самоучка. Суть в том, что большая часть традиционной магии не работает. Более того, она бы вообще была не важна, если бы не теорема Тьюринга, названная в честь Алана Тьюринга, о котором вы точно слышали, если знаете хоть что-то о компьютерах.

Вот такая магия работает. К сожалению.

Вы не слышали о теореме Тьюринга – по крайней мере, не знаете такого названия, – если вы не из наших. Тьюринг ее не опубликовал; более того, он чрезвычайно внезапно умер вскоре после того, как рассказал о ее существовании старому другу, товарищу по военному времени, которому – напрасно – очень доверял. Это была одновременно первая великая победа Прачечной и ее величайшее поражение: честно говоря, они тогда очень сильно погорячились и умудрились в итоге лишить себя одного из самых блестящих умов в истории.

Как бы там ни было, с тех пор эту теорему время от времени снова открывают – и вполне эффективно скрывают (пусть и без такого откровенного насилия), потому что никто не хочет, чтобы она всплыла и какой-нибудь Джо «Цыберпанк» Рандом размазал ее по всему интернету.

Эта теорема взламывает теорию дискретных данных и одновременно опровергает тезис Черча-Тьюринга (поднимите руку, если меня поняли), но хуже того – позволяет превращать NP-полные задачи в P-полные. Это вызывает ряд следствий, начиная с того, что большинство криптографических алгоритмов летят ко всем чертям (перевожу: «все ваши банковские счета принадлежат нам»), и заканчивая тем, что становится возможно в реальном времени генерировать геометрическую кривую Дхо-Нха.

Последнее следствие ненамного менее опасно, чем разрешить компьютерным фрикам в любой момент взмахнуть волшебной палочкой и превратить их лэптопы в ядерные бомбы. Потому что верно, верно все, что вы знаете о том, как устроена Вселенная, – за исключением небольшой проблемы: видите ли, это не единственная вселенная, о которой нам следует беспокоиться. Информация может просачиваться из одной вселенной в другую. И в исчезающе малом числе других вселенных есть создания, которые слушают и могут ответить (см. Альхазред, Ницше, Лавкрафт, По и др.). Многоугольные, как их называют, живут на дне множества Мандельброта, если только подходящее заклинание в платоническом мире математики (с помощью компьютеров или без) не вызывает их сюда. (А вы-то думали, что фрактальный скринсейвер поможет сберечь монитор, да?)

Да, кстати, я же не забыл упомянуть, что обитатели этих иных вселенных не играют по нашим правилам?

Сам факт решения некоторых теорем вызывает волны в платоновском метапространстве. Остается подать хорошее напряжение на сеть, тщательно подогнанную под нужные параметры (которые, естественно, вытекают из геометрической кривой, о которой я говорил, а она, в свою очередь, легко выводится из теоремы Тьюринга), и можно на самом деле амплифицировать эти волны до тех пор, пока они не начнут пробивать огромные дыры в пространстве-времени, так что конгруэнтные сегменты прежде раздельных вселенных сольются. И вы точно не хотите оказаться в эпицентре такого явления.

Для этого нам и нужна Прачечная…


Я крадусь обратно в свой кабинет, заглянув по пути к кофеварке, откуда несу полную кружку густого и зловещего отвара, от которого у меня на задних зубах остается зернистый осадок. В закрытой трубе пневмопочты меня ждут три секретных уведомления, одно из них – о перерасходе казенной зубной пасты. И еще нужно прочесть сто тридцать два электронных письма. А на другом конце здания поломанный кластер «Beowulf» ждет, чтобы я установил новый хаб, заново запустил его и вернул в банду наших криптовзломщиков. Это мой крест – быть компьютерщиком в отделе: когда машины ломаются, я размахиваю мертвой курицей и пишу вудуистские заклятья на клавиатуре, пока они снова не заработают. Это означает, что люди, которые их поломали, продолжают снова меня вызывать, а потом меня же и обвинять, когда сами же снова все обрушат. Угадайте, что привлекает мое внимание прежде всего? Да, правильно: казенная белесо-зеленая стена за монитором. Не могу себя заставить даже почту разобрать, пока не проведу добрых пять минут, пялясь в пустоту. У меня плохое предчувствие, хотя вроде бы ничего катастрофического на горизонте не намечается; уверен, выйдет очередная пятница тринадцатое, хотя на дворе на самом деле дождливая среда семнадцатое.

Для начала – обворожительное письмо от Мэйри, просочившееся через один из моих электронных тайников. (Лучше не показывать ревизионному управлению, что я получаю на рабочий адрес личные сообщения, поэтому я и не показываю. Поскольку именно я и настроил в отделе брандмауэр, это не слишком трудно.) «Ты сопливый урод! Не смей больше у меня на пороге показываться!» Ну да, конечно! В последний раз я приходил к ней в выходные, когда ее не было дома, – только чтобы забрать свой тюбик казенной зубной пасты. Я каким-то образом преодолел искушение изгадить похабщиной зеркало в ванной, как это сделала Мэйри, когда приходила ко мне, чтобы экспроприировать стереосистему. Наверное, это был недосмотр с моей стороны.

Следующее письмо: распоряжение по больничным (за электронной подписью Хэрриет) сообщает, что, если отсутствие длится более получаса, необходимо брать справку у врача, желательно заранее. (И почему я вдруг чувствую приближение мигрени?)

Третье – слезная мольба от Фреда из бухгалтерии (это такой лузер, которому я имел неосторожность улыбнуться, когда в последний раз сидел на дежурстве в техподдержке): «Спасай! Не могу запускать файлы!» Фред не до конца овладел высоким искусством включения и выключения компьютера, зато умеет обходиться с электронными таблицами так, что может пострадать твоя зарплата. Когда он мне писал в прошлый раз, выяснилось, что он установил себе на жесткий диск устаревшую версию какого-то критичного софта и в итоге порушил все остальное, и, к тому же, имел наглость рассылать зараженные вирусом хохмы по всему отделу. (Я пересылаю мольбу о помощи в техподдержку, где штатный админ будет с ней разбираться и жестоко проклинать меня за то, что я проявил к Фреду доброту.)



Следующие пять минут я снова смотрю на облупленную сливочно-белую часть стены у себя за монитором. Голова у меня уже раскалывается, а из-за разных ограничений департамента охраны здоровья и труда у нас в здании даже аспирина нет. После вчерашнего глупого провала ничто из того, что я могу сегодня сделать здесь, не вызывает и тени энтузиазма: у меня ужасное нутряное чувство, что, если я продолжу так сидеть, все станет только хуже. Кстати, я вчера переработкой отбил два трудодня, по закону я могу в их счет брать отгул, книжка по самосовершенствованию утверждает, что мне все еще положено оплакивать смерть своего хомячка, а кластер «Beowulf» может провалиться ко всем чертям.

Я выхожу из системы и ухожу домой раньше времени: вот так работают ваши налоги.


Уже восемь вечера, а голова у меня так и не прошла. Тем временем Пинки в подвале готовится вновь штурмовать законы природы.

Телевизор в гостиной Шато-Ктулху (гиковского дома, в котором я живу с Пинки и Брейном, они оба тоже работают на Прачечную) представляет собой чудесную игрушку для мозгов: его установил Пинки в отчаянной попытке хоть как-то уменьшить частотность проявлений креативного психоза на нашей территории. Думаю, это случилось во время одного из редких для него приступов вменяемости. Общая начинка включает кабельный декодер, спутниковую тарелку, Sony PlayStation и самодельный приемник для интернет-телевидения. Собрал все Брейн за полчаса. От скуки. Вся конструкция громоздится в углу, напротив бежевого вельветового дивана, точно черная постмодернистская скульптура, которая держится только на вермишели соединительных проводов; цель – создать зону разгрузки, где мы могли бы расслабиться после тяжелого рабочего дня, проверяя разные нью-эйджевые сайты, на случай если кто вдруг изобрел что-то опасное. Умственная работа может привести к серьезному мозговому истощению: если время от времени не ужираться пивом, или не накуриваться, или не смотреть угарный треш по телевизору, или не орать хрипло песни, можно докатиться до убеждения, что ты на самом деле Ёжик Соник, а старенькая миссис Симпсон, которая живет через дорогу, – Хвостатик. Может плохо кончиться, особенно если безопасность тебя отправит на принудительное лечение.

Я втыкаю в ящик с банкой пива в руке и коробкой пиццы на коленях, смотрю, как все летает и взрывается на канале Discovery, и вдруг слышу где-то под ковром ужасный вой. Сначала я не обращаю на него внимания, потому что на экране сейчас совершенно жуткая документальная драма об авиакатастрофе, но, когда звук не прекращается несколько секунд, понимаю, что даже апокалипсическая стереосистема Пинки не способна выдавать такую громкость, и если я сейчас же что-нибудь не предприму, то могу просто провалиться сквозь перекрытия. Так что я неуверенно встаю и пробираюсь на кухню. Дверь в подвал открыта настежь, звук катится снизу; я хватаю огнетушитель, решительно иду вперед. И чувствую зловещий запах озона…

Шато-Ктулху – это типичный дом середины Викторианской эпохи, безликое лондонское строение, которое может похвастаться разве что тремя подвалами и разрешением на поселение сотрудников Прачечной, что означает, что в нем, скорее всего, нет жучков КГБ, ЦРУ или наших заклятых врагов – МИ6. Всего здесь четыре просторных спальни с замками на двери плюс общие кухня, гостиная, столовая и ванная. По ночам зловеще булькают трубы; ковер представляет собой неимоверно мрачный экземпляр с миндалевидным восточным узором, который был в моде году этак в 1880-м, а потом пережил незаслуженное возрождение в среде жадных домовладельцев в восьмидесятые.

Когда мы сюда въехали, в одном подвале лежали дрова, в другом – две ржавых велосипедных рамы и кучка окаменевшего кошачьего помета, а в третьем обнаружились огарки свеч и нарисованный синим мелом пентакль на полу. Все предзнаменования были добрыми: дом стоял точно на углу равностороннего треугольника улиц, проложенных по линии с востока на запад, и крыши с юга не перекрывали телеантенны. Брейн притворился священником и выторговал нам десятипроцентную скидку в обмен на экзорцизм, после того как убедил мистера Хусейна в том, что языческие обряды в подвале могут серьезно сократить прибыли на рынке съемного жилья. (Чушь, конечно, но полезная чушь!) Бывший храм теперь безраздельно принадлежит Пинки, и, если бы мистер Хусейн туда заглянул, его бы, наверное, хватил удар. И напугали бы его не ветвистые провода и не шестифутовый стеллаж, на котором Пинки разместил свою винтажную АТС «Strowger» родом из пятидесятых: Пинки заменил любительский рисунок мелом самодельной оптической установкой, откалибровал светоделители и пять призм – в общем, превратил студенческую пародию в совершенно рабочую схему.

(Да, это пентакль. Да, лазер он подключил к высоковольтному блоку питания на пятьдесят киловольт и громадным конденсаторам. Да, это козья шкура висит на вешалке, а недоеденная пицца вертится на фонографе «Linn Sondek» со скоростью тридцать три оборота в минуту. Вот с чем приходится мириться, когда живешь в одном доме с Пинки и Брейном: я предупреждал, что это гиковский дом, а мы все работаем в Прачечной, так что речь о гиках очень эзотерической – даже, прямо скажем, оккультной – направленности.)

Запах озона – как и зловещий треск – идет от блока питания. Вой и визг издают звуковые колонки (черные монолиты, порожденные технико-инженерной школой 2001-го). Я на цыпочках обхожу подвал по стенке – дальней от блока питания, – поднимаю микрофон, лежащий перед левой колонкой, и выдергиваю шнур: оглушительный визг, затем звук прерывается. Да где же носит Брейна? Я смотрю на блок питания. Внутри пляшут сине-белые отсветы, и от них мне становится совсем не по себе. Если бы это был любой другой дом, я бы просто пошел к распределительному щитку и вытащил главный предохранитель, но рядом с этим агрегатом стоят конденсаторные батареи размером с небольшую стиральную машину, и я рискну обесточить их в темном подвале. Я поднимаю огнетушитель – не очень законную канистру с хладоном, совершенно необходимую в таком доме, – и приближаюсь. Главный переключатель – это здоровый рубильник на полке над блоком питания. Рядом стоит деревянный стул; я хватаю его за спинку и ножкой тяну рубильник вниз.

Раздается громкий «клац» и одновременно с ним «бах» из блока питания. Ой, кажется, я спустил магию. Отбросив стул, выдергиваю чеку из огнетушителя и открываю огонь, не забывая стоять подальше от батарей. (Их нельзя оставлять с открытыми клеммами, они статический заряд вытянут из чистого воздуха; через полчаса, если положишь на них отвертку, лучше молись, что на ручке хорошая изоляция, потому что тебе точно понадобится новая отвертка, а если изоляция оплошает, то и парочка новых пальцев.)

Дым вьется тонкой ниткой, сворачивается противоестественно правильным пончиком под одинокой лампочкой. Из колонок раздается тихий смех.

– Что ты с ним сделал? – ору я, забыв, что отключил микрофон.

Пентакль на оптической установке обесточен, но на банке рядом с ним красуется ярлык «Прах из Гробницы Мумии (собственность Крематория на Винчестер-роуд)», и не нужно быть некромантом, чтобы понять, что это значит.

– С кем сделал?

Я чуть до потолка не подпрыгиваю и оборачиваюсь. В дверях стоит Пинки: он поддерживает джинсы рукой и выглядит очень недовольным.

– Я на толчке сидел, – сообщает он. – По какому поводу шумим?

Я молча указываю на блок питания.

– Ты же не… – Он осекается, потом хватается руками за жидкие волосы: – Мои конденсаторы! Сукин ты сын!

– Когда в следующий раз соберешься сжечь дом и/или вызывать безымянное чудовище из бездны, не имея соответствующей защиты, предупреди меня заранее, чтобы я успел выбрать другой континент, на который перееду жить.

– Они по полсотни фунтов стоят на Кэмденском рынке!

Пинки встревожено склоняется над блоком питания, однако беспокойство, по-видимому, было не настолько сильным, чтобы касаться его без изолирующих перчаток.

– Не важно. Сначала я услышал в резонансе вой. Если ты не выключаешь установку, прежде чем откликнуться на зов природы, не удивляйся, если мадам Природа явится на зов сама.

– Вот блин. – Пинки качает головой. – Можно я возьму твою лазерную указку?

Я поднимаюсь наверх и снова сажусь смотреть свою авиакатастрофу. В такие дни я начинаю думать, что нужно бы найти соседей получше – если бы только список разрешенных внутренней безопасностью жильцов был длинней.

2. Расследование

К середине второго дня курса, на который отправил меня Энди, я уже превысил все лимиты по скуке. За кафедрой тесной аудитории наш лектор повествует о том, как вызывать и связывать силы из бездонных глубин. Такой нудятины можно воспринять за раз только ограниченное количество, и мыслями я уже унесся за миллион километров отсюда.

– Запомните: все великие круги следует разрывать. Оборванные каналы порождают сильные шумы в контуре, поэтому к каждому нужно присоединять конденсатор, чтобы погасить эхо; примерно, как на компьютерной шине SCSI или в локальной сети. В случае великого контура Альхазреда терминатором изначально служил черный козел: его приносили в жертву в полночь серебряным ножом, которого касались лишь целомудренные, но в наши дни мы просто ставим конденсатор на пятьдесят микрофарад. Эй, Боб! Ты там уснул? Послушай совета: не спи. Проспишь важное, напутаешь с терминаторами и смеяться будешь внутренней стороной лица, потому что лицо у тебя окажется на другой стороне головы. Если голова уцелеет, конечно.

Чертовы теоретики…

– Да, конечно, – говорю я вслух.

Мы с Брейном это уже проходили: электрические великие круги – паршивая штука, лучше держаться от них подальше, если у тебя есть доступ к приличным лазерам и стабилизированной платформе. Электричество, которое веками оставалось главным оружием экспериментаторов-виталистов, давно устарело, но вот такие умники из башен из слоновой кости по-прежнему предпочитают пользоваться им для своих исследований (ведь оно так известно и понятно!); нет бы попробовать работать с современными геометрическими движками – они ведь используют свет, у которого нет таких гнусных побочных эффектов, как у электрических кругов. Британская школа во всей красе. А вот в Штатах, когда не нужно устраивать идиотские обманки с «дистанционным наблюдением» для пресс-службы, Черная комната уже вовсю экспериментирует с большим лазером «Nova» в Лос-Аламосе, а все думают, что они там занимаются бомбами. А нам тут дают поиграть с безопасным оптоизолированными геометрическими движками и призывными кластерами? Дудки! С нами старенький доктор Вольт и его отмороженный напарник, мистер Ампер, и не дай бог попасть под шлейф заземления, когда работает оккультный сердечник.

– Ладно, сейчас устроим перерыв, а когда вы вернетесь примерно через пятнадцать минут, пойдем дальше: пора продемонстрировать вам азы связывающих заклятий. Вечером мы будем говорить о последствиях бесконтрольного призыва.

(Бесконтрольные призывы – это ПЛОХО. В лучшем случае кто-то умрет, а в его мозгах поселится чуждая сущность, в худшем – получишь физический портал в иной мир. Так что не делайте так, ладно?)

Лектор хлопает в ладоши, смахивает с них невидимую меловую крошку, а я встаю и потягиваюсь – а потом вспоминаю, что нужно закрыть папку. Существенная разница между этим курсом и нудным предметом в университете заключается в том, что весь материал здесь засекречен по третьей статье, и кара за то, что ты позволил кому-то заглянуть в свои записи, будет очень суровой.

На полпути между двумя аудиториями расположена комната ожидания, выкрашенная казенной капустно-зеленой краской и уставленная безвкусными модульными скамьями такого вырвиглазного буро-оранжевого цвета, что я невольно думаю о семидесятых. Кофейному автомату прямая дорога в антикварный магазин: не удивлюсь, если он заводной и на шестеренках. Мы покорно выстраиваемся в очередь и возимся, чтобы отыскать обязательные монетки по двадцать пенсов. Потрепанный и пожелтевший плакат на стене напоминает нам, что «БОЛТУН – НАХОДКА ДЛЯ ШПИОНА». Может даже, это своего рода ирония или сардонический профессиональный юмор, но я бы на это не рассчитывал. (Берик-апон-Туид до 1992 года продолжал воевать с царской Россией, и я ничуть не удивлюсь, если узнаю, что какой-нибудь смутный департамент Уайтхолла – например, отдел шиномонтажа службы технического контроля электроподъемников в министерстве транспорта – до сего дня не на жизнь, а на смерть бьется с Третьим Рейхом.)

Когда работаешь в Прачечной, поневоле узнаешь самые своеобразные несуразности нашего дипломатического наследия – видишь призраки минувших войн, которые, если потребуется, будут разбужены одним щелчком. Никогда не жившее спит мертвым сном, пока не пробудится, и не только мы, обитатели старомодного пространства-времени по Эйнштейну, умеем заключать договора, верно?

Один из курсантов подходит ко мне и улыбается трупной улыбкой. Я смотрю на него и с трудом сдерживаю желание отодвинуться подальше: это Фред из бухгалтерии, тот самый, что все время ломает свой компьютер и потом хочет, чтобы я его починил. Ему слегка за пятьдесят, у него сухая пергаментная кожа (кажется, что гигантский паук высосал из него все соки), и он надел костюм и галстук на второй день пятидневного курса – словно явился из другого десятилетия. И костюм выглядит так, будто он в нем спит, если не живет – в смысле, так, будто он его уже второй раз заложил и третий год ремонтирует.

– Невзлюбил вас доктор Фольман, да?

Мне остается только сопеть и все-таки отодвинуться.

– Метафорически или эротически?

На лице Фреда возникает озадаченное выражение:

– Как-как? Метаформически? Нет, я о том, что характер у него паршивый, вот и все. – Он заговорщицки наклоняется ко мне: – Я тут ничегошеньки не понимаю. Сам не знаю, зачем я тут, но у нас учебный бюджет недорасходуется. Нужно было потратить курсовые кредиты, иначе в будущем году не дадут. Ирен пошла изучать евнухическую тропологию, что бы это ни значило, а меня направили сюда. По жеребьевке. Но мне это как свинье апельсины. А вот вы вроде как интеллектуал. Вы, наверное, понимаете, что тут происходит, и можете мне пояснить…

– М-м?

Я пытаюсь спрятаться за стаканчиком с кофе и умудряюсь обжечь пальцы. Пока я ругаюсь, Фред каким-то образом оказывается у меня за левым плечом.

– Понимаете, Торсун из отдела кадров мне сказал, мол, отправляем тебя, чтоб ты потом стал в отделе сисадмином, а то эти умники из техподдержки нам очки втирают. Но Его Фольмичество только шутки шутит про дьявола, и черных козочек, и ножи. Он что, один из этих, как их, сатанистов, про которых нам четыре года назад рассказывали?

Я стараюсь дематериализоваться как можно незаметнее.

– Я не уверен, что этот курс вам подходит, Фред. Он быстро переходит к практической части, и это опасно, если вы не знакомы с лабораторной техникой безопасности. Вы уверены, что хотите тут остаться?

– Уверен? Ну да! Конечно, уверен! Просто курс мне не нравится. Во-первых, где же сроки соглашения и условия поддержки? Это же самое главное. Хоть с дьяволом, но договор есть договор: нужно сначала узнать, кому звонить, чтобы получить настоящую техническую поддержку. И разве ГБЭК допустила использование всего этого оборудования в правительственных сетях?

Вздыхаю.

– Поговорите с доктором Фольманом, – советую я и не очень вежливо отворачиваюсь.

Хотя бы один человек, который ошибся курсом, находится всегда, но мы уже второй день учимся, а он до сих пор ничего не понял – это же рекорд, наверное?

Все допивают кофе, курильщики магическим образом выныривают из своего тайного подпространства, и мы маршируем обратно в аудиторию. Лектор – доктор Фольман – прикатил дряхлую испытательную установку; выглядит она так, будто пара катушек Теслы занимаются любовью с мостом сопротивления рядом с распределительной коробкой, которую, мамой клянусь, выковыряли из «Моррис-Майнора» 1948 года. Жила на пентакле – из настоящего, хотя и потемневшего от старости, серебра.

– Итак, кофе в сторону: сейчас мы применим кое-что из того, о чем говорили до перерыва, на практике.

Фольман очень деловой – мчится по учебному плану с ретивостью прирожденного школьного учителя:

– Мы попробуем провести малый призыв – заклятье третьего типа – по координатам, которые я написал на доске. В итоге мы должны получить первичную материализацию безымянного ужаса, но это будет вполне управляемый безымянный ужас – до тех пор, пока мы соблюдаем разумные меры предосторожности. Следует ожидать неприятных визуальных искажений и проторазумной болтовни, но ужас, по сути, ничуть не разумней репортера «Мировых новостей» и серьезной угрозы не представляет. Тем не менее не следует считать его безопасным: вы вполне можете погибнуть, если будете пренебрежительно обращаться с оборудованием. На случай, если вы забыли: по контуру пойдет ток в пятнадцать ампер с напряжением в шестьсот вольт, а основная плата изолирована и точно ориентирована по магнитной оси север – юг. В этом призыве мы используем геометрию модифицированного пространства Минковского – она выводится, если приравнять число Пи к четырем; фрактальных измерений нет, но все немного усложняется, поскольку пространство, в котором мы расчерчиваем эту диаграмму, заполнено люминофорным эфиром. Пожалуйста, подходите ближе, вы все должны стоять внутри защитного кордона, когда я подам напряжение на контур. Манеш, будьте добры, включите знак «ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН»…

Мы собираемся вокруг установки. Я держусь в задних рядах. Я уже видел подобные эксперименты – да что там, даже проводил в подвале Шато-Ктулху куда более экстравагантные. По сравнению с умопомрачительно сложными призывами, которые Брейн сооружает на своей лазерной панели, это все азбука для начинающих, просто официальная галочка в моем личном деле. (Я вам рассказывал о своем друге, которого не взяли на должность младшего научного сотрудника из-за квалификации? И докторская степень ему не помогла – в требованиях вакансии значилось «три зачета в аттестате о получении среднего образования», а он все свои школьные сертификаты потерял давно. Вот так устроена госслужба.)

Но вот за другими понаблюдать и правда интересно, ничего не скажешь. Бэбс, блондинка с химзавивкой и большими тяжелыми очками на носу, смотрит на установку, как на неразорвавшуюся бомбу; ей это все, похоже, в новинку, а еще она слишком сильно впечатлена «Экзорцистом», так что ждет, что в любой момент головы начнут вертеться на шеях и польется зеленая слизь. (Фольману бы сказать всем, что для этого у нас есть эктоплазмеры. На начальство это производит неизгладимое впечатление. Но это другой курс.) Джон, Манеш, Дипак и Майк ведут себя как заскучавшие технари на очередном тренинге, который позволит неделю не появляться на рабочем месте, почти отпуск. Фред из бухгалтерии явно ничего не понимает, будто мозги дома забыл, а Келли испытала неотложную нужду припудрить носик. Не могу ее винить; это такой прикольный эксперимент – ну, как показывать в лаборатории термитную реакцию: она может и в лицо выстрелить. На всякий случай становлюсь так, чтобы огнетушитель оказался ровно в двух шагах сзади и одном шаге вправо от меня.

– Хорошо. Теперь прошу внимания. Ни в коем случае не касайтесь контура. Ни при каких обстоятельствах не издавайте ни звука после того, как я начну заклинание. Под страхом смерти не выходите за пределы красного круга на полу – здесь мы стоим на заземленной коробке, но если выйдем из нее…

Топология – это главное. Призыв – штука довольно простая: создаешь узел-аттрактор в точке А. Антиузел располагаешь в точке В. Становишься в одной из них, даешь напряжение на контур – и что-то появляется на другой. Главный финт в том, что нужен человек-наблюдатель – это нельзя сделать на дистанционном управлении. (Тут нужно вставить кусок про квантового котика, «коллапс волновой функции» и противостояние «Друга Вигнера» и «Фронта освобождения животных».) И лучше надеяться, что ты встал в правильный круг, иначе рискуешь узнать о прикладной топологии куда больше, чем мечтал, – например, как выглядит Вселенная, когда тебя вывернуло наизнанку.

Но все не так плохо, как может показаться. Для пущей безопасности можно поставить в суперпозицию узел-аттрактор и защитную клетку, чтобы запереть там призванную силу – тогда они не смогут добраться до нас на антиузле. Вот почему герр доктор Старые-Шрамы-С-Дерьмовым-Характером Фольман вывез установку точно в центр красной пентаграммы, нарисованной на полу аудитории, и предписал нам стоять в ней.

Конечно, чтобы добраться до огнетушителя, мне придется выйти из круга…

– А это всё точно одобрено комиссией по охране труда и жизнедеятельности? – спрашивает Фред.

– Тишину, пожалуйста, – веско произносит Фольман и прикрывает глаза, явно готовясь начать активацию. – Напряжение. – Он поднимает рубильник, и зажигается свет. – Контур два. – Он нажимает кнопку. – Есть там кто-нибудь?

Я фокусирую взгляд на серебряной пентаграмме. Под ней горят лампочки, выставленные на плате из древесины виселицы (б/у); главное – правильная настройка. По краям поля зрения будто клубится зеленый туман.

– Три.

Фольман нажимает другую кнопку, а затем вынимает из кармана бумажный пакетик. Разорвав его, показывает стерильный ланцет, который без колебаний вонзает в подушечку большого пальца левой руки. Волоски у меня на шее встают дыбом, когда он стряхивает капельки крови на аттрактор и они отскакивают от воздуха над одним из проводов, катятся шариками обратно к центру и зависают в футе над ним, вибрируют, как жидкие рубины во флуоресцентном освещении.

– «Есть там кто-нибудь?» – передразнивает Фред. У него на лице вдруг возникает ухмылка. – Отличная шутка! Я даже почти поверил! – Он протягивает руку вперед, к капельке крови, и я чувствую звенящее напряжение в воздухе вокруг нас – и вдруг ощущаю приближение головной боли, словно перед магнитной бурей.

– Нет! – взвизгивает Бэбс, но уже слишком поздно, и она сама это понимает.

Я вижу лицо Фольмана. На нем застыла маска первобытного ужаса: он и пальцем не смеет шевельнуть, чтобы остановить Фреда, поскольку, прикоснувшись к нему, только увеличит зону заражения. Фреду уже конец, и последнее, что следует делать с человеком, который схватился за проводник под высоким напряжением, – это хватать его и оттаскивать. Сделать это, конечно, можно, но это будет последнее действие в вашей жизни.

Фред стоит неподвижно, рукава его пиджака дрожат, словно под ними сокращаются одновременно все мускулы. Его рука замерла над аттрактором, и капелька крови начинает смещаться к кончикам его пальцев. Он по-прежнему улыбается, как человек, который поставил ногу на контактный рельс в подземке, прежде чем брызнут искры и повалит дым. Он открывает рот.

– Да, – говорит он высоким, чистым, чужим голосом. – Мы здесь.

В глазах у него извиваются мерцающие червячки.


– А потом ты что сделал? – спрашивает Борис.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на изгибы дымного дракона под лампами дневного света. Несколько секунд не могу заставить себя заговорить: в горле стоит ком, и это не из-за дыма.

– Очень быстро проанализировал ситуацию. Как нас учили: по методу СКОК. Смотреть, критически оценивать, калибровать. Фред заземлил защитное поле, и его захватила призванная сущность третьего уровня. Такие сущности неразумны, но в их вселенной базовое время течет намного быстрее, чем у нас; как только он вошел внутрь поля, они картографировали его нервную систему и взломали ее, как ржавый замок. Полное одержание за две – пять миллисекунд.

– Но что ты сделал? – настойчиво говорит Энди.

Я сглатываю.

– Ну, я стоял напротив него, и он заземлил удерживающее поле. К этому моменту ни аттрактор, ни антиузел уже не работали, так что мы все были под угрозой. Очевидная цель первого калибра – быстро прекратить одержание. Чтобы это сделать, нужно физически нейтрализовать одержимого, прежде чем сущность сможет выстроить глубинную систему защиты. Меня смущала электрика, так что я заранее посмотрел, где огнетушитель, вот его я и схватил первым делом.

– Это первое, что попалось под руку? – уточняет Борис.

– Да.

Энди кивает:

– Будет собрана следственная комиссия. В принципе это все, что нам нужно было знать. Совпадает с тем, что мы слышали от других свидетелей.

– Он сильно пострадал?

Энди отводит глаза. Мои руки дрожат так, что чашка с кофе стучит по блюдцу.

– Он мертв, Боб. Мертв с того момента, как пересек черту. Ты и все остальные тоже погибли бы, если бы ты не прокомпостировал ему билет на тот свет. У тебя есть один коллега, которого там не было, двое, которые не поняли, что происходит, и пятеро – включая лектора, – которые клянутся, что ты спас им жизнь. – Он снова смотрит на меня: – Но из-за того, что есть человеческая жертва, мы все равно должны провести тебя через расследование. У него были жена и двое детей, так что нужно оформить пенсию и уладить все прочие формальности.

– Я не знал.

Я замолкаю, чтобы не ляпнуть глупость. Фред был противным типом, но кто из нас солнышко? Мне тошно думать о последствиях случившегося. Может, если бы я объяснил ему все на перерыве, похлопал его по спине и отправил искать курс, который помог бы потратить выделенные на отдел кредиты без риска для жизни…

Мои размышления прерывает Энди:

– Да, дело паршивое. Как всегда, когда что-то идет под откос при исполнении. Скажу прямо: думаю, в этом случае расследование будет формальное – и ты из него выйдешь даже с благодарностью в приказе. Но пока, боюсь, тебе нужно возвращаться к себе в отдел, где Хэрриет официально известит тебя, что ты отстранен от службы на полной ставке до окончания расследования и возможного дисциплинарного взыскания. Пойдешь домой и будешь там сидеть до следующей недели, а потом мы попробуем все максимально ускорить. – Он откидывается на спинку стула и вздыхает: – Паршиво, конечно, спору нет, но тут никак не срежешь. Так что советую считать, что это у тебя внеочередной отпуск. Отдохни, соберись, подготовься. Потому что после расследования мы вернемся к твоей заявке о переводе на действительную службу в полевых операциях и, думаю, будем готовы ее удовлетворить.

– А? – Я чуть не вскакиваю.

– На девяносто процентов действительная служба состоит из бумажной работы. Ты справишься, даже если эта шляпа тебе не по размеру. Еще девять процентов – сидеть в кустах, пока дождь хлещет тебе за воротник, гадая, какого черта ты тут забыл. И только оставшийся процент – несколько секунд паники и опасности; вот с ним трудно справиться, и я думаю, что ты только что продемонстрировал, что ты это можешь. До такой степени, что лично я бы тебя взял. – Энди поднимается. – Если хочешь.

Я тоже встаю.

– Я подумаю об этом.

Я выхожу за дверь, прежде чем изо рта польются ругательства: выражение лица Фреда никак не выходит у меня из головы. Я никогда раньше не видел, как умирают люди. Особенно насильственной смертью. Мне бы радоваться, узнав, что меня возьмут на полевые операции, и, если бы этот разговор состоялся вчера, я бы радовался. Но сейчас мне просто хочется проблеваться где-нибудь в углу.


Дома я обнаруживаю на кухне Брейна, который пытается приготовить яичницу, не разбив яиц.

На улице дождь, и за время короткой перебежки от станции метро до двери куртка промокла насквозь; восславим же вновь невидимую благодать контактных линз, без которых я смотрел бы на мир через мокрые очки.

– Привет, – говорит Брейн. – Подержи, пожалуйста.

Он протягивает мне яйцо. Я смотрю, выпучив глаза.

Кухонная столешница у нас обычно не отличается чистотой, но сейчас блестит, как операционный стол крайне привередливого хирурга. На одном краю лежит шприц, наполненный чем-то серым и непрозрачным, похожим на жидкий цемент. На другом расположился кухонный комбайн: система аварийного отключения взломана, а к приводу, который в нормальном состоянии приводил в движение нож, прикручено нечто, до ужаса напоминающее половину электромотора. С меня капает вода, а я просто пялюсь на все это как идиот: даже на фоне других проектов Брейна этот – явно ненормальный. Я возвращаю ему яйцо:

– Я не в настроении.

– Да ладно. Просто подержи.

– Я серьезно. Меня отстранили до конца расследования.

Я расстегиваю молнию и позволяю куртке упасть на пол.

– Конец игры, приоритетное прерывание, ошибка сегментации.

Брейн склоняет голову набок и смотрит на меня большими яркими глазами, будто слегка чокнутый филин:

– Правда?

– Ага.

Я выискиваю банку с кофе и начинаю бросать в кофейник одну ложку за другой.

– Вода в чайнике?

– Отстранили? Ставку оставили? За что?

И еще чуть-чуть кофе.

– Да, оставили. Спас жизнь семерым, включая себя. Но восьмого потерял, поэтому будет служебное расследование. Говорят, мол, формальность, но…

Щелк! Чайник загудел и начал готовиться к превращению в паровую машину.

– Это все на учебном курсе?

– Ага. Фред из бухгалтерии. Он заземлил призывную цепь…

– Полиция генов! Выйти из фонда! Немедленно!

– Не смешно.

Брейн снова смотрит на меня, его веселость испаряется.

– Да, Боб, не смешно.

Опять протягивает яйцо.

– На, подержи, умоляю.

Я беру яйцо и чуть его не роняю: оно горячее и кажется немного жирным на ощупь. Чувствует легкий запах серы.

– Да какого черта?..

– Только на секунду, обещаю.

Брейн вытаскивает грубо сделанную медную катушку (проволока намотана на пластиковый нож для торта и присоединена к какому-то устройству) и быстро проводит ей над яйцом и вокруг моего запястья.

– Вот. Теперь яйцо размагничено.

Он откладывает катушку и забирает яйцо из моей помертвевшей руки.

– Узри первый прототип идеальной и целостной внутрискорлупной яичницы.

Брейн надбивает яйцо о край столешницы, и наружу выпадает плотная желтая творожистая масса. Запах серы становится сильней, щекочет ноздри, как после фейерверка.

– Он еще на этапе разработки – пришлось использовать шприц, но следующим пунктом у меня значится гелево-диффузный электрофорез с использованием коагулированных агглютинатов гемоглобина с последующей полимеризацией роторных элементов in ovo. Так как твой любимый лузер умудрился самодарвинироваться?

Я подтягиваю к себе мусорное ведро и сажусь. Неужели Брейн не так зациклен на себе, как кажется? По крайней мере, он задал вопрос даже с некоторым тактом.

– Знаешь, всегда есть человек, который ошибся курсом. Это был тот тупой бухгалтер, на которого я все время жаловался. Он по ошибке записался на курс «Введение в оккультную информатику». Мне там тоже было нечего делать, но Хэрриет убедила Энди, что мне туда нужно; наверное, мстит мне за прошлый месяц.

У Хэрриет возникли тогда проблемы с электронной почтой, и она спросила у меня совета; я даже не знаю, что там пошло не так, но в итоге она профукала пять дней из учебного бюджета отдела на курсе по настройке почтовых систем. Только недели через три перестала дергаться, когда кто-то при ней говорил слово «правила».

– В общем, это, наверное, стоит рассматривать как яркий пример радикальной аутогенной делузерификации, но…

Я понимаю, что замолчал, и вздрагиваю:

– У него в глазах было полно червей.

Брейн молча поворачивается и начинает шарить в шкафчике над раковиной. Оттуда он извлекает большую бутыль с надписью: «Дренажная жидкость», ополаскивает пару надбитых чашек с сушки и наполняет их из бутыли.

– Пей, – приказывает он.

Я пью. Это не хлорка: глаза у меня не вылезают на лоб, горло не обжигает огнем, а большая часть жидкости не испаряется с языка.

– Что это такое?

– Жирорастворитель, – подмигивает Брейн. – Чтобы Пинки туда отросточек свой не запустил.

Я ошеломленно подмигиваю в ответ. Наверное, это все-таки значит не совсем то, что Брейн имеет в виду, но, если я ему об этом скажу, он мне больше не нальет, так что пусть остается в неведении. Сейчас во мне крепнет непреодолимое желание надраться, которое он, кажется, ощутил. Если я надерусь, можно будет не думать. И хорошо же будет некоторое время не думать.

– Спасибо, – говорю я так проникновенно, как только могу: это ведь все-таки секрет Брейна, и он им со мной поделился.

Я даже тронут, и, если бы я всякий раз, закрывая глаза, не видел ухмылку Фреда, я бы, наверное, расчувствовался. Брейн пристально смотрит на меня:

– Думаю, я знаю, что тебе нужно.

– И что же?

– Тебе нужно, – говорит он, снова наполняя чашку, – насвинячиться. Немедленно.

– Но как же твой… этот…

Я неловко машу рукой в сторону столешницы. Брейн пожимает плечами:

– Это только первичный успех. Потом доведу его до ума.

– Но ты же занят, – возражаю я, потому что вся эта ситуация совершенно не похожа на обычного Брейна – в худшие дни он вообще почти аутист: то, что он обратил внимание на чужие переживания, – слегка жутковато.

– Да я только хотел эмпирически доказать, что можно приготовить яичницу, не разбив яйца. Это же просто дурацкая пословица или глупый практический эксперимент, а вот ты – реальный случай, да к тому же классический. Ты разбился, когда предотвращал прорыв похитителей тел на нулевом рубеже, так что, я думаю, нужно проверить, сможет ли тебя собрать обратно вся королевская конница и вся королевская рать, ну, или, по крайней мере, немного тебе помочь. А потом ты мне поможешь с яичным проектом.

Стаканом в него я бросать не стал. Пусть лучше еще нальет.


Через неопределенное, но не нулевое количество почти полных чашек водки появляется Пинки – высокий, неуклюжий и слегка взволнованный. И с порога спрашивает, где находится ближайший книжный.

– А что?

– Для племянника.

(У Пинки есть брат и невестка, которые живут на другом конце Лондона и недавно размножились.)

– И что ты хочешь ему купить?

– Азбуку и Библию.

– Зачем?

– Азбука – это подарок на крещение, а Библия нужна, чтоб я дорогу в церковь нашел.

Брейн только стонет, а я в пьяном угаре лезу за диван, чтобы отыскать мягкую пулю для нерфа, но они все, похоже, провалились в пространственно-временной тоннель, который ведет на планету потерянных скрепок, карандашей и не подлежащих замене деталей диковинных игрушек.

– А что у вас тут происходит?

– Я отвлекся от своего коварного плана, чтобы помочь Бобу насвинячиться, – объясняет Брейн. – Его нужно отвлечь, и этим я по мере сил занимался, когда ты пришел и сменил тему.

Он встает и бросает в Пинки леденцом, но тот уклоняется.

– Я не об этом: на кухне странно пахнет, а что-то… э-э-э… сквамозное и ругозное… – Это в нашем доме кодовые слова, так что всем приходится поднять руки к подбородку и пошевелить пальцами, изображая щупальца Ктулху. – …и такое, желтое, попыталось сожрать мой ботинок. Что за дела?

– Ну да. – Я безуспешно пытаюсь снова сесть: один из ремней в диване лопнул, и он теперь пытается меня проглотить. – Что это вообще такое на кухне?

Брейн поднимается:

– Узрите же… ик!.. Я опровергаю закон природы, а именно утверждение, что нельзя приготовить яичницу, не разбив яйца! У меня есть поварный клан…

Пинки швыряет несколько смятый, но ранее явно сферический омлет ему в голову, но Брейн пригибается, так что снаряд врезается в стойку с фильмами и отскакивает.

– У меня есть коварный план, – продолжает Брейн, – который, если вы дадите мне закончить…

Я киваю. Пинки перестает высматривать, чем бы еще в него бросить.

– Так-то лучше. Вопрос в том, как взбить яйцо для омлета, не разбивая скорлупу, а затем зажарить его изнутри, верно? Вторую проблему решает микроволновка, но взбить-то все равно нужно. Обычно для этого требуется яйцо разбить, но я обнаружил, что, если ввести внутрь намагниченный железный порошок в лецитиновой эмульсии, а потом разместить во вращающемся магнитном поле, белок можно взбить вполне эффективно. Следующий шаг: сделать это, не нарушая целостности скорлупы, – погрузить яйцо в суспензию с какими-нибудь крошечными ферромагнитными частицами, а затем использовать электрофорез, чтобы загнать их внутрь, а потом придумать, как заставить их сложиться в яйце в длинные, намагниченные цепи. Пока понятно?

– Безумие, чистое безумие! – восклицает Пинки, подпрыгивая на месте. – Что будем делать сегодня, Брейн?

– То же, что и всегда, Пинки: попробуем захватить мир!

(Современной кухни.)

– Но мне нужно купить две книги, пока магазин не закрылся, – заявляет Пинки, и чары рассеиваются. – Надеюсь, тебе уже лучше, Боб. До встречи, ребята.

И он убегает.

– Эх, только зря распинался, – вздыхает Брейн. – Нет в нем стойкости. Однажды вообще остепенится и превратится в нормального человека.

Я мрачно смотрю на соседа и гадаю, зачем я вообще терплю всю эту чушь. Вот он, прообраз моей жизни, сияет в двухмерной славе своей, но под таким углом, под каким я ее обычно не вижу, – и вид мне не нравится. Я как раз собираюсь это сказать, когда начинает чирикать телефон.

Брейн снимает трубку, и его лицо каменеет.

– Это тебя. – Он протягивает мне телефон.

– Боб?

Другая рука начинает дрожать, потому что мне не нужно бы этого слышать, хоть где-то в глубине души и хочется.

– Да?

– Это я, Боб. Ты как? Мне рассказали…

– Дерьмово, – слышу я собственный голос, хоть крошечная трезвая часть сознания и орет на меня благим матом; забиваю на реальность, закрывая глаза. – Это было ужасно. Кто тебе рассказал?

– Люди судачат.

Лицемерка. У Мэйри больше щупалец, чем у кальмара, и она глубоко запустила их в дебри Прачечной.

– Слушай, ты в порядке? Тебе что-то нужно?

Я открываю глаза. Брейн смотрит на меня холодно и пессимистично.

– Я тут капитально напиваюсь. А потом планирую проспать неделю.

– Ох, – тихонько вздыхает она, и звучит это так мило и нежно, как никогда. – Тебе плохо. Можно я зайду?

– Да.

Замечаю краем глаза, как Брейн давится своим жирорастворителем.

– Две головы хорошо, а три лучше. – Мой голос звучит безучастно. – Повеселимся.

– Повеселимся, – откликается она и вешает трубку.

Брейн смотрит на меня осуждающе:

– Ты совсем рассудка лишился?

– Вполне вероятно.

Я залпом выпиваю содержимое своей чашки и тянусь за бутылью.

– Да она же психопатка.

– Вот и я себе то же самое говорю. Но после слезного примирения будет страстный секс на полу спальни, а потом вопли и швыряния пентаклями, а потом она наконец меня бросит в четвертый раз, и тогда уж у меня будет настоящая, глубоко личная причина для депрессии, а не вот эта ерунда – «я должен был всех спасти».

– Только в подвал ее больше не пускай, – говорит Брейн и неуверенно поднимается. – А теперь, с твоего позволения, мне нужно приготовить яичницу…


НЕДЕЛЮ СПУСТЯ:

– Это автоматический пистолет M11/9, американский, производства «S&W Daniels». На случай, если ты не понял, это огнестрельное оружие. Предназначен для девятимиллиметровых патронов и подогнан под магазин STEN. У него очень высокая скорострельность – 1600 выстрелов в минуту, начальная скорость – 350 метров в секунду, емкость магазина – тридцать патронов. Этот цилиндр – безблендовый двухкомпонентный прибор бесшумной стрельбы, а вовсе не то, что тебе в кино показывали как «глушитель». Он не делает выстрел совсем бесшумным, но срезает звук примерно на тридцать децибелов для первой сотни патронов. Об этом пистолете тебе нужно знать три вещи. Первое: если кто-то его на тебя направил, делай все, что тебе скажут. Второе: если увидишь такой где-нибудь на земле, не поднимай, если не знаешь, как его правильно носить. А то можно ногу себе отстрелить по ошибке. Третье: если такой пистолет тебе понадобится, позвони на коммутатор Прачечной и попроси 1–800-SAS – наши парни с радостью помогут, они с такими пистолетами практикуются семь дней в неделю.

Гарри не шутит. Я киваю, делаю заметки, а он кладет пистолет-пулемет обратно на стойку.

– А теперь… расскажи мне про это.

Едва кинув взгляд, на автомате оттарабаниваю:

– Рука славы, класс три, одноразовая, пятизарядная, зеркало в основании для обеспечения когерентного излучения вместо общей невидимости… по виду не на боевом взводе, максимальная дальность – пределы прямой видимости, активация – установленное слово силы.

Закончив, кошусь на своего учителя:

– А вам разрешается пользоваться такими штуками?

Гарри откладывает руку славы и снова аккуратно берет M11/9. Сдвигает переключатель на боку, оглядывается, чтобы убедиться, что рядом никого нет, направляет на мишень и давит на спусковой крючок. Оглушительный треск очереди, затем звон медных гильз по бетонному полу.

– Теперь ты! – кричит он.

Я поднимаю руку славы. На ощупь она холодная и будто вощеная, но код активации выложен серебром на спиленном запястье. Я становлюсь рядом с Гарри, целюсь, концентрируюсь на активационном слове, зная, что иногда уходит несколько секунд, чтобы…

УАМП!

– Хорошо, – сухо говорит он. – Ты понимаешь, что потребовалась смертная казнь в Шаньси, чтобы создать эту штуку?

Я чувствую легкую дурноту и откладываю руку.

– Я только один палец использовал. И вообще, я думал, наши поставщики используют орангутанов. Что случилось?

Он пожимает плечами:

– Спроси у зоозащитников с плакатами.

Я не вернулся на службу: меня отстранили с сохранением ставки. Но, по словам Бориса «Крота», в нашем бюрократическом лабиринте есть лазейка, которая позволяет мне посещать учебные курсы, на которые я был записан до того, как меня отстранили, и оказалось, что Энди направил меня на полный шестинедельный курс предполевой подготовки: часть его проходит в городке, который когда-то назывался Данвич, а часть – в нашем собственном невидимом колледже в Манчестере.

В полный курс входят: юридическая и этическая программа (в том числе первое правило международных отношений: «Делай все, что тебе говорит этот милый человек с дипломатическим паспортом, если не хочешь случайно начать Третью мировую войну».); правила использования наличных расходных фондов; основы внешнего наблюдения; составление табелей учета рабочего времени; как дать знать, что за тобой хвост или ты под колпаком; командировочные предписания; замки и системы безопасности; убытки и списания; как взаимодействовать с полицией («Ваше удостоверение поможет выбраться из большинства скользких ситуаций, если они дадут вам время его предъявить».); компьютерная безопасность (сейчас со смеху помру); запросы на приобретение ПО; основы тавматургической техники безопасности (снова здорово) и использование оружия (начиная с железного правила: «Используйте, только если нет другого выхода и если умеете с ним обращаться»). Вот так я и оказался в тире с «Конем» Гарри, лысеющим парнем средних лет с повязкой на глазу; он явно не против того, чтобы разнести мишень из пистолета-пулемета, но почему-то удивлен, что я умею обращаться с РС-3.

– Ладно, – ворчит он, вынимает магазин из своего пистолета и аккуратно кладет его на стойку. – В таком случае, наверное, не будем тебя записывать на огнестрельное, а направим на ПКНВВ-2 – подтверждение квалификации, необычные виды вооружения, уровень два. Чтобы получить разрешение на ношение и применение необычных устройств для самозащиты при проведении операций в особо опасных условиях. Я так понимаю, в яблочко ты попал не случайно?

Я снова беру руку и на этот раз не забываю поставить ее на предохранитель.

– Нет. Вы же понимаете, что для этого не нужен антропоид? Никогда не задумывались, откуда в центре Лондона столько одноногих голубей?

Гарри качает головой:

– Ох, молодежь. Когда я только пришел на службу, мы все думали, что в будущем будут сплошные лазеры, пищевые концентраты и полеты на Марс.

– Так в общем-то и вышло, – отвечаю я. – Это же наука. Попробуйте использовать конечность живого существа, умершего от заболевания двигательных нейронов или множественного склероза, и сразу увидите! Мы ведь что делаем: устанавливаем микроконтур, который открывает информационный канал из другого смежного континуума. Информационные каналы – это довольно легко; если добавить энергии, можно из него сделать настоящие врата и протащить массу, но это опасней, поэтому мы этим не злоупотребляем. Демоны… то есть, простите, «внеземные сверхскоростные разумные сущности» с той стороны пытаются захватить управление через проприоцептивные нервы, развертку которых могут ощутить по другую сторону контура. Нервы мертвы, как и вся рука, но они по-прежнему работают как полезный проводник. В итоге возникает информационный импульс, чистая информация на планковском уровне, которая представляется нам фазово-сопряженным лучом когерентного света…

Я указываю рукой на остатки мишени на другом конце тира. Две дымящиеся ноги.

– А что ты сделаешь, если тебе когда-нибудь придется направить эту штуку на другого человека? – тихо спрашивает Гарри.

Я поспешно кладу ее обратно на стойку.

– Очень надеюсь, что никогда не окажусь в такой ситуации.

– Не годится. Скажем, они взяли в заложники твою жену или детей…

– Служебное расследование еще не закончилось, – отвечаю я. – Так что я не знаю даже, есть у меня еще работа или уже нет. Но надеюсь, что никогда больше не окажусь в таком положении.

Я стараюсь скрыть дрожь в руках, пока закрываю футляр на замок и возобновляю защитное поле. Гарри задумчиво смотрит на меня и кивает.


– Продолжим заседание следственной комиссии.

Я перебираю бумаги перед собой, без причины, просто чтобы скрыть нервозность.

Маленький зал, стены обиты толстыми дубовыми панелями, на полу синий ковер. Меня только что вызвали: жарят тех, кто там был, и тех, кто несет за произошедшее ответственность, и я – номер два после Фольмана. (Он вел курс и проводил призыв, а я всего лишь его прекратил.) Двоих в костюмах я не узнаю, но от них пахнет начальством – такой неуловимый дух, который как бы говорит: «Я уже получил свой орден святого Михаила и Георгия, а ты свой когда получишь?» Третий – старший маг из ревизоров, и только его хватило бы, чтобы у меня кровь застыла в жилах, если бы я был виноват в чем-то более серьезном, чем кража казенных скрепок.

Меня просят встать в центре герба, изображенного на ковре: на нем золотой нитью вышит какой-то латинский девиз, очень красиво. Я чувствую, как статический заряд поднимает волоски у меня на запястьях, и понимаю, что ток на контур подан.

– Назовите свое имя и должность.

На столе стоит диктофон, и на нем горит красная лампочка.

– Боб Говард. Хакер с Темной стороны, кхм, офицер компьютерно-технической службы второго ранга.

– Где вы были восемнадцатого числа прошлого месяца?

– Я, м-м… Я проходил обучение: введение в прикладную оккультную информатику, код 104, руководитель – доктор Фольман.

Лысеющий мужчина в центре что-то отмечает в блокноте, а потом пронзает меня холодным взглядом.

– Ваше мнение о курсе?

– Мое… э? – Я на миг замираю в растерянности: это не по сценарию. – Мне было до смерти скучно… кхм, курс хороший, но малость элементарный. Я туда попал только потому, что Хэрриет на меня разозлилась за то, что я опоздал на собрание, после того как отработал двадцатичасовую смену. Доктор Фольман хорошо все подготовил, но материал – ну совсем азы, я ничего нового не узнал и не слишком внимательно его слушал…

Да что я несу?

Человек в центре снова смотрит на меня. Ощущение, будто я попал под микроскоп; по шее у меня начинает течь холодный пот.

– Когда вы слушали не слишком внимательно, чем вы занимались?

– Считал ворон по большей части.

Что происходит? Я почему-то отвечаю на все вопросы, какими бы неудобными они ни были.

– Я не умею спать в аудитории, а книжку не почитаешь, если на потоке всего восемь учащихся. Я держал ушки на макушке на случай, если он скажет что-то интересное, но в основном…

– Вы желали Фредерику Айронсайду зла?

И рот у меня открывается, прежде чем я успеваю прикусить язык:

– Да. Фред был кретином. Все время задавал мне идиотские вопросы, не умел учиться на собственных ошибках и часто нес несусветную чушь, а убирать за ним дерьмо вечно приходилось всем остальным. Ему вообще на этом курсе было не место, и я его с этим отправил к доктору Фольману, но он не послушал. Фред только зря переводил кислород и производил богонов больше всех в Прачечной.

– Богонов?

– Это такая гипотетическая частица тупоумия. Идиоты излучают богоны, из-за чего машины в их присутствии ломаются. Сисадмины поглощают богоны, так что компьютеры снова могут работать. Хакерский фольклор…

– Вы убили Фредерика Айронсайда?

– Непредумышленно… да… вы меня за язык взяли… нет! Черт, он сам это сделал! Этот идиот закоротил защитный контур во время эксперимента, поэтому я ударил его огнетушителем, но только когда он уже был одержим. Это самозащита. Что это за заклятье?

– Пожалуйста, Роберт, воздержитесь от оценочных суждений: нам нужны только и исключительно факты. Вы ударили Фредерика Айронсайда огнетушителем потому, что ненавидели его?

– Нет. Потому, что я до смерти боялся, что тварь у него в голове нас всех прикончит. Я его не ненавижу – он, конечно, унылый зануда, но это не особо тяжкое преступление. Как правило.

Женщина справа делает отметку в блокноте. Инквизитор кивает; я чувствую, как мой язык сковывают невидимые серебряные цепи, такие же, что приковали меня к судебному ковру, на котором я стою.

– Хорошо. Еще один вопрос: из всех людей, проходивших обучение на этом курсе, кто был там самым неподходящим?

– Я. – Заклятье заставляет меня закончить предложение, прежде чем я успеваю понять, что говорю: – Я бы мог там преподавать.


Морские волны без конца разбиваются о берег, серый, бурный континуум сталкивается с небом на полпути к бесконечности. Под ногами хрустит галька: я иду по местному подобию пляжа, мимо старого кладбища, которое сбегает по пологому склону почти к самой воде. (Каждый год море отвоевывает у суши еще фут; Данвич медленно уходит под воду, и рано или поздно только прилив будет бить в церковные колокола.)

Как безумные дервиши, вьются и кричат у меня над головой чайки.

Я пришел сюда пешком, чтобы убраться подальше от общежития, учебного корпуса и кабинетов для оперативных совещаний, в которые превратились две шеренги прежних развалюх и один частный дом. Ни одна дорога не ведет в Данвич или из него: министерство обороны завладело Данвичем еще в 1940-м и перепроложило все трассы, стерло городок с карт и из коллективной памяти жителей Норфолка, словно его никогда и не было. Бродяг отпугивают колючие кусты, которые окружают нас с двух сторон, а третий фланг прикрывает отвесный обрыв. Когда Прачечная унаследовала Данвич от MI5, появился и менее заметный охранный периметр – примерно на расстоянии мили от него человек начнет испытывать глубокое чувство беспокойства и тревоги. В общем, попасть сюда можно только по воде – и наши друзья позаботятся обо всех незваных гостях размером меньше атомной подлодки.

Мне нужно подумать в одиночестве. О многом подумать.

Следственная комиссия постановила, что я не несу ответственности за произошедшее. Более того, она одобрила решение перевести меня на действительную службу, если я получу сертификат о прохождении базового курса, и пронеслась по всему отделу, как пустынный самум, гонящий перед собой песчинки истины. Связывая языки заклятьями и применяя служебные полномочия, старая метла прошлась повсюду и оставила за собой чистоту и порядок – пусть и немного взвинченные – после того, как все грязное белье открылось холодному взгляду руководства. Не хотел бы я оказаться на допросе у их шакалоголовых прислужников, если бы был в чем-то виноват. Но, как точно заметил Энди, если бы здесь запрещено было умничать, Прачечной вовсе бы не было.

После той пьянки Мэйри снова перебралась в мою комнату, и мне не хватило духу ее прогнать. Пока что она ничем в меня не бросалась и не угрожала вскрыть себе вены, ни в прямом порядке, ни в обратном. (Два месяца назад, когда она в очередной раз попыталась запустить мой алгоритм прерывания самоубийства, я так разозлился, что только посоветовал: «Вдоль, а не поперек», – и ногтем показал направление. Тогда она разбила об мою голову чайник. Нужно было сразу воспринять это как тревожный знак.)

Но теперь мне нужно обдумать куда более глобальную проблему. Вся эта история с Фредом нешуточно открыла мне глаза. А по-прежнему ли я хочу записываться на действительную службу? Стать членом отдела Химчистки, летать в дальние страны, знакомиться с необычными людьми и обрушивать на них смертоносные заклятья? Что-то я уже не уверен. Раньше мне казалось, что уверен, но теперь-то я знаю, что, по сути, это значит часами торчать под дождем, а иногда смотреть на людей с червяками в глазах. Неужели я этому хочу посвятить свою жизнь?

Возможно. А с другой стороны – может, и нет?


На берегу передо мной лежит большой валун, за ним валяется полусгнившая перевернутая лодка – за нее выходить нельзя, здесь проходит наш защитный периметр. Если я не хочу поднять тревогу, привлечь внимание охраны и вообще опозориться публично, дальше забираться не стоит. Я кладу ладонь на камень, выветренный, поросший лишайником и ракушками. Сажусь на него и смотрю назад, на Данвич и учебный центр. На миг мир кажется омерзительно стойким и надежным, будто отрадные мифы девятнадцатого века оказались правдой, и вся реальность работает как часы в едином упорядоченном космосе.

Где-то там, в Данвиче, доктор Малькольм Денвер проходит вводный инструктаж, ознакомительные беседы, замеры обуви, уточнение ставки пенсионных начислений и получает казенный тюбик зубной пасты и металлические жетоны на шею. Наверное, он до сих пор немного злится, как злился я, когда меня приволокли сюда четыре года назад, после того как кто-то – мне так и не сказали кто – поймал меня на том, что я систематически роюсь в засекреченных, но недостаточно хорошо защищенных файлах. А это была всего-то летняя подработка: я как раз получил диплом программиста и готовился поступать в аспирантуру, вот и сводил концы с концами – взял заказ у министерства транспорта. Я почуял крысу в поленнице и начал копать, даже не подозревая, какого огромного грызуна ухватил за хвост. Поначалу я злился, но за четыре года в Корзине для Белья – это наше странное гетто, где замкнуты те, кто владеет тайным знанием, – немного обжился и вошел во вкус. Слава богам, тавматургия оказалась не менее увлекательной, чем теория чисел, а заложенные Трисмегистом герметические дисциплины – столь же захватывающими, сколь и науки, которыми он занимался. Но неужели я хочу обречь себя на эту секретную службу на всю жизнь?

Просто взять и вернуться к обычной жизни я уже не могу. То есть меня, конечно, оставят в покое, если хорошенько попросить, но только если пообещаю никогда не работать в целой куче разных областей, включая все те, в которых я мог бы неплохо зарабатывать. И от этого возникнут проблемы – материальные и семейные: мама, скорее всего, перестанет со мной разговаривать, а отец будет орать про лентяев и бестолковых хиппарей. А вот сын на госслужбе им очень даже нравится: оба могут решительно не обращать внимания на очевидные признаки неудачности своего брака и жить дальше в святой уверенности, что хоть с родительскими обязанностями они справились хорошо. В любом случае я прослужил еще слишком мало, чтобы обеспечить себе пенсию. Подозреваю, что я мог бы вечно прозябать в техподдержке или даже мутировать в менеджера; огромная часть бюджета Прачечной уходит на то, чтобы покупать молчание профнепригодных баранов, которые производят работу для тех, кому нужно как-то скоротать время между первым, случайным столкновением с государственной тайной и уходом на пенсию. (И никакой доброты и сердечности в этом нет: прикончить болтуна – это дорогое и опасное дело с чудовищными политическими последствиями, если попадешься, и рабочая атмосфера создается, прямо скажем, не лучшая. А вот заплатить полену, чтобы сидело за столом с девяти до шести и не раскачивало лодку, заметно дешевле и проще.) Но мне бы хотелось думать, что жизнь не настолько… бессмысленна.

Над головой вьются и кричат чайки. Я слышу негромкий стук за спиной: одна из птиц что-то уронила на гальку. Оборачиваюсь – на случай, если эти твари собрались на меня нагадить. На первый взгляд все ожидаемо: нечто маленькое, похожее на морскую звезду, светло-зеленое. Но при ближайшем рассмотрении…

Поднимаюсь и склоняюсь над упавшей добычей. Да, похожа на морскую звезду: радиальная симметрия по пяти осям. Вроде бы окаменелость, какой-то зеленоватый аргиллит. А потом я присматриваюсь. Я знаю, что всего в двух сотнях миль отсюда, на побережье Нормандии, расположено большинство ядерных реакторов Европы, сезонным ветрам ничего не стоит принести оттуда радиоактивное облако прямо к нам. (А вы еще гадали, отчего британское правительство так держится за ядерное оружие?) Но эта штука необычней любого мутанта, порожденного радиацией. Каждое щупальце слегка подрублено; сама же тварь похожа на поперечное сечение морского огурца. Должно быть, это представитель какой-то древнейшей клады, окаменелость из какого-нибудь диковинного отряда, вымершего в результате Кембрийского взрыва – как раз когда появились те строения, что лежат ныне на глубине двух километров под одной безымянной британской станцией в Антарктике.

Я не в силах оторвать взгляд от окаменелости, потому что вижу в ней знак. Ее вырвали из естественной среды обитания и бросили умирать на чужом берегу под взглядами созданий, для нее непостижимых. Хорошая метафора: так себя в наш век чувствует и человечество – то самое человечество, которое призвана защищать Прачечная. И забудем про покров государственной тайны, про антураж времен Холодной войны, про забытый городок и охранный периметр – если говорить прямо и по сути, всё сводится к нашей чудовищной коллективной уязвимости, к нашей беспомощности перед натиском созданий, которых мы толком не можем постичь. Даже низшего из них, не принадлежащего к Великим Древним, хватит на то, чтобы опустошить крупный город; мы играем в свои игры в тени сил столь зловещих, что стоит на миг потерять бдительность – и всё, что представляет собой человечество, утонет во мраке.

Я могу вернуться в Лондон: они позволят мне вернуться к своему столу в тесной комнатушке и дальше чинить там сломанную офисную технику. Без обвинений и укоров – просто работа на всю жизнь и пенсия через тридцать лет в обмен на молчание до гробовой доски. Или я пойду обратно в Данвич и подпишу там бумажку, согласно которой они могут сделать со мной все, что угодно. Неблагодарная, смертельно опасная служба в любой точке мира: скорее всего, придется делать омерзительные вещи, такие, о которых никогда нельзя будет рассказать ни одной живой душе. Может, вообще никакой пенсии мне не достанется, а только безымянная могила в каком-нибудь ущелье в среднеазиатском нагорье или нога в мокром носке, которую случайно найдут утром на берегу Тихого океана в компании пирующих крабов. Никто и никогда не рвался на действительную службу ради денег или условий труда. С другой стороны…

Я смотрю на морскую звезду и вижу глаза, человеческие глаза, в которых копошатся зеленые черви, а потом понимаю, что выбора у меня нет. А по сути, никогда и не было.

3. Перебежчик

Три месяца спустя – с точностью до минуты – я сижу за столиком в американском баре и работаю над своим первым полевым заданием. Можно было бы ждать, что это будет чрезвычайно волнительный момент моей карьеры, да только это совершенно тривиальная, почти учебная операция, поскольку Санта-Круз – одно из самых приятных мест в Калифорнии, а мне было бы легче вытерпеть иголки под ногти от испанской инквизиции, чем еще десять минут в одной комнате с Мэйри. Так что я наслаждаюсь жизнью, сидя в дешевом баре у волнореза со стаканом пшеничного пива от пивоваренного завода Санта-Круза, и смотрю, как пеликаны тренируют посадку и взлет на ограде за окном.

Лето только началось, температура градусов двадцать пять, на пляже полно прекрасных девушек, дауншифтеров и фанатичных серфингистов. Поскольку это Санта-Круз, я надел обрезанные джинсы, психоделическую футболку и бейсболку задом наперед, но все равно, конечно, за местного меня никто не примет. Цвет лица у меня как у классического гика – за такой готы убить готовы, – а в Санта-Крузе даже гики время от времени оказываются на солнце. Да и сережек у них обычно больше одной.

Имя моего контакта здесь – Мо. И почему-то мне кажется, что это псевдоним. Никто толком ничего не знает об этом загадочном Мо, кроме того, что это бывший британский ученый, у которого возникли проблемы с возвращением на родину. И тут мне становится непонятно, при чем тут вообще Прачечная: с такими вопросами вполне способно справиться наше консульство в Сан-Франциско.

Тут нужно немного осветить историю вопроса – ведь Великобритания и США союзники, правда? Если честно, и да и нет. Не существует двух государств, у которых идеально совпадали бы интересы: в итоге они оказываются в серой зоне, где эгоизм подталкивает прежних союзников вести себя друг с другом совсем не по-дружески. Моссад, например, шпионит за ЦРУ, а в семидесятые Румыния и Болгария шпионили за Советским Союзом. Лидеры этих государств могут даже целоваться в десна, однако…

В 1945-м Великобритания и США подписали договор об обмене разведданными: в то время наши спецслужбы вели отчаянную войну против общего врага. Немногие из тех, кто не связан с разведкой, понимают, как близко к пропасти мы стояли – даже тогда, в апреле 1945-го: ничто так не помогает укрепить союз на самом высоком уровне, как безумный враг, решивший вас полностью истребить… И в первые послевоенные годы этот договор позволял Британии и США петь одни и те же псалмы.

Но в последующие десятилетия отношения между странами начали портиться. Частично виной тому Хельсинкский протокол: даже Молотов тогда согласился, что оккультные вооружения, которые измыслили приспешники Гитлера из Общества Туле, слишком опасны и не должны применяться, и союзники вздохнули с облегчением. А когда стало ясно, что в британской разведке полно русских шпионов, ЦРУ быстро отошло подальше; так сформировался сложный комплекс политического взаимодействия сверхдержав, в котором поеденному молью британскому льву пришлось занять то место в жизни, на которое указал ему новый дрессировщик – дядя Сэм. Думаю, можно в этом винить Суэцкий кризис и провал с Тьюрингом или паранойю Никсона, но в 1958-м, когда Великобритания предложила распространить договор сорок пятого года на оккультные спецслужбы, правительство США ответило отказом.

Мои коллеги из Центра правительственной связи прослушивают звонки в США, сводят данные и передают через стол коллегам из АНБ, которым устав не позволяет шпионить за людьми на территории США. Взамен посты перехвата и прослушивания АНБ дают ЦПУ вполне добротный и незаметный способ следить за всеми телефонными разговорами в Западной Европе – в конце концов, они ведь ничего не прослушивают, а только читают расшифровки, подготовленные коллегами, не так ли? Но в сумеречной зоне оккультных спецопераций нам не разрешается открыто сотрудничать. Здесь у меня нет местного связного, как не было бы в Кабуле или в Белграде: формально я тут вообще нелегал, поскольку въехал по туристической визе. Так что какое бы ни произошло искажение реальности, это лично моя проблема.

С другой стороны, ушли в прошлое те времена, когда приходилось среди ночи прыгать из отсека бомбардировщика и пытаться не зацепиться парашютом за Железный занавес. Позабыты и показательные процессы пойманных шпионов: если попадусь, худшее, что меня ждет, – допрос и срочная высылка домой. Да и с парашютом прыгать мне не пришлось. Все было куда прозаичнее: я прилетел на пассажирском MD-11 компании «Американ Эйрлайнс», заполнил визовую анкету («род занятий: госслужащий; цель визита: командировка», и нет, я не был членом НСДАП с 1933 по 1945-й) и вышел в зал ожидания аэропорта Сан-Франциско.


Вот так и получилось, что я сижу в баре в Санта-Крузе, смотрю на пеликанов, медленно пью пиво, жду, когда же появится Мо, и пытаюсь понять, что же мог учудить британский ученый, что ему понадобилась наша помощь, чтобы вернуться домой, не говоря уж о том, почему вообще Прачечная отнеслась к его проблемам с такой серьезностью.

Я не единственный посетитель в баре, но только на моем столике пиво соседствует с закрытым экземпляром «Философских трудов по теории неопределенности». Это мое прикрытие: якобы я аспирант, который прилетел поговорить с профессором о том, можно ли тут получить место преподавателя. Поэтому Мо сразу узнает меня, когда придет. В Калифорнийском университете всего шесть профессоров преподают философию: один пожизненный, два доцента и три приглашенных. Интересно, который из них Мо?

Я лениво оглядываюсь – на случай, если он уже пришел. В дальнем углу расположились со скейтбордами и пивом два гранж-металлиста, оживленно обсуждающих свой пирсинг; в городе таких полным-полно, смотреть не на что. У барной стойки в одиночестве сидит мужчина с прямой, как палка, спиной. На нем клетчатая рубашка и полотняные штаны, он внимательно читает газету «Сан-Хосе Меркьюри Ньюс». (Тут начинает звенеть мой подозревометр, потому что этот джентльмен очень похож на црушника в штатском; но если они меня ведут, то какого черта так показушно? Может, это просто состоятельный местный бизнесмен.) Три нердевочки с чубчиками на выбритых головах хвастаются временными татуировками, а потом по одной отлучаются в туалет. Уходят грустными, выходят смешливыми; то ли у них там злостный аппарат-раздатчик боливийского порошка, то ли добрый монах-грехоприимец. Я качаю головой и прихлебываю пиво, а потом поднимаю глаза, – как раз когда надо мной склоняется вполне сногсшибательная натурально рыжая девушка:

– Вы не против, если я присяду?

– Эм-м…

Я отчаянно пытаюсь придумать формулу вежливого отказа, потому что мой контакт будет искать одинокого мужчину с томиком «Философских трудов» на столе. Но она не оставляет мне времени на раздумья:

– Можете называть меня Мо. А вы, я так понимаю, Боб?

– Ага. Садитесь.

Я ошарашенно моргаю, слова застряли где-то в глотке. Она садится, и я не могу оторвать от нее взгляд.

Мо ошеломительна. Для начала в ней шесть футов росту. Резкие черты лица, высокие скулы, веснушки, и волосы такого медного оттенка, что кажется, будто можно их обернуть изоляцией и пускать ток. В ушах у нее покачиваются серебряные сережки с крупными стеклянными шариками; на ней армейские штаны, простой белый топ и жакет, который выглядит настолько изысканно-повседневным, что, наверное, стоит больше, чем моя месячная зарплата. А в левой руке она держит томик «Философских трудов по теории неопределенности», который кладет поверх моего. Возраст определить затрудняюсь. Может, около тридцати? Тогда она птица высокого полета. Она замечает, что я пялюсь, и с вызовом встречает мой взгляд.

– Позвольте вас угостить? – спрашиваю я.

Мо на миг замирает, затем решительно кивает:

– Ананасовый сок.

Я подаю знак бармену, чувствуя себя не в своей тарелке. Есть в ее взгляде что-то марсианское, словно смотрит не девушка, а могучий, безжалостный разум с другой планеты. И еще мне кажется, что дураков она терпеть не может.

– Простите, меня не предупредили, кого следует ждать.

Местный бизнесмен смотрит на меня поверх газеты, замечает мой взгляд и снова утыкается в спортивные новости.

– Ерунда. – Мо немного расслабляется.

Подошедший бармен принимает заказ – ананасовый сок и еще стакан пива (я никак не могу приспособиться к местной таре, в которой и пинты-то нет) – и снова исчезает.

– Я бы хотел устроиться преподавателем, – механически говорю я, надеясь, что ее контакт предупредил ее про мое прикрытие. – Ищу, где бы начать работу над диссертацией. У Калифорнийского университета хорошая репутация…

– Ага. И климат отличный. – Она кивает на пеликанов за окном. – Лучше, чем в Аркхэме.

– Правда? Вы там были?

Наверное, мой голос прозвучал слишком восторженно, потому что в ответ она обожгла меня ледяным взглядом.

– Да.

Я едва не прикусываю язык. (Иностранка, профессор философии в самом снобском колледже Новой Англии. Хуже того – не протестантка, судя по ее шотландскому выговору.)

– При случае расскажу. А диплом ваш был на какую тему?

Мне кажется, или она и вправду надо мной потешается? Этого в сценарии не было: мы должны были не импровизировать в баре, а пойти прогуляться и поговорить о важном там, где нас не могут подслушать. К тому же она считает, что я из МИДа. Какой темы она ждет? Раннеантичная литература?

– Диплом… – Мысленно скрещиваю пальцы на удачу. – Диплом был посвящен доказательству полиномиальной временной полноты при пересечении гамильтоновых сетей. И его следствиям.

Она выпрямляется:

– Однако. Вот это интересно.

Пожимаю плечами:

– Я этим на жизнь зарабатываю. Среди прочего. А ваши научные интересы лежат в какой плоскости?

Бизнесмен поднимается, складывает газету и уходит.

– Рассуждения в условиях неопределенности, – отвечает Мо, прищурившись. – Не старые добрые вероятности или байесовские суждения на основе статистики, но рассуждения в условиях отсутствия доказательной базы.

Я прикидываюсь дурачком: сердце у меня вдруг начинает колотиться как бешеное.

– А есть от этого какая-то польза?

Вопрос ее явно веселит.

– Помогает оплачивать счета.

– Серьезно?

Веселье как ветром сдуло.

– Понимаете ли, Боб, восемьдесят процентов исследований в области философской логики в этой стране оплачивает Пентагон. Если хотите устроиться тут на работу, попробуйте уложить этот факт в голове.

– Восемьдесят процентов…

Вид у меня, наверное, ошеломленный, потому что в ней что-то щелкает, и она переключается из саркастичного режима «Короткая встреча» на полную профессорскую мощность:

– Профессор философии зарабатывает около тридцати тысяч долларов в год и обходится еще где-то в пять тысяч за счет мела и рабочего места. Морской пехотинец зарабатывает около пятидесяти тысяч долларов в год и обходится еще в сотню за счет казармы, боеприпасов, транспортировки, горючего, оружия, похоронных расходов, пенсий и так далее. Поддерживать все философские факультеты США стоит примерно столько же, сколько один батальон морпехов. – Мо сухо улыбается. – Им нужен прорыв. Способ деконструировать идеологическую инфраструктуру противника – например, создать самовоспроизводящийся концепт-вирус, поражающий ее слепые пятна. Это бы дало им огромное стратегическое преимущество: специальные психологические подразделения смогут гарантированно заставить противника сложить оружие без единого выстрела. Холодную войну они выиграли благодаря кибернетике и теории игр, так что платить философам с военно-стратегической точки зрения разумнее, чем содержать еще одну роту морпехов, не так ли?

– Это дико, – качаю головой я, – но логично.

Но не более дико, чем то, за что платят мне.

Она фыркает:

– Это не исключительный случай. Вы знали, что за последние двадцать лет Пентагон ежегодно выбрасывает пару миллионов в год на исследования вооружений из антивещества?

– Антивещества? – Я снова качаю головой: кажется, такими темпами у меня к вечеру шея отвалится. – Если кто-нибудь придумает, как его производить в промышленных количествах, то можно будет…

– Именно. – Мо смотрит на меня с некоторым удовлетворением; мне почему-то кажется, что она видит меня насквозь.

(Антивещество – далеко не самое экзотическое направление разработок Управления перспективных исследовательских проектов, но для среднего университетского профессора – в самый раз; особенно для профессора философии, способного читать между строк и уже по горло сытого реалиями военно-академического комплекса.)

– Я бы с удовольствием продолжил обсуждение, – предпринимаю я попытку направить разговор в нужное русло, – но, может, не здесь? – Прихлебываю пиво, выдерживая паузу. – Вы не против прогуляться? Когда вам нужно быть на работе?

– У меня завтра лекция в девять, если вы об этом. – Она на миг замолкает, прикусив язык. – Если вы и вправду собираетесь тут работать, давайте я покажу вам город?

– Это было бы отлично!

Мы допиваем и уходим из бара со всеми его реальными или воображаемыми жучками.


Я могу быть хорошим слушателем, если постараюсь, а Мо (судя по всему, уменьшительное от Доминики, поэтому я и не смог найти ее в списке университетских преподавателей) умеет хорошо говорить, по крайней мере, когда ей нужно многое сказать. Поэтому мы гуляем так долго, что у меня наверняка будут мозоли.

Парк Сил-Пойнт представляет собой поросший травой мыс, который обрывается крутым утесом прямо в Тихий океан. Какие-то психи в гидрокостюмах пытаются там, внизу, заниматься серфингом (лично я бы им страховку жизни и здоровья не подписал). Примерно в пятидесяти футах из воды поднимается скальный выступ, на котором разлеглись морские львы. Их лай еле слышен за шумом прибоя.

– Я совершила ошибку: подписала договор о неразглашении, прежде чем показать его своим юристам, – говорит Мо, глядя на море. – Я думала, это обычные университетские бумаги, которые, по сути, говорят, что факультет будет иметь процент со всех коммерческих патентов, которые я получу за время работы здесь. А мелкий шрифт я прочла недостаточно внимательно.

– И насколько там все плохо? – спрашиваю я, переминаясь с ноги на ногу.

– Я этого не узнала, пока не собралась навестить тетю в Абердине. – Вот тебе и шотландский акцент. – Она заболела, а мне не дали визу. Меня завернули на паспортном контроле из-за отсутствия разрешения на выезд из США, представляете?

– Обычно их больше волнуют потенциальные иммигранты, – соглашаюсь я. – Может, в этом дело?

– Я не гражданка США, у меня британский паспорт и грин-карта. Я вообще тут работаю только потому, что, хм-м, по моей специальности не так много исследовательских вакансий в других странах. Если бы я осталась со своим бывшим мужем, могла бы претендовать на израильское гражданство. Но они меня не выпускают! Я даже представить себе не могла, что такое возможно.

На секунду она замолкает. В небе кричат чайки.

– А потом, когда миграционная служба подняла шум, Пентагон поставил ее на место. Приказал отложить мое дело под сукно.

Я молча киваю: дело дрянь. Значит, кто-то наверху считает, что Мо – стратегический ресурс: «особый режим, обращаться деликатно, но глаз не спускать». Мы тоже иногда так поступаем: мне, например, нельзя уезжать в отпуск за пределы Евросоюза без письменного разрешения от главы департамента. Но это потому, что я на тайной службе. А Мо ведь просто профессор, верно? Жаль, что она не уточнила, которая из голов Пентагона ее прихватила.

– А когда начались неприятности?

– Какие именно? – смеется она.

Опять я проговорился.

– Ну, текущие. Простите, мне этого не сообщили.

Мо смотрит на меня с сомнением:

– Да какой же вы тогда сотрудник МИДа?

– Если вы не будете задавать вопросы, мне не придется вам врать, – пожимаю плечами. – Простите, но я не имею права говорить о своей работе. Скажу только, что, когда вы начали жаловаться, вас услышали не только в консульстве. Поэтому меня отправили помочь вам всем, чем смогу. Хорошо?

– Ничего себе, – косится на меня Мо. – Идемте.

Она поворачивает обратно к дороге, и я шагаю следом. Мы выходим на скрытую среди деревьев тропинку, ведущую вон из города.

– Неприятности начались в Мискатонике. Мы с Дэвидом к тому моменту уже развелись… не подошли друг другу. В общем, там я проиграла всухую. В Мискатонике уровень внутренних интриг и грызни просто зашкаливает. Когда стало понятно, что в обозримом будущем пожизненный контракт они со мной не подпишут, мне забросили предложение от кого-то в Калифорнийском университете. Отличный исследовательский грант, близкая моим изысканиям тема и обещание дать мне зеленый свет, если будут результаты.

Пожизненный профессорский контракт – это Святой Грааль академического мира: нужен он якобы для того, чтобы первоклассные исследователи могли заниматься всем, чем пожелают, что бы об этом ни думала администрация университета. Разумеется, поэтому университеты и пытаются такие контракты изжить.

– И что вышло в итоге?

– Я прилетела на собеседование. Получила место. Только нужно было подписать много бумаг. Дэвид – юрист, но к тому времени… – Она снова замолкла, но дальше я, кажется, могу дорисовать картину сам.

Теперь мы взбираемся по склону, и тропинка сужается. По сторонам трепещет пятнистый узор света и теней. День, выдавшийся ясным и жарким, уже клонится к вечеру. Мимо проходит, удивленно косясь на нас, пара серфингистов.

– А как вы начали заниматься этими исследованиями?

– Это само собой получилось. В Эдинбурге я работала над логикой получения заключений. Да и в Мискатонике поначалу занималась тем же, но системы верований уже много лет не получали должного внимания, и мне показалось, что там я смогу развернуться как следует, тем более учитывая, какие интересные закрытые архивы у них там хранятся: в Аркхэме, если вы не знали, совершенно уникальная библиотека. Я опубликовала несколько статей, и вот тогда-то на кафедре все и полетело в тартарары. Может, конечно, это была ловко сплетенная интрига, но сейчас мне так не кажется.

– Что-что, а щупальца у них длинные, не говоря уж о других безымянных органах. Я бы хотел увидеть документы, которые вы подписали.

– Они в университете. Я могу за ними потом зайти.

Мы карабкаемся по крутому склону, и я уже запыхался. У Мо длинные ноги и очевидная любовь к долгим пешим прогулкам. Привычка или спорт?

– А вы уверены, что ваше исследование не могло получить какого-нибудь частного военного применения?

Я сразу понимаю, что допустил ошибку. Мо останавливается и пронзает меня гневным взглядом.

– Я – философ с уклоном в историю фольклора, – шипит она. – За кого вы меня принимаете?

– Простите. – Я отступаю на шаг. – Мне нужно было задать этот вопрос. Формально.

– В таком случае я не сочту это за оскорбление.

Готов поспорить, она сказала это буквально.

– Нет. Просто я вплоть до равной нулю энтропии убеждена, что дело не в этом. Исчисление веры, теория, которая позволяет очертить пределы уверенности в утверждениях, основанных на бездоказательной вере, не может иметь военного применения, ведь правда?

– Вы сказали «веры»? – переспрашиваю я, а по спине у меня бегут горячие и холодные мурашки. – То есть вы можете проанализировать обоснованность веры, не имея…

Я замолкаю.

– Давайте не будем вдаваться в технические подробности без доски под рукой?

– Значение слова «вера» зависит от того, кто его произносит. К примеру, богослов и ученый вкладывают в него разные смыслы. А слово «бездоказательная» придает ему удручающий технический оттенок. Но давайте рассмотрим гипотетическую ситуацию. Предположим, я утверждаю, что верую в летающих поросят. Я их никогда не видел, но имею основания полагать, что в реальности существует родственный им вид – летающие пекари. И вы говорите, что можете вывести пределы моей уверенности? Численно оценить вероятность реального существования летучего пятачка?

– Ну да, – пожимает плечами Мо. – Всё можно вычислить. Мы живем в платоновской вселенной: видим только тени на стене пещеры, а настоящие числа существуют сами по себе где-то рядом. Я только начала обдумывать вероятностные метрики, которые можно было бы применить к утверждениям богословского характера. Нашла очень интересные рукописи в Уилмартовском собрании фольклора в Мискатонике…

– Ага, – тяну я, когда мы поворачиваем и выходим на небольшую поляну, на другом конце которой снова начинается подъем. – Значит, мы возвращаемся к старой идее реальной и доступной наблюдению вселенной, а всё, что мы знаем, это то, что мы можем наблюдать. Значит, отдел стратегического фольклора в Пентагоне испугался, что вы расскажете другим, где найти этих поросят высокого полета?

Мо снова останавливается и уже откровенно разглядывает меня, словно снимает мерку. И принимает какое-то решение, потому что отвечает:

– Мне кажется, их больше испугали создания, которые отбрасывают тени. В частности, те, что сожрали «Трешер» и некую советскую подводную лодку серии 613 тридцать лет назад…


Когда я возвращаюсь вечером в свой номер в мотеле, меня уже ждет человек в клетчатой рубашке. У него удостоверение ФБР, ордер и отвратительные манеры.

– Сядь, заткнись и слушай внимательно, – начинает он, – повторять я не собираюсь. А когда я закончу, ты свалишь из города ко всем чертям, потому что, если через двадцать четыре часа ты все еще будешь на этом континенте, придется тебя арестовать.

Я бросаю куртку на спинку стула.

– Кто ты такой и что ты тут делаешь?

– Я сказал – заткнись.

Он показывает ламинированную карточку, а я демонстративно ее рассматриваю. Она утверждает, что некто (не обязательно тот, кто стоит передо мной) работает на разведуправление ВМС США – если я, конечно, способен опознать удостоверение РУ ВМС у себя под носом. Сначала я думаю, что он какой-то слишком доверчивый для разведчика – они обычно без пистолета не входят, – но затем понимаю, откуда такая самоуверенность, и подавляю внезапную дрожь. Глаза у него мертвые, а на лбу виднеется странный шрам. Это означает, что сознание, приводящее в движение это тело, скорее всего, находится в каком-нибудь бункере в сотне миль отсюда.

– Сегодня для меня ты просто турист. А если окажешься здесь завтра, мне придется заподозрить, что ты иностранный гражданин, занятый деятельностью, направленной на подрыв национальной безопасности США. Но если ты мне не скажешь здесь и сейчас, что работаешь на Прачечную, мне не придется предпринимать следственных действий по этому подозрению до восемнадцати ноль-ноль завтра. Всё ясно?

– А что такое «прачечная»? – спрашиваю я, изо всех сил изображая недоумение.

– Умник, да? – фыркает он. – Заруби себе на носу: у нас есть охранные круги, сенсоиды и стражи. Мы вас знаем, мы вас накрыли. Мы знаем, где ты живешь, знаем, в какую школу ходит твоя собачка. Дошло?

– По-моему, вы совершаете ошибку. – Я пожимаю плечами.

– Ответ неверный, – цедит он и снова пробует пробить меня сержантским взглядом четвертого калибра; зря старается: меня таким не возьмешь. – Запомни: мы ошибок не совершаем. Ты два часа разговаривал с объектом национальной безопасности, и нам это не нравится, мистер Говард, очень сильно не нравится. В иной ситуации мы бы просто аннулировали ее допуски и посадили на ближайший самолет, но у объекта, с которым ты говорил, в голове могут быть данные, которые не должны покинуть эту страну. Понятно? Дело на рассмотрении. И если ты услышал что-то, что для твоих ушей не предназначено, тебя мы тоже не выпустим. К счастью для тебя, мы знаем, что она не проболталась ни о чем важном. Так что придумай, почему ты никогда тут не был, и все у тебя будет хорошо.

Я сажусь и начинаю снимать кроссовки.

– Это всё?

– «Это всё?» – снова фыркает Клетчатый и направляется к выходу. – Да, приятель, всё.

Он открывает дверь. Затем раздается влажный хлопок – и Клетчатый падает навзничь, поливая ковер кровью, сочащейся из ушей.

Я откатываюсь в сторону, подальше от зоны видимости, и хватаюсь за высушенную обезьянью лапку, которую ношу на шее на шнурке. Ладонь обжигает электрический разряд: это активируется контур. («Постарайся не погибнуть на дружественной нам территории», – сказал Энди. Ничего себе шуточка!) Клетчатый не дает двери закрыться, а мотель – типично калифорнийский: все двери открываются внутрь. Я собираюсь с духом, затем подбираюсь ближе вдоль стены ванной и хватаю его за руку.

В спецшколе вам никогда не скажут, насколько тяжелым окажется труп. Я беспечно наклоняюсь, чтобы подхватить его второй рукой, и в этот момент что-то бьет меня в плечо. Я падаю назад, волоча за собой Клетчатого, и дверь захлопывается.

Лужа крови становится все больше, но мне нужно убедиться наверняка; входное отверстие должно быть где-то над линией волос. Я заставляю себя присмотреться…

На лбу у него едва видны буквы древнего алфавита. Они на миг вспыхивают прямо у меня на глазах и тут же исчезают.

Мне не очень хочется делить номер со списанным в баллистический резерв агентом разведки. К тому же меня терзает подозрение, что псих с винтовкой все еще там, и, если я не уберусь отсюда за полторы минуты, мне придется отвечать на очень неприятные вопросы. Но ведь я и не должен выжить, логично? Интересно, они знают о защитных амулетах стандартного образца? Если повезет, мой еще будет работать; амулеты очень плохо переносят прямые попадания, но силу теряют постепенно.

Снаружи раздается громкий клекот мотора; мотоцикл с сорванным глушителем стонет, а затем с ревом уносится с парковки, оставляя за собой черный след резины. Я хватаю кроссовки и обуваюсь (морщась всякий раз, когда приходится сгибать левую руку), натягиваю куртку, сжимаю в правом кармане обезьянью лапку и распахиваю дверь…

Как раз вовремя, чтобы увидеть, как мотоцикл скрывается вдали. И вокруг, как назло, ни одного полицейского.

Я бросаюсь в ванную, откручиваю краны и подставляю руки под струю, чтобы смыть кровь. И безучастно отмечаю, как они дрожат. В следующий миг я начинаю думать очень быстро; потом вытираю руки, иду в спальню и беру мобильник. Нужный мне номер уже в адресной книге.

– Утилизация отходов Винчестера. Здравствуйте.

– Привет, это Боб Г-говард. У меня тут приключилась неприятность, нужна помощь уборщика.

– Ваш адрес? – уточняет оператор, а когда я оттарабаниваю адрес отеля, спрашивает: – Какого сорта уборка вам необходима?

– Придется заменить простыни, – отвечаю я, а потом добавляю: – И я порезался, когда брился. А теперь мне пора на работу.

– Хорошо. Наша команда скоро к вам приедет, – говорит она и вешает трубку.

Я передал кодовое сообщение, которое значило: «Внимание: моя легенда вскрылась. Мне нужно срочно выбираться отсюда, дела пошли плохо, и ни при каких обстоятельствах никто не должен выходить со мной на прямой контакт». «Я порезался, когда брился». «Есть трупы». Такие коды практически невозможно взломать, если не использовать их дважды. Если повезет, у парня, который прослушивает мой телефон, уйдет несколько минут, чтобы понять, что я нажал тревожную кнопку.

Я накрываю лицо Клетчатого полотенцем, хватаю сумку и осторожно приоткрываю дверь номера. Ничего дурного не происходит. Я выхожу на балкон, запираю за собой дверь и быстро иду на парковку. Нечего даже думать о том, чтобы вытаскивать отсюда Мо: моя непосредственная задача заключается в том, чтобы сесть в машину, поехать на север, оставить колеса в аэропорту, а самому вылететь отсюда ближайшим рейсом.

Когда я нажимаю на брелок, дверца открывается и зажигается свет. Машина не взрывается. Сжимая в руке обезьянью лапку, я сажусь, завожу мотор и уезжаю в ночь, дрожа как осиновый лист.


– Алло? Кто это?

– Мо? Это Боб.

– Боб…

– Да. Слушайте, по поводу нашего разговора.

– Как здорово, что…

– Я тоже был рад пообщаться, но я звоню по другому поводу. Дома возникло срочное дело, так что мне придется улететь. Мы изучим ваше дело и выясним, как можно надавить…

– Вы должны мне помочь!

– Что? Да, конечно, мы…

– Нет! Сейчас! Они хотят меня убить. Меня тут заперли, но не обыскали, так что пока не нашли телефон, но…

ЩЕЛК.

– Что за черт?

Я ошалело смотрю на телефон, затем поспешно выключаю его и вынимаю батарею на случай, если кто-то захочет меня отследить.

– Да что за фигня?

Голова у меня идет кругом. Ну да, рыжеволосая дева только что попросила рыцаря ее спасти: внутренний циник сообщает, что я, наверное, и вправду слегка озабоченный. У меня в номере лежит шпион, которому высадили мозги, а мне здесь окажутся самым решительным образом не рады, как только его начальство об этом узнает, – и это самый подходящий момент, чтобы услышать по телефону, что мой контакт опасается за свою жизнь. Что за… Что тут вообще происходит?

Прачечная чрезвычайно гордится своими протоколами и инструкциями. У нас есть инструкции по взлому замков и обыску кабинетов, специальные бланки для извещения о нехватке канцелярских скрепок, инструкции по вызову демонов из безмерных глубин и даже инструкции по составлению инструкций. Мы, наверное, скоро станем первой в мире разведслужбой, полностью удовлетворяющей требованиям ISO-9000. Согласно служебной инструкции по разрешению частных провалов во время проведения зарубежных операций, я сейчас должен заполнить форму 1008.7, а затем гнать на полной скорости по трассе 17, пока не выеду на автомагистраль, откуда свернуть к аэропорту Сан-Франциско, где купить при помощи служебной кредитки билет на ближайший рейс домой. При этом не забыть заполнить еще форму 1018.9 («неожиданные расходы, связанные с ситуацией 1008.7 при исполнении служебных обязанностей»), чтобы успеть подать ее до того, как бухгалтерия закроет квартал.

Но, если я так поступлю и если Мо похитили такие же сердечные ребята, как мой второй гость, – я просто провалю задание, все испорчу, спишу контакт, который я должен был отсюда вывезти, и заодно потеряю шанс на второе свидание. (И мы так никогда и не узнаем, какая мысль пролетела в голове капитана «Трешера» последней: «Он сквамозный и ругозный!» или только «Он сквамозный!»)

Оглянувшись, я вижу, что парковка по-прежнему пуста. Так что я выезжаю, разворачиваюсь на железнодорожном переезде и мчу обратно в город. Пора хорошенько обдумать ситуацию.


Мо живет в съемной квартире недалеко от кампуса. Теперь я знаю ее настоящее имя, так что у меня уходит всего десять минут на возню с картой и телефонной книгой, чтобы найти нужное место и приехать туда. Под домом нет полицейских машин, вообще никаких признаков чрезвычайного происшествия – просто квартира с темными окнами. Я знаю, что она не дома, но мне нужно что-то, принадлежащее ей, так что я паркуюсь, быстро подхожу к двери и стучу так, будто меня ждут. И отчаянно надеюсь, что похитители не оставили мне тут какой-нибудь неприятный сюрприз.

Внешняя дверь заперта, но сквозь нее видно, что внутренняя – нараспашку. Несколько секунд работы с мультитулом – и преграда устранена. Квартира перевернута вверх дном: кто-то опрокинул низкий столик, заваленный бумагами, на полу валяется ноутбук, а когда мои глаза привыкают к темноте, я вижу на ковре в коридоре упавший полками вниз книжный шкаф. Я переступаю его, держа руку в кармане, и иду в спальню.

Там тоже хаос: то ли комнату кто-то обыскивал второпях, то ли сама Мо пыталась свить тут гнездо. Рядом с кроватью валяется куча ношеной одежды. Я запихиваю в сумку футболку и возвращаюсь в машину. Чешуйки кожи – вот что мне нужно. А пока я настойчиво стараюсь не думать о том, что происходит с Мо прямо сейчас.

Когда я иду обратно по дорожке, мне навстречу выходит крепкий мужчина средних лет.

– Привет, – бросает он с легким подозрением в голосе.

– Здрасьте, – отвечаю я, – я на минутку. Мо попросила меня цветы полить.

– Ясно. – При упоминании ее имени он сразу скучнеет. – Вы бы машину там не ставили, она паркоместо для инвалидов загораживает.

– Да я уеду раньше, чем кто-то заметит, – обещаю я. И делаю всё возможное, чтобы исполнить обещание.

Припарковавшись за углом, я вынимаю футболку. Из-за подсветки приборной панели ткань кажется выцветшей. Ладно, будем надеяться, этого хватит. Я роюсь в сумке и, вынув взломанный КПК, запускаю особое приложение, которое самоудалится, если я не введу правильный пароль в течение шестидесяти секунд. Затем открываю слот расширения и провожу спрятанным там сенсором по ткани. Ну отлично: стрелка на экране указывает прямо на меня – видно, я уже запачкал пробу собственным биомагнитным следом. Ругаясь сквозь зубы, перезапускаю приложение, и оно, разумеется, вылетает с сообщением об ошибке. Только с четвертой попытки мне удается получить стрелку, которая указывает не на меня и сохраняет направление, как бы я ни повернул КПК.

Вот такие чудеса новых технологий.


Час спустя я лежу на животе в подлеске на краю небольшой рощи и сжимаю в руках обезьянью лапку, КПК и мобильник. Задача (если только я не решу от нее отказаться) – предотвратить человеческое жертвоприношение в доме передо мной. И никакой группы поддержки.

Шипение и шум океанского прибоя глотает все звуки с дороги у меня за спиной. Я дрожу от свежего ветра с моря и холода, идущего от влажной земли, – недавно прошел дождь. Синяк на левом плече ноет: наверное, утром я этой рукой и пошевелить не смогу. (Сам виноват, подставился под пулю. Кинетический заслон свое отработал, но теперь я беззащитен.)

У гаража стоит грузовик, в доме горит свет, но шторы опущены. Десять минут назад на улицу вышли двое, вывели из гаража мотоцикл-внедорожник, рванули напрямик по лужайке и, не притормаживая, выскочили на трассу; рассмотреть их мне не удалось. Специальное приложение на КПК мигает красным: рядом раскинулось большое и мощное призывное поле, и, судя по его типу, они тут задумали провести портальный ритуал. Всерьез хотят открыть врата в другую вселенную, способные переносить реальные объекты, – это очень плохое колдунство. Понятия не имею, кто эти ребята и зачем они похитили Мо, но ситуация выглядит паршиво.

На дороге мигает свет; я слышу рычание двухтактного двигателя, а потом мотоцикл возвращается в гараж со своими двумя пассажирами. У одного из них за плечами рюкзак… Что они привезли? Что-то, что опасались держать рядом с домом? Я вжимаюсь в землю, стараюсь стать невидимым. Провожу еще один замер, не первый и не второй по эту сторону сада. Думаю, я примерно понял, что это: сложная защитная спираль, более двухсот футов в поперечнике, центрирована на дом. Первостатейная паранойя, лишь бы защитить то, что они задумали. Сюда они привезли Мо – зачем? Я подползаю ближе к большому боковому окну, стараясь разместиться так, чтобы между мной и трассой оставались кусты, и до икоты надеюсь, что здесь нет собак.

Шторы они опустили, но само окно открыто – просто загорожено противомоскитной сеткой. Я слышу голоса. Языка не узнаю, да и штора заглушает слова, но говорят явно двое. Один из них коротко смеется: неприятный звук. Я прижимаюсь к стене и начинаю размышлять, стараясь не дышать слишком громко. Пункт первый: я уверен, что Мо здесь, – если только она не одалживает свои футболки загадочным утыркам, которые устраивают призывные ритуалы, когда ее похищают какие-то другие люди. Пункт второй: это не РУ ВМС и не Прачечная. Вообще их следует считать врагами, пока не доказано обратное. Пункт третий: их тут как минимум четверо – двое на мотоцикле и еще двое или больше внутри с Мо. А я не супергерой, не спецназовец и не проходил подготовку по освобождению заложников. Как сказал Гарри, лезть в герои, если толком не понимаешь, что делаешь, – быстрая дорога на тот свет. Хм-м. Тут нужен спецназ, но его-то у меня в рукаве и не завалялось. Кстати, они же вроде должны сперва выяснить, где находится заложник, а только потом штурмовать дом?

Я могу, конечно, сделать кое-что конструктивное, но дома на меня за это будут орать. Я снова включаю мобильник и неуклюже ползаю по меню, пока не заставляю его перезвонить по последнему номеру. Это номер Мо, и если американцы его не прослушивают, то я – отставной козы барабанщик. Три гудка до ответа; я прислушиваюсь, но в доме ничего не слышно.

– Кто это? – говорит резкий мужской голос.

Я прикладываю трубку к губам:

– Вы ищете Мо.

– Кто это? – повторяет он.

– Друг. Слушайте. Где найдете этот телефон, найдете дом. Здесь несколько преступников, по меньшей мере четверо внутри. Они похитили Мо. Они строят круг Дхо-Нха, как минимум четвертого уровня, так что вам лучше предпринять меры…

– Оставайся на месте, – приказывает голос на другом конце. Я осторожно кладу телефон под окном и на четвереньках переползаю на задний двор.

Распахивается входная дверь. Раздается новый голос:

– Это ты, Ахмет?

Нет ответа. Я задерживаю дыхание, сердце бешено колотится в груди. Шаги по гравию.

– Американская сучка на месте.

Я отступаю от дома к ближайшим кустам: в полумраке вырисовываются фигуры, но шаги замирают.

– Я тут буду. Перекурю.

Этот ублюдок вышел на перекур! Я смотрю в небо: оно черное, как сердце начальника отдела маркетинга, и пронизано холодным светом далеких звезд. И как же я проберусь внутрь? Я вытаскиваю из кармана обезьянью лапку и аккуратно направлю на землю. У дверей с другой стороны дома зажигается красноватый огонек. Вдалеке нарастает гул мотоцикла, который мчится куда-то к холмам. В остальном – тихо. Слишком тихо, понимаю я через минуту. Тут ведь рядом трасса – где же все машины? Я начинаю пятиться, чтобы забраться поглубже в кусты, и в этот момент проваливаюсь в черноту.

4. Истина где-то рядом

– Вы не помните, что было дальше?

– Нет. Я вам об этом уже час твержу.

Нет смысла на них злиться, ребята просто делают свою работу. Я подавляю желание потереть голову: под повязкой зудит здоровая ссадина за правым ухом.

– Потом я очнулся в больнице на следующий день.

– М-мнда-а-а.

Я озадаченно моргаю. Неужели мне не послышалось, как кто-то сказал «м-мнда-а-а»? Так вообще кто-нибудь говорит?.. Кажется, это парень, похожий на старый носок кладбищенского сторожа, Дерек как-его-там. Он тоже моргает слезящимися глазами.

– Согласно шестому абзацу четвертой страницы медицинского заключения…

Я смотрю, как все остальные послушно листают бумаги. Никто и не подумал дать мне экземпляр, разумеется, хоть это и мои бумаги.

– Ушиб и микротрещина в правой затылочной кости; гематома и повреждения кожного покрова указывают на удар тяжелым тупым предметом.

Я поворачиваю голову, морщась от боли в шее, и показываю на повязку. Прошла почти неделя. Чего не говорят в полицейских детективах, так это того, как же больно получить по голове тяжелой дубинкой. Нет-нет, не дубинкой, конечно: предметом, тяжелым, тупым, предназначенным для использования сотрудниками Черной комнаты на оперативных заданиях в соответствии с US-MIL-STD-534–5801.

– Я полагаю, это совпадает с показаниями, – заявляет ходячий труп. – Пожалуйста, продолжайте.

Я вздыхаю:

– Я очнулся в больничной палате с иголкой в вене и каким-то парнем из спецслужб рядом. Примерно через час явился некто, он утверждал, что это он управлял Клетчатым, а потом начал задавать неудобные вопросы. Похоже, они уже обложили дом. Когда я в третий раз объяснил, что произошло в мотеле, он согласился, что это не я попортил их имущество, и захотел узнать, как и зачем я оказался рядом с домом. Я ему сказал, что мне позвонила Мо и попросила о срочной помощи. Когда я повторил это еще десяток раз, он ушел. На следующее утро они отвезли меня в аэропорт и посадили на самолет.

Мачо из бухгалтерии, который сидит рядом с Дереком, смотрит на меня с ненавистью.

– Бизнес-классом! – шипит он. – Я полагаю, это была ваша идея?

Оп-па!

– Я тут ни при чем! – возмущаюсь я. – Они что, выставили счет?..

– Да, – кивает Энди. Он бездумно вертит в пальцах ручку, а об энергосберегающую лампу на потолке так же бездумно бьется муха.

– Ой.

Не то, чтобы непредвиденные расходы считались в Прачечной расстрельной статьей, но по тяжести они идут сразу после нарушения прямых приказов и измены Родине. Во времена Маргарет Тэтчер проводились даже проверки использования скрепок, но потом кто-то заметил, что падение боевого духа в этой организации может обойтись дороже, чем, например, в министерстве сельского и рыбного хозяйства.

– Вины не признаю, – автоматически говорю я, прежде чем успеваю прикусить язык. – Я их об этом не просил, это произошло после того, как операция пошла не по плану, и вообще я был без сознания.

– Никто не обвиняет тебя в том, что ты растратил служебные средства без необходимости, – ласково говорит Энди и бросает предупреждающий взгляд на Дерека из бухгалтерии, а потом добавляет: – Я бы хотел узнать, почему ты вообще за ней увязался. Стандартная методика работы предполагает, что ты должен был немедленно покинуть территорию страны, как только тебя вскрыли. Зачем ты туда полез?

– Кхм. – Губы у меня пересохли, потому что этого вопроса я ждал. – Я собирался уехать. Покинув место убийства, я сразу же сел в машину и поехал из города в аэропорт. И улетел бы, но мне позвонила Мо.

Я снова облизываю губы:

– Мое задание предполагало, что я смогу организовать выезд источника. Я сделал вывод, что кто-то считает Мо достаточно ценным источником, чтобы ради нее стараться. Приношу извинения, если дело не в этом, но по звонку я заключил, что Мо похитили, и после встречи со стрелком решил, что это худший результат, чем провал задания и отступление. Поэтому пришлось импровизировать на ходу: я поехал к ней домой и применил локатор. Я много об этом думал. О том, что нужно было делать. Например, я мог бы выяснить, где ее держат, а потом вернуться в мотель, чтобы узнать, кто руководил тем шпионом. Или поехать в аэропорт и позвонить из зала ожидания. Но я увяз слишком крепко. Какой-то ублюдок только что попытался меня убить; получается, РУ ВМС прослушивало Мо. Они перехватили мой звонок, и я смог им сказать, где искать. Но они, скорее всего, уже знали. Когда Мо позвонила мне с мобильного, они уже должны были получить сигнал.

Я залпом выпиваю стакан воды и ставлю его обратно на стол.

– В общем, я думаю, РУ ВМС или какая-то другая тайная служба из трех букв – например, агенты Черной комнаты под видом РУ ВМС – следила за Мо и вычислила меня, как только мы с ней встретились. Разыграли меня втемную. А вот тот, кто попытался меня пристрелить, застал их врасплох. Это было не по сценарию. Я знаю, что должен был вернуться, но в тот момент, думаю, все потеряли хладнокровие. Да кто они вообще, эти психи? Затеять старший призыв у всех на виду…

– Вам знать не положено, – шипит Дерек. – Хватит!

– О’кей. – Я откидываюсь на спинку стула, так что он встает на дыбы; у меня адски болит голова. – Ситуацию понял.

Моя третья мучительница вкрадчиво спрашивает:

– Это ведь не всё, не так ли, Роберт?

Я раздраженно перевожу взгляд на нее:

– Да, наверное, не всё.

Бриджет – блондинка, эффективный менеджер и карьерист. Она не сводит взгляда с сияющих высот секретариата кабинета министров, будто не замечает пуленепробиваемого стеклянного потолка, нависшего над всеми сотрудниками Прачечной. Есть подозрение, что ее основная должностная обязанность – портить жизнь всем, кто расположен ниже ее по карьерной лестнице, преимущественно руками своей прислужницы, Хэрриет. Она продолжает, строго для протокола:

– Мне не нравится, как была организована эта операция. По плану, это должен был быть самый обычный контакт с отчетом, едва ли на ступеньку выше разговора с нашим консулом. При всем уважении Роберт – не самый опытный наш представитель, его не следовало отправлять на такое задание без соответствующей подготовки…

– Да это же дружественная территория! – перебивает Энди.

– Дружественная настолько, насколько это возможно без двустороннего договора, то есть страна, с которой у нас нет активного обмена разведданными, совместного комитета и местных рабочих контактов. Иными словами, это зарубежная страна. Роберта бросили туда без надлежащего присмотра и поддержки со стороны руководства, и, когда операция слетела с рельсов, он, разумеется, сделал всё возможное, но этого оказалось недостаточно, – цедит она и ослепительно улыбается Энди. – Хочу отметить, что ему нужна дополнительная подготовка, прежде чем отправлять его на одиночные задания. Также хочу отметить, что нам, кажется, следует внимательно рассмотреть и критически оценить обстоятельства, которые привели к такому назначению, на случай если они указывают на слабость в нашем планировании и отчетности.

Ну обалденно. Энди, судя по виду, чувствует такое же отвращение, как и я. Вместо маленькой ложечки Бриджет вылила на нас – да и не только на нас, вообще на всех – целую цистерну дегтя. Я, мол, «сделал всё возможное», и мне нужен надзор, прежде чем выпустить меня из детской в туалет одного. И теперь Бриджет начнет совать свой длинный любопытный нос в отчетность Дерека, Энди и всех остальных, чтобы проверить, соблюдались ли все инструкции. И если она найдет что-то отдаленно похожее на халатность, то непременно блеснет перед высоким начальством и наведет порядок, а все, кто будет возражать, проявят «прискорбный непрофессионализм». Офисная политика, редакция Прачечной.

– У меня голова болит, – бормочу я. – И тело подсказывает, что уже два часа ночи. У вас есть еще вопросы? Если вы не против, я поеду домой и полежу денек-другой.

– Лежи до конца недели, – отмахивается Энди. – Мы всё утрясем к твоему возвращению.

Я быстро встаю; в текущем состоянии я даже не думаю уточнить, в каком извращенном и диковинном смысле он употребил слово «утрясем».

– И я бы хотела увидеть ваш письменный рапорт об операции, – добавляет Бриджет, прежде чем я успеваю закрыть за собой дверь. – Оформленный в соответствии со служебной инструкций четвертой редакции, глава одиннадцатая, параграф С. Спешить не нужно, но я хочу видеть его у себя на столе к концу следующей недели.

Рапорт письменный, для зловредного применения, см. «Бюрократы».

И я еду домой, предвкушая встречу с горячей ванной, а потом – восемнадцать часов в постели.


Дома всё почти так же, как было, когда я уехал семь дней назад. Куча счетов медленно желтеет в углу, подпирая одну из ножек кухонного стола. Мусорное ведро переполнено, раковина забита посудой, а Пинки не почистил хлебопечку после последнего использования. Я заглядываю в холодильник и обнаруживаю там сморщенный чайный пакетик и упаковку молока, которому осталось еще дня два до того, как оно потребует права голосовать на выборах, так что я завариваю себе кружку чая, а потом сижу на кухонном столе и играю в тетрис на своем КПК. Цветные блоки похожи на падающие снежинки, и некоторое время я просто туплю в экран. Но реальность не дает мне покоя: у меня стирки на неделю в чемодане, еще на неделю – в комнате, а пока Пинки и Брейн на работе, я могу добраться до стиральной машины. (Если, конечно, в ней кто-нибудь не забыл опять дохлого хомячка.)

Я демонстративно игнорирую счета и волоку чемодан наверх. Комната примерно в том же виде, в каком я ее оставил, и я вдруг понимаю, что не хочу так больше жить: не хочу больше видеть всю эту б/у мебель, собранную инопланетянами с планеты Домовладельцев, не хочу больше делить личное пространство с парой суперумных нерях, у которых проблемы с поведением и взрывоопасные хобби, не хочу больше ограничивать свои будущие возможности добровольно принятым обетом бедности – подписью на своем удостоверении сотрудника Прачечной. Я тащу чемодан в свою комнату сквозь туман усталости и легкого отчаяния, а потом открываю его и начинаю раскладывать содержимое в кучки на полу.

Что-то шевелится у меня за спиной.

Я оборачиваюсь так быстро, что почти воспаряю над землей, и судорожно хватаюсь за мумифицированную обезьянью лапку, которой у меня здесь нет. Потом приходит узнавание, и у меня перехватывает дыхание.

– Ты меня напугала! Что ты тут делаешь?

Видна только ее макушка. Она сонно моргает:

– А ты как думаешь?

Я осторожно подбираю слова:

– Спишь в моей кровати?

Она отодвигает теплое одеяло, чтобы зевнуть. Рот – розовый с серым в тусклом свете, пробивающемся через новые шторы.

– Ага. Мне сказали, ты сегодня вернешься, поэтому я, м-м, сказалась больной. Хотела тебя увидеть.

Я сажусь на край кровати. У Мэйри мышиного цвета волосы с несколькими светлыми прядями, которые она подкрашивает раз в несколько недель; мои пальцы путаются в них, когда я глажу ее по голове.

– Правда?

– Правда.

Голая рука вытягивается из-под одеяла и обхватывает меня за талию.

– Я скучала. Иди сюда.

Я хотел рассортировать грязные вещи для стирки, но в итоге вся моя одежда оказывается в одной куче посреди комнаты, а я оказываюсь под Мэйри. Она голая под одеялом и явно собралась устроить мне теплую встречу, а не ополаскивание и сушку.

– Ты чего? – пытаюсь спросить я, но она притягивает мою голову ближе, заставляя прижаться губами к набухшему соску.

Я понимаю намек и затыкаюсь. Мэйри в настроении, и это та редчайшая ситуация, когда наши отношения работают как нельзя лучше. Более того, с нашей последней встречи прошло больше недели, и такая постельная засада – лучшее, что со мной происходило за долгое время.

Примерно час спустя, вымотанные и мокрые, мы лежим, обнявшись, на кровати (одеяло решило перебраться к одежде на пол), и она тихо мурлычет.

– Так что случилось? – спрашиваю я.

– Ты был мне нужен, – говорит она с невинным эгоизмом, которому позавидовала бы любая кошка, и гладит меня по спине. – М-м-м. Хм-м. Плохая неделя.

– Плохая неделя?

Я пытаюсь быть хорошим слушателем. С ней я попадаю в беду, только когда открываю рот сам.

– Сначала полный бардак на работе: Эрик ушел на больничный и запорол дело, с которым работал, а мне пришлось за него разбираться. В итоге три дня подряд работала допоздна. А потом была вечеринка у Джуди. Она меня напоила и познакомила с каким-то своим другом. Он оказался полным дерьмом, но только после того…

Я откатываюсь в сторону.

– Ты могла бы этого не делать, – слышу я собственный голос.

– Чего не делать? – обиженно спрашивает она.

– Не важно, – вздыхаю я и стараюсь не выпалить: «Ничего уже, на хрен, не важно!»

Внезапно я чувствую себя невыносимо грязным.

– Я в душ. – Сажусь на кровати.

– Боб!

– Не важно.

Я встаю, хватаю грязное полотенце из кучи на полу и иду в ванную, чтобы смыть ее с себя.

У Мэйри есть проблема – я. Мне бы просто послать ее куда подальше, разорвать все связи, перестать с ней разговаривать, но с ней хорошо, когда мы не в ссоре; она знает все мои кнопки и нажимает их в правильном порядке, когда мы в постели; и она умеет врезать точно по больному месту, так что я себя потом чувствую пятидюймовым карликом. И у меня есть проблема: она хочет меня поменять на Нового Парня, модель 2.0, с быстрой машиной, «Ролексом» и карьерными перспективами. (Наличие чувства юмора и безнадежной должности в Прачечной – строго опциональны.) Она всё время отскакивает, как мячик, – то ко мне, то от меня, и я не всегда понимаю, в какую сторону, – а в промежутках использует меня, как кошка – когтеточку. Вот, например, эта вечеринка у Джуди. Джуди – это ее подружка, непроходимая блондинка из администраторов, которая умудряется всегда одеваться настолько безупречно, что я себя чувствую грязным школьником, а она слишком вежлива, чтобы что-то сказать. И вот, когда Мэйри цепляет у нее какого-нибудь продавца двойных стеклопакетов, а тот выставляет ее из дому на следующее утро, я должен оказаться рядом для утешительного секса.

Так вот, моя проблема заключается в том, что ей плевать на то, что мне такое положение вещей невыносимо. Если я попробую поднять шум по этому поводу, она скажет, что я ревную, и в итоге я буду мучиться смутным чувством вины. А если не попробую, она и дальше будет вытирать об меня ноги. И кто знает? Может, я просто параноик, и она вовсе не ищет Нового Парня. (Ага, точно, и вчера над Хитроу видели клин диких кабанов с реактивным двигателем под каждым крылом.)

Выгонять из своей постели незнакомых парней мне еще не приходилось, но с Мэйри это, по-моему, только вопрос времени. Хуже всего то, что я не хочу просто с ней порвать; я всего лишь хотел бы, чтобы она прекратила играть в эти игры. Может, это самообман, но мне кажется, что у нас может что-то получиться. Наверное.

Я стою в душевой кабинке с намыленной головой, когда слышу, как открывается дверь.

– Мне неприятно слушать про твои случайные связи, – говорю я с зажмуренными глазами. – Я вообще не понимаю, зачем ты со мной, если так демонстративно ищешь кого-то другого. Можно я немного побуду один?

– Ой, прости, – говорит Пинки и закрывает дверь.

Когда я выхожу из ванной, он ждет в коридоре; мы старательно не смотрим друг другу в глаза.

– Кхм. В комнате безопасно, – наконец говорит он. – Она ушла.

– Ну и хорошо.

Пинки семенит за мной вниз по лестнице.

– Она попросила меня с тобой переговорить, – еле слышно говорит он.

– Это можно, – отстраненно отзываюсь я. – Пока она тебе не предлагает забраться ко мне в постель.

– Она сказала, что тебе надо почитать FAQ на сайте alt.polyamory, – выдыхает он и сжимается.

Я включаю чайник и сажусь.

– Ты правда думаешь, что проблема во мне? Или все-таки в Мэйри?

Пинки беспомощно озирается, но выхода из ловушки нет.

– У вас несовместимые представления об отношениях? – пробует он.

Чайник шипит, как обозленная змея.

– Очень хорошо. «Несовместимые представления об отношениях» – вот как это цивилизованно называется.

– Боб, тебе не кажется, что она это делает, чтобы привлечь твое внимание?

– Есть хорошие способы привлечь мое внимание, а есть плохие. Если врезать мне по самолюбию монтировкой, это точно привлечет мое внимание, но любви вряд ли прибавит.

Я доливаю в свою чашку кипяток, а потом встаю и начинаю рыться в буфете. Ага, вот она, на том же самом месте. Щедро плескаю в чай ямайский ром и принюхиваюсь: тростниковый сахар, пронизанный белой молнией.

– Мужское самолюбие – любопытная штука. Размером с небольшой континент, но очень хрупкое. Выпьешь?

Пинки усаживается напротив меня так, будто оказался за столом с неразорвавшейся бомбой.

– Но можно ведь посмотреть на плюсы? – говорит он, протягивая стакан под ром.

– А есть плюсы?

– Она же к тебе снова и снова возвращается. Может, она это делает, чтобы сделать больно себе самой?

– Себе…

Я прикусываю язык. Когда Мэйри накрывает депрессия – это депрессия: я видел шрамы.

– Мне нужно об этом подумать, – говорю я.

– Ну вот, – самодовольно заявляет Пинки. – Так ведь лучше получается? Она это делает потому, что у нее депрессия и она себя ненавидит, а не потому, что с тобой что-то не так. Это не оценка твоей мужской силы, бычок. Сними сам кого-нибудь на одну ночь, и пусть уже она решает, чего хочет.

– Это из ЧЗВ? – уточняю я.

– Понятия не имею. Я за гетными брачными ритуалами не слежу, – отвечает он, подкручивая усы.

– Спасибо, Пинки, – тяжело говорю я.

Он картинно кланяется, а затем залпом выпивает стакан. Следующие две минуты я пытаюсь его спасти, чтобы не задохнулся, а потом мы продолжаем квасить. Остаток вечера погружается в сумрак, но, когда я просыпаюсь на следующее утро в своей постели, у меня оглушительное похмелье и смутное воспоминание о том, как мы много часов кряду говорили с Мэйри, а потом грандиозно поссорились, и я теперь один.

Полет нормальный: все хуже некуда.


Через два дня я уже записан на инструктаж и подготовку в Мусорник. Только Господь Бог и Бриджет – и, быть может, Борис, но он молчит, – знают, почему я попал на курс ИП всего через три дня после того, как сошел с самолета, но, если я не приду, скорее всего, случится что-то страшное.

Мусорник не входит в состав Прачечной: это обычное госучреждение, так что приходится поискать не слишком мятую рубашку, галстук (их у меня два – на одном изображен Хитрый Койот, а на другом – множество Мандельброта, от которого быстро начинает болеть голова) и спортивный пиджак со слегка потрепанными рукавами. Я же не хочу выглядеть совсем уж дико, верно? А то кто-нибудь начнет задавать вопросы, а после инквизиционного судилища, через которое я только что прошел, лучше, чтобы мое имя рядом с Бриджет не произносили ближайший год. Я уже на полпути к метро, когда осознаю, что забыл побриться, и только в вагоне замечаю, что натянул непарные носки – коричневый и черный. Ну и хрен с ним: я сделал все, что мог. Был бы у меня костюм, надел бы.

Мусорником у нас называется громадное и очень стильное постмодернистское строение на южном берегу Темзы: зеленоватые ростовые окна, просторный атриум и горшки с монстерой везде, где нет видеокамер. В Мусорнике расположилась бюрократическая организация, которая славится своими трехчасовыми обеденными перерывами и внушительным числом выпускников высшей школы КГБ в штате. В СМИ эту организацию настойчиво и ошибочно называют MI5. Но все свои знают, что MI5 уже тридцать лет как переименовали в DI5; точно как со старыми советскими картами, на которых города располагались с ошибкой миль в пятьдесят, чтобы сбить с курса американские бомбардировщики, DI5 называют неправильно, чтобы запросы гражданской общественности шли не по тому адресу. (Удивительным образом существует организация, которая называется MI5; она занимается проверкой и контролем муниципальных тендеров на вывоз мусора. Так что учитывайте, что, когда MI5 отвечает на ваш запрос в соответствии с законом о свободе информации, мол, ничего о вас не знаем, они говорят чистую правду.)

Строительство Мусорника обошлось примерно в двести миллионов фунтов, из него открывается чудесный вид на Темзу и Вестминстер, а еще там полный бардак. Мы же, верные слуги короны и защитники человечества от безымянных ужасов из иного пространства-времени, вынуждены трудиться в Хакни, в викторианской развалюхе с капустно-зелеными стенами и воющими паровыми трубами. А все потому, что Прачечная была раньше частью Управления специальных операций: по сути Прачечная – единственное подразделение УСО, пережившее послевоенную резню 1945-го, а вражда между Секретной разведывательной службой (она же DI6) и УСО стала легендой.

Я приезжаю к Мусорнику и направляюсь в сторону служебного входа: глухой двери в облицованном под мрамор тоннеле рядом с набережной. Секретарша, будто сделанная из твердого фарфора, жестом приказывает мне пройти через биометрический сканнер и магическим образом умудряется не вдыхать в моем присутствии (можно подумать, что я в Чумной бригаде работаю), а затем проводит меня в маленькую комнатку с жесткой деревянной скамьей (видимо, чтобы я чувствовал себя как дома). Открывается внутренняя дверь, коротко стриженный здоровяк в белой рубашке и черном галстуке откашливается и говорит: «Роберт Говард, проходите». Я иду за ним, и он вешает мне на шею идиотскую цепочку с бейджем, проводит меня через металлоискатель, а потом еще ручным проводит вдоль и поперек, как в аэропорту. Я тихо скрежещу зубами. Они же отлично знают, кто я такой и где работаю: это все исключительно из вредности.

Здоровяк забирает у меня мультитул, КПК, фонарик, карманный набор отверток, портативную складную клавиатуру, MP3-плеер, мобильный телефон, а также цифровой мультиметр и набор соединительных кабелей, о котором я забыл.

– Что это? – спрашивает он, обводя рукой мои вещи.

– А вы, ребята, выходите из дома без удостоверения и наручников? Это то же самое.

– Я вам выпишу квитанцию, – неодобрительно ворчит он и прячет мое добро в металлический шкафчик. – Пока стойте по эту сторону красной полосы.

Я стою. Есть в нем что-то, от чего мигает красным мой встроенный коподетектор. Может, парень из спецотдела, который притворяется констеблем? Ага, мечтай.

– Предъявите на выходе, чтобы забрать свои вещи. Теперь можете перейти красную полосу. Идите за мной, не открывайте, повторяю, не открывайте закрытых дверей и не входите в помещения, над которыми горит красный индикатор. Не заговаривайте ни с кем без моего разрешения.

Я иду за своим надзирателем по лабиринту открытых неотличимых друг от друга кабинетов, потом мы поднимаемся на третий этаж на лифте, идем по коридору, где монстера в горшках уже пожелтела от недостатка света, и наконец подходим к учебному классу.

– Теперь можете разговаривать. Все здесь имеют как минимум ваш уровень допуска, – сообщает здоровяк. – Я приду за вами в пятнадцать ноль-ноль. На этом этаже можете ходить, где хотите, – тут есть кафе, где можно перекусить, туалет за углом, но ни при каких обстоятельствах не уходите с этажа.

– А если будет пожар? – уточняю я.

– Мы его арестуем, – твердо говорит он. – Я приду за вами в три. И не раньше.

Я вхожу в класс, гадая, пришел ли уже преподаватель.

– О, Боб. Рад тебя видеть. Садись. Легко нас нашел?

Сердце у меня падает: это Ник по прозвищу Борода.

– Все о’кей, Ник, – отвечаю я. – Как дела в Челтнеме?

Ник – офицер технической службы из ЦПС, сидит в Челтнеме вместе с другими ребятами на прослушках. Время от времени заглядывает в Прачечную, чтобы проверить, что все ПО у нас лицензионное, а коммерческие компоненты куплены строго у одобренных поставщиков. Поэтому, как только проходит слух, что он к нам направляется, я бегаю, как ужаленный, перезапускаю все сервера и загружаю изолированную среду, которая у нас живет исключительно для того, чтобы ублажать ЦПС, чтобы они не внесли наши процессы в черный список и не отрезали бюджет по колено. В остальном Ник нормальный парень, поэтому у меня и падает сердце; мне не по душе обращаться с нормальными парнями так, будто они слуги Диавола или маркетологи из «Майкрософт».

– А меня отпустили из этой дыры на карте два месяца назад, – сообщает Ник. – Я теперь тут на постоянной основе. Мириам нашла работу в городе, так что собираемся переезжать. Вы знакомы с Софи? Она вроде бы ведет этот курс.

– Кажется, нет. А кто еще будет? И что ты знаешь про Софи? Мне никто даже программу курса не показал. Я даже не знаю, зачем меня сюда послали.

– Понятненько.

Он роется в дипломате, достает лист бумаги и вручает мне: «Инструктаж и подготовка 120.4: международные отношения».

Я начинаю читать: «Семинар должен помочь сотрудникам сформировать правильный подход к переговорам с представителями дружественных организаций. Приводятся стандартные ошибки, описываются и разъясняются передовые практики. Осуждается личная инициатива по достижению оперативных договоренностей с иностранными представителями, описывается точная последовательность действий по запросу дипломатической помощи. Статус: прохождение данного курса и выполнение связанных с ним работ является обязательным для назначения на должности категории 2 (внесоюзные государства).

– Вот как, – тихо говорю я. – Как интересно.

(Ну спасибо, Бриджет.)

– А я всего-то хотел поехать на завод в Тайване, где собирают для нас компьютеры, – мрачно ворчит Ник. – Это все в пределах нашего процесса сертификации ISO. Нужно проверить, что они не нарушают производственную дисциплину при сборке и отладке материнских плат…

Открывается дверь.

– О, Ник! Рад тебя видеть! Как дела у Мириам?

Новенький идеально похож на школьного учителя: лысеющий, худющий, долговязый тип в огромных очках в роговой оправе. Но в класс он запрыгивает так, будто вместо мускулов у него пружины. Ник с ним явно знаком:

– У нее все хорошо. А ты сам как? Кстати, Боб, вы знакомы с Аланом?

– Алан? – говорю я и осторожно протягиваю ему руку. – Вы из какого департамента? Если можно спрашивать, конечно.

Он энергично трясет мою ладонь, а потом недоуменно смотрит, как я нянчу помятые пальцы, – хватка у него железная.

– Ну… Наверное, нельзя, но это не страшно, – сообщает он. – Не будем увлекаться! – И обращается через плечо к Нику: – Хиллари в порядке, но с ружьями у нее просто беда. Нам скоро понадобится новый шкаф, а аренда в Маастрихте стоит просто чудовищных денег.

С ружьями?

– Мы с Аланом состоим в одном охотничьем клубе, – робко объясняет Ник. – После всей этой шумихи пару лет назад у нас был выбор: либо вывезти оружие из страны куда-то, где им можно законно владеть, либо сдать. Большинство из нас сдали свои стволы. Теперь пользуемся клубными. Но Алан уперся.

– Короткоствол?

– Нет, длинноствол. Это такая форма отдыха. Я-то сам любитель, а вот Алан занимается серьезно – в свое время даже готовился к Олимпиаде.

– А что за клуб? – спрашиваю я.

– Это возмутительное нарушение наших гражданских прав, – пыхтит Алан. – Собственным гражданам не разрешают владеть автоматическим оружием: это дурной знак. Но – делаем, что можем. Называется «Искусные стрелки». Загляните к нам, если окажетесь в наших краях. Значит, теперь только Софи ждем.

– Могло быть и хуже, – говорит Ник и семенит к столику у двери, где обнаруживается большой термос. – О, кофе!

Я мысленно отчитываю себя за то, что не заметил термос первым.

– Собираетесь куда-то? – спрашивает Алан.

– Только вернулся, – пожимаю плечами. – И даже не знал о существовании этого курса.

– По делам или для души?

– Молоко или сахар, Алан?

– По делам. Но лучше бы для души. Меня не проинструктировали, все пошло не так, как я ожидал…

– Ха-ха. Молоко, без сахара. Похоже на типичную внутреннюю грызню в Прачечной. А вас, значит, двоюродный братец начальника вашего начальника отправил на лечебно-исправительный курс, зубри после уроков, на тебе дурацкий колпак, обычная канитель?

– Примерно так. А можно мне тоже кофе?

– Я это уже десять раз видел, – включается Ник. – Никто никому ничего не говорит, хотя обязаны по…

Я зеваю.

– Не выспались?

– Просто джетлаг, – отвечаю я и дую на кофе.

Дверь открывается и входит женщина в коричневом твидовом костюме – видимо, Софи.

– Всем добрый день, – говорит она. – Алан, Ник… а вы, наверное, Боб. Рада, что вы все здесь. Сегодня мы пройдем базовый материал, чтобы напомнить вам регламент взаимодействия с иностранными организациями во время работы за рубежом на нейтральной или дружественной, но внесоюзной территории.

Она ставит на передний стол пухлый портфель.

– На всякий случай уточню – вы все трое должны улететь в Калифорнию через несколько дней, верно?

Ого.

– Я только что оттуда, – отвечаю я.

– Вот так-так. Вы, значит, уже проходили 120.4, да? Пришли на повторение?

Я набираю полную грудь воздуха.

– Со всей честностью скажу, что сам факт существования этого семинара стал новостью и для меня, и для моего непосредственного руководства. Думаю, поэтому я и здесь.

– Вот как! – широко улыбается Софи. – Ну, скоро проверим. Главное, что поездка ваша прошла успешно и без эксцессов! В конце концов, знания, приобретенные на нашем курсе, понадобятся вам только в случае ЧП. – Она открывает портфель и вынимает толстую стопку материалов. – Ну что, приступим?


Прошло полтора месяца с тех пор, как меня допустили к действительной службе, и три недели с тех пор, как я вернулся из Санта-Круза бизнес-классом и с повязкой на голове. Бриджет посмеялась последней, так что я отмотал две недели на разнообразных курсах и тренингах, призванных закрыть, запереть и намертво заварить двери конюшни на пути скачущих лошадей, и трижды умер от скуки.

За все грехи меня поместили в безвкусный тесный кабинет в крыле имени Дэнси – по сути, в каптерку под самой крышей, увитой шипящими паровыми трубами, которые по неведомой причине выкрасили черной краской. Тут стоит ценный антиквариат, который секретная служба гордо именует сетевым сервером, и когда я не спасаю его от того или иного нервического припадка, я должен заполнять бесконечное количество бланков и готовить ежедневный отчет по нескольким засекреченным журналам и сводкам, которые попадают ко мне на стол. Отчет переправляется начальству, а затем уничтожается в шредере при помощи человека в синем костюме. И еще я должен заваривать чай. Чувствую себя двадцатишестилетним мальчиком на побегушках. На должности явно ниже своей квалификации. И последняя пощечина: моя новая должность называется «младший личный секретарь».

Я бы уже, наверное, поймал кукушечку и убегал бы по улице от людей в белых халатах, если бы не тот забавный факт, что в маленьком мирке Прачечной «секретарь» означает не совсем то же самое, что в обычной жизни. До восьмидесятых годов XIX века секретарь – это помощник джентльмена, тот, кто хранит секреты. А здесь, в секции арканного анализа, секретов множество. Да что там, прямо за моим неуклюжим секретарским стулом во всю стену раскинулась картотека секретов. (Какой-то остряк прилепил к одному из ящичков стикер с надписью: «ИСТИНА ГДЕ-ТО РЯДОМ, ГДЕ-ТО ЗДЕСЬ».) Я всё время узнаю что-то новое, и, если не считать проклятой бумажной работы, а также нечестивого кофе и адского сервера, тут не так уж и плохо. Если не считать Энглтона. Я уже говорил о нем?

Я подменяю младшего личного секретаря Энглтона. А тот то ли ушел на больничный в психдиспансер, то ли взял академотпуск, чтобы получить степень MBA, то ли еще что. И в этом заключается моя проблема.

– Мистер Говард!

Это Энглтон. Зовет меня во внутреннее святилище. Я просовываю голову в дверь.

– Да, шеф?

– Войдите.

Я вхожу. Кабинет у него просторный, но кажется тесным: все стены (а окон тут нет вовсе) до самого потолка заняли полки с гроссбухами. Но это не книги, а папки с микрофильмами: в каждой данных – на целую энциклопедию. На первый взгляд его стол кажется просто странным – тускло-коричневый монолит с металлическими скобами, над которым висит здоровенный колпак для чтения микрофиш. Но стоит подойти поближе, замечаешь похожие на конечности педали и карман для перфокарт и, если ты фанат компьютерной археологии, сразу понимаешь, что стол Энглтона – это неимоверно редкий антикварный «Мемекс»: устройство сороковых, воспетое в фольклоре ЦРУ.

Когда я вхожу, Энглтон поднимает на меня взгляд. Отблеск текста с экрана «Мемекса» окрашивает его лицо в голубой цвет. Он почти лысый, подбородок у него на два размера меньше черепа, а округлое темя блестит, как кость.

– Итак, Говард, вы нашли материалы, которые я запрашивал?

– Часть из них, шеф, – отвечаю я. – Минутку.

Я ныряю в свой кабинетик и возвращаюсь с пыльными томами, которые принес из Хранилища в двух подвалах и пятидесяти метрах под уровнем земли.

– Вот они. «УИЛБЕРФОРС ТАНГЕНС» и «ОПАЛ ОРАНЖ».

Энглтон молча берет у меня папки, открывает первую и начинает вкладывать слайды с микрофильмами в щель «Мемекса».

– Это всё, Говард, – надменно бросает он.

Я скрежещу зубами и оставляю Энглтона возиться с микрофильмами. Один раз я допустил ошибку и спросил, почему он пользуется таким антиквариатом. Он уставился на меня так, будто я только что помахал у него перед носом дохлой рыбиной, а потом сказал: «С проектора невозможно считать излучение ван Эйка». (Излучение ван Эйка – это электромагнитное излучение дисплея, его можно перехватить при помощи сложных приемников и подсмотреть содержимое чужого монитора.) Я тогда еще не понял, что нужно держать рот на замке, и брякнул: «А как же защитный стандарт T.E.M.P.E.S.T.?» Тогда он впервые отправил меня в Хранилище. Я заблудился и два часа бродил по минус третьему этажу, пока меня не спас проходивший мимо викарий.

Я иду в свой кабинетик, включаю административную консоль сервера, вхожу в систему и погружаюсь во внутриведомственный турнир по «Xtank». Через пятнадцать минут звенит звонок Энглтона. Я ставлю свой танк на автопилот и заглядываю к нему.

Энглтон чуть не испепеляет меня взглядом поверх очков:

– Отнесите эти папки обратно в Хранилище, выйдите из системы, а затем возвращайтесь сюда. Нам нужно поговорить.

Я беру тома с микрофильмами и задом пячусь вон из его кабинета. Ой-ой, он меня заметил! Что дальше?

Лифт в Хранилище уже почти уехал, но я успел заблокировать ногой дверцу. Какая-то женщина с целой тележкой папок стоит внутри кабинки спиной ко мне.

– Извините, – говорю я, когда поворачиваюсь, чтобы нажать свой этаж, а потом мы со скрипом начинаем спуск к меловым основаниям Лондона.

– Ничего страшного.

Я оборачиваюсь и вижу Доминику из Мискатоника: Мо, которую я в последний раз видел в Америке, которая посреди ночи позвонила мне с просьбой о помощи. Она явно не ожидала меня тут увидеть.

– О, привет! А ты что тут делаешь?

– Долгая история, но, если коротко, меня отправили домой после того, как ты мне позвонила. А ты? Я думал, у тебя проблемы с выездной визой?

– Шутишь? – смеется она, но не слишком весело. – Меня похитили, а когда освободили, – депортировали! А когда я вернулась сюда…

Ее глаза вдруг сужаются. Двери лифта открываются на минус втором этаже.

– Тебя призвали на службу, – говорю я, блокируя дверцу каблуком. – Верно?

– Если это твоих рук дело…

Я качаю головой:

– Я примерно в той же лодке, хочешь верь, хочешь нет. Примерно две трети сюда именно так и попадают. Слушай, мой обергруппенфюрер пришлет своих доберманов из СС, если я не вернусь к нему в кабинет через десять минут, но, если у тебя есть время в перерыве или вечером, можно тебя пригласить?

Ее глаза превращаются в щелочки.

– Этого следовало ожидать.

Ой-ой!

– Придумывай самые лучшие отмазки, Боб, – говорит она и толкает в мою сторону тележку.

Я рассеянно отмечаю, что она завалена «Записками Шотландского антикварно-эзотерического общества» XIX века, и выскальзываю из лифта.

– Никаких отмазок, – обещаю я, – только чистая правда.

– Ха!

Неожиданная и загадочная улыбка – а потом двери закрываются, и лифт уносит ее вниз, в глубины Хранилища.

Хранилище располагается на бывшей станции метро, выстроенной во время Второй мировой в качестве бункера, так что ее так никогда и не подключили к общей транспортной сети. У него шесть уровней вместо обычных трех, и каждый встроен в верхнюю или нижнюю половину цилиндрического тоннеля восьми метров в диаметре и длиной почти в треть километра. В итоге выходит около двух километров переходов и почти пятьдесят километров полок. Хуже того, много материалов тут хранятся на микрофишах – отрезках пленки три на пять, каждый из которых содержит примерно сотню страниц текста, – а более свежие данные записаны на золотых CD-дисках (которых в Хранилище, по грубой прикидке, десятки тысяч). В общем, тут много информации.

Мы тут не пользуемся десятичной классификацией Дьюи: наши запросы настолько специфичны, что нам приходится работать с системой, разработанной профессором Энджеллом из Брауновского университета и ставшей впоследствии известной как «Codex Mathemagica». Последние пару недель я пытался разобраться в самых загадочных аспектах этой системы каталогизации данных: она использует теорию сюрреальных чисел и способна работать с n-мерной борхесовской библиотекой. Можно подумать, что это невыносимо скучное место, но постоянная опасность навсегда заблудиться в переходах Хранилища не дает расслабиться. К тому же ходят слухи, что где-то здесь живет племя приматов; не знаю, откуда пошел этот слух, но атмосфера тут и вправду жутковатая, особенно когда оказываешься здесь один и ночью. Что-то не так с людьми, которые работают здесь постоянно; создается ощущение, что это заразно. Честно говоря, я лелею надежду, что меня очень скоро переведут на какую-нибудь другую должность.

Я нахожу стеллаж, с которого брал «УИЛБЕРФОРС ТАНГЕНС» и «ОПАЛ ОРАНЖ» и раздвигаю выстроившиеся на одной из полок папки с личными делами давным-давно умерших агентов; от них несет затхлой пылью бюрократии. Я ставлю на место тома и замираю: рядом с «ОПАЛ ОРАНЖ» стоит другая папка – со свежей наклейкой «ОГР РЕАЛИТИ». От такого названия у меня просыпается идиотское любопытство, так что я, самым грубым образом нарушая все предписания, снимаю ее с полки и просматриваю страницу содержания (эти материалы еще не прошли микрофильмирование). Как только я вижу штамп «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО», рука тут же тянется закрыть папку, но останавливается, когда глаза выхватывают «Санта-Круз» посреди первой страницы. Я включаю режим скорочтения.

Через пять минут по спине у меня катится холодный пот. Я возвращаю папку на место и со всех ног мчусь к лифту. Не хочу, чтобы Энглтон подумал, что я опаздываю, – особенно после того, как я прочел эту страницу. Похоже, мне и так повезло остаться в живых…


– И будьте внимательны, мистер Говард. Вы в привилегированном положении: у вас есть доступ к информации, за которую другие готовы убивать – в буквальном смысле. Поскольку вы, так сказать, пробрались в Прачечную через окно второго этажа, ваш технический допуск на несколько уровней выше того, который был бы присвоен обычному новобранцу. С одной стороны, это полезно, всем организациям нужны молодые сотрудники с допусками к определенным данным. С другой стороны, это серьезное препятствие, – говорит Энглтон и направляет на меня костистый палец. – Потому что вы не знаете, что такое уважение.

Он явно слишком много смотрел «Крестного отца». Я уже почти жду, когда из темного угла выступит громила и приставит пистолет мне к виску. Может, ему просто не нравится моя футболка (на ней нарисован полицейский спецназовец, замахивающийся дубинкой, и написано: «Не борись с системой»)? Я сглатываю и пытаюсь угадать, что будет дальше.

Энглтон глубоко вздыхает и переводит взгляд на темно-зеленую картину маслом, которая висит на стене его кабинета позади стула для посетителей.

– Вы можете одурачить Эндрю Ньюстрома, но вам не одурачить меня, – тихо произносит он.

– Вы знакомы с Энди?

– Я его учил, когда он был в вашем возрасте. Он человек крайне ответственный, а этого качества в наши дни многим недостает. Но я знаю, насколько преданы этой организации вы. В мои годы новобранцы понимали, во что ввязались, но нынешняя молодежь…

– Спрашивай не о том, что ты можешь сделать для своей страны, а о том, что эта страна сделала для тебя? – Приподнимаю бровь.

– Вижу, вы понимаете свои недостатки, – фыркает Энглтон.

– Не мои. – Я качаю головой. – Это не мой недостаток. Я решил, что хочу сделать здесь карьеру. Знаю, что это необязательно, знаю, что такое Прачечная, но, если бы я просто сидел под камерами и ждал пенсии, я бы умер со скуки.

Он снова пытается пробуравить меня взглядом.

– Нам это известно, Говард. Если бы вы просто отрабатывали часы, вы бы уже снова сидели внизу и считали бы волоски на гусенице до самой пенсии. Я видел ваше личное дело и знаю, что вы умны, изобретательны, хитры, технически подкованы и не трусливей прочих. Но это не отменяет того, что вы постоянно нарушаете субординацию. Вы полагаете, будто у вас есть право знать вещи, за которые другие готовы убивать – и убивают. Вы срезаете углы. Вы не системный человек и никогда системным не станете. Если бы решение зависело от меня, вы бы остались снаружи и никогда не приблизились бы к нам даже на пушечный выстрел.

– Но я внутри. Никто обо мне не знал, пока я не вывел методом последовательных приближений кривую для вызова Ньярлатотепа и нечаянно чуть не стер с лица земли Бирмингем. А потом ко мне пришли и предложили должность старшего научного офицера и внятно дали понять, что отрицательного ответа не примут. Оказалось, что сохранность Бирмингема важнее справки от ветеринара, так что они выписали мне справку о благонадежности, и теперь я здесь. Может, вам лучше радоваться, что я решил не унывать, а попытаться принести пользу?

Энглтон наклоняется над полированной столешницей «Мемекса». С видимым усилием он поворачивает колпак так, чтобы я видел экран, а затем нажимает костлявым пальцем на механический переключатель.

– Смотрите и запоминайте.

«Мемекс» жужжит и щелкает, шайбы и шестеренки внутри меняют гипертекстовые ссылки и выводят на экран новый кадр микрофильма. Появляется мужское лицо – усы, солнечные очки, короткая стрижка, слегка за сорок, но в отличной форме.

– Это Тарик Насир аль-Тикрити. Запомните последнюю часть. Он работает на человека, который вырос с ним в одном городе примерно в те же годы и носит имя Саддам Хусейн аль-Тикрити. Работа Насира заключается в том, чтобы переводить средства Мухабарата – личной тайной полиции Хусейна – друзьям, которые готовы усложнить жизнь врагам иракской партии Баас. Например, таким друзьям, как Мухаммед Кадас, который жил в Афганистане, пока не поссорился с Талибаном.

– Приятно знать, что не все они – религиозные фундаменталисты, – замечаю я, когда «Мемекс» переключается на изображение бородатого парня с чем-то вроде тюрбана на голове. (Он смотрит на камеру так, будто подозревает ее в низкопоклонстве перед Западом.)

– Его депортировали за излишнее рвение, – веско говорит Энглтон. – Оказалось, он переводил средства в школу Юсуфа Карадави. Нужно рисовать схему?

– Думаю, нет. Чему учит Карадави?

– Изначально – экономике и менеджменту, но затем в программу добавились подготовка террористов-смертников, необходимость вооруженной борьбы прежде давата, военная подготовка к уничтожению великого куфра, а также построение метрик для двумерного генерирования сефирот на векторных процессорах. Иными словами, призвание малых шогготов.

– Уф. – Вот и все, что я могу сказать. – А как это связано с ценами на кофе?

На экран прощелкивается следующая фотография: на этот раз – роскошная рыжая женщина в профессорской мантии поверх шикарного платья. Я даже не сразу узнаю Мо. Она здесь лет на десять младше, а парень в смокинге, у которого она повисла на руке, выглядит… ну, юридически, если учесть то, что она мне рассказывала про своего бывшего.

– Доктор Доминика О’Брайен. Я полагаю, вы уже знакомы?

Я кошусь на него и встречаю пристальный взгляд.

– Надеюсь, теперь я целиком завладел вашим вниманием, мистер Говард?

– Да, – сдаюсь я. – Выходит, похитители в Санта-Крузе…

– Заткнитесь и слушайте, тогда у вас будет шанс что-то узнать.

Он ждет несколько секунд, чтобы убедиться, что я заткнулся, и продолжает:

– Я вам это говорю только потому, что вы уже в деле: вы общались с первым объектом. Что ж, когда мы отправляли вас туда, мы еще не знали, с чем имеем дело, что находится за спиной у доктора О’Брайен. Янки знали, поэтому и не выпускали ее, но, похоже, передумали, исходя из соображений безопасности. Она не гражданка США, но у них все плоды ее исследований: интересно, но ничего фундаментально революционного. Более того, в открытых источниках достаточно информации о ней, чтобы привлечь последователей Изз ад-Дина аль-Кассама, которые попытались похитить ее в Санта-Крузе. Так что янки захотели от нее избавиться. Поэтому она здесь, в Прачечной, под наблюдением. Янки ее не просто депортировали – они попросили нас о ней позаботиться.

– Если ее исследования не фундаментально революционные, то какой нам интерес?

Энглтон странно косится на меня:

– Тут уж мне судить.

И вдруг все становится на свои места. Предположим, вы научились делать устройства по схеме Теллера-Улама – водородные бомбы. По нынешним временам – ничего революционного, но это ведь не значит – не важно. Видимо, понимание отразилось на моем лице, потому что Энглтон кивает и продолжает:

– Прачечная участвует в программе нераспространения, а доктор О’Брайен самостоятельно переоткрыла нечто более фундаментальное, чем способ терраформировать Вулверхэмптон, не получив никаких разрешительных документов. В Штатах ею заинтересовалась Черная комната – не спрашивайте, какое место она занимает в американском оккультно-разведывательном комплексе, вы не хотите этого знать – и подтвердила, что в исследованиях нет ничего нового. У нас с ними, конечно, нет двустороннего договора, но, когда они выяснили, что она всего-то нашла один из вариантов Логики Тота, уже не было смысла ее удерживать. Разве что чтобы она не попала в неподходящие руки, например к нашему другу Тарику Насиру. Опять все уперлось в их проклятые ограничения на экспорт вооружений; содержимое ее головы относится к той же категории, что и нервно-паралитический газ и прочее оружие массового поражения. В итоге, когда закончился весь этот цирк… – Он выразительно смотрит на меня и презрительно цедит слово «цирк». – У них уже не было причин препятствовать ее возвращению на родину. В конце концов, это мы им и дали Логику в конце пятидесятых.

– Понял. И это всё? Я слышал, что говорили те ребята, они собирались открыть большой портал и забрать ее туда…

Энглтон резко выключает «Мемекс», встает и, опираясь на столешницу, нависает надо мной.

– Официально ничего подобного не произошло, – чеканит он. – Никаких свидетелей, никаких вещдоков – ничего не было. Потому что иначе выходит, что янки либо облажались, отпустив ее, либо швырнули нам в руки гранату без чеки, а мы знаем, что они не могут облажаться, потому что наш достославный премьер-министр причмокивает президентской сигарой в надежде возобновить двустороннее торговое соглашение, которое они будут обсуждать в Вашингтоне через месяц. Вы меня понимаете?

– Да, но… – Я замолкаю. – Ага… да. А как же официальный рапорт Бриджет?

Впервые за все время я вижу на лице Энглтона выражение, которое – в тусклом свете и если прищуриться – можно было бы принять за улыбку.

– Ничего не могу сказать.

У меня в голове быстро крутятся колесики.

– Ничего не произошло, – механически повторяю я. – Свидетелей не было. Если что-то произошло, значит, нам подбросили гранату. Значит, какие-то террористы целенаправленно подобрались к создательнице оккультной ядерной бомбы и кто-то в РУ ВМС решил, что покроет себя славой, передав ее нам на хранение. То есть дождется, пока мы облажаемся, к его вящей политической выгоде. А это не должно произойти, так?

– Она в библиотеке, проходит аттестацию в отдел чистых исследований, – небрежно сообщает Энглтон. – Не желаете ли пригласить даму на ужин? Мне было бы весьма интересно услышать о ее исследованиях из вторых рук, от человека, который очевидным образом и сам знает толк в исчислении предикатов. Гм, уже половина шестого. Вам пора.

Я понимаю намек, встаю и иду к двери. Моя рука уже тянется к ручке, когда Энглтон спокойно добавляет:

– Сколько человек вернулись с операции в Вади аль-Кабир, мистер Говард?

Я холодею. Черт.

– Двое, – произносят мои губы, а я ничего не могу поделать: опять ревизорское поле! Этот мерзавец устроил у себя в кабинете допросную!

– Верно, мистер Говард. Только те двое, что не считали себя умнее командира. Я бы советовал вам поучиться на их примере и впредь воздерживаться от того, чтобы совать свой нос в дела, которые, как вам было ясно сказано, вас не касаются. Или, по крайней мере, научиться быть менее предсказуемым.

– Уф…

– Идите, пока я снова над вами не посмеялся, – говорит он так, будто это смешно.

Я спасаюсь бегством, испытывая одновременно стыд и облегчение.


Я легко нахожу Мо, потому что вспоминаю: мой КПК по-прежнему настроен на ее ауру; так что я катаюсь по этажам и запускаю бинарный поиск, пока не обнаруживаю ее в одном из читальных залов в библиотеке. Она корпит над старинным манускриптом, цвета маргиналий сверкают в свете настольной лампы. Она глубоко погружена в чтение, так что я громко стучу в дверной косяк и жду.

– Да? А, это ты.

– Без десяти шесть, – робко говорю я. – Еще десять минут – и орангутан в синем костюме запрет тебя тут на ночь. Некоторым, конечно, такое нравится, но ты вроде бы не из их числа. Поэтому я подумал, что можно тебе предложить бокал вина и чистую правду, как я и обещал.

Она смотрит на меня с каменным лицом.

– Ну, по крайней мере, это лучше, чем общаться с городскими гориллами. Мне нужно попасть домой к девяти, но, думаю, час я могу выделить. Ты выбрал место?

В конце концов мы оказываемся в нердском раю под названием «Вагамама» в квартале от Оксфорд-стрит: найдете легко по очереди из жертв хайпа длиной в половину этого квартала. Некоторые из них ждут уже столько, что на них паутина окаменела. Мне тут нравятся огромная кухня из нержавеющей стали и австралийцы-официанты на роликовых коньках, которые пересылают друг другу с КПК по инфракрасному каналу заказы и большеглазые смайлики, проносясь мимо столиков, где молодые и перспективные в тоненьких прямоугольных очках, застыв над тарелками с гёдза и раменом, обсуждают влияние Деррида на алкопоп-рынок посредством следующего крупного IPO или какую-то другую модную тему. Мо сидит напротив меня за длинным столом из выцветшей сосны, таким гладким, будто его каждый вечер полируют микротомом. Наши соседи хихикают, обсуждая какую-то громкую телевизионную сделку, а она смотрит на меня аналитическим взглядом, который, кажется, одолжила у владельца лабораторного скальпеля.

– Тут всё очень вкусно, – оправдываюсь я.

– Дело в атмосфере, – говорит она, глядя мне через плечо. – Это практически Калифорния. Не думала, что болезнь уже поразила и Лондон.

– Мы белая кость из Беркли: приготовьтесь, сейчас мы вас переработаем в новой, привлекательной цветовой палитре ради вашего удобства и безопасности!

– Вроде того.

Мимо нас проносится фиц и на лету выдает нам две банки «Кирина», которые, похоже, держали до этого в жидком азоте. Мо берет свою и морщится, когда холод кусает ее за пальцы.

– А откуда название «Прачечная»?

– Ну… – говорю я и на миг задумываюсь. – Вроде бы во время Второй мировой штаб-квартира размещалась в реквизированной китайской прачечной в Сохо. А дом Дэнси ей достался, когда для Мусорника выстроили небоскреб. – Я осторожно беру банку импровизированной ухваткой из рукава рубашки и наполняю стакан. – Клод Дэнси был начальником УСО. Раньше работал в СРС, но не поладил с высоким начальством – политика, УСО послужило стрелковой рукой британской разведки во время войны. Черчилль приказал УСО сделать так, чтоб у немцев за линией фронта земля горела под ногами. Этим управление и занималось. До декабря 1945-го, когда поспела месть СРС.

– То есть бюрократическая война уходит корнями в такое давнее прошлое?

– По-моему, да, – киваю я и отпиваю глоток пива. – Но, когда выпотрошили все остальные отделы УСО, Прачечная почти не пострадала. Примерно как ЦПС уцелел, когда свернули работу Блетчли-парка. Только Прачечную засекретили еще сильнее.

Черт. Вот об этом нам не стоит говорить в людном месте; я вытаскиваю свой КПК и листаю список приложений, пока не нахожу нужное.

– Что это? – интересуется Мо, когда фоновый гам ресторана вдруг стихает в волне белого шума.

– Стандартный служебный КПК. Выглядит как обыкновенный «Palm Pilot», правда? Но секрет в ПО и очень особенной дочерней плате, которую встраивают в корпус.

– Я про шум. Это ведь не у меня уши заложило?

– Нет, это магия.

– Магия! – хмурится она. – Ты не шутишь, да? Что за чертовщина тут творится?

У меня отвисает челюсть.

– Тебе никто ничего не сказал?

– «Магия»! – возмущенно повторяет она.

– Ладно, в общем, это прикладная математика. Ты вроде говорила, что ты не платоник? Зря. Вот эти штуки… – Я стучу пальцем по КПК. – …самые мощные математические инструменты, какие нам только удалось создать. Все делалось ситуативно и по случаю аж до 1953-го, когда Тьюринг доказал свою последнюю теорему. С тех пор мы подводим под магию системное основание. По большей части всё сводится к применению теории Калуцы-Клейна во вселенной Линде, ограниченной законом сохранения информации. По крайней мере, так объяснили мне, когда я спросил. Когда мы производим расчеты, образуется своего рода канал в базовой структуре космоса. Это побочный эффект. Но там, в мультиверсуме, есть существа, которые прислушиваются. Иногда мы можем заставить их войти в открытые врата. Через малые врата мы можем переносить сознания, а через большие – физические объекты. Даже самые большие врата, настолько большие, чтобы пропустить кого-то громадного и неуютного – потому что некоторые из прислушивающихся Очень Большие. Гигантские. Иногда можно добиться локального обращения или модификации энтропии. Именно это я сейчас делаю при помощи звукоизолирующего поля: путаю воздух вокруг нас, а там молекулы и так уже достаточно случайно распределились. Вот примерно этим и занимается Прачечная.

– Ага. – Мо прикусывает нижнюю губу и оценивающе разглядывает меня. – Так вот почему вы мной заинтересовались. А есть какие-то ссылки на эту работу Тьюринга? Я бы почитала.

– Она засекречена, но…

– Утджйфшджуртха рссрадтх эйгверг?

Я оборачиваюсь и смотрю на замершую рядом официантку.

– Извините, – я нажимаю на экране кнопку паузы, – что вы сказали?

– Я спросила, вы уже готовы сделать заказ?

Я перевожу взгляд на Мо, она кивает, и мы заказываем. Официантка укатывается, и я снова нажимаю кнопку паузы.

– Я и сам пришел в Прачечную не добровольцем, – добавляю я. – Меня сюда записали примерно так же, как и тебя. С одной стороны, это паршиво, конечно. С другой стороны, альтернатива куда хуже.

Она, похоже, разозлилась.

– Что значит «хуже»?

– Ну, для начала, – говорю я и откидываюсь на спинку стула, – вспомним твою работу по расчету вероятностей. Ты, наверное, думала, что она никому толком не нужна, разве что стратегам из Пентагона. Но если к ней добавить локальную инверсию энтропии, можно крепко подогреть задницу тому, на кого мы направим эффект. Подробностей не знаю, но выходит так, что эти расчеты лежат в основе одного очень необычного призыва: если мы сумеем установить калибровочное поле для метрики вероятности, мы сможем выйти прямо на нужный ВР…

– ВР?

– Внешний разум. То, что средневековый оккультист назвал бы демоном, богом, духом или чем-то вроде того. Это разумные создания из тех космологических пространств, где срабатывает антропный принцип и, как следствие, развилась разумная жизнь. Одни из них намного превосходят людей, другие, по нашим меркам, тупые как пробки. Важно то, что иногда их можно заставить делать то, чего хотят люди. Некоторые из них могут открывать пространственно-временные тоннели – да, у них есть доступ к антиматерии – и перемещаться или перемещать через них других. Как я понимаю, общая теория неопределенности позволяет нам очень точно их выхватывать: как если бы мы, вместо того, чтобы подбирать телефонный номер случайным образом, просто взяли и посмотрели его в телефонной книге. Как-то так.

На столе между нами возникает полукруглое блюдо с гёдза, и несколько минут мы слишком заняты едой; следом появляются миски с супом, и я вожусь с палочками, ложкой и лапшой, которая решительно рвется на волю.

– Итак, – говорит Мо, отставив миску и положив на нее палочки, – подведем итог. Сама того не зная, я занялась исследованиями, которые у вас – в Прачечной – считаются такими же важными, как разработка ядерного оружия. В этой стране все, кто занимаются такими исследованиями, работают на Прачечную или не работают вовсе. Поэтому Прачечная меня засосала, а ты здесь, чтобы объяснить, во что я закопалась.

– По большей части в чужое грязное белье, – сконфуженно говорю я.

– Ага, ясно. И ты, разумеется, сам озаботился тем, чтобы ввести меня в курс дела, да? А что вообще произошло в Санта-Крузе? Кто были эти люди, которые меня схватили, и чем там занимался ты?

– Не буду врать, что мне не советовали с тобой поговорить, – вздыхаю я и кладу на стол ложку. Переворачиваю ее. Снова переворачиваю. – Слушай, Прачечная – это в первую голову самовоспроизводящаяся бюрократическая машина, как и любое другое государственное учреждение. По стандартному протоколу, если дерьмо влетает в вентилятор, агентов отзывают, чтобы прикрыть штаб-квартиру. – Я снова переворачиваю ложку. – Когда я вернулся, меня вызвали на ковер за то, что я поехал за тобой, – раскатали в блин перед начальством.

– Ты поехал за мной? – Она широко распахивает глаза. – Что-то я не помню…

Я кривлюсь:

– По стандартному протоколу, Мо, если что-то идет не так, я должен рвать когти из города. Но когда ты позвонила, ты была в беде, так что я заехал к тебе на квартиру, а оттуда – в тот дом, где они тебя держали. Набрал твой номер в расчете на то, что его прослушивают, а потом в один миг уже очнулся в больнице с больной головой и без всякого похмелья, зато в теплой компании федералов. Я, конечно, молодец, но зато они нас с тобой обоих вытащили живыми. А когда я добрался домой, оказалось, что официально ничего вообще не произошло. Тебя вовсе не похищали, кхм, джентльмены с Ближнего Востока, которые, как может показаться, работают на парня по имени Тарик Насир, который связан с Юсуфом Карадави. И за тобой вовсе не следила Черная комната. Потому что, если бы это оказалось правдой, ситуация бы вышла Плохая, а если бы она была Плохая, это бы испортило послужной список моей начальнице. А она так хочет получить свой орден Подвязки и Британской империи за примерную службу, что это по запаху определить можно.

Некоторое время Мо молчит.

– Я не знала, – тихо говорит она, а потом встревоженно смотрит мне прямо в глаза. – Они собирались меня убить! Я слышала!

– Официально ничего не было, а неофициально – играть в покер в Прачечной умеет не только Бриджет, – пожимаю плечами я. – И один из других игроков хочет услышать твою версию событий – не для протокола. – Я оглядываюсь по сторонам. – Но это неподходящее место. Даже с шумоизолятором.

– Я… ох. – Она смотрит на часы. – Остался час. Послушай, Боб. Если у тебя есть время заглянуть ко мне на чашку кофе, прежде чем я тебя выставлю, мы еще поговорим. – Она твердо смотрит на меня. – Но я тебя выгоню в девять тридцать. У меня свидание.

– Да, хорошо.

Надеюсь, я ничем не показал своего разочарования или облегчения оттого, что на этот раз мне не подвернулся случай переиграть Мэйри по ее же правилам. Да и вообще Мо слишком хорошая, чтобы так с ней обойтись. Я поднимаю руку, и рядом материализуется официантка, принимает у меня кредитку, а потом желает приятного вечера.

Мы едем к Мо, и я слегка удивляюсь: она сняла квартиру в центре Патни, вокруг – одни винотеки и бистро. Доехав до нужной станции, мы спускаемся с верхней платформы: верный признак того, что попал в пригород, – поезда метро выбираются из нор на свет божий. Мо идет очень быстро, так что мне приходится поторопиться, чтобы за ней угнаться.

– Тут близко, – замечает она, – всего пара кварталов.

Она шагает по усыпанной листвой улице между припаркованными машинами почти в полной темноте, нарушаемой лишь полосами желтого неонового света. Я чувствую на лице холодные пальцы осеннего ветра.

– Сюда, – говорит она, указывая на дверь, рядом с которой развернулась панель с кнопками звонков. – Секунду. Кстати, живу на третьем этаже – мне достался чердак.

Она возится с ключами; дверь открывается в полутемный холл. И тут у меня по шее начинают бежать мурашки: все звуки становятся глуше, а свет меркнет.

– Стой… – Я пытаюсь предупредить Мо, но тут что-то выстреливает из темноты и устремляется к ней с таким воем, будто взорвалась кошачья фабрика.

Мо не успевает даже вскрикнуть, а тварь уже ухватила ее десятком щупалец без присосок и тянет в сумрачный холл. Выругавшись, я отпрыгиваю и хватаюсь за пояс, на котором у меня висит мультитул. Выщелкивается трехдюймовое лезвие. Выставив перед собой нож, я пытаюсь нащупать слева от двери выключатель.

Теперь я слышу глухой визг – Мо лежит на полу рядом с внутренней дверью и орет во все горло. Тварь, похожая на змеиный клубок, извивается под половицами и пытается утащить ее вниз за шею. Поле, которое глушит звуки, скрывает и ее крик, а тварь уже обвила ее за руки и плечи. Внутренняя дверь выгибается, свет лампочки тускнеет и начинает мерцать.

Я отступаю на шаг, выхватываю мобильник и, нажав кнопку быстрого набора, швыряю его на асфальт снаружи. А потом набираю полную грудь воздуха и заставляю себя войти внутрь.

– Убери ее! – просит меня одними губами мечущаяся в панике Мо.

Я нагибаюсь над ней и пытаюсь перепилить одно из щупалец. Сухая кожистая плоть извивается под лезвием, поэтому я вгоняю его в щупальце и давлю сверху всем весом.

Тварь за внутренней дверью приходит в ярость: грохот и скрежет отдается в половицах, будто что-то огромное пытается проломить стену. Щупальца сдавливают Мо так, что у нее открывается рот, а я пугаюсь, что она сейчас задохнется. Из раны сочится что-то черное, и я пытаюсь прижать щупальце к полу и рывками двигаю нож из стороны в сторону. Ощущение такое, будто я пытаюсь перерезать резиновую ленту от гусеничного трактора.

Мо продолжает метаться, пока ее спину не вжимает в дверь; ее глаза, кажется, вот-вот вылезут из орбит. Я отчаянно дергаю щупальце свободной рукой. Боль неописуемая – я будто схватился за связку бритв. Из раны брызжет что-то черное и маслянистое, и я резко отдергиваю руку. Да сколько же времени уйдет у «Столичной прачечной», чтобы снять трубку и отправить сюда сантехников? Черт, это слишком долго – не меньше четверти часа. Может, я могу сделать что-то еще…

Стальное кольцо смыкается на моей левой лодыжке и прикладывает меня голенью о дверной косяк с такой силой, что я ору и роняю нож. Второе щупальце ожившим тросом сжимается вокруг пояса. Мо благородно пытается помочь – и случайно бьет меня локтем в подбородок: секунду-другую я смотрю на звезды перед глазами и пытаюсь неловко нащупать мультитул онемевшей левой рукой. Нет, должен быть другой способ. Я вспоминаю про газовую зажигалку, лезу в карман и… натыкаюсь на КПК. И тут все проясняется.

Огоньки на дисплее разрезают темноту болотно-зеленым отсветом. Что-то ревет, но откуда-то издалека, будто враг находится от меня за тысячу миль. Иконки, мерцая, бегут по экрану. Размазывая кровь по стеклу, нажимаю одну из них – ухо на красной нитке – и врубаю звукоподавляющее поле в отчаянной надежде, что это сработает.

5. Огр реалити

Я прихожу в себя и обнаруживаю, что спина у меня болит так, будто на ней вся Африка сплясала танец победы, лодыжка явно побывала в токарном станке, а левая рука повстречалась с молотком для мяса. Я открываю глаза; я лежу на полу, раскинув ноги, а надо мной склонилась Мо.

– Ты в порядке? – хрипло спрашивает она.

– У мертвых всё так болеть не должно, – ворчу я.

Я мучительно моргаю и пытаюсь понять, что случилось с ее рубашкой – выглядит так, будто в ней гнездилась семья хорьков.

– Тебя тварь дольше держала…

– Когда ты начал ее резать, – начинает она и замолкает, чтобы откашляться, – она меня отпустила. Встать сможешь? Ты включил свою штуковину, и тварь просто исчезла. Уползла под половицы и поблекла. Потом стала прозрачной – и пропала.

Я оглядываюсь. Я лежу в липкой черной луже, к счастью, не крови – точнее, не человеческой крови. Освещение нормальное для холла с одной энергосберегающей лампочкой, на стенах никаких щупалец.

– Телефон. – Опираюсь спиной на стену. – Я его выбросил…

Мо с трудом поднимается, хромает к входной двери и, нагнувшись, осторожно что-то поднимает.

– Ты об этом?

Она кладет телефон рядом со мной – точнее, обломки, которые когда-то им были.

– Черт. Я-то надеялся, что удастся вызвать сантехников.

– Когда поднимемся ко мне, ты мне всё объяснишь, – говорит Мо и замолкает. – Это безопасно?

Я пытаюсь рассмеяться, но меня останавливает острая боль в ребрах.

– Не думаю, что эта тварь скоро вернется: я ей собственный вектор от души попутал.

Мо отпирает внутреннюю дверь, и мы с трудом ковыляем на третий этаж. Там она открывает следующую дверь, и вот я уже валюсь на очередной пухлый диван с планеты Домовладельцев и кряхчу от боли. Мо запирает дверь на два оборота, задвигает засов, а потом падает в кресло напротив.

– Что это было? – спрашивает она, потирая горло.

– На профессиональном языке это называется «внеплановый прорыв реальности», если коротко – «Твою мать!»

– Да, но…

– Помнишь, о чем я говорил? Мы живем в космологической модели Эверетта-Уилера, где все возможные параллельные вселенные сосуществуют. Эта тварь – существо, которое кто-то призвал оттуда, чтобы… хм…

– Радикально приглушить нам метаболическую активность, – предполагает Мо.

– Ага, именно.

Я замолкаю и провожу инвентаризацию своих ребер, лодыжек и общего состояния сознания. Руки немного трясутся, из-за выброса адреналина меня знобит, но в целом я неплохо держу лицо. Хорошо.

– Ты вроде бы обещала мне кофе. – Я сажусь на диване. – Если скажешь, где…

– Кухня там.

Только теперь я замечаю позади себя столик-стойку и тесную кухонную нишу. Я шаркаю туда, кое-как включаю свет, проверяю, что в чайнике есть вода, и сыплю растворимый кофе из первой попавшейся банки.

– У меня шея болит, – жалуется Мо. – А много у вас происходит таких прорывов реальности?

– Это первый, который пришел за мной на дом, – честно отвечаю я (потому что Фред из бухгалтерии не считается).

– Ну, приятно хоть это.

Мо встает и куда-то уходит – видимо, в ванную; мне настолько нужна доза кофеина, что я даже не заметил. Пока чайник закипает, я нахожу пару кружек и молоко, а когда оборачиваюсь, она уже снова в кресле – и чистой футболке. Я наливаю в кружки кипяток.

– Молоко, сахара не надо. Ванная позади тебя, слева, – ненавязчиво сообщает она.

Плеснув в лицо водой, я снова сижу на диване, но уже с кружкой кофе, и все больше чувствую себя человеком разумным – ну как минимум неандертальцем.

– Как эта тварь оказалась здесь? – спрашивает Мо.

– Не знаю, и не уверен, что хочу знать.

– Правда? – хмурится она. – Беда ходит за тобой по пятам. Мы встретились в первый раз – и через час какие-то ближневосточные ублюдки запихивают меня в багажник, увозят на другой конец Санта-Круза, запирают в стенном шкафу и готовятся принести в жертву. Мы встретились во второй раз – и через час какой-то ночной кошмар с лишними щупальцами хватает меня в холле. – Она на минуту замолкает. – Не спорю, ты появляешься как раз вовремя, чтобы их остановить, но, учитывая прежнюю статистику, можно вывести корреляцию между твоими появлениями в моей жизни и жуткими происшествиями. Что ты на это скажешь?

– Что тут скажешь? – Я пожимаю плечами. – Можно вывести положительную корреляцию между ситуациями, когда мне поручают с тобой поговорить, и печальными для меня последствиями. Нет у меня дурной привычки приглашать на свидание третьим какой-то кошмар с лишними щупальцами, веришь? Это между прочим, – поспешно добавляю я.

– Ага. Ладно. Может, объяснишь мне тогда, что вообще происходит, мистер Шпион?

– Я не шпион! – обиженно возражаю я. – И ответ…

…находится прямо у меня под носом: меня настигает внезапное осознание.

– И? – не отступает Мо, заметив, что я вдруг замолчал.

– Парни, которые по официальной версии тебя не похищали, – морщусь, отпивая глоток кофе (я не привык к такой растворимой бурде), – и которые по официальной версии не обсуждали, как бы принести тебя в жертву. Расскажи мне все, что ты по официальной версии не рассказывала тем, кто тебя опрашивал. Всю правду, например.

– С чего ты взял, что я сказала не всю… – Она вдруг замолкает.

– С того, что ты боялась, что тебе никто не поверит. Боялась, что тебя примут за сумасшедшую. С того, что не было ни одного свидетеля, и вообще никто не хотел верить, что с тобой что-то случилось, потому что иначе им пришлось бы заполнять тучу бланков в трех экземплярах, а это было бы ужасно. С того, что ты этим уродам ничего не должна за то, что они тебе жизнь испоганили. – Я указываю рукой в сторону двери. – Я тебе верю. Я знаю, что дело нечисто. Если я смогу выяснить, в чем дело, то попробую их остановить. Этого тебе достаточно?

Мо кривится, лицо у нее при этом становится поразительно уродливым.

– Что тут скажешь?

– Много чего. Сама выбирай: если ты ничего мне не расскажешь, я не смогу разобраться в том, что происходит.

– После нашей встречи, – говорит она, отпив остывший кофе, – я пошла домой, решив, что все улажено. Что ты, или МИД, или кто-то еще устроит все так, чтобы я могла вернуться. Это ведь просто какая-то ошибка, правда? Мне выправят визу и разрешат поехать домой, и на этом проблемы закончатся.

Она снова отпивает кофе.

– Я пошла домой пешком. Мне нравилось в Санта-Крузе: там пешком можно дойти куда угодно. Можно не садиться за руль вообще, если принять, что выбраться в Сан-Франциско будет нелегкой задачей. Обдумывала проблему, которую хочу решить: как встроить мою метрику вероятностей в логику Демпстера-Шафера. В общем, я зашла в магазин, чтобы кое-что купить, и кого же я там вижу? Дэвида. То есть, мне показалось, что Дэвида. – Мо хмурится. – Я думала, что он осел где-то в восточных штатах, и видеться с ним мне не хотелось – в смысле, между нами и правда все было кончено.

– Что заставило тебя заподозрить, что это не твой бывший?

– Сначала ничего. Он просто повернулся ко мне от прилавка, улыбнулся и сказал: «Хочешь, подброшу тебя домой?» И я… ну…

– Итак, оно предложило подбросить тебя домой, – повторяю я.

– Что значит «оно»?

Я прикрываю глаза.

– Ты вляпалась в очень неприятное дерьмо. Предположим, что какой-то сукин сын хочет кого-то похитить. Нужно получить на жертву наводку, взять образцы – это не так-то просто, найти волосы или ногти в качестве образца ДНК недостаточно, но предположим, ему удалось и это. А потом он заклинает… кхм, генерирует векторное поле, ориентированное на параметры жертвы…

– Ладно-ладно, поверю на слово.

– Хорошо. Я тебе завтра пришлю ссылки на материалы об этом. Если коротко, то раньше такую штуку называли инкубом – демоническим любовником. Образ, которому жертва не будет сопротивляться, потому что не захочет сопротивляться. Это не настоящий демон, просто галлюцинация – что-то вроде сайта, сгенерированного адским ПО для работы с клиентами.

– Приманка?

– Совершенно верно. Приманка.

Я ставлю кружку с недопитым кофе на пол между ног. Мо встревоженно вздрагивает.

– Кажется, все было не так кончено, как я хотела бы думать.

– Я знаю, как это бывает, – вздыхаю я, вспоминая Мэйри.

– Ладно, – вскидывается она. – В общем, через минуту я уже сидела на заднем сидении «Линкольна», а какой-то бородатый мужик в индийском пиджаке тыкал мне в бок пистолетом. И сказал что-то вроде: «Великая честь выпала тебе, американская сучка». А я ему сказала: «Я не американка». Но он только фыркнул.

У нее дрожат руки: кофе проливается на пол.

– Он просто…

– Это не важно, что было дальше? – говорю я, чтобы отвести ее от болезненного воспоминания. Там, на материке, долго помнят обиды: какие-нибудь пуштуны до сих пор, наверное, готовятся отомстить за экспедицию лорда Эльфинстона.

– Вскоре мы выезжаем из города на трассу 1, а потом машина тормозит, и они вытаскивают меня и волокут к задней двери того дома. На водителе такая длинная мешковатая рубаха и штаны, как показывают по телевизору, чалма на голове и бородища. Они тащат меня через кухню, заталкивают в стенной шкаф с лампочкой и закрывают. Потом я слышу, как они сматывают ручки цепью. Потом приходит кто-то другой, и они разговаривают, а потом я слышу, как хлопает дверь. Тогда я вытащила мобильник и позвонила тебе.

– Ты слышала их разговор. О чем?

– Я… не слишком прислушивалась, – отвечает она и ставит чашку на пол; в ее блюдечке уже полно кофе. – По правде сказать, я боялась, что они меня изнасилуют. Очень боялась. Это ведь похищение, чего еще ждать? А когда этого не произошло, когда они стали разговаривать, мне стало даже хуже. Понимаешь? Просто сидишь и ждешь. Но у него – того, которого я не видела, – у него был низкий голос и акцент – мне показалось, что немецкий. Грубый, суровый, много шипящих. Ему приходилось по два раза повторять остальным, этим ближневосточным типам. Он им твердил: «Открывающему Пути нужна мудрость. Ему нужна информация». Кажется, один из восточных типов возражал, потому что через некоторое время послышался звук, как… – Она замолкает и сглатывает. – Как внизу. И больше я его не слышала.

– Пока не складывается… – качаю головой я, а потом поспешно добавляю: – Нет-нет, я не говорю, что ты ошиблась, просто не могу все увязать вместе. Моя проблема, не твоя.

Я допиваю кофе и морщусь, когда он врывается в желудок и укладывается там, как раскаленный слиток свинца.

– Похоже, они говорили о человеческой жертве. Это ритуал Жертвоприношения Знания. Ближневосточные типы. Инкуб. Немецкий акцент. Ты уверена, что немецкий?

– Да, – мрачно говорит Мо. – По крайней мере, мне кажется, что немецкий. Точно – среднеевропейский.

– Вот это очень странно.

Это меня отвлекает и запускает ход мысли прямиком в terra incognita, потому что в Германии нет подозреваемых в оккультной сфере; члены абверовской Розенберг-Группе и Общества Туле были «застрелены при попытке к бегству» в конце июня 1945-го. Охранники лагерей либо казнены, либо отсидели долгие сроки, их начальников из Аненербе тоже казнили: вся страна превратилась в оккультно-демилитаризованную зону. После того как ответ Третьего Рейха на Манхэттенский проект чуть не достиг цели, это оказалось практически единственное решение, которое Трумен, Сталин и Черчилль приняли единогласно – и теперешнее немецкое правительство не выказывает никакого желания снова вернуться на этот путь крови и безумия.

– Он потом еще говорил, – внезапно добавляет Мо.

– Да? О чем?

– Хотел вернуться домой, привести туда помощь, что-то вроде этого. Кажется.

Я резко поднимаюсь и морщусь, когда ребра напоминают, что быстро мне лучше не двигаться.

– Помощь. Он не уточнял какую?

Мо снова хмурится. Густые брови почти сливаются в одну полосу, как штормовой фронт.

– Он еще некоторое время говорил про Открывающего Пути. И странно говорил, будто имел в виду меня. Говорил, что помощь в борьбе против Дар аль-харба придет после обряда… м-м, «Распутывания корней Иг-Драсля»? А потом он «откроет Мост и приведет назад ледяных великанов». Он очень прочувствованно говорил о мосте, мосте в жизненное пространство. Он так это называл – «жизненное пространство». Это для тебя что-то значит?

– Приблизительно «твою ж мать».

Я смотрю, как она поднимает кружку с кофе и катает ее в ладонях.

– Это все?

– Все? Да. Я ждала, потом услышала, что они вышли, и позвонила тебе. Но я явно ошиблась, потому что в следующую минуту двери распахнулись, а тот, с пистолетом, вырвал у меня телефон и растоптал. Он был в ярости, но другой – тот, с акцентом…

Мо вдруг замолкает.

– Можешь его описать?

Она сглатывает.

– Это самое дикое. По голосу я вообразила кого-то вроде Шварценеггера в «Терминаторе», но ничего подобного. Просто четыре ближневосточных типа, и у одного из них… нет, лица вспомнить не могу. Только глаза. Они вроде как светились. Зеленым. Как стеклянные шарики. Будто у него там внутри извивались какие-то светящиеся червяки. Он… тот, с немецким акцентом и глазами… он страшно злился и орал на меня, и я очень испугалась, но они просто растоптали мой телефон, а потом снова меня заперли. Замотали дверцы цепью, да еще и придвинули стол или что-то другое. И я… черт. – Она допивает кофе. – Это был худший час в моей жизни. – Пауза. – Могло быть и хуже. – Пауза. – Они могли бы… – Пауза. – Ты мог бы не снять трубку. – Пауза. – Они могли бы меня не найти.

– Работа у нас такая, – говорю я с деланной легкостью, хотя чувствую себя совершенно иначе. – Когда полицейские тебя выводили, ты что-нибудь видела?

– Я не слишком осматривалась. – Голос у Мо дрожит. – Но слышала выстрелы. А потом будто целый взвод спецназа вломился в дом, высадил двери шкафа и направил на меня свои игрушки. Тебе когда-нибудь направляли в голову две штурмовые винтовки? Так близко, что можно заглянуть внутрь дула? И ты лежишь очень неподвижно и очень стараешься не выглядеть опасной. – Снова пауза. – Но потом один из главных понял – всего за три секунды – что я заложник, и они меня вывели через главную дверь. Всюду была кровь. И два тела, но среди них не было того парня со страшными глазами. Я бы его узнала. На стене были какие-то странные символы; она была беленая, а рисовали на ней какой-то густой черной краской или кровью, не знаю. Под ней стоял низкий столик с разбитым ноутбуком и еще какой-то техникой. Свечи. И сварочный генератор. Дико, ты сам, наверное, понимаешь, как дико это выглядело. А потом они меня увезли.

Дурное предчувствие становится сильнее. Точнее, у меня в голове уже не просто мигают красные лампочки – там по громкоговорителю объявляют трехминутное предупреждение.

– Можно позвонить с твоего телефона? – с тщательно вымеренной непринужденностью говорю я. – Думаю, нам все-таки понадобятся сантехники.


Благодаря чудесам матричного менеджмента, мой начальник отдела – Бриджет, она подписывает мои табели личной аттестации; Хэрриет – ее левая рука тьмы, она занимается административными вопросами вроде учебных курсов; но поскольку я поступил на действительную службу, Энди теперь мой руководитель по направлению, который несет полную ответственность за мои задания и эффективность их выполнения; Энглтон же – просто парень, личного секретаря которого я замещаю. Я решаю начать с самого низа цепочки субординации, сходу вешая на Хэрриет ярлык «оперативная катастрофа»: учтите, что эта женщина может выдать письменный выговор за растрату казенных средств, если ты выстрелишь серебряной пулей в вервольфа. В итоге я заключаю, что шансы выжить будут наибольшими, если отдаться на милость Энди.

А значит, нужно увидеться с ним как можно скорее – то есть, прямо с утра.

– Я на два слова, можно? – спрашиваю я, засунув голову в его кабинет без стука: красная лампочка над дверью все равно не горит.

Энди, развалившись в кресле, нянчит в руках разгоночную чашку кофе. Он поднимает бровь:

– А что с тобой?.. – Он тыкает пальцем в клавиатуру; читая электронную почту, поднимает и вторую бровь. – Ого. Это ты, значит, вчера ночью вызывал сантехников.

Я без разрешения сажусь на стул напротив его стола.

– Энглтон мне сказал раскрутить Мо после работы… – Тут я замечаю выражение его лица. – На информацию! Информацию, блин!

Энди прячется за чашкой кофе.

– Пожалуйста, продолжай, – тепло говорит он. – Это самое веселое, что ждет меня этим утром.

– Паршивое же у тебя намечается утро. Мы поужинали, а потом поехали к ней, чтобы осторожно обсудить, хм, не случившиеся в прошлом месяце события. И что-то ждало нас в холле.

– Что-то, – скептично повторяет он. – И ты поэтому вызвал сантехников?

Я зеваю: ночь выдалась долгая.

– Оно попыталось оторвать Мо голову, а у меня трещина в ребре. Если ты прочтешь этот чертов рапорт, узнаешь, что судмеды нашли в ковре; вряд ли пятна ихора когда-нибудь отстираются…

– Я прочту, – говорит Энди и отставляет кружку. – Сначала давай основное. Как ты с ним разобрался?

Я вытаскиваю обломки своего стандартного служебного КПК.

– Мне понадобится новый наладонник, этому кранты. Но учти, куда хуже пришлось этому злобному моллюску с Марса, который нас подстерег; я поднял звукорассеиватель на полную мощность и вогнал весь поток энтропии в широкий спектр ИК. Оно решило, что ему это не нравится, и развоплотилось, не задержавшись, чтобы закончить работу, – иначе сегодня утром ты наблюдал бы, как меня пытаются собрать с потолка и стен.

Я вздыхаю так глубоко, как только позволяет тугая повязка на ребрах.

– Но потом я все равно вытянул из Мо полную историю. Включая те детали, которые она никому не говорила из страха, что ей не поверят. И поэтому я вызвал сантехников. Видишь ли, американская полевая группа, которая ее освободила, забыла нам рассказать, что произошло. Главарь – какой-то араб с немецким акцентом, который говорил, что помощь в войне с Дар аль-харбом придет после того, как будут распутаны корни Иггдрасиля. Но его они не прикончили – или Мо не видела его тела. Шеф, у нас есть что-то по немецким террористическим группам, которые используют для одержания жертв акторную теорию Бекенштейна-Скиннера? Да вообще хоть что-то по любой немецкой террористической группе с оккультными технологиями, но младше Аненербе?

Энди смотрит на меня с каменным лицом.

– Жди здесь. Никуда не уходи.

Он нажимает кнопку (то есть включает над дверью красную лампочку «ВНИМАНИЕ: СЕКРЕТНАЯ РАБОТА: НЕ ВХОДИТЬ»), а потом встает и быстро уходит.

Я сижу и рассеянно рассматриваю каморку Энди. Тут нет ничего особенного: казенный письменный стол (поцарапанный), одно компьютерное кресло (потертое), два офисных стула для посетителей (б/у), один книжный шкаф и сейф для секретных документов (фактически стальной шкафчик со стальной дверцей и замком). Его компьютеру лет пять, на экране – закрытый паролем скринсейвер, на столе чисто – ни одной бумажки. По сути, если бы не старый сейф и отсутствие бумаг, можно было бы принять комнату за кабинет менеджера среднего звена в любой поиздержавшейся корпорации Соединенного королевства.

Я откидываюсь на спинку стула и разглядываю капельки казенной краски на матовом стекле в высоком окне, когда открывается дверь. Входит Энди, следом за ним – Дерек, а потом – чертова бабушка! – Энглтон. Я окружен.

– Вот он, – говорит Энди.

Энглтон занимает кресло Энди за столом – привилегия старшего инквизитора, – а Энди усаживается рядом со мной. Дерек замирает по стойке «вольно» у двери, будто на случай, если я решу сбежать. У него в руках что-то вроде маленького чемоданчика, который он ставит у ног.

– Говорите, – бросает Энглтон.

– Я все сделал, как вы сказали. Мы с Мо разговаривали. На людях я держался незасекреченных тем, убедил ее рассказать мне все без утайки – не только официальную версию, – так что мы пошли к ней домой. В холле на нас напали. Потом она рассказала мне достаточно, чтобы я решил, что есть прямая и серьезная угроза ее жизни. Энди вам сказал что?..

Энглтон щелкает пальцами, и Дерек, который, как по мне, на услужливого лакея совсем не похож, покорно передает ему чемоданчик. Внутри обнаруживается маленькая механическая печатная машинка, в которую уже заправлены несколько листов бумаги. Энглтон вдумчиво печатает предложение, затем разворачивает машинку ко мне: на листе написано «СЕКРЕТНО: ОГР КАРМИН ГЕККОН», и у меня вдруг холодеет в животе.

– Прежде чем покинуть этот кабинет, вы запишете все, что помните о событиях прошлой ночи, – сухо говорит Энглтон. – Вы не выйдете отсюда, пока не закончите и не подпишете этот рапорт. Один из нас останется с вами до тех пор, пока работа не будет окончена, и заверит подписью тот факт, что это полная расшифровка ваших показаний, данных без свидетелей, не имеющих необходимого уровня доступа. Когда вы выйдете из этого кабинета, вы больше не увидите этот документ. Вам запрещается, повторяю, запрещается обсуждать события прошлой ночи с кем бы то ни было, кроме их участников и людей, присутствующих в этой комнате, не получив предварительно письменного разрешения от одного из нас. Это понятно?

– Уф, да. Вы все засекретили под кодом ОГР КАРМИН ГЕККОН, и мне запрещается обсуждать события с теми, у кого нет нужного уровня допуска. Но почему печатная машинка? Я бы мог послать рапорт по электронной почте…

Энглтон испепеляет меня взглядом:

– Перехват ван Эйка.

Он щелкает пальцами. «Но мы же в Прачечной, – хочу возразить я, – тут все здание защищено системой T.E.M.P.E.S.T.».

– Приступайте, Боб.

Я начинаю печатать.

– А где здесь клавиша Delete?.. Ой.

– Вы печатаете через копирку. Три экземпляра. Когда закончите, мы сожжем копирку. И ленту печатной машинки.

– Вы бы мне еще гусиное перо предложили: так было бы еще надежней, да?

Я сосредоточенно луплю по клавишам. Через пару минут Энглтон бесшумно встает и исчезает из комнаты. Я продолжаю лупить, временами ругаясь, когда палец попадает между клавиш и несколько букв одновременно застревает в каретке. Наконец я ставлю точку: одна страница плотного текста через один интервал, рапорт о событиях вчерашней ночи. Я подписываю каждый экземпляр и вручаю их Энди, тот подтверждает подпись, а потом аккуратно вкладывает их в папку с желто-черной полосой и передает Дереку, который выписывает нам квитанции и молча уходит.

Энди обходит стол, потягивается, а затем смотрит на меня:

– Что же с тобой делать?

– А? Что не так?

Энди мрачен.

– Если бы я знал, что ты покажешь такой дар к тому, чтобы ворошить грязь…

– Это старая хакерская привычка – с тех времен, когда меня еще не поймали… Слушай. Я вызвал сантехников потому, что имел причины опасаться, что жизни Мо – профессора О’Брайен – грозит серьезная опасность. Мне что, лучше было этого не делать?

– Нет, – вздыхает он и на миг кажется старым. – Ты правильно сделал. Просто счет за сантехников придет на отдел. И нам в итоге придется сильно извиваться, если наиболее вероятный противник решит, что это подходящий момент, чтобы расширить свою маленькую империю. Как же нам этот счет провинтить мимо Хэрриет…

– Так просто скажи ей… ой.

– Ага, – кивает он. – Начинаешь понимать. А теперь – за работу. У тебя почтовый ящик наверняка лопается.


Когда в конце рабочего дня в комнату без стука входит Хэрриет, я все еще разгребаю почту. (На самом деле я по уши в статье из газеты «Санта-Круз Каунти Сэнтинел». Увлекательнейшее чтиво: «ДВОЕ ПОГИБШИХ. Версии: убийство или самоубийство. Двое неопознанных мужчин, один из которых, вероятно, является гражданином Саудовской Аравии, обнаружены в частном доме около Дэвенпорта. На стенах дома были замечены нарисованные кровью оккультные символы. Полиция подозревает связь с наркобизнесом».)

– О, Боб, – со зловещей нежностью воркует Хэрриет. – Тебя-то я и ищу!

Вот дерьмо.

– Чем могу помочь?

Она наклоняется над моим столом:

– Как я понимаю, вчера ты вызывал сантехников. Я знаю, что ты сейчас назначен младшим секретарем Энглтона: это не оперативная должность, которая не позволяет тебе инициировать зачистку подобного рода. Тебе наверняка известно, что сантехнический бюджет распределяется по отделам, и его использование требует письменного разрешения от начальника отдела. Ты не получил разрешения у Бриджет и, как ни странно, не обращался за ним ко мне. – Она улыбается с холодным безразличием. – Не хочешь объясниться?

– Не могу, – отвечаю я.

– Поня-атно, – тянет Хэрриет, нависая надо мной и едва сдерживая ярость. – Ты хоть понимаешь, что вчера наказал наш рабочий бюджет на семь тысяч фунтов? Тут требуются серьезные основания, и тебе, Роберт Говард, придется предоставить их ревизионной комиссии в следующем месяце. Посчитаем, – цедит она, перелистывая бумаги, которые для всего мира выглядят обычными коммерческими счетами, – чистка холла в доме профессора О’Брайен, проверка ее квартиры на наличие слушателей и деятелей, переселение профессора О’Брайен на конспиративную квартиру, вооруженный эскорт, расходы на медицинское обслуживание. Да что ты вообще устроил?

– Не могу тебе сказать.

– Нет, ты мне скажешь! Это, кстати, приказ. – Ну просто сама непринужденность. – Ты мне все письменно расскажешь, опишешь, что там случилось вчера ночью, и объяснишь, почему я не должна покрыть расходы из твоего оклада…

– Хэрриет.

Мы оборачиваемся. Дверь в кабинет Энглтона открыта нараспашку. Интересно, как долго он там стоит.

– У тебя нет допуска к этой информации, – говорит он. – Оставь эту тему. Это приказ.

Дверь закрывается. Секунду Хэрриет стоит неподвижно и жует воздух, будто лишилась дара речи. Эту картину я стараюсь запомнить получше, чтобы потом наслаждаться ею в грустные минуты.

– Не думай, что я все так оставлю, – шипит она и уходит, хлопнув дверью.


«ДВОЕ ПОГИБШИХ». Ага. Аненербе. Общество Туле. Инкубы. Немецкий акцент. Открывающий Пути. Дважды «ага». Я подтягиваю терминал поближе, отсюда есть доступ только к открытым источникам и информации низкого допуска, но пора заняться серьезным сбором данных. Интересно… как же дружки Юсуфа Карадави и Мухабарат связаны с последним ночным кошмаром Третьего Рейха?


На следующий день я вхожу в кабинет и вижу, что за моим столом сидит Ник, перевозбужденный, как учитель-практикант. Это беспардонное нарушение моих планов, которые преимущественно касались того, чтобы выкатить пару патчей к системе безопасности нашего сервера и вытащить из него чертежи антикварного «Мемекса» Энглтона.

– Идем! Я должен тебе кое-что показать, – говорит Ник таким тоном, что сразу понятно: выбора у меня нет.

Он ведет меня наверх по незнакомой лестнице, укрытой толстым бутылочно-зеленым ковром, а потом по коридору с темными стенами и дубовыми панелями, как будто из солидного клуба 30-х, с той только разницей, что в тех клубах не было камер наблюдения и кодовых замков на дверях.

– Что это за место? – спрашиваю я.

– Раньше тут был офис директора, – объясняет он. – Когда у нас еще был директор.

Я даже не спрашиваю, что он хотел этим сказать. Ник останавливается у крепкой дубовой двери и набирает код.

– Прошу, – произносит он, как только дверь открывается.

Внутри большой стол для совещаний, а на нем современный – по меркам Прачечной – ноутбук. На полках позади него свалена куча электроники, а также несколько толстых книг в кожаных переплетах и всякое барахло вроде серебряных карандашей, банок с заплесневелой землей и – глазам не верю – полиграф. Входя, я замечаю, что дверная коробка слишком толстая, а в комнате нет окон.

– Тут все экранировано? – уточняю я.

Ник резко кивает:

– Верно подмечено, молодец! Теперь садись.

Я сажусь. На верхней полке стоит большой стеклянный колпак, а под ним ухмыляется человеческий череп. Я ухмыляюсь ему в ответ.

– Бедный Йорик.

– Продолжай в том же духе, и однажды, может быть, и твоя голова там будет, – улыбается Ник, а потом дверь открывается. – Ага. Энди.

– Зачем вы меня сюда привели? – спрашиваю я. – Вся эта возня в духе плаща и шпаги…

Энди бросает на стол передо мной толстую папку-регистратор.

– Читай и наслаждайся, – сухо говорит он. – Однажды и тебе, возможно, придется полагаться на эти инструкции.

Я открываю папку, и первый же лист сражает меня контрольным в голову: он гласит, по сути, что меня могут арестовать даже за то, что я подумаю о том, чтобы кому-то сообщить содержание следующей страницы. Я перехожу ко второй странице и читаю абзац, который в целом гласит: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Так что и эту страницу я переворачиваю, и наконец моему взору открывается титульный лист: «Руководство по проведению полевых антиоккультных операций». Ниже мелким шрифтом написано: «Утверждено отделом контроля качества», еще ниже – «Соответствует стандарту контроля качества номер BS5750». Меня передергивает.

– А с каких пор мы занялись мумификацией? – уточняю я.

– Бальзамирование… – хмурится на миг Энди. – А, ты имеешь в виду контроль качества… – Он замолкает и откашливается. – Однажды такое чувство юмора доведет тебя до беды, Боб.

– Спасибо за предупреждение, – говорю я, мрачно глядя на руководство. – Дай угадаю. Мне нужно действовать, как ты говорил раньше, по инструкции. По этой инструкции, так? Почему же мне ее не выдали перед полетом в Санта-Круз?

Энди подтаскивает ко мне стул и плюхается на него.

– Потому что официально в Санта-Крузе не было полевой операции, – добродушно объясняет он. – Это была разовая акция по сбору информации из открытого источника. На операции требуется разрешение на уровне директора. А на такие акции – нет.

Я кладу папку на стол:

– Бриджет как-то с этим связана?

– Косвенно.

Со своего места у двери фыркает Ник:

– Это они задницу свою прикрывают. Это должен был быть просто разговор без всяких рисков. А это — инструкции, по которым нужно действовать, когда тебе прикажут сунуть голову в пасть льву. Ну или в задницу – и посчитать геморройные шишки.

Я оглядываюсь на него.

– Вы меня решили на операцию отправить? Премного благодарен, просто умираю от счастья.

Энди косится на Ника:

– А он начинает понимать.

– Профессора О’Брайен вы тоже собираетесь в это втравить? – уточняю я. – Это ведь ей грозит непосредственная угроза. Верно?

– В общем, – говорит Энди, переводя взгляд с меня на Ника и обратно, – ты теперь на действительной полевой службе, так что должен это руководство выучить от корки до корки и сверху донизу. Но ты прав, сейчас мы его тебе выдали из-за позавчерашних событий. Но кто еще связан с делом, я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

– Тут возникает осложнение, – отзываюсь я. – Не знаю, стоит ли это сейчас обсуждать, но, если я промолчу и ошибусь… в общем, как я понимаю, опасность грозит Мо, ей нужна защита. Верно? Я-то могу как-то приспособиться к тому, что на меня капают слюнями твари, у которых щупалец больше, чем мозгов, но в ее служебные обязанности это не входит, так? И за ее безопасность отвечаете вы. Если вы меня посадили учить правила боевого взаимодействия и если это имеет отношение к ней, то, когда начнется стрельба…

Энди кивает. Это плохой знак, когда твой начальник начинает кивать, прежде чем ты успеваешь договорить предложение до конца.

– Я твои опасения полностью разделяю. И да, согласен, возникают осложнения. Но не совсем те, о которых ты думаешь, – говорит он, наклоняется вперед и соединяет пальцы пирамидкой, уперев локти в стол; пирамидка кренится под опасным с архитектурной точки зрения углом. – Возможно, мы смогли бы защищать ее бесконечно долго, если упаковать ее в программу защиты свидетелей и поселить в одном из наших режимных объектов. Тут вопросов нет: если ее никто не может ни увидеть, ни найти, никто на нее не сможет и напасть – если вынести за скобки то, что они, скорее всего, смогут ее найти, поскольку получили образцы, чтобы направить на нее инкуба. Меня тревожит, что такая позиция – защитная. Мы не знаем наверняка, против чего боремся, Боб, и это плохо.

Энди набирает в грудь воздуха, но Ник включается прежде, чем он успевает продолжить:

– Мы уже имели дело с иракскими шпионами, мальчик мой. И это на них не похоже.

– Уф, – выдыхаю я, не зная, что сказать. – Это ты о чем?

– Он о том, что у Мухабарата просто нет технологии вызова инкуба. Им не даются ритуалы воплощения, которые потом пачкают ковер докембрийской слизью. Им по силам только вызов и подчинение Стражей, ну и пытки в пределах разумного. Нет у них понимания геометрии фазового пространства, нет генераторов деревьев глубинной енохианской грамматики – по крайней мере, мы никаких таких кодов не видели. В случае нападений на Мо нельзя действовать исходя из догадок. Кто-то попытался ее похитить для своих неизвестных целей. Сейчас этот кто-то уже наверняка знает, что мы им заинтересовались. Логика подсказывает, что следующий его шаг – отступить и заняться тем, чем он занимался изначально, и это для нас чрезвычайно опасно, потому что если кто-то пытался ее выкрасть, этот кто-то, вероятнее всего, работает над оружием массового поражения. Нам критически необходимо вывести их на свет, и наживка у нас одна – профессор О’Брайен. Но если она узнает, что она – живец, то начнет оглядываться и высматривать акул, и это их вспугнет. Так что мы ставим тебя за ней присматривать, Боб. Ты смотришь за ней, мы смотрим за тобой. Когда клюнет, мы подсекаем. Тебе не нужно знать, как и когда, но полезно будет изучить это руководство, чтобы знать, как мы вообще готовим подобные операции. Ясно?

Я поворачиваюсь к Нику, который стоит с непривычно каменным лицом, меня он будто не видит вовсе, а глаза – как амбразуры.

– Мне это не нравится. Вот совсем не нравится.

– Нравиться и не должно, – спокойно говорит Энди. – Мы тебе говорим, что делать. Твоя задача – вообще, это должен тебе сообщить Энглтон сегодня вечером, но какого черта? – не спускать глаз с Мо. Остальное сделаем мы. Сейчас я хочу услышать от тебя только то, что ты будешь делать, что скажут.

– Это приказ? – напрягаюсь я.

– Уже да, – сообщает Ник.


Когда я приезжаю домой, получив инструктаж и упреждающий разнос от Энглтона, оказывается, что мой ключ не проворачивается в замке. Уже темно, идет дождь, так что я нажимаю кнопку звонка и не отпускаю, пока не открывается дверь. За ней стоит, положив руку на задвижку, Пинки.

– Ты там уснул, что ли? – возмущаюсь я.

– Это твои, как я понимаю, – говорит он, отступив на шаг, и протягивает мне связку новых блестящих ключей. При этом Пинки позвякивает: на нем черные армейские ботинки, такие же штаны, что-то вроде кожаного жилета и столько цепей, что хватит на средней руки тюрьму. – Я сегодня иду в клуб.

– А с чего вдруг новые ключи?

Я закрываю дверь, стряхиваю с волос капли дождя, снимаю пальто и пытаюсь найти свободный крючок.

– Замки сегодня сменили, – небрежно сообщает Пинки, – служебный приказ, судя по всему.

У порога появился новый половичок. Присмотревшись, я замечаю вышитые по краю серебристые буковки.

– Пришли, проверили дом на слушателей и деятелей, обновили заклятья на всех окнах, дверях и даже на печной трубе. Не знаешь случайно, почему это вдруг?

– Ну да, – ворчу я и иду на кухню, протиснувшись мимо чьих-то видавших виды чемоданов, выставленных посреди прихожей.

– И к нам кое-кого подселили, – добавляет Пинки. – Кстати, Мэйри опять свалила, но на этот раз сказала, что окончательно переезжает в Оранжевый дом.

– Угу.

Давай сыпь мне соль на рану. Я заглядываю в чайник, а потом сую нос в свой шкафчик, чтобы проверить, если в доме что-то более съедобное, чем моментальная вермишель в пакете.

– Зато новая соседка тебе, наверное, понравится, – продолжает Пинки. – Она помогает Брейну жарить яйца в ближнем подвале – на этот раз он решил применить высокоинтенсивный ультразвук.

Обнаруживаются мгновенная вермишель и засохший магазинный корж для пиццы. В холодильнике есть сыр и томатный соус, а также свиная сарделька, которую можно порезать и бросить сверху, так что я включаю электрогриль.

– Есть газеты? – спрашиваю я.

– Газеты? Зачем?

– Нужно забронировать авиабилеты. Улетаю на неделю в понедельник, а уже среда.

– А куда? В интересное место?

– В Амстердам.

– Клево!

На хлебной доске лежат меховые наручники. Пинки берет их, придирчиво рассматривает, а затем начинает полировать о рулон бумажных полотенец.

– Отрываться будешь?

– Нужно кое-что уточнить в Ост-Индийском доме. И в подвале Рейксмюсеума.

– «Уточнить». – Он закатывает глаза и закрепляет наручники в клипсе на поясе. – Какое унылое применение для выходных в Амстердаме!

Я его игнорирую. Режу сардельку и рассыпаю кусочки по своей многострадальной недопицце. И тут открывается дверь в подвал.

– Кто тут говорит про Амстердам?.. Эй, а ты что здесь делаешь?

Я роняю нож.

– Мо? А что ты?..

– Боб? Вы что, знакомы?

– Извини, ты не могла бы отодвинуться, мне нужно пройти…

Когда в кухне собираются четверо, она уже выглядит уютной, если не сказать «тесной». Я кладу пиццу на гриль и снова включаю чайник.

– Кто тебя сюда поселил? – спрашиваю я у Мо.

– Сантехники… Они сказали, что это защищенный дом, – отвечает она, потирая крыло носа, а потом подозрительно смотрит на меня. – Что происходит?

– Это и вправду безопасный дом, – медленно произношу я. – Он в списке Прачечной.

– Девушка Боба только что съехала в четвертый раз, – услужливо объясняет Пинки. – Наверное, они подумали, что комната не должна пустовать.

– Ну это уже ни в какие ворота!

Мо отодвигает стул и садится спиной к стене, скрестив на груди руки.

– Ребят? – говорю я. – Вы не могли бы прогуляться?

– Легко, – фыркает Брейн и снова исчезает в подвале.

– Я знал, что вы друг другу понравитесь! – улыбается Пинки и поспешно ретируется.

Через минуту хлопает входная дверь. Мо сверлит меня инквизиторским взглядом.

– Ты здесь живешь? С этими двумя?

– Да, – отвечаю я, поглядывая на пиццу. – Они в целом не опасны, за исключением моментов, когда каждый вечер пытаются захватить мир.

– Пытаются… что? – перепрашивает она, но потом замолкает. – Вот этот. Как его? Пинки? Он пошел в клуб?

– Да, но он никогда никого домой не приводит, – объясняю я. – Они с Брейном вместе уже… ну, столько, сколько я их знаю.

– Ага.

Я вижу, как у нее над головой зажигается лампочка: не всем сразу становится ясно, что связывает Пинки и Брейна.

– Брейн не любит громкие тусовки. А Пинки – гуляка, кожа-да-латекс. Пару раз в месяц, когда приходит правильная фаза луны, у него на ладонях вырастает шерсть и он превращается в дикого медведя с маниакальным желанием погудеть в Сохо. Брейн на это не обращает внимания. Они как будто очень давно женаты. И раз в год Пинки вытаскивает Брейна на гей-прайд, чтобы не потерять его допуски.

– Понятно. – Мо немного расслабляется, но выглядит озадаченной. – Я думала, за гомосексуальность из секретных служб выгоняют.

– Раньше так и было. Говорили, мол, это тебя делает неблагонадежным. Но это чушь, потому что именно такая практика их и сделала уязвимыми для шантажа. Так что теперь просто настаивают на открытости – идея в том, что шантажировать тебя можно, только если тебе есть что скрывать. Поэтому Брейн берет отгул на время прайда, чтобы не потерять допуски.

– Ох… сдаюсь, – улыбается она, но улыбка тут же меркнет. – Мне еще нужно вещи перевезти. Квартиру разбирают, но у меня ничего особенно и не было: большая часть мебели все еще болтается где-то в грузовом контейнере посреди Атлантического океана… Так почему вдруг Амстердам, Боб?

Я отвлекаюсь, чтобы потыкать вилкой пиццу: сыр наверху уже начал плавиться.

– Я кое-что начал раскапывать, – говорю я и морщусь: ребра пронзает острая боль. – О том, что ты тогда говорила. Тебе никто ничего не сказал?

– Нет, – отвечает она с искренним недоумением.

– Ну, тогда не удивляйся, если в течение пары дней Энди или Дерек зайдет за тобой и заставит подписать бумагу, по которой ты скорее горло себе перережешь, чем расскажешь об этом кому-то без соответствующего уровня допуска. Со мной так и поступили. В общем, подошли к делу серьезно.

– Какое облегчение! – с тяжелой иронией тянет она. – Тебе удалось что-нибудь узнать?

Сыр на пицце уже пузырится, и я убавляю температуру, чтобы она как следует прогрелась.

– Кофе?

– Чай, если есть.

– О’кей. Я кое-что почитал. И знаешь, то, что ты подслушала, – совершенно невозможно. Этого не могло случиться, потому что это запрещено.

– Запре… постой. – Мо хмурится. – Ты меня разыгрываешь?

– Неужели я бы пошел на такое?!

Похоже, вид оскорбленной невинности у меня вышел убедительно, поскольку она лукаво улыбается.

– Я бы не стала тебя недооценивать, Боб. Итак, что ты имел в виду под «запрещено»? Как твой профессор и наставник, я тебе приказываю отвечать без утайки.

– Но разве это не мне положено говорить: «Скажите, профессор»?

– Нет, это было бы пошлое клише, – отмахивается она. – Рассказывай. Что за паскудство тут творится? Почему кто-то или что-то пытается устроить мне острую метаболическую недостаточность, как только ты появляешься рядом?

– Началось все примерно в 1919-м, – начинаю я, бросая пакетики в надбитый чайник. – Тогда в Мюнхене барон фон Зеботтендорф основал Общество Туле. Члены этого общества были по большей части просто долбанутыми мистиками, но с напором и энергией: в частности, они глубоко ушли в масонский символизм и всякую посттеософскую муть о том, что истинными людьми являются только арийцы, а остальные – die Minderwertigen, неполноценные – высасывают из них силу и чистоту, а также бесценные телесные жидкости. Все это было бы не важно, если бы некоторые из этих умников не влезли по уши в баварскую политику, фрайкоры и тому подобное. Они перекрестно опылились с небольшим формированием под названием НСДАП, которым руководил отставной капрал и провокатор, которого Ландсвер отправил присматривать за ультраправыми движениями. Он много чего нахватался у Общества Туле и, когда добился, чего хотел, приказал начальнику своей личной охраны – парню по имени Генрих Гиммлер, еще одному одержимому оккультисту – поставить Вальтера Дарре, одного из протеже Альфреда Розенберга, во главе общества Аненербе. Изначально Аненербе было независимой организацией, но после 1934-го быстро превратилось в ответвление СС, своего рода оккультное КБ и колледж в одном флаконе. Тем временем гестапо с особой жестокостью занялось всеми непартийными оккультистами Третьего Рейха. Адольф хотел получить монополию на эзотерику, и он ее получил.

Я выключаю гриль.

– Все это не имело бы совершенно никакого значения, если бы какой-то безымянный гений в Аненербе не раскопал неопубликованный «Последний вопрос» Давида Гильберта. А оттуда уже было рукой подать до Ванзейской конференции.

– Гильберт, Ванзейская конференция… ничего не понимаю. Как вариационное исчисление связано с Ванзе?

– Вопрос неправильный, но правильный Гильберт. Речь не о двадцати трех нерешенных проблемах математики, а о его более поздней работе. Фокус в том, что незадолго до смерти в 1943-м Гильберт взялся за очень необычные идеи. Более или менее первым занялся функциональным анализом, изобрел Гильбертово пространство – это общеизвестно, – а в середине тридцатых работал над теорией доказательств, которая могла бы формально доказывать верность той или иной теоремы. Да, я знаю, что ее торпедировал Гедель в 1931-м. Но ты ведь знаешь, что Гильберт почти перестал публиковаться в тридцатых, а в сороковых не опубликовал ничего? И да, он прочел докторскую диссертацию Тьюринга. Схему рисовать надо? Нет? Хорошо.

Что до Ванзейской конференции, она прошла зимой 1941-го, и на ней были приняты меры к окончательному решению. Прежде смертоубийства происходили по большей части на местах: работали айнзацгруппы, мобильные подразделения, которые метались за линией фронта и устраивали массовые расстрелы. Именно члены отдела численного анализа Аненербе СС, основываясь на той неопубликованной работе Гильберта – он резко отказался с ними сотрудничать, как только понял, к чему идет дело, – подготовили почву для Ванзейского заклинания.

На Ванзейскую конференцию прибыли делегаты из двух десятков нацистских организаций и министерств. Там они распланировали организацию и реализацию окончательного решения. Аненербе выступила в качестве кукловода, используя Карла Адольфа Эйхмана – в то время начальника отдела IV B 4 гестапо, это что-то вроде нацистского аналога генерала Лесли Гровса. В Штатах генерал Гровс был офицером инженерного корпуса: он занимался организацией массовой инфраструктурной и логистической мобилизации, необходимой для Манхэттенского проекта. В Вене оберштурмбанфюрер Эйхман занимался обеспечением сырья для самого огромного некромантического ритуала в истории человечества.

Целью того, что в Аненербе называлось «Проект Ётунхейм», а все остальные зовут Ванзейским заклинанием, было (в современной терминологии) открытие врат четвертого класса – большого двустороннего моста в иную вселенную, откуда намного легче с точки зрения расчетов открывать врата обратно в нашу вселенную. Мост настолько широкий, чтобы проходили танки, бомбардировщики и субмарины. По буквам читается «ответный удар». Мы не до конца уверены в том, какими были их граничные требования и что именно должно было случиться в результате Ванзейского заклинания по изначальному плану, но они пошли на крайние меры: Ванзейское заклинание обошлось Рейху дороже, чем Манхэттенский проект обошелся США, и имел бы такие же или бо́льшие военно-стратегические последствия, если бы завершился успехом.

Разумеется, заклинание у них вышло умопомрачительно неоптимизированным: сейчас его можно было бы провести с бюджетом в миллион фунтов на оборудование и буквально парой жертвоприношений при наличии правильного понимания теории. Они попытались решить проблему грубой силой и не преуспели – особенно когда Союзники пронюхали об этом и разбомбили к чертовой матери большие накопители душ в Пенемюнде. Но не в этом суть. Они не преуспели, и всех этих смертей, десяти миллионов людей, которых они замучили в лагерях смерти ради своего некромантического заклятья, не хватило, чтобы вытащить их из петли.

– Это ужасно, – Мо ежится и встает, чтобы проверить чай. – Хм-м, нужно добавить молока. – Она опирается на кухонную стойку рядом со мной. – Не могу поверить, чтобы Гильберт добровольно сотрудничал с нацистами в таком проекте.

– Он и не сотрудничал. А когда Союзники все узнали, они чрезвычайно тщательно, хм, демилитаризовали Германию. По крайней мере, в оккультном поле. В живых не осталось никого из работников отдела численного анализа Аненербе СС: если их не прикончили отряды смерти УСО, это сделали УСС или НКВД. В этом суть Хельсинкского протокола: никто не был готов принимать систематическое истребление мирного населения как основу новой военной стратегии, особенно учитывая крайне неприятные и опасные эффекты оружия, над которым работали в Аненербе. Например, схлопывание ложного вакуума или приглашение в нашу вселенную значительно превосходящих человечество разумных созданий. Атомные бомбы и баллистические ракеты на этом фоне выглядели безобидно.

– Ох, – вздыхает Мо и некоторое время молчит. – Поэтому со мной произошло невозможное, так? Кажется, я начинаю понимать. Все чудесатее и чудесатее…

– Я лечу в Амстердам в следующий понедельник, раньше не было билетов, – медленно говорю я. – Не хочешь присоединиться?


Я чувствую себя полным дерьмом. Энди меня предупреждал, что так будет, а Энглтон разжевал для ясности, но это вообще не утешает, поскольку я рассказываю ей только половину причин, по которым еду в Амстердам, – ту половину, для которой у нее есть допуск.

– Под Рейксмюсеумом есть очень интересный подвал, – легко говорю я. – Он закрыт для просты… для граждан, которым не положено знать о Хельсинкском протоколе. Но фокус в том, что Голландия входит в ДВРС ЕС, договор по совместному проведению операций против паранормальных угроз. В США мне нельзя ехать по работе без специального приглашения, а вот Амстердам – наша вотчина. Пока все официально, и я поддерживаю контакт с местными спецслужбами, можно запрашивать поддержку и получать ее. И если я захочу поработать в подвальной библиотеке, что ж, это лучшее собрание памятных вещей и записей Аненербе отсюда и до самого Яд-Вашема.

– То есть, если тебя одолеет страстное желание полюбоваться работами старых мастеров, а потом ты на несколько часов исчезнешь за боковой дверью…

– Именно.

– Чушь собачья, Боб, – Мо хмурится. – Ты мне только что рассказывал про историю нацистских некромантов. Ты явно считаешь, что они как-то связаны с ближневосточными ребятами из Санта-Круза, как минимум тот, со странными глазами и немецким акцентом. Твои соседи мне только что рассказывали наперебой, насколько хорошо защищен этот дом и как только что обновили все поля. Если ты чего-то боишься, почему бы просто не посидеть здесь, не высовываясь?

– Ну, если не считать, что эти уроды зачем-то хотят тебя похитить, – пожимаю плечами я, – в их связи с нацистскими некромантами я не уверен. Слушай, есть и другие причины, о которых мне нельзя говорить, но сейчас Амстердам подходит больше – если мы хотим найти этих идиотов, прежде чем они опять попытаются тебя выкрасть.

Я выдвигаю поддон гриля и выкладываю свою недопиццу на тарелку.

– Хочешь кусочек?

– Да, спасибо.

Я разрезаю пиццу на две части, перекладываю кусок на другую тарелку и передаю ей.

– Зато есть связь между громилами, которые выкрали тебя в Санта-Крузе, и одним делом, за которым мой шеф следит уже несколько лет. Оказалось, что они связаны с Мухабаратом – иракской тайной полицией; тут уже вопрос о нераспространении оккультных вооружений: страна-изгой пытается наложить лапу на оружие, запрещенное по договору. Понимаешь? – Она кивает с набитым ртом. – И с этой точки зрения похищать тебя вполне осмысленно. Но я не понимаю, зачем жертвоприношение. Или покушение на убийство. В этом нет смысла, если речь только о краже технологий агентами Мухабарата. Они ребята жестокие, но не идиоты. – Я набираю полную грудь воздуха. – Нет, твоя беда как-то связана с наследием Аненербе СС. А это дерьмо глубокое и мутное. Не могу исключать, что Саддам Хусейн мог за такое взяться – иракская партия Баас откровенно выстроила свои спецслужбы по лекалам Третьего Рейха и к евреям относится соответственно, – но все равно это странно. Вот тот, одержимый, которого не оказалось в доме, когда его штурмовали спецназовцы Черной комнаты, он был связан с Мухабаратом, или кто-то из их подручных взялся за какую-то нацистскую магию смерти? Если так, то важно узнать, кто это, и ответ может найтись в подвалах Рейксмюсеума. И еще кое-что.

– Да? И что же?

Не могу посмотреть ей в глаза. Просто не могу.

– Шеф сказал, что ему интересно твое мнение. В неофициальном смысле.

Это полуправда. На самом деле я ей хочу сказать: «Они ищут тебя. Пока ты здесь, в убежище Прачечной, они до тебя не доберутся. Но если мы тебя проведем у них прямо под носом, посреди города, в котором, видимо, находится западноевропейская штаб-квартира Мухабарата, мы можем выманить их на свет. Заставить рискнуть и попробовать еще раз, но уже под прицелом пушек наших союзников. Будешь нашей приманкой, Мо?» Но я трус. Мне не хватает духу попросить ее стать наживкой. Так что я прикусываю язык и, чувствуя себя шестидюймовым карликом, воображаю, как одобрительно кивают Энди и Дерек, но от этого не легче.

– Если хватает внимательных глаз, любая проблема проясняется, – говорю я, возвращаясь к банальностям. – К тому же, город красивый. Можем вместе пойти и посмотреть на гравюры, например.

– Так ты девушку на свидание не зазовешь, – сообщает Мо, отрывая кусок недопиццы. – Но предположим, что гипотетически я очарована. Во сколько обойдется такая поездка?

– А это приятный сюрприз, – говорю я, допивая и отставляя чашку. – У нашей работы не много преимуществ, но одно из них заключается в том, что билеты очень дешевые. Судя по всему, у Прачечной какие-то договоренности с «Британскими авиалиниями». Нам нужно оплатить только аэропортовый сбор и счет в отеле. Знаешь в Амстердаме приличные гостиницы?

6. Каталог катастрофы

Три дня проскальзывают, как слайды в приемник «Мемекса». Мо поселилась в свободной комнате на втором этаже нашего дома как давнишний обитатель; она ведь защитилась всего несколько лет назад, так что, наверное, годы провела на таких общих квартирах. Я занимаюсь рутинной работой: чиню сломанные сервера, проверяю безопасность ПО отдела техобслуживания (две нелегальные установки «Сапера» и один MP3-плеер нужно удалить), а после обеда торчу в экранированном кабинете и зазубриваю библию оперативно-полевой работы. И стараюсь не думать, во что я втравил Мо. Я даже стараюсь вовсе с ней не видеться, тратя долгие вечерние часы на изучение эзотерических ограничений и мелких заклятий для координации совместных действий с местными спецслужбами. Я чувствую себя ужасно виноватым, хотя только исполняю приказы, а в итоге мне очень паршиво.

Ну, хотя бы Мэйри не пытается выйти на связь.

В воскресенье перед отъездом мне приходится остаться дома, чтобы упаковать вещи. Я в смятении стою над стопкой футболок и электрической зубной щеткой, когда кто-то стучит в дверь моей комнаты.

– Боб?

Я открываю.

– Мо?

Она нерешительно входит, быстро оглядывая спальню. Моя комната часто производит на людей особенное впечатление. И не обычным для холостяка бардаком и кучками одежды, которых в сборах стало только больше, а набитым до предела большим книжным шкафом и барахлом на стенах. Не у всех на стене висит анатомически правильный пластиковый скелет в масштабе 1: 1. И еще у меня стоит стол, собранный из кирпичиков «Лего», на котором тихонько переговариваются три полураспотрошенных компьютера.

– Собираешься? – спрашивает она и широко улыбается.

Она нарядилась явно для свидания с каким-то везучим ублюдком, а я тут стою, пытаясь вспомнить, когда в последний раз менял футболку, и готовлюсь к дружеской встрече с засохшим тостом и банкой консервированной фасоли. Но мое смущение длится недолго: ровно до того момента, как ее взгляд находит книжный шкаф. А потом…

– Это у тебя Кнут? – спрашивает Мо и тянется к верхней полке. – Погоди-ка… Том четвертый? Но он же только три тома опубликовал! Четвертый том ждут уже двадцать лет!

– Ага, – самодовольно киваю я: к кому бы она ни собралась на свидание, у него-то такого на полке точно не будет. – Мы – точнее, Черная комната – заключили с ним небольшой договор: он не публикует четвертый том «Искусства программирования», а они ему не устраивают острую метаболическую недостаточность. По крайней мере, открыто не публикует, потому что в нем есть теорема Тьюринга. Грамматика фазового сопряжения для экстрамерных призывов. Это очень ограниченный тираж – все экземпляры пронумерованы и засекречены.

– Вот это да… – она хмурится. – Можно я возьму? Почитать?

– Ты же теперь внутри – бери. Только не забудь где-нибудь в автобусе.

Она вытаскивает книгу, отодвигает в сторону гнездо мятых джинсов и садится на краешек кровати. В режиме «принарядиться» Мо выглядит как взрослый, дизайнерский вариант хиппи напополам с готом: черная бархатная юбка, серебряные браслеты, расшитый топ. Еще не осознанный закос под прерафаэлитов, но уже почти. Но в данный момент она полностью разрушает этот эффект, поскольку на сто процентов сосредоточилась на книге.

– Ух ты! – Глаза у нее горят. – Я просто хотела узнать, может, ты уже собрался? Но теперь я уже никуда не хочу ехать, я же ночь спать не буду!

– Только учти, что нам надо выйти не позже семи, – напоминаю я. – Заложим два часа на то, чтобы добраться до Лутона и зарегистрироваться…

– В самолете посплю, – говорит она, закрывает книгу и кладет рядом, но руку с обложки не убирает. – Я тебя давно не видела, Боб. Много дел?

– Ты себе даже не представляешь, – отвечаю я (настроить сканеры, которые будут проверять новостные ленты «Рейтер» и «Юнайдтед Пресс» и посылать мне извещение на пейджер, если во время моего отсутствия всплывет что-нибудь интересное; зубрить руководство по оперативно-полевой работе; мучиться нечистой совестью). – А у тебя?

– Столько всего свалено в архивах – поверить невозможно, – кривится она. – Я только читаю, читаю, читаю – до несварения желудка. Такая жалость, столько всего под спудом из-за Закона о государственной тайне!

– Ну да, – тут уже моя очередь скривиться. – В принципе я с тобой скорее согласен. На практике… как бы сказать. Это все может иметь последствия. Многоугольные твари живут на дне множества Мандельброта. Если с ним играть слишком долго, с тобой может случиться нечто очень неприятное. А ты же знаешь, на что способны студенты.

– Ну да. – Она встает и расправляет юбку одной рукой, не выпуская из другой книгу. – У тебя, наверное, больше опыта, чем у меня. Но ладно. – Она замолкает и смотрит на меня с легкой полуулыбкой. – Хотела спросить: ты уже поужинал?

Ой. Вдруг до меня дошло: какой же я тупой.

– Дай мне полчаса, – прошу я. Да где же я бросил ту рубашку? – Может, какое-нибудь место запало тебе в душу?

– Тут, на проспекте, есть кафешка, в которую я хотела заглянуть. Через полчаса?

– Внизу, – твердо обещаю я. – Через полчаса.

Она выскальзывает из моей комнаты, и я полминуты тупо смотрю на дверь, прежде чем опомниться и броситься на поиски какой-нибудь еще не окончательно потерявшей товарный вид одежды. Внезапно оказывается, что Мо со мной интересно, – и лучшего антидепрессанта ни один доктор не выпишет.


В чувство меня приводит писк будильника: восемь утра, снаружи еще темно, голова болит, и я необъяснимо счастлив для человека, который сегодня же вечером будет ловить на живца неведомого врага.

Я поспешно одеваюсь, хватаю сумки и, зевая во весь рот, скатываюсь вниз по лестнице. В кухне сидит Мо с красными глазами и кружкой кофе; в прихожей стоит большой потертый рюкзак.

– Всю ночь читала? – спрашиваю я; о книге она думала весь вечер, который в остальном выдался тихим и приятным.

– Вот. Угощайся, – она указывает на кофейник и зевает. – Это все ты виноват. – Я быстро кошусь на нее и успеваю заметить короткую усмешку. – Ты готов?

– После кофе. – Я наливаю себе чашку, добавляю молока, вздрагиваю, снова зеваю и принимаюсь пить. – Почему-то есть с утра не хочется.

– Думаю, в эту кафешку нужно еще раз зайти, – соглашается она. – Попробовать кускус…

Она еще раз отпивает из кружки, а я думаю, что утром, в джинсах и толстовке, без макияжа, она такая же красивая, как вчера вечером при полном параде. Ну, за исключением красных глаз.

– Паспорта взяли?

– Взяли. И билеты. Пошли?

– Пошли.

Через несколько часов мы вышли из зала прибытия в аэропорту Схипхол, доехали на электричке до центра Амстердама, потряслись в трамвае и заселились в претенциозный семейный отель, оформленный в соответствии с темой «холодных» и «горячих» философов: Мо заняла платоновский номер на верхнем этаже, а я – кантовский полуподвал. Даже салфетки (с портретом Гегеля) в столовой и те не уступают общему оформлению. Во второй половине дня мы идем по парку Вондела – между темно-зеленой травой и серым небом; с канала дует холодный ветер, и в первый раз с момента прилета я не чувствую в воздухе выхлопных газов. Ника и Алана, которые пасли нас от дома до аэропорта, а потом и в самолете, нигде не видно – как я понимаю, они в нашей команде наблюдения. Нехорошо показывать, что я их заметил, а сами они не пытались со мной заговорить. Насколько я могу судить, Мо ничего не заподозрила.

– Так где этот музей? – спрашивает она.

– Вон там. – На другом конце парка высокомерно дыбится к небу неоклассическое здание. – Давай зайдем и активируем наши пропуска в закрытую часть. Через час-другой попробуем найти какую-нибудь еду.

– Всего через час-другой?

– В Амстердаме рано закрывается все, кроме баров и кофешопов, – объясняю я. – Только не иди в кофешоп за кофе – засмеют. То, что у нас называется кафе, здесь – «Eethuis», а то, что здесь называется «Café», у нас зовется пабом. Ясно?

– Как белый день, – решительно кивает она. – Хорошо, что тут, кажется, все говорят по-английски.

– Это распространенный недуг, – говорю я, а потом добавляю: – Только не слишком расслабляйся. Это не явочная квартира.

Мо обдумывает мои слова, пока мы обходим покрытую патиной статую.

– Ты сюда не только в архив приехал, – наконец говорит она.

У меня холодеет в животе.

– Да, – признаюсь я. Этого момента я и боялся.

– Ну, надеюсь, – говорит она и неожиданно берет меня за руку, – ты готов к тому, что дерьмо влетит в вентилятор?

– Все вентофекальные узлы под наблюдением. Так они говорят.

– «Они», – Мо ёжится. – Это «они» все придумали?

Я оглядываюсь, незаметно присматриваясь к другим посетителям парка: пара пенсионеров, подросток на скейте – и все. Разумеется, это не значит, что нас не пасут – ворон, чью нервную систему подчинил себе демонический императив, маленький беспилотник с камерами в сотне метров над нами, – но с человеческими приемами хоть что-то можно сделать, в отличие от эзотерических или электронных.

– Они решительно не настроены позволить тем, кто за тобой следит, сказать: «На третий раз свезло», – пытаюсь объяснить я. – Это ловушка. Мы на дружественной территории, и, если кто-то попытается тебя похитить, – я не один занимаюсь твоим делом.

– Это очень мило.

Я резко смотрю на нее, но Мо изображает невинность: рассеянная ученая дама размышляет над теоремой и видеть не видит плотского мира и демонов из списка розыска Интерпола.

– Ты мне так и не рассказала про «Трешер», – замечаю я, когда мы переходим дорогу, направляясь к музею.

– О чем? О подлодке? Не думала, что тебе это интересно.

– Конечно, интересно, – говорю я и веду ее вдоль фасада, а не по лестнице к главному входу: мне нужен служебный.

– Я пошутила вообще-то, – улыбается она. – Хотела проверить, может, ты хоть так немного расслабишься. Вы, шпионы, такие сосредоточенные.

Между двумя цельными гранитными плитами в торце здания находится неприметная дверь. Я стучу трижды, и она автоматически открывается. (В потолок холла вмонтирована камера: незваным гостям тут не поздоровится.)

– Что это? – удивляется Мо. – Черт, я же никогда раньше не видела потайных дверей!

– Да нет, это просто служебный вход.

Мы идем дальше, к месту дежурного за поворотом.

– Говард и О’Брайен из Прачечной, – говорю я, положив ладонь на стойку.

В кабинке никого нет, но на стойке лежат два бейджа. Дверь впереди открывается.

– Добро пожаловать в Каталог, – говорит динамик за стойкой. – Пожалуйста, возьмите свои личные карточки и носите их всюду, за исключением открытой части музея.

Я беру обе и передаю одну Мо. После тщательного осмотра она спрашивает:

– Это чистое серебро? А что за язык? Точно не нидерландский.

– Скорее всего, индонезийский. Не спрашивай, просто надевай.

Свою я цепляю к поясу под подолом футболки – человеческой охране ее видеть необязательно.

– Идем?

– Да.


Подвалы под Рейксмюсеумом напоминают мне элитную версию Архива в Доме Дэнси – просторные беленые тоннели, кондиционированный воздух, полным-полно полок. Но есть и отличия: в Доме Дэнси хранятся обычно только файлы, а здесь – пластиковые и деревянные коробки с уликами, оставшимися от судебных процессов, пришедших на смену времени невиданных ужасов.

Собрание Аненербе СС находится в отдельном подвале за запертыми стальными дверями; одна из сотрудниц – без формы, в джинсах и свитере – ведет нас туда.

– Лучше не оставайтесь там надолго, – советует она. – У меня там мурашки по коже. Плохо спать будете.

– Мы справимся, – успокаиваю ее я.

Собрание Аненербе защищено, наверное, самыми мощными печатями и амулетами, какие только можно вообразить, – никому из его хранителей не хочется, чтобы какие-нибудь психи или неонацисты заполучили одну из находящихся здесь заряженных реликвий.

– Как скажете, – спокойно говорит она, но потом ее бровь чуть взлетает. – Сладких снов.

– А что именно мы ищем? – спрашивает Мо.

– Ну, для начала…

Я хлопаю в ладоши. Перед нами – коридор с пронумерованными комнатами по обеим сторонам. Пустой и хорошо освещенный, как лаборатория, из которой все сотрудники вышли на обед.

– Символы, нарисованные на стене дома в Санта-Крузе. Как думаешь, сможешь их узнать, если снова увидишь?

– Узнать? Я… наверное, – медленно произносит она. – Не хочу ничего обещать. Я тогда чуть с ума не сошла и не очень хорошо их рассмотрела.

– Это все равно больше, чем знаю я, а Черная комната нам даже открыточку не прислала. Поэтому мы здесь. Считай, что это опознание некромантии по фотороботу.

Я читаю табличку на ближайшей двери, а затем толчком открываю ее. Свет включается автоматически, и я замираю как вкопанный. Хорошо, что освещение такое яркое, потому что, если бы я увидел это в полумраке, сердце бы остановилось. А так оно просто сжалось.

Сразу за дверью стоит белый чугунный столик: плавные изогнутые линии, витой орнамент. Рядом три стула – тонкие, белые конструкции из распорок и гнутых секций. Я моргаю, потому что с ними что-то не так. Чем-то они мне напоминают картины Гигера и съемочную площадку «Чужого». А потом я понимаю, на что́ смотрю: спинки стульев – из сплетенных позвонков. Сами стулья собраны из резной кости – из берцовых костей мертвецов; орнамент на столике – узор человеческих ребер. Столешница сделана из полированных и подогнанных друг к другу лопаток. А зажигалка…

– Меня сейчас стошнит, – шепчет Мо; она побелела как полотно.

– Туалет в конце коридора, – выдавливаю я и сжимаю зубы.

Мо убегает, а я рассматриваю остальную комнату. «Они правы, – говорит тихий отстраненный голосок в моей голове, – есть вещи, о которых просто нельзя рассказывать широкой общественности». Даже если смотришь на Холокост с расстояния вытянутой руки со старой киноленты, он все равно столь чудовищен, что остался в коллективном бессознательном Запада жутким шрамом неистребимого зла, безумия неслыханных масштабов. Жутко до того, что некоторые даже берутся утверждать, будто ничего такого не было. Но это, это не опишешь словами: это полуночный кошмар глубоко больного разума.

В Освенциме были медицинские лаборатории. Некоторые из тамошних инструментов хранятся здесь. За медблоком прятались другие, более мрачные лаборатории, инструменты оттуда тоже здесь, – те, что не были уничтожены в соответствии с договором о сокращении вооружений.

На стойке за костяным гарнитуром выложены приборы, присоединенные к деревянному сидению с металлическими клипсами для рук и ног – электрический стул; в Аненербе проводили эксперименты по уничтожению человеческих душ, искали способ пролезть в картезианское бутылочное горлышко, чтобы истребить не только тела жертв, но даже информационное эхо их сознания. Только сложности с уничтожением душ в массовом порядке не позволили им заняться этим системно.

За душеедом стоит классическая средневековая «железная дева» – с той лишь разницей, что у заплечных дел мастеров Тридцатилетней войны не было возможности поиграть с алюминиевыми сплавами и гидравликой. Есть тут и другие устройства, созданные, чтобы калечить и убивать, причиняя максимальные страдания: одно из них – что-то среднее между печатным станком и стеклянной дыбой – словно явилось из ночных кошмаров Кафки.

Я понимаю, что они пытались генерировать боль. Они не просто убивали, но старались при этом причинить жертвам столько страданий, сколько может выдержать человеческое тело, выдавливали из них боль, мучили снова и снова, пока не закончится кровавый сок…

Я сижу, но не помню, как тут оказался. У меня кружится голова. Надо мной стоит Мо.

– Боб?

Я закрываю глаза и стараюсь контролировать дыхание.

– Боб?

– Сейчас, минуту, – слышу я собственный голос.

В комнате пахнет старым, мертвым ужасом – и мрачной злостью, словно пыточные инструменты лишь затаились и ждут своего часа. «Погодите, еще не конец», – говорят они. Я вздрагиваю, открываю глаза и пытаюсь встать.

– И этим… пользовались в Аненербе? – хрипло спрашивает Мо.

Я молча киваю, не рискуя полагаться на голос. Говорить я могу только через минуту.

– Секретный комплекс. За медблоком в Освенциме, там они экспериментировали с болью. Это называлось «альгемантия». Они забрали компьютер Цузе, Z-2, знаешь об этом? Якобы его разбомбили Союзники в Берлине. Так сказали самому Цузе, его тогда не было в городе. Но они его забрали… – Я сглатываю. – Он в соседней комнате.

– Компьютер? Не знала, что у них были компьютеры.

– Самые первые. Конрад Цузе собрал первый программируемый компьютер в 1940-м. Сам все изобретал: после войны основал компьютерную компанию «Цузе», в начале шестидесятых ее купил «Сименс». Он не был плохим человеком; когда он отказался сотрудничать, нацисты конфисковали его машину, взорвали дом, где он ее построил, и списали все на бомбардировку. Все ради каббалистических итераций – они ее воспроизвели в Собиборе, контакты спаяли из золота, полученного из зубов жертв. – Я встаю и шагаю к двери. – Я тебе покажу, но мы на самом деле не за этим… черт. Просто покажу.

В следующей комнате Каталога Катастрофы хранятся останки Z-2. До самого потолка тянутся старые девятнадцатимиллиметровые стойки; между передними панелями видны вакуумные трубки, циферблаты и датчики потребления электричества, штепсельные панели для загрузки программ в этого зверя. Все очень старомодное, пока не замечаешь принтер, спрятавшийся в темной нише в дальнем углу комнаты.

– Здесь они проводили расчеты фазовых состояний, которыми определялось расписание убийств, открывали и закрывали контур во времени в соответствии с приливами и отливами смерти. На этом компьютере они даже генерировали железнодорожное расписание, чтобы синхронизировать доставку жертв в пасть машины.

Я подхожу к принтеру, оглядываюсь и вижу, что Мо стоит позади.

– Этот принтер.

Это плоттер: приводы перемещают что-то вроде планшетки для доски Уиджа над листом… пергамента, если бы кожу взяли у коровы или овцы. Я сглатываю желчь.

– На нем выписывали геометрические кривые, чтобы открыть путь Дхо-Нха. Очень, очень продвинутая технология: первое настоящее использование компьютеров для магии в истории.

Мо отступает на шаг от машин. Лампы дневного света превращают ее лицо в белую маску.

– Зачем ты мне это показываешь?

– Схемы в следующей комнате.

Я иду за ней в коридор и беру под локоть, направляя к третьей камере – той, где начинается настоящий Каталог. Обычная комната, набитая картотечными ящиками, похожими на шкафчики в кабинете какого-нибудь архитектора, – широкие, неглубокие, приспособленные для хранения больших, плоских чертежей. Я выдвигаю ближайший ящик и показываю Мо его содержимое.

– Смотри. Видела что-то похожее?

Это очень тонкий пергамент, на котором синюшными чернилами выписано нечто среднее между пентаграммой, мандалой и электросхемой. В левом нижнем углу – аккуратная табличка, в которой инженерным почерком указано содержание чертежа. Если бы я не знал, для чего это все предназначалось, я бы сказал, что выглядит красиво. Я очень стараюсь не прикасаться к пергаменту.

– Это… да, – говорит она, а потом проводит пальцем по одной из кривых в дюйме над поверхностью чертежа. – Нет, не такой. Но похожий.

– Тут их еще несколько тысяч, – говорю я, пристально глядя ей в лицо. – Давай попробуем найти тот, который ты видела на стене дома?

Мо неохотно кивает.

– Мы не обязаны заниматься этим сию минуту, – признаюсь я. – Если хочешь выдохнуть, наверху есть кафе, можем сперва выпить там чашку кофе…

– Нет, – резко говорит она и добавляет после паузы: – Давай просто сделаем, и всё. – Она оглядывается и вздрагивает. – Не хочу оставаться тут дольше, чем нужно.


Примерно два часа спустя, когда Мо уже дошла до половины содержимого ящика номер пятьдесят два, просыпается мой пейджер. Сначала я в панике хватаюсь за пояс джинсов, но потом вытаскиваю чертову машинку. Мне написал один из новостных фильтров, которые я оставил на сервере дома: он нашел что-то интересное в бесконечном сетевом потоке. На экране мигают «УБИЙСТВО В РОТТЕРДАМЕ» и кодовый номер.

– Мне нужно наверх, – сообщаю я. – Ты тут побудешь сама минут двадцать?

Мо смотрит на меня запавшими глазами.

– Я, пожалуй, приму твое предложение насчет кофе, ладно?

– Конечно. Пока ничего?

– Ничего. – Она зевает, спохватывается и мотает головой. – Не могу сконцентрироваться. О боже, кофе. Я себе представить не могла, что может быть одновременно так страшно и скучно, хоть из кожи вон лезь.

Я удерживаюсь от того, чтобы обратить ее внимание на нечаянный каламбур, но отмечаю, сколько она успела просмотреть, – такими темпами мы можем проторчать тут еще неделю, если вдруг не повезет, – и закрываю ящик.

– Ладно. Перерыв.

Кофейня наверху приткнулась к сувенирной лавке музея. Беленые стены, аккуратные столики, рядом с кассой – стойка с печеньем и сладостями. Очень gezellig[1]. К стене привалились несколько старых компьютеров с доступом в интернет для тех одержимых, которые не могут преодолеть свое пристрастие ради высокого искусства. Я усаживаюсь за один из них и начинаю скучный процесс входа на один из серверов Прачечной через три брандмауэра, два пароля, зашифрованный тоннель и проверку секретного ключа. В конце концов я вхожу на не совсем защищенную машину – Прачечная не подключает секретные сервера к общей сети ни под каким предлогом, – на которой запущен мой новостной фильтр. Он, в конце концов, ловит рыбку на мелководье у «Рейтер» и «Юнайтед Пресс», а не в морской бездне государственных тайн.

Так что же разбудило мой пейджер? Пока Мо пьет большую чашку мокко и рассматривает музейный флаер с рекламой ближайших мероприятий, я читаю любопытную новость из ленты «Ассошиэйтед пресс». ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО В РОТТЕРДАМЕ (АП): Возле выгоревшего грузового контейнера в порту обнаружены два тела. Полиция подозревает расправу со стороны ОПГ. Кровь на контейнере, жертвы (ага, корреляция с закрытой информацией, что-то, пойманное на полицейском компьютере и недоступное в обычной сети). Один из убитых – известный неонацист, другой – гражданин Ирака, оба застрелены из одного и того же оружия. И это все? Я быстро отправляю электронное письмо с запросом о том, откуда и куда ехал этот грузовой контейнер, – на всякий случай…

Я качаю головой. Эта заметка дернула поплавок на фильтре потому, что скопление ключевых слов превысило заданный порог, а не потому, что тут наверняка что-то важное. Но что-то меня беспокоит: море рядом, кровь на стене, гражданин Ирака. Почему Роттердам? Конечно, это один из главных грузовых портов Европы. И до него отсюда меньше пятидесяти километров.

Никаких других важных новостей нет. Я выхожу из системы и встаю; пора выпить кофе и снова браться за работу.


Три часа спустя Мо говорит:

– Нашла.

Я отвлекаюсь от чтения рапорта.

– Точно?

– Наверняка.

Я встаю и подхожу к ней. Мо склонилась над открытым ящиком, вцепившись в него так, что на руках вздулись вены. Думаю, она бы дрожала, если бы не сжалась в комок. Я заглядываю ей через плечо. Да, геометрическая кривая что надо. Кстати, я подобные видел. Та схема, которую нам пытался показать доктор Фольман, – неужели это было всего несколько недель назад? – выглядела примерно так же. Но та должна была открыть ограниченный информационный канал в одно из инфернальных измерений. Я не могу сходу понять, куда направлена эта (пришлось бы забрать этот чертеж домой и посидеть над ним с транспортиром и калькулятором), но одного взгляда достаточно, чтобы определить, что это не просто звоночек в преисподнюю.

Вот тут – дифференциал функции тау, коэффициент изменения времени с ростом расстоянии по одному из планковских измерений. А вот здесь – предостережение: этот призыв нельзя проводить без клетки вокруг. (Хорошо, что наши условные обозначения и значки Аненербе происходят от одного и того же источника, иначе я бы ничего не понял.) А вот эта формула на удивление современная, какая-то кривая на плоскости комплексных чисел: каждая точка на ней – это другое множество Жюлиа. А вот тут в контур подключена человеческая жертва – через глазные яблоки, пока еще живая, для максимальной пропускной способности…

Секунду я моргаю, ослепленный злобным совершенством этого контура.

– Ты уверена, что это он? – невнятно спрашиваю я.

– Разумеется, уверена! – огрызается Мо. – Ты что, думаешь, я бы…

Она замолкает. Глубоко вздыхает. Тихонько бормочет что-то себе под нос, а потом спрашивает:

– А что это?

– Я не уверен на все сто, – говорю я, осторожно откладывая блокнот, и отодвигаюсь в сторону, чтобы посмотреть на чертеж под другим углом, – но это похоже на карту резонанса. Контур, созданный для настройки на другую вселенную. И эта похожа на нашу, более того, ошеломительно похожа: энергетический барьер, который нужно протуннелировать, чтобы дотянуться до нее, настолько высок, что без человеческой жертвы не обойтись.

– Человеческой жертвы?

– Чтобы поговорить с демоном, много энергии не нужно, – объясняю я. – Они в общем-то только и ждут, чтобы мы заговорили, по крайней мере, те, с кем люди чаще всего хотят пообщаться. Но они родом из очень дальних краев – из вселенных, очень слабо связанных с нашей. Информационный пробой не означает автоматические энергетические изменения в нашем мире; они прячутся в белом шуме. Но если мы попытаемся поговорить со вселенной поближе к нашей, придется преодолевать значительно больший потенциальный барьер – он, по сути, предотвращает нарушения причинно-следственных связей. Весь процесс опосредуется разумом – нужны наблюдатели, чтобы коллапсировать волновую функцию. Тут-то и нужна жертва: мы устраняем наблюдателя. Если все сделать правильно, это позволит нам поговорить с соседней вселенной, смежной с нашей настолько, что яма между ними меньше постоянной Планка.

– Ого. Значит, эта штука… – она указывает на карту, – это очень точное преобразование через множество Мандельброта. Которую вы, ребята, используете как отображение на континуум Линде, так? Почему же им просто не использовать n-мерную гомогенную матрицу перехода? Это интуитивно понятнее и очевиднее.

– Уф. – Даже в самые тяжелые минуты она умудряется меня удивлять. – Не знаю. Нужно, наверное, об этом почитать.

– Что ж, – говорит она и выглядит в этот момент так, будто ее любимый ученик только что завалил устный экзамен. – Эта схема очень похожа на ту, что я видела. Есть идеи, что делать дальше, умник?

– Да. Наверху есть ксерокс. Давай позовем дежурную и сделаем пару копий. А потом попросим кого-нибудь дома сравнить их с фотографиями грузового контейнера на месте убийства в Роттердаме. Если они похожи, у нас есть связь.


В нашем отеле есть бар и зал для завтрака, но нет ресторана; так что вполне естественно, что, сделав копии, мы возвращаемся домой, расходимся по номерам, чтобы передохнуть, а потом выходим в город, чтобы перекусить. (И, возможно, выпить по стаканчику. Несколько часов в жутком подвале наверняка принесут мне сегодня кошмары, и я удивлюсь, если Мо перенесла их лучше.) Полчаса я отмокаю в ванне с книгой под названием «Сюрреальное исчисление и топология континуумов Эверетта-Уилера» – хочу поднабраться забористых словечек для разговора за обедом, – потом вытираюсь, натягиваю чистые брюки и свободную рубашку и поднимаюсь в холл.

Мо ждет меня в баре с чашкой кофе и свежим выпуском «Геральд Трибьюн». Она нарядилась так же, как и в прошлый раз, когда мы выходили вечером в кафе. Мо складывает газету и кивает мне.

– Хочешь проверить тот индонезийский ресторанчик, мимо которого мы проходили? – спрашиваю я.

– Почему бы и нет. – Она быстро допивает кофе. – Там идет дождь?

– Вроде нет.

Она грациозно встает и надевает пальто.

– Пошли.

Приближается ночь, влажный вечерний ветер уже пробирает холодом. Я по-прежнему осторожно передвигаюсь по улицам – они тут не просто все едут не по той полосе, еще и проложили везде отдельные дорожки для велосипедов, хуже того, отдельные пути для трамваев, которые сплошь и рядом идут не в том направлении, что весь остальной поток. В итоге, чтобы перейти дорогу, приходится все время вертеть головой, и все равно меня чуть не задавила девушка на велосипеде без подсветки. Однако мы целыми и невредимыми добрались до трамвайной остановки, и Мо даже не смеялась надо мной открыто.

– Ты всегда такой дерганый?

– Только когда пытаюсь избежать встречи с кровожадными мопедами. Это наш трамвай?

Через две остановки мы выходим и направляемся к тому индонезийскому ресторанчику, который видели утром. У них находится свободный столик, и мы обедаем.

Я включаю звукопоглотитель на своем новом КПК, и Мо говорит, оторвавшись от шашлычка на палочке:

– Ты это и надеялся найти в музее?

Я поливаю сатэй ореховым соусом, прежде чем ответить:

– Скорее, надеялся это не найти.

Она сидит спиной к большому окну, и я хорошо вижу улицу у нее за плечом. Это важно, и я время от времени кошусь туда, потому что я на взводе – наши добрые похитители, похоже, берутся за работу с вечера, и, если отбросить мелочи, – это ловля на живца, и живец здесь Мо. Я снова перевожу на нее взгляд. Слишком красивая для приманки: обычно караси не носят вышитые топы и большие серебряные серьги и не улыбаются.

– С другой стороны, мы, по крайней мере, знаем, что имеем дело с силами крайне неприятными. А значит, «Кармин Геккон» может всерьез взяться за работу, а у нас есть зацепка.

– Если, конечно, они не выйдут на нас раньше, – говорит она и на миг мрачнеет. – Скажи правду, Боб.

Во рту у меня вдруг пересохло: этого момента я боялся даже больше, чем нашего открытия в подвале музея.

– Какую?

– Зачем им я?

Ах, эту правду. Я даже снова могу дышать.

– Твоя… работа. Исследования, которыми ты на самом деле занималась в Штатах.

– И это ты знаешь.

Она напряглась, и я думаю: «Сколько же у нас друг от друга секретов?»

– Энглтон рассказал. Черная комната нам сообщила, когда тебя депортировали. Не удивляйся так. Все теоретические работы по вероятностям – векторы удачи, квантификация судьбы, – это все засекречено, но не… нет, я имею в виду, что им, конечно, не нравится, как мы бегаем по их территории, но обмен информацией – это другое.

Я направляю на нее шашлычок и начинаю творчески выкручиваться:

– Подобные технологии – козырные карты в нашей игре. Ими играет Пентагон. Ими играем мы. Еще в паре стран есть оккультные подразделения, которые используют поля фатумно-механической запутанности. Но без обратной инженерии парни вроде Юсуфа Карадави наложить лапу на эту технологию не сумеют – скорее уж какая-нибудь ячейка ИРА завладеет технологией производства баллистических ракет. Правда, есть разница: чтобы соорудить баллистическую ракету, нужны куча авиакосмических инженеров, продвинутая электроника и заводы. А вот соорудить скалярное поле, которое локально вздернет коэффициенты вероятности, привязанные к наблюдателю в «Друге Вигнера», – например, чтобы позволить террористу-смертнику пройти через оцепление телохранителей, будто их там нет, – могут буквально два теоретика и пара полевых агентов. Оккультные вооружения намного проще выкрасть, чем инфраструктуру ВПК, если, конечно, есть люди, способные в них разобраться. Поскольку большинство неправительственных группировок полагаются на пушечное мясо, то есть людей настолько тупых, что они себе на костяшках набивают «мама» и «папа», чтобы копы сразу поняли, чьи они, обычно такой угрозы не возникает.

– Но, – говорит Мо, поднимает последний шашлычок и глотает нежное мясо, – на этот раз такая угроза есть.

Я замечаю движение за окном: знакомое лицо, едва заметное в темноте, на миг заглядывает внутрь, а потом проходит мимо.

– Ну да, – мычу я и чувствую себя очень виноватым.

– Так что твое начальство решило поводить меня по улицам, чтобы посмотреть, кто клюнет, а заодно и выследить группировку по данным из музейного подвала, – выпаливает она. – Сколько человек следит за нами, Боб?

– Сейчас как минимум один, – сердце мячиком скачет в грудной клетке. – Из тех, кого я знаю. Операция запланирована с полным покрытием от носа до хвоста, с дежурными при отеле и круглосуточным наблюдением за твоими перемещениями. Как для политиков, на которых может произойти покушение. Но террористов-смертников мы тут не ожидаем, – поспешно добавляю я.

Она тепло улыбается:

– Я так рада. Теперь-то я себя чувствую в полной безопасности!

– А какую альтернативу предложила бы ты? – кривлюсь я.

– Никакую, с точки зрения твоего шефа – как его зовут? Энглтон? Нет, не вижу альтернативы. – Рядом бесшумно возникает официант и убирает тарелки; Мо смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. – А ты здесь зачем, Боб?

– Ну-у… – тяну я и замолкаю, чтобы привести мысли в порядок. – Потому что это мой провал. Меня включили, потому что я нарушил инструкции и не оставил тебя сушиться в Калифорнии, а потом я оказался рядом, когда дело приняло гнилой оборот, и вся эта история засекречена на идиотски высоком уровне, потому что управление проектами грызется с оперативным командованием…

– Я не об этом, – говорит Мо и на секунду замолкает. – Почему ты нарушил инструкции в Санта-Крузе? Я, конечно, не возражаю, но…

– Потому что, – отвечаю я, пристально разглядывая вино у себя в бокале, – ты мне нравишься. И я считаю, что бросать людей, которые тебе нравятся, в дерьмовой ситуации – некрасиво. Ну и я не очень исполнительно отношусь к работе. Непрофессионально, по шпионским меркам.

– Теперь у тебя более профессиональное отношение к работе? – спрашивает Мо, наклоняясь вперед.

– Да нет, – сглатываю я.

И тут что-то – нога – аккуратно поглаживает меня под столом по лодыжке, так что я чуть до потолка не прыгаю.

– Вот и хорошо, – улыбается она, а у меня в животе холодеет, но официант приносит крутую гору тарелок быстрей, чем я успеваю что-то сказать и опростоволоситься; мы просто смотрим друг на друга, пока он не уходит, а потом Мо добавляет: – Ненавижу, когда люди позволяют какому-то профессионализму стоять на пути реальной жизни.


Мы едим и болтаем о разных вещах и людях, причем не всегда в лицеприятной форме. Мо рассказывает, каково оказаться замужем за нью-йоркским адвокатом, и я искренне сочувствую, а она спрашивает, каково жить с маниакально-депрессивной чокнутой ведьмой, и тут выясняется, что она уже допросила Пинки и Брейна, потому что я вдруг начинаю описывать свои отношения с Мэйри с такой отстраненностью, будто это дела давно минувших дней и все давно закончилось. А Мо кивает и спрашивает, как же теперь себя вести, если я столкнусь с Мэйри в бухгалтерии, и в итоге разговор переходит на то, что если работаешь в Прачечной, то сплошь и рядом будешь попадать в неудобные ситуации: тут и ревизия скрепок, и внутренняя отчетность по всем статьям, и как я надеялся выбраться из-под каблука Бриджет, если переведусь на действительную службу, но не свезло. А Мо рассказывает про интриги и темные страсти борьбы за пожизненное профессорство на маленьких американских факультетах, и почему можно распрощаться с карьерой, если у тебя выходит слишком много публикаций – или слишком мало, – и про то, сколько способов самоуничтожения может изобрести бездетная супружеская пара из двух работающих людей, и подробности такие, что я даже начинаю думать, что Мэйри, кажется, не такая уж необычная.

К отелю мы возвращаемся, держась за руки, а под потухшим фонарем Мо останавливается, обнимает меня и целует так долго, что кажется, будто прошло полчаса. А потом упирается подбородком мне в плечо так, чтобы губы оказались у моего уха.

– Очень здорово, – шепчет она. – Вот если бы только за нами не следили.

– За нами… – напрягаюсь я.

– Мне не нравится, когда за мной подглядывают, – говорит она, и мы одновременно делаем шаг друг от друга.

– Мне тоже, – я оглядываюсь и вижу одинокого человека, который стоит и смотрит в витрину закрытого магазина, и вся романтика улетучивается, как воздух из пробитого шарика. – Черт.

– Просто… пошли обратно. Заляжем спать до самого утра.

– Ну да.

Мы снова идем, и Мо берет меня за руку.

– Отличный вечер. Повторим как-нибудь?

Я улыбаюсь в ответ и отвечаю одновременно с сожалением и надеждой:

– Давай.

– Только без публики.

Мы приходим в отель, выпиваем еще по рюмке в баре и расходимся по номерам.


Мне снится колючая проволока. Темный пейзаж, холодная грязь. Крик вдали; грузные фигуры повисли на ограждении вокруг цитадели. Крик становится громче, за ним следует грохот, и в этот момент я понимаю, что уже не сплю – кто-то кричит, а я лежу на кровати где-то между сном и явью.

Я вскакиваю на ноги быстрее, чем толком открываю глаза. Хватаю футболку и джинсы, каким-то чудом запрыгиваю в них обеими ногами одновременно и через десять секунд вылетаю за дверь. В коридоре тихо и темно, тусклый свет идет только от аварийной лампы под потолком; коридор узкий, а пастельные стены создают в полумраке такую игру теней, что вызывают приступ клаустрофобии. Снова крик, глухой, сверху. Точно человеческий и вовсе не похож на звук, который можно было бы ожидать услышать ночью из гостиничного номера. На миг я замираю, чувствуя себя очень глупо, пока обдумываю одну из вероятностей, а потом снова ныряю к себе в номер, чтобы захватить с прикроватной тумбочки мультитул и наладонник. А вот теперь – на лестницу.

Снова крик – и я начинаю прыгать через две ступеньки за раз. Позади открывается дверь, возникает растрепанная голова и мямлит: «Тут люди спят…»

Волоски у меня на руках встают дыбом. Перила светятся слабым голубоватым светом, босые ноги жалят искорки, а ручка пожарной двери на верхнем этаже ощутимо бьет меня током. Я чувствую сквозняк: легкий ветерок дует из-за спины по коридору, в котором все дверные проемы обрамлены синеватым свечением. Снова крик, но на этот раз за ним следует глухой стук, а потом тихий треск; я слышу, как где-то внизу хлопает дверь, а потом – оглушительный визг пожарной тревоги.

Мо в номере Платона. Оттуда и доносятся крики, туда дует ветер – я с разбегу бью плечом в дверь… и отскакиваю.

– Что происходит?

Я оглядываюсь. Женщина средних лет, сухонькая и встревоженная.

– Пожарная тревога! – ору я. – Я слышал там крик. Можете помочь?

Она выходит вперед, помахивая внушительной связкой ключей: она тут, кажется, администратор.

– Позвольте.

Она поворачивает ручку двери и ключ, и дверь распахивается внутрь, а резкий порыв ветра чуть не утаскивает нас в комнату. Я хватаю ее за руку и упираюсь ногами в косяк. Теперь крик звучит уже прямо над ухом, но она другой рукой хватает меня за запястье, так что мне удается затащить ее обратно в коридор. В дверном проеме воет штормовой ветер, будто кто-то пробил дырку в ткани вселенной. Я осторожно заглядываю…

В номере хаос: шкаф лежит на полу, всюду разбросано постельное белье – все признаки борьбы или ограбления. Но там, где в моем номере располагается дверь в тесную ванную, – дыра. Провал, за которым мерцает свет, бросающий на пол острые тени изломанной мебели. Звезды, яркие и острые на темном небе, плоская, чужеродная равнина, окутанная сумраком.

Я поворачиваюсь и хриплю в ухо женщине:

– Выводите всех из здания! Скажите, что начался пожар! Я вызову помощь!

Она кивает и начинает, сгибаясь под порывами ветра, пробираться к лестнице. Я иду следом, потрясенный и ошалевший. Куда же запропастились наши пастухи? За нами же должно быть постоянное наблюдение, черт бы его побрал! Я еще раз заглядываю в номер, чтобы в последний раз посмотреть на невозможный провал. Ветер бьет меня в спину, ревет в ушах. Дыра размером с две двери, там, где врата пробились сквозь стену, видны оборванные куски дранки и обоев. На другой стороне – ровная земля, глубокий холод; посреди долины – спокойное озеро под ледяными, немигающими взглядами звезд, сложившихся в совершенно незнакомые мне созвездия. Что-то тускло-холодное заволокло небо. Поначалу я думаю, что это туча, но потом узнаю спирали – это рукава гигантской галактики, вознесшейся над призрачным нездешним миром.

Я мерзну, ветер пытается втолкнуть меня в номер и унести в провал – где нет ни следа Мо или ее похитителя. Она там, наверняка где-то там. Кто бы ни открыл врата, он подождал, пока она уснет. На стенах и на полу остались следы геометрического узора, выведенного кровавыми рунами. Они все распланировали, захватили ее для своих целей…

Кто-то хватает меня за руку. Я резко оборачиваюсь: это Алан. Он похож на школьного учителя даже больше, чем обычно, и смотрит на меня так, будто сейчас отведет за ухо к директору. Другой рукой он сжимает очень большой пистолет. Он наклоняется ближе и кричит:

– Валим отсюда!

Никаких возражений. Он тянет меня к пожарной двери, а потом мы спускаемся – замерзшие и побитые мелкими разрядами. Когда мы оказываемся на первом этаже, а потом и в баре, где ждет рапорта Энглтон, ветер за нами утихает.

7. Восхождение черной луны

В течение следующих трех часов операция разворачивается все быстрее.

Выглянув через главный вход, я вижу посреди улицы перед отелем пожарную машину – большой грузовик, в кузове которого расположился пункт управления, – и проблески синих мигалок в темноте; с обеих сторон поставили насосы, а за углом расположилась стайка полицейских машин. Вокруг деловито снуют полицейские, эвакуируют всех жителей квартала и постояльцев гостиницы. Легенда такая: произошла утечка газа. Насосы настоящие, но машина с пожарной службой никак не связана: Энглтон отправил ее в Голландию на всякий случай – еще до того, как прилетели мы с Мо. Эта машина принадлежит ОККУЛУСу – Оперативному командованию по контролю, урегулированию и ликвидации ультраоккультных ситуаций: это такой эзотерический аналог Команды по ликвидации происшествий на ядерных объектах, действующий при НАТО. Но сотрудников КЛПЯО учат только искать ядерные бомбы, агенты же ОККУЛУСа должны быть готовы предотвратить самые разные формы возможного Армагеддона. Я только что узнал про машину ОККУЛУСа и еще даже не решил, хочу я врезать Энглтону или, наоборот, поблагодарить за предусмотрительность.

В кузове грузовика установлены стойки со специальным оборудованием, а рядом расположились самые страшные спецназовцы, каких я только видел вне кинематографа. Сейчас они зачищают отель – посылают вперед роботов с камерами и устанавливают сенсоры по всей лестнице, – готовя фундамент для дальнейшей операции.

Алан ведет меня в бар, где нас ждет Энглтон. У Энглтона под глазами темные круги, узел галстука ослаблен, верхняя пуговица на рубашке расстегнута. Он быстро царапает заметки в желтом блокноте, когда не шипит приказы в мобильник, который у него практически приклеен к уху.

– Садитесь, – приказывает он, указывая рукой на стулья и продолжая при этом слушать кого-то в трубке.

– Нужно отойти в желтую зону, – говорит Алан. – Есть повреждения несущих конструкций.

– Позже, – отмахивается Энглтон и снова говорит в телефон: – Необходимости выходить на четвертый уровень пока нет, но группу быстрого реагирования держите в полной готовности круглосуточно. Нужно, чтобы сантехники были везде. И фасовщики тоже, но прежде всего – сантехники. Бриджет шлите в задницу. – Он косится на меня. – Возьмите себе выпить в баре и готовьтесь мне все рассказать. – Снова в телефон: – Отчитываться мне. Каждый час. – Энглтон откладывает телефон и поворачивается ко мне. – Теперь рассказывайте точно, что произошло.

– Я не знаю, что произошло, – говорю я. – Я пошел спать. А потом услышал крики и проснулся…

Я сжимаю кулаки, чтобы скрыть дрожь.

– Это проматываем. Что у нее в комнате? – Энглтон подается вперед.

– Откуда вы… Черт. Я поднялся наверх, услышал что-то, похожее на свист ветра. Попробовал выбить дверь. Потом появилась администраторша, открыла дверь, и ее чуть не засосало внутрь; я ее оттащил и отправил вниз. Внутри врата как минимум четвертого класса, два с лишним метра в диаметре, прошили стену, установлены стабильно. Мебель разбросана так, будто там была драка, дует сильный ветер. С другой стороны атмосферы почти нет.

– Нет атмосферы, – кивает Энглтон и делает запись в блокноте, а двое пожарников – я думаю, что это пожарники, – входят в бар и начинают выставлять посреди зала что-то вроде строительных лесов. – Отсюда ветер?

– Думаю, да. Там было очень холодно, что говорит о выходе в вакуум.

Я ежусь и поднимаю глаза. Наверху продолжает тихонько свистеть ветер.

– Ее там не было, – добавляю я. – Думаю, они ее забрали.

Губы Энглтона кривятся в усмешке.

– Это небезосновательное предположение. – Он снова мрачнеет. – Опишите, что вы видели по ту сторону врат.

– Сумерки, ровная долина. Землю не смог хорошо рассмотреть, но видел вдалеке пологий склон к чему-то вроде озера. Звезды очень ясные, не мерцали вообще, и я не узнал расположений. Огромная галактика укрывала где-то, ну, треть неба.

Алан вкладывает мне в пальцы стакан: я делаю пробный глоток. Апельсиновый сок с чем-то покрепче. Я продолжаю:

– На той стороне воздуха нет. Чужое небо. Но там есть звезды и по крайней мере одна планета; значит, вселенная очень близка к нам, не из тех, где соотношение сильного ядерного взаимодействия с электромагнитным не допускает синтез. – Я вздрагиваю. – В общем, они ее забрали и открыли массопереносящие врата. Что будем делать?

Алан бесшумно выходит. Энглтон странно косится на меня.

– Это очень хороший вопрос. У вас есть предложения?

– Есть одна идея, – сглотнув, говорю я. – Это же Аненербе, так? Есть связь. Тот восточный парень, у которого, по ее словам, светились глаза, – это одержание. Что-то со времен войны, какой-то восставший мертвец из Аненербе, который взял начальника ударной ячейки Мухабарата в Калифорнии. А теперь они захватили Мо.

– Ваше вчерашнее письмо, – говорит Энглтон, прикрыв глаза. – Вы абсолютно уверены, что она точно опознала ту схему? Именно ее видела в Калифорнии? Жизнь на это поставите?

– Вполне уверен, – киваю я. – А это…

– Тот же контур мы обнаружили в Роттердаме, – вздыхает он и снова открывает глаза. – Абсолютно тот же. Примите мои поздравления по выбору критерия поиска. Было что-то подобное в ее комнате?

– Не могу сказать наверняка: было темно, меня трепал ветер, а врата открылись посреди комнаты. Не думаю, но, если получится сделать фото оттуда, я скажу точно…

– Этим мы уже занимаемся.

Возвращается Алан – он облачился в ярко-оранжевый комбинезон и несет большую коробку, видимо какой-то сенсор.

– Вам нужно уходить, – сообщает он Энглтону. – Верхний этаж может обвалиться. Забирайтесь в фургон и не путайтесь под ногами; нужно проверить квартал на предмет вервольфов.

– Вер…

Лицо у меня, кажется, удивленное, потому что Алан коротко хохочет.

– Остаточные следы авторов этого прорыва, сынок, а не оборотни с шерстяными лапищами и аллергией на серебро. Давай шевелись.

– Шевелись?..

Я вдруг оказываюсь на ногах, Энглтон держит меня за локоть железной хваткой.

– Пойдемте, мистер Говард. Не время сейчас терять самообладание.

Он выводит меня на улицу (босиком, так что асфальт больно колется), а потом подталкивает по лесенке в машину ОККУЛУСа. Похожий на насекомое в своем респираторе охранник пропускает нас внутрь.

– Запасной комбинезон для мистера Говарда, – приказывает Энглтон, и через минуту на меня вываливают столько спецснаряжения, что хватило бы на целую полярную экспедицию.

– Вы собираетесь отправить людей на ту сторону, чтобы попробовать закрыть врата, – говорю я в затылок Энглтону, который как раз набирает телефонный номер. – Я хочу пойти с ними.

– Не глупите, юноша. Чего вы, позвольте узнать, собираетесь этим добиться?

– Я могу попробовать ее спасти.

В дальнем углу фургона динамик взрывается помехами, а потом один из людей в черном (черная водолазка, черная форма, черная краска на лице и МП-10 на спинке стула) оборачивается и кричит:

– Сообщение для капитана!

Алан ругается сквозь зубы и протискивается мимо меня. Я натягиваю носок. По боку фургона идут прозрачные с нашей стороны окошки, и я вижу, как мимо нас пытается проехать неповоротливый грузовик.

– Я серьезно, – говорю я Энглтону. – Я понимаю, что тут происходит, – по большей части. Или могу догадаться. Он сказал «вервольфы». Пережитки Рейха, да? И связь с Мухабаратом. Эти врата ведут не в темноантропную зону; они там, где люди могут существовать. Очень злые люди: выжившие после проигранной войны члены Аненербе СС. – Я пытаюсь втиснуться в нижнюю часть своего спецкомбинезона. – Я видел лист 45075 из Биркенау. Если они там использовали его же, я смогу его безопасно погасить – без мощного разряда при заземлении контура.

Энглтон уже снова говорит по телефону:

– Отлично. Выжившие? То есть двое и три жертвы? Великолепно. Вы опознали…

Я постукиваю его по плечу:

– Мо рассказала мне, чем занималась по контракту в Черной комнате. Вы точно не хотите, чтобы они наложили на это лапу.

Энглтон резко поворачивает голову:

– Минутку, юноша, – и снова в телефон: – Разговорите их. Мне все равно, как; к утру я хочу знать, кого они, по их мнению, вызывали.

Он откладывает телефон и хмурится:

– Говорите.

– Управление вероятностями.

– Верно, но лишь отчасти, – холодно отзывается Энглтон и встает так, что кресло начинает вертеться, – не очень хорошая идея в тесном фургоне. – Кое-что вы поняли правильно, остальное – нет. И с чего вы взяли, что я могу себе позволить рисковать вами? Теперь это работа ОККУЛУСа: войти, узнать, что там, заложить взрывчатку, выйти.

– Взрывчатку…

Я смотрю ему через плечо. Открывается дверь, и появляется знакомое лицо. Странно, я и представить себе не мог, как выглядит в боевом обмундировании Дерек из бухгалтерии. (В целом он выглядит встревоженным.)

– Командир будет через полчаса, – сообщает он вместо приветствия. – А живец что тут делает?

– Хватит.

Энглтон жестом приказывает мне идти следом и направляется к двери. Я натягиваю сапоги-луноходы и спешу за ним, не затягивая ремешки. Спрыгиваю в мигающий сине-красный ад; голландские полицейские уводят заспанных постояльцев отеля и жителей квартала в безопасную зону, пожарники на проезжей части надевают дыхательные аппараты. Энглтон оттаскивает меня в сторону.

– Скажите мне, если заметите капитана Барнса…

– Кого?

– Алана Барнса, – нетерпеливо говорит он, а затем смотрит на меня немигающим взглядом. – Слушайте. Это не игра. Вполне вероятно, что доктор О’Брайен уже погибла – если вы не заметили, на другой стороне врат нет воздуха, и вряд ли кто-нибудь вежливо предложил ей респиратор – если, конечно, она не нужна им живой. Отсутствие атмосферы – одна из причин закрыть врата как можно скорее. Вторая – не позволить их создателям воспользоваться порталом для отступления.

– Вы сказали «создателям», – бормочу я. – Кому? Аненербе СС?

– Надеюсь, что так, – Энглтон мрачен. – Любой другой вариант несравненно хуже. В конце войны Гиммлер приказал нескольким так называемым отрядам «Вервольф» продолжать борьбу. Мы так и не смогли отыскать последний оплот Аненербе, но мы давным-давно подозревали, что он находится по ту сторону врат, – вы читали «ОГР РЕАЛИТИ» и можете себе представить, почему Мухабарат хочет связаться с ними.

– Значит, по ту сторону врат – оплот Третьего Рейха, колония, которая хранила темное пламя и должна принести отмщение врагам нацизма в должный час… И она росла и загнивала в ином мире полвека… Но они потеряли координаты для возвращения, да? Что-то пошло не так, они оказались там в ловушке, пока… – Я замолкаю и смотрю на Энглтона. – И вы надеетесь, что они по ту сторону?

– Альтернатива намного хуже, – кивает он.

Подумав, я вынужден согласиться: колония заскорузлых нацистов и их охранников из СС – малая угроза по сравнению с созданиями вроде того, что захватило Фреда из бухгалтерии. И даже они – мелочь по меркам океана вселенных, где зловещие разумы только и ждут приглашения, чтобы прорваться через дырочку в платоновском пространстве и отравить наши умы.

– И как вы собираетесь с ними разобраться?

Энглтон обходит фургон; теперь я могу как следует рассмотреть грузовик, который протиснулся мимо нас: в кузове стоит какая-то гусеничная тележка. И подъемный кран. Я вглядываюсь, но полицейское оцепление закрывает обзор.

– Да как же она пролезет через окно на третьем этаже?

– Не сомневаюсь, что владельцы отеля получат страховое возмещение, – пожимает плечами Энглтон и переводит взгляд на меня. – Люди Алана – профессионалы, Роберт. Они не привыкли сбавлять шаг, чтобы не отстали гражданские вроде вас или меня. Что вы можете сделать, чего не могут они?

– Могут они открыть временные врата обратно, если дверь вдруг закроется у них за спиной? – облизнув губы, спрашиваю я. – Могут они безопасно разрядить живой геометрический узел?

– Это «Искусные стрелки», – сухо сообщает Энглтон. – Особая воздушная служба, двадцать первый батальон Территориальной армии. А вы что думали? Охотничий клуб? Кому еще мы бы доверили водородную бомбу с автоматическим взрывателем?

Я продолжаю рассматривать грузовик и понимаю, что все полицейские вооружены автоматами HK-4 и стоят спиной к крану.

– Я могу обеспечить вам дополнительную страховку. Дайте мне схему, и я сделаю так, что они вернутся живыми – и с Мо, только дайте отмашку. Неужели вам не любопытно, чем занимались ребята из Аненербе с Z-2 и его потомками целых пятьдесят лет?

– Мне его сейчас придушить или подождать, пока он закончит вам надоедать? – спрашивает Алан, который подкрался сзади так тихо, что я его даже не заметил: и, понятное дело, чуть до неба не подпрыгнул.

– Оставьте, – почти улыбается Энглтон. – Он еще так молод, что воображает себя бессмертным, – и зачислен на действительную службу. Все подписки даны, родственники перечислены в личном деле, есть карта донора, все такое. Он вам пригодится?

Мне приходится повернуть голову, чтобы видеть их обоих: Энглтон, старый, сухой призрак шпиона былых времен, и Алан – капитан Барнс, – строгий школьный учитель.

– Как получится, – отвечает Алан, а потом переводит взгляд на меня. – Боб, ты можешь пойти с нами при одном условии: если ты погубишь кого-то из моих людей своими выходками, я тебя лично пристрелю. Ты понял и согласен?

Во рту у меня резко пересохло, но мне все же удается кивнуть.

– Ага, понял. Никаких выходок.

– Ну и хорошо! – Алан хлопает в ладоши, затем слегка смягчается: – Пока будешь делать, что скажут, ты сгодишься. Я отдам тебя Блевинсу и Пайку, они за тобой присмотрят. Я знаю, в чем ты разбираешься – в диковинных рунах, старых нацистских компьютерах, аэрокосмической эзотерике и всяком таком. Ну прямо яйцеголовый. Если найдем что-то подобное, я тебя позову. Есть у тебя допуск по оружию?

– Уровень два, необычные виды вооружения, – хмуро отвечаю я. – Что вам еще нужно?

– С аквалангом нырял когда-нибудь?

– Ну да, – отвечаю я, забывая добавить, что это было в отпуске, после пары часов обучения: поплавали с инструктором вокруг кораллового рифа.

– Хорошо, тогда Пайк тебя проинструктирует по дыхательному аппарату. Оружие выдадим, но тебе запрещено, повторяю, запрещено его использовать без прямого приказа, пока хотя бы один солдат остался в живых. Ясно?

– Найти Пайка. Научиться пользоваться дыхательным аппаратом. Не использовать оружие без приказа.

– Сойдет, – кивает Алан и косится на Энглтона. – Неплохой из него выйдет норвежский голубой, а?

– Да он уже через час почувствует, что ему не хватает фьордов, – приподнимает бровь Энглтон.

– Ха! Ха!

Алан смеется, но как-то рвано – будто у него в глотке надрывается сломанный глушитель. Через несколько мгновений к нему возвращается самоконтроль. Он худой, жилистый, напряженный, а выглядит как школьный учитель, который годами резал глотки в далеких краях, а за преподавание взялся, чтобы передать накопленный опыт. Редкий вид, встречается в британских частных школах, которые принимают на вторпереработку собственное пушечное мясо, чтобы воспитать следующее поколение в духе военной службы. И их манерам подражают все остальные обитатели академической карьерной лестницы. «Искусные стрелки» в чистом виде!


Я убеждаю себя, что с Мо все будет в порядке, что они не стали бы ее похищать, если бы она не была нужна им живой, но проку мало: как только у меня появляется свободная минута, мозг снова напоминает, что женщина, которая мне очень нравится, попала в беду и, возможно, уже погибла. К счастью, на это у меня почти нет времени, потому что Алан немедленно тащит меня обратно в фургон ОККУЛУСа и отдает на растерзание сержанту Мартину Пайку, который бросает на меня взгляд, бормочет что-то про подарочек от Локи и начинает лекцию об азотном опьянении, декомпрессии, частичном давлении кислорода и прочей ерунде, о которой я не слышал со школы. Пайк – сержант. К тому же он защитил диссертацию в области машиностроения и между делом – когда выдаются деньки, свободные от бытности солдатом спецподразделения Особой воздушной службы, – конструирует быстроходные и взрывоопасные устройства. Он уже видел парней вроде меня и умеет с ними работать.

Второй – а вскоре и третий – пожарный автомобиль тормозит рядом с опустевшим отелем, и мы оказываемся в кузове второй машины, где обнаруживается передвижной арсенал. Я снимаю комбинезон и с трудом натягиваю что-то вроде внебрачного порождения гимнастического трико и латексного костюма из преисподней (Пайк назвал это спецодеждой для зон низкого давления) – облачение из шелка, эластана и бесчисленных застежек, которое призвано выполнять ту же функцию, что и скафандр, то есть удерживать тело и помогать мне дышать.

– Вакуум не так опасен, как ты, наверное, думаешь, если начитался паршивой научной фантастики, – говорит Пайк, пока я с пыхтением втискиваюсь в верхнюю часть костюма. – Но дышать без уплотнителя на регуляторе тебе будет несладко, а без костюма и герметичных очков вообще будешь полуслепой, а минут через десять – двадцать еще и кровавыми нарывами покроешься. Главных проблем две. Первая – теплоотдача, потому что вокруг нет воздуха для охлаждения и изоляции от земли, которая будет до черта холодной. Вторая – дыхание. С охлаждением мы справимся: костюм пористый, начнешь потеть – пот начнет испаряться и будет тебя охлаждать, а в шлеме есть питьевая вода. И лучше, чтобы она у тебя не заканчивалась, потому что ходить в таком костюме – это как бегать по иракской пустыне в химзащите: будешь потеть, как слон, и каждый час пить пинту воды с электролитами, а если вдруг забудешь – схватишь тепловой удар. А теперь повернись. – Я поворачиваюсь, и он начинает затягивать ремешки у меня на спине так, будто на мне не спецодежда, а корсет. – Это чтобы было давление на грудную клетку – поможет на выдохе.

– А если мне понадобится помочиться?

– Валяй, – смеется Пайк. – Там впитывающая прокладка толстая, глядишь, не отморозишь себе свадебный сервиз.

В этом спецкостюме я себя чувствую героем комиксов пятидесятых, который зачем-то выбрал одеяние в костюмерной клуба фетишистов. Пайк передает мне налокотники и наколенники, грубый комбинезон и пару сапог-луноходов на очень толстой подошве. Кое-как я одеваюсь и обуваюсь. А потом Пайк приносит легкий заплечный каркас с воздушными баллонами и…

– Ребризер? Это не опасно?

– Он самый. Мы тут не НАСА, не можем потратить пять часов на декомпрессию, чтобы ты дышал чистым кислородом. К тому же ты не в жестком скафандре. Будешь вдыхать азот-кислородную смесь семьдесят на тридцать; углекислый газ мы собираем гидроксидом лития, перерабатываем азот и добавляем кислород для баланса.

– Ага. А как менять баллоны?

– Самостоятельно? Никак. Это дело хитрое, а учить тебя времени нет. Переключаешься с первого баллона на второй при помощи вот этого регулятора, а потом просишь меня заменить тебе баллон. Если кто-то попросит об этом тебя – чего не будет, если все не полетит под откос, – делай так…

На соседнем каркасе он показывает мне процедуру, и я пытаюсь все запомнить. Потом демонстрирует шлем и нагрудные датчики, которые показывают количество оставшегося воздуха, температуру и все остальное. На этом Пайк, кажется, готов закончить.

– В общем, если это все запомнишь, случайно не умрешь – по крайней мере, не сразу. Все еще счастлив?

– Кхм, – задумываюсь я. – Прорвемся. А что с рациями?

– О них не думай, все на автомате, – говорит Пайк и щелкает переключателями на моей нагрудной панели. – Ты в общем канале – все будут тебя слышать, если только нарочно не выключат лично тебя. Теперь…

Он поднимает устройство, похожее на пару подводных цифровых видеокамер, примотанных клейкой лентой к какой-то черной коробке.

– Такое раньше видел?

Я присматриваюсь, затем откидываю крышку коробки и заглядываю внутрь.

– Не знал, что ее успешно превратили в оружие.

– Неужто можешь рассказать, что это и как работает? – Пайк удивлен.

– Что? Да, раньше видел такие устройства, но только в лаборатории. Вот этот чип – это маленький заказной интегральный процессор, он эмулирует нейросеть, которую впервые вычленили в поясной извилине медузы. Оказывается, такие же переходы можно обнаружить и у василиска, но… В общем, тут спереди куча железа для обработки изображений с этих двух камер. Могу предположить, что камеры – оптический компонент этого устройства: мы устраиваем суперпозицию волн прямо на цели, чтобы…

– Ладно, хватит, – Пайк передает мне потрепанную инструкцию к камере. – Прочти. И это тоже.

Он вручает мне стопку распечаток с красным заголовком «СЕКРЕТНО», а потом одну из камер. Я с сомнением разглядываю ее: на крышке обнаруживается стрелка с подписью: «НАПРАВИТЬ НА ПРОТИВНИКА», а сзади – плоский видоискатель, чтобы, когда будешь убивать людей, можно было вообразить, будто это просто компьютерная игра.

Это устройство нарушает второй закон термодинамики: никто толком не может сказать, почему это так работает, но эффект медузы – это своего рода процесс квантового туннелирования, обеспеченный присутствием наблюдателя. При этом примерно 0,01 % всех атомных ядер углерода в зоне поражения приобретают восемь новых протонов и соответствующее количество нейтронов, то есть превращаются в электроотрицательные ионы кремния. Примерно столько же углеродных ядер исчезает, разрывая все соединения, в которых участвовали.

– И какой вред эта штука может нанести человеку?

– И какой же вред может нанести обрез? – отвечает Пайк. – Достаточный. Кремниево-водородные соединения нестабильны. Ни на кого не направляй камеры, не включай их и главное – не нажимай кнопку «НАБЛЮДАТЬ», если я не прикажу. А я не прикажу – если только у тебя не самый неудачный день в жизни. Ну или если ты не захочешь себе случайно ногу отстрелить, но это уж твое личное дело.

– Понял, – я отключаю видоискатель и обе камеры и аккуратно кладу устройство на пол. – То есть неприятностей вы не ждете?

– Да нет, моя работа в том и состоит, чтобы ты не попал в неприятности, – хмуро говорит Пайк, и я не сразу распознаю это выражение: он пытается понять, насколько я буду обузой.

– Говори мне, что делать, и я сделаю. Ты тут профессионал.

– Правда? – недоверчиво косится Пайк. – Это ты у нас специалист по оккультизму, ты мне скажи, что нас ждет. – Он наклоняется, поднимает ребризер и рассеянно начинает снимать с него изолирующие панели. – Я серьезно. Что ты ожидаешь увидеть на той стороне?

Что-то щелкает у меня в голове:

– Ты уже ходил в такие врата, правда?

– Может, и ходил, – косится на меня Пайк.

Я замечаю, что он не смотрит на ребризер: довел все до такого автоматизма, что может управиться с ним в полной темноте. И тут я понимаю: за воротами я буду полностью зависеть от этих людей. Разве что дышать буду сам. Обуза? Может, я и вправду влез не в свое дело. Только отступать уже поздно.

– Так, – говорю я, облизывая внезапно пересохшие губы. – На этот раз мы надеемся, что по ту сторону нас ждут только очень престарелые нацисты, которые похитили одного из наших специалистов. Проблема в том, что они послали агентов в Калифорнию и в Лондон, и, вероятно, в Роттердам, и эти агенты не настолько престарелые, чтобы не суметь проломить кому-нибудь голову. Так что в пророка я лучше поиграю в другой раз – ожидаем худшего, надеемся ошибиться.

– Точно, – говорит Пайк и сухо добавляет: – Ох люблю я эти проктологические разведоперации, просто обожаю.


Меня заставили проспать два или три часа, вколов фенобарбитал в левую руку и приказав считать с десяти до одного. Дохожу я только до пяти – а потом чувствую боль в другой руке, а Пайк уже трясет меня за плечо.

– Подъем, – говорит он. – Инструктаж через пять минут, выходим через полчаса.

– Ур-р-рф, – отвечаю я чрезвычайно внятно.

Пайк вручает мне кружку с жидкостью, которую можно было бы по ошибке принять за кофе, и я сижу и пью, пока сержант избавляется от использованного шприца-тюбика. Я смутно помню сны: глаза со светящимися червями, будто смерть дружелюбно смотрит на меня через электромагнитный призывный контур. Я вздрагиваю, когда маленький, похожий на крысу человечек садится напротив меня и открывает дорогущую на вид сумку для гольфа. Пайк решает нас познакомить:

– Боб, это ефрейтор Блевинс. Роланд, это Боб Говард, некромант из Прачечной.

Крысолюд смотрит на меня и ухмыляется так, что показываются непропорционально большие желтые зубы:

– Рад знакомству, – бурчит он, вытаскивая из сумки автомат – с оптическим прицелом и толстой изоляцией по всем видимым поверхностям. То есть для работы в вакууме: значит, эти ребята все-таки уже ходили на ту сторону! – Всегда клево, когда с нами животина.

– Животина?

– Магия, – поясняет Пайк. – Значит, так: оставайся рядом со мной или с Роландом, если я не прикажу отойти. Он в запасе: будет держаться в задних рядах или прикрывать быстрое наступление или отступление. Он тебя припаркует в безопасном месте и будет присматривать, если у меня не будет времени с тобой нянчиться.

– Сверхнадежный чел, – сообщает Блевинс и подмигивает, а затем вынимает набор ювелирных отверток и начинает возиться с прицелом.

А я думаю: «Вы, ребята, отлично умеете создать дружелюбную атмосферу», но молчу, потому что, если перестать надуваться индюком, Пайк прав. Я не солдат, не знаю, что нужно и не нужно делать, да я и не в форме. В конечном итоге я для этих парней обуза во всем, что не касается моей оккультной специализации. Это не самая приятная мысль, но у них нет времени ее подслащивать, так что я могу разве что соблюсти вежливость. И надеяться, что с Мо все в порядке.

– Как думаешь, чем зарядить? – спрашивает Роланд. – У меня тут серебряные пули 7,62, но они крутиться начинают при низком давлении, как за этими воротами…

– Сперва инструктаж, – говорит Пайк. – Пошли.

Бар в отеле не узнать. Леса и распорки по углам поддерживают защитный навес под потолком; на барной стойке – пучки проводов и мониторы, а у дверей стоит робокамера, способная взбираться по лестницам. Алан – капитан Барнс – стоит рядом с женщиной, которая согнулась над приборной панелью робота. Она что-то бормочет и сосредоточенно возится с тестером. Еще дюжина мужчин в спецкостюмах и камуфляжных комбинезонах стоят и сидят у стен: у половины из них за плечами рюкзаки, а в руках – закрытые шлемы, но оружия на удивление мало, зато только у меня в комнате нет блокнота, но я достаю наладонник, который таскал с собой в кармане с того момента, как выскочил из своего номера.

Переговариваются мало, настроение в комнате мрачное. Алан сразу переходит к делу, как директор на собрании.

– Расклад такой: у нас есть открытые врата четвертого класса, за которыми находятся неизвестные – но недружественные – силы. Они выкрали одну из наших сотрудниц. Вторичная задача – вывести ее оттуда живой. Первичная – опознать похитителей и, если это те, кого мы подозреваем, нейтрализовать их, а потом отступить так, чтобы врата закрылись за нами. Подчеркиваю: мы не на сто процентов уверены, с чем имеем дело, так что наша главная задача – опознание и характеристика противника. Все не так ясно и просто, как нам бы хотелось, так что давайте все сосредоточимся и хорошо все обдумаем. Начнем с ситуации. Дерек?

Дерек, тот самый сухой бухгалтер из Прачечной, встает и выдает сжатый и внятный отчет по ситуации так, будто делает это в тысячный раз. Кто бы мог подумать?

– Вервольф, колония Аненербе со времен последнего приказа Гиммлера. – Бу-бу-бу. – Мухабарат. – Кашель. – Республиканская гвардия. – Бу-бу-бу. – Похищение профессора… – Бу-бу-бу. Я ничего не записываю, потому что все это уже слышал. Я оглядываюсь и пытаюсь перехватить взгляд Энглтона – и как раз успеваю заметить, что он выходит из зала. А потом Дерек заканчивает. – Это все, капитан.

– Наша задача – посмотреть, что на другой стороне холма, – говорит Алан. – Возвращение похищенной женщины и нейтрализация противников – задачи тактические, но первая и приоритетная стратегическая цель – анализ характера угрозы и передача данных на базу. Так что сначала посылаем туда транспортер и смотрим, не ждут ли нас там с распростертыми объятьями. Если все чисто, заходим. Второй шаг… – Он делает паузу. – …закрепляемся по ту сторону, устанавливаем заряд на случай, если у нас все полетит под откос, потом действуем по ситуации, в зависимости от того, что найдем. – Он коротко улыбается. – Обожаю сюрпризы! А вы?

Ну да, иначе я бы никогда не подался на действительную службу. Поэтому через полчаса я стою на выкрашенной фиолетовой краской лестничной клетке отеля под портретом Мартина Хайдеггера, дышу через кислородную маску и готовлюсь пойти следом за неуклюжим роботом на гусеничном ходу, половиной взвода спецназовцев и водородной бомбой через прорыв в пространственно-временном континууме.


На экране пляшут размытые тени, серые и черные абрисы кажутся бархатом на вулканическом пепле. На полу у моих ног разматывается бухта кабеля, уходящего во тьму. Хаттер, женщина-техник за панелью управления, скорчилась над ней, как заядлый геймер, и вовсю крутит джойстики. Я выглядываю из-за спины Алана – приходится опереться на стену, потому что на плечах у меня каркас килограмм на тридцать, и он толкает меня вперед, стоит только чуть-чуть наклониться.

– Метр вперед. Теперь покажи, что слева.

Экран дергается. С тонким писком воздух утекает в дверной проем, кабель снова разматывается, а потом изображение приходит в движение. Мы снова видим серые камни, а потом вдалеке возникает море. Камера продолжает вращаться, и на экране возникает задняя часть робота, из которой белая пуповина уходит к нелепому обломку стены. Света, чтобы осмотреть стену, не хватает: это камера ночного видения, но мы работаем при звездном свете. Камера продолжает вращаться, пока не приходит в начальное положение. Нигде не видно признаков жизни.

– Похоже, чисто, – шепчет кто-то мне на ухо, голос слегка искажен помехами.

– Хочешь первым пойти – вызывайся добровольцем, – сухо бросает Алан. – Мэри, тепловые точки есть?

– Ни одной, – отвечает она.

– Ладно. Направление шесть-ноль-шесть, вперед на десять или пока не увидишь что-нибудь. Потом стоп и рапорт.

Она так и делает, и маленький робот ползет по серо-черной земле по ту сторону врат.

– Давление воздуха – десять паскалей. Температура – термопара выдает ошибку, Тепловизор сдох, но запасной сенсор показывает примерно 45–60 по Кельвину. Гравиметрия – земная. Мне не нравится заряд, капитан. Батарея была полная, но мы теряем заряд с бешеной скоростью – есть риск, что она замерзнет напрочь. Мы не разрабатывали роботов для такой среды – тут холодней, чем лето на Плутоне.

Кто-то начинает фальшиво насвистывать, но Пайк приказывает ему заткнуться.

– Как это влияет на нашу экипировку? – спрашивает Алан. – Эти костюмы не рассчитаны на температуры ниже ста двадцати по Кельвину.

– Это Дональдсон, – говорит кто-то, откашлявшись. – Я думаю, все будет в порядке, сэр. С землей мы будем соприкасаться только ногами, а там у нас достаточная изоляция и утепление. Воздуха нет – значит, нет и конвективной теплопотери, а излучать тепло интенсивнее мы не начнем, потому что окружающая среда холоднее. Регуляторы не заледенеют, поскольку в них используются противотоковые кольца для подогрева вдыхаемого воздуха. Риск в том, что нас будет превосходно видно в ИК-спектре, и, если завяжется перестрелка и нам придется искать укрытие, обморожение придет очень быстро. Озеро там, наверное, из жидкого азота – не наступайте на яркий голубой лед, это замерзший кислород. Тепло от ног его моментально вскипятит. И кстати, он диамагнетик, так что компасы работать не будут.

– Спасибо за напоминание, Джимми, – говорит Алан. – Есть еще у кого-то чудесные откровения о том, почему законы физики нам не друзья?

Камера поворачивается: ландшафт все тот же, но теперь мы видим врата, обрамленные кучей земли с одной стороны и полуразвалившейся стеной с другой. Озеро теперь видно лучше, а за гребнем холма проступает какая-то прямоугольная конструкция.

– Что-то не так с температурой, – задумчиво произносит Дональдсон. – Но не могу понять, что именно.

– Скоро у тебя будет возможность это исправить. Мэри, тепла по-прежнему нет? Хорошо. Команда «Альфа» – готовность. Заходим.

С другой стороны дверного проема трое солдат в темных спецкостюмах быстро ныряют в открытые врата и покидают нашу вселенную. Развернутая назад камера робота запечатлевает их для вечности: призраков, которые перепрыгивают через него и скрываются из виду.

– Хайтин: чисто, прием.

– Смит: тут ничего. Прием.

– Хаммер: чисто, прием.

Камера разворачивается и показывает три тени, пригнувшиеся за естественным откосом. Одна из них направляет короткую трубку куда-то за робота.

– Дон, будь добр, посмотри, что там с другой стороны врат. Майк, заходит команда «Браво».

Три громоздких незнакомых фигуры проталкиваются мимо меня и скрываются за гермодверью, которую установили перед номером Мо: когда они входят, я даже через шлем слышу порыв ветра. Камера разворачивается…

– Хайтин: за воротами ничего. Долина чистая, на средней дистанции холмы. Я вижу какую-то геометрическую схему и одно, нет, два тела. Мужчины, голые, животы взрезаны острым орудием. Похоже, что замерзли, руки за спинами в наручниках.

Мое сердце пропускает удар, а я с облегчением выдыхаю: мне стыдно, но я все равно счастлив, что среди жертв не оказалась Мо.

– Говард: это человеческие жертвы, которые им были нужны, чтобы открыть врата. Рядом нет металлической треноги с перевернутой тарелкой сверху?

– Хайтин: нет, кто-то тут все убрал.

– Ну разумеется, – ворчит кто-то вне очереди.

– Заходит «Чарли», – приказывает Энди, а потом похлопывает меня по руке: – Давай, Боб. Пора повеселиться.

Перед нами Пайк поднимает панель управления от чего-то похожего на электрическую уборочную машину – вроде тачки, за которой нужно идти, – и направляет ее к двери. Машина перекатывается через порог, и порыв ветра чуть не засасывает меня внутрь; я осторожно иду следом и стараюсь не думать о грузе этой тележки. Для создания критической массы нужно хотя бы шесть килограмм плутония, но чтобы собрать бомбу, нужны еще и другие детали; прежде их устанавливали внутри восьмидюймового артиллерийского снаряда, но никто еще не сделал ядерную бомбу, которую было бы легко нести – особенно если уже взвалил на плечи тридцатикилограммовый каркас с баллонами.

Как только я вхожу во врата, от меня раскатывается волна тумана; под ногами уже не ковер, а земля, хрупкая, как замерзший наст поверх гравия. Я слышу тихое жужжание, с которым переключаются у меня в шлеме теплообменники: теперь они будут согревать воздух, который я вдыхаю, теплом, полученным из выдохов. Кожу покалывает, костюм будто сел и сжимает тело, и я вдруг постыдно и громко пукаю. Внешнее давление воздуха: ноль. Температура: так холодно, что кислород замерзает. Господи, и вправду весна на Плутоне.

Пайк отводит свою тележку метров на пять вперед и останавливается на полпути до робота с камерой, а потом начинает отматывать с нее кабель. И чуть не толкает меня спиной, прежде чем я успеваю отойти в сторону.

– Боб, держи, – говорит он и вручает мне что-то вроде проводного джойстика со встроенным спусковым крючком.

– Что это? – спрашиваю я, переключаясь на его канал.

– Автоматический взрыватель. У нас их два – для зон по эту сторону врат, куда не добивает сигнал. Второй у меня. Давай жми на спуск. Один из них можно отпустить спокойно: взрывается, только если оба одновременно отпустить на десять секунд.

– Спасибо, успокоил. А какой длины этот провод?

Я обхожу тележку полукругом, стараясь на запутаться ногами в проводе, и осматриваюсь. Врата начертаны на низенькой стене; мы затоптали переходную карту перед ними, за стеной же схема осталась практически нетронутой (как и те двое, которых принесли в жертву, чтобы открыть их). Земля под ногами ломкая, как песок на сильном морозе. Сзади ландшафт медленно повышается до гряды холмов; спереди – уходит вниз, в широкую долину. Звезды над головой не мигают, стоят безразмерными точками света в вакууме. Смотрят, будто красноватые глазки демонов; целая вселенная красных карликов, когда солнце уже давным-давно выгорело и погасло.

Команды «Альфа» и «Браво» рассредоточились за стеной, странной утиной походкой перебегая из укрытия в укрытие. Я вижу торчащий из земли валун примерно в пяти метрах впереди и подхожу, чтобы его осмотреть. Это обломок дерева, ствол переломлен в полуметре от земли, древесина твердая, как лед. Я протягиваю к нему руку, и из дерева поднимается тонкий туман – я отдергиваю пальцы, прежде чем поток газа успеет их обморозить. Древесина рассыпается под воздействием тепла, от разрушенного ствола отваливаются крупные куски. Я дрожу под несколькими слоями утеплителя и эластичной ткани, а потом снова пукаю.

На земле за вратами виднеются отпечатки сапог – и они не похожи на наши.

– Говард, вернись к вратам. Не запутывай свой провод.

– Понял.

Я топаю обратно к вратам, собирая в моток провод взрывателя, спуск на котором пока аккуратно не нажимал.

– Давай, – говорит непонятная фигура и протягивает руку: над забралом шлема я вижу имя – «БЛЕВИНС». Я передаю Роланду взрыватель. Он закрепляет его на груди на застежку-липучку, а потом уходит вверх по склону за вратами.

– Говард, это Барнс. Я на склоне выше, двадцать метров от тебя. Подойти и скажи мне, что ты об этом думаешь.

Щелк! Он сменил частоту, чтобы поговорить со всеми по очереди.

Я подхожу к нему и обнаруживаю, что он держит перед шлемом камеру. Кто-то другой – кажется, сержант Хау – крадется выше по склону с чем-то вроде дробовика или гранатомета в руках.

– Посмотри на это, – говорит Алан с ноткой веселья в голосе. – Голову высоко не поднимай и резко не двигайся. И далеко не ходи.

Я могу только заглянуть за гребень, который резко уходит вниз прямо передо мной. Снова мертвые деревья; хрусткая земля под ногами – теперь я понял, что это трава, высушенная морозом и мумифицированная под слоем углекислой изморози. Неподалеку возвышаются холмы или насыпи, а дальше…

– Диснейленд? – слышу я собственный голос.

Алан тихо смеется.

– Скорее уж последний заказ безумного короля Людвига, исполненный Бакминстером Фуллером.

Резные зубцы и навесные бойницы, ров и подъемный мост, башенки с островерхими крышами – похоже на полицейский участок в Западном Белфасте, готовый выдержать минометный огонь. Бойницы закрыты зеркальным стеклом толщиной в полметра. Во дворе, где впору бы рыцарям седлать коней, – обтекатели и мачты антенн.

– Вот уж не знал, что королевская полиция Ольстера поклоняется Ктулху.

– А это и не они, сынок, – говорит Хау, и я краснею. – Посмотри на склон перед рвом. За стенами может и есть сбитая земля, но артиллерии они не ждут. Пеших врагов, ракеты, не знаю, что еще, но не танки и прямой обстрел.

– Они победили, – рассеяно говорит Алан. – Это не укрепление. Боб, я должен извиниться: это и есть полицейский участок.

На зубцах гестаповского замка поблескивает свет, а я пытаюсь понять, что он имеет в виду.

– Что с ними произошло? – спрашиваю я.

– Смотри, – говорит Хау и показывает куда-то налево и вверх.

Я поднимаю глаза и впервые осознаю, насколько выходит за пределы нашего опыта этот мир. Там, над горизонтом, встает почти полная луна; но привычный узор лунных морей и впадин стерт, сменился выписанным тенями изображением, раскинувшимся по всей поверхности луны, высеченным рунами глубиной в десять километров. Поразительно видеть это чудесное свидетельство тщеславия одного-единственного человека в масштабе, от которого блекнут и гора Рашмор, и египетские пирамиды. Лицо узнается мгновенно – от крошечных усиков до характерной косой челки.

С расстояния в четверть миллиона миль портрет Гитлера смотрит на меня и на землю, отданную льду и тени. И я понимаю, что Аненербе наверняка где-то рядом.

8. Штурм пика невозможного

«Искусные стрелки» штурмуют тайную цитадель Аненербе с решительностью и быстротой, ограниченными лишь тактическими предосторожностями и замешательством, вызванным тем обстоятельством, что замок, по сути, пуст.

Первым внутрь проникает разведывательный робот, которого волоком перетащили на нужное место и выпустили двое сосредоточенных солдат, расположившихся в полукилометре от остального отряда. Когда он въезжает на открытую площадку вокруг редута, команда «Браво» незаметно подбирается к замку с другой стороны через окаменевший лес. Все напряжены: никто не переговаривается по радио, пока замок находится в пределах прямой видимости, и никто не хочет оказаться на виду – в ИК-спектре на фоне ледяной земли человек будет гореть, как магниевый факел.

Робот оставляет позади простреливаемую площадку перед замком, выбрасывая назад комочки снега. На этом этапе, если у замка есть охрана, уже должен начаться фейерверк, но ничего не происходит: ни света, ни стрельбы – никого. Я пригибаюсь, заглядывая через плечо Хаттер, и рассматриваю картинку, передаваемую тепловизором по оптоволоконному кабелю. Весь замок темен, за исключением центрального здания; оно выглядит раскаленным докрасна: на двести пятьдесят градусов теплее окружающей среды. На его фоне отлично просматриваются бойницы, башни и обтекатели.

Алан дважды делает круговое движение рукой у себя над головой, и вдалеке просыпается спящий дракон. Точка света пролетает над замерзшим ландшафтом на струе пламени и врезается во внешние ворота; в вакуум над ними бесшумно взлетают обломки камня и металла. Дальше все происходит очень быстро – «Альфа» обстреливает ворота, а «Браво» бежит по льду между лесом и высокими стенами. Из земли перед ними вырываются языки пламени, охватывают бойницы впереди, а потом…

Ничего. Только тишина и короткие перебежки людей Алана. Они добираются до стены и взбираются наверх так, будто и нет у них за плечами тяжелых ранцев, а второй дракон всаживает ракету в переднюю часть замка. Кто-то – кажется, сержант Хау – поливает двор из пулемета, выбивая маленькие грибы белого пара из земли. И по-прежнему никакого ответного огня.

– «Альфа» на месте, – хрипит кто-то в наушниках.

– «Браво» на месте. Прекратить огонь, прекратить огонь. Тут все чисто.

– Чисто? Повторите. – Голос Алана звучит спокойно, но…

– Говорит «Альфа»: тут чисто, никого нет, – настаивает первый. – Все ушли.

– «Браво» подтверждает, говорит Майк. Во дворе грузовик, но в нем – никаких признаков жизни. Не знаю про центральный корпус, но если они туда отступили, то вряд ли выйдут. Они ведь нас, конечно, не услышали, – нервно и с одышкой говорит другой.

– Майк, не выходите из укрытия и будьте начеку. Хаммер, быстро вперед, занять ворота. Хайтин, прицел на блокгауз, но не стрелять без моей команды. Команда «Чарли», заходим.

Алан поднимается и бежит вперед, пригибаясь к земле; другие тоже устремились к воротам – короткими перебежками, то и дело падая на землю в полной готовности открыть огонь.

По-прежнему ничего. «Да что происходит?» – думаю я. Есть только один способ это выяснить: я поднимаюсь и тяжелой трусцой бегу вперед, чувствуя, как вес ранца вбивает мои ноги в промерзшую землю. Огневой мешок перед замком примерно сто метров в ширину, и я чувствую себя почти голым, когда выхожу из окаменевшего леса. Но замок не подает признаков жизни. Ничего страшного не происходит, пока я перебегаю пустую площадку и, задыхаясь, ныряю в тень ворот.

Надвратная башня темнеет вверху – серая громада из бетона или камня, одно узкое черное окно над входом. Створки сделаны из толстых досок, окованных металлом, но возле того места, где ракета пробила в них огромную дыру, они покосились, как пьяные. Я останавливаюсь, и кто-то бьет меня по спине:

– Говард, ложись!

Я падаю и чувствую ледяной холод через толстый слой утеплителя на коленях и локтях. По радио переговариваются бойцы:

– Хайтин, прикрывай блокгауз. Хаттер, признаки жизни?

– Хаттер: ничего, командир. Блокгауз теплый, но снаружи ничего. Хм, поправка: температура во дворе на пару градусов выше, чем снаружи. Возможно, это тепло из блокгауза.

В ИК-спектре ярко горит блокгауз, самый надежный признак жизни, который мы видели здесь до сих пор. Я прохожу по тоннелю под стенами – сбитая земля над головой замерзла до крепости цемента – и выглядываю из-за угла, чтобы посмотреть на блокгауз. Да какой блокгауз? Это центральное здание комплекса, выстроенное как маленький замок. Высокие окна, купольная крыша, маленькая дверь плотно заперта. Какое-то странное транспортное средство – что-то среднее между танком и мотоциклом, – припаркованное у стены, покрыто блестящими кристалликами, но это не снег.

– Круто! Всегда хотел себе «Кеттенкрад», – замечает кто-то в общем канале.

– Моррис, заткнись. Все равно цилиндры, наверное, заварены. Хайтин, проверь двери. Скери Спайс, прикрывай с M40.

Некто совсем не похожий на певицу из «Спайс герлз» проходит мимо меня и направляет на блокгауз нечто среднее между автоматом и канализационной трубой. Кто-то другой, неузнаваемый в камуфлированном спецкостюме, быстро бежит к двери. Человек с базукой бьет меня по плечу, чтобы привлечь внимание:

– Назад! – шипит он.

– Ладно-ладно, – отвечаю я, но мне почему-то совсем не страшно. – Слушайте, а это точно не замок Вольфенштейн?

– Твою дивизию, не говори такого, если не готов к последствиям, – ворчит кто-то мне в ухо.

Солдат № 1 поднимает что-то похожее на пистолет для силикона и наносит белую пасту на дверной проем блокгауза. И до сих пор нас никто не встречает. Я поднимаю глаза к зловещим красным звездам над стенами и задумываюсь, почему их так мало. Мысль приходит мне в голову ровно в тот момент, когда солдат втыкает в пасту таймер, а потом отпрыгивает к нам и пригибается: «В укрытие!» Земля вздрагивает, и по краям двери начинает валить пар и дым: этот гель оказывается высокобризантным взрывчатым веществом, которое плавит стальную дверь, как паяльная лампа – масло. Я вижу, как дверь выгибается, сплющивается сверху, а затем вылетает наружу, а следом – поток воздуха, который чуть не валит меня на промороженную землю.

– Господи боже, – говорит кто-то, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, куда упала дверь; мои нервы на пределе: тут что-то не так. Где же Аненербе? Тут должны быть люди, вот что не так!

Скери Спайс направляет гранатомет на комнату за дверью, но поток воздуха прекратился, и когда Хайтин бросает внутрь факел, тот освещает голую комнату размером с гараж и запертую дверь на другой стороне.

– Жутковато, – замечаю я. – И пусто. Есть кто дома?

Спецназовцы не теряют времени: вся команда «Браво» набивается в пустой холл, и вперед выходит Хайтин.

– Это тамбур-шлюз. Ловушка – заманивают внутрь и…

– Замок Вольфенштейн, да? – замечает Алан, и, судя по нагрудной панели, он говорит в личном канале; я тоже подключаюсь.

– Почему здесь никого нет? – спрашиваю я.

– Хрен их знает. Нужно быстро проникнуть внутрь. У тебя есть идеи?

– Да. Если вы разгерметизируете это здание, а Мо внутри, то вы погубите нашего лучшего свидетеля.

– А если я его не разгерметизирую и какие-то обледеневшие зомби-нацисты прикончат кого-то из моих людей, я потеряю больше, чем лучшего свидетеля.

Кто-то похлопывает меня по плечу, я вздрагиваю и, обернувшись, узнаю Алана.

– Запомни это, – говорит он.

– Мы здесь в первую очередь, чтобы получить инфор… – начинаю я, но Алан уже переключился на другой канал, так что я даже не знаю, слышит ли он меня.

Как бы там ни было, он хлопает меня по плечу и жестом приказывает входить. В холле команда «Браво» открыла дверь, раскрутив запорное колесо, и вошла внутрь, а теперь колесо крутится само позади них. Видимо, шлюзовая дверь.

– «Браво», говорит Майк, тут есть атмосфера – полкилопаскаля на минус двадцать градусов. Давление растет: замок закрылся. Здесь все вроде бы в рабочем состоянии, но покрыто пылью. Мы готовы входить по первой команде.

Я захожу в холл следом за Аланом и «Альфой». Скери Спайс выкладывает полоски густой взрывчатки под двери шлюза, а другой солдат направляет на нее легкий пулемет. Я переключаюсь в общий канал и слушаю переговоры; видимо, что-то не так с рацией, потому что голоса едва слышно за помехами. Помехи…

– Говорит Говард, у вас тоже помехи на линии?

– Говорит Хаттер, кто это был? Повтори, сигнал на уровне три и продолжает падать.

– Хаттер, Боб, хватит болтать, включите шумоподавление. У нас есть работа.

Голос Алана звучит озабоченно; я решаю, что перебивать его – плохая идея, и занимаюсь своей рацией на случай, если это она пришла в негодность. Через минуту я уже знаю, что с ней все в порядке. Это отличный приемник-передатчик, способный быстро переключаться между примерно фиглиардом ультравысоких частот, – аналоговый, а не цифровой, лучший в своем роде. Если эта штука ловит помехи, значит, помехи идут по всему фронту.

Я возвращаюсь ко входу, выглядываю и смотрю на небо. Звезды очень яркие; дымно-красный водоворот галактики смотрит на меня злобным красным глазом, поразительно четкий на фоне ночи. Я высматриваю луну, но она скрылась из виду, хотя ее свет отбрасывает острые, как нож, черные тени на бледно-голубой снег. Я моргаю и подавляю желание протереть глаза. Голубой? Чудится, наверное. Или оптические фильтры на шлеме сбили мне цветочувствительность – уже бывало такое с компьютерными мониторами.

Я снова поворачиваюсь, и кто-то жестом зовет меня за собой; дверь в шлюзовую камеру открыта.

– Говард, Хаттер, Скери, ваш выход.

Я осторожно иду вперед. Бетонный пол потрескался, на нем видны старые жирные пятна. Я оглядываюсь: что-то большое катится ко входу – Пайк и тележка с бомбой.

– Я пойду за вами вместе с зарядом, – добавляет Алан.

Я вхожу в шлюз и встревоженно кошусь на путаницу труб на стене – будто попал в старый фильм о войне или внутрь подводной лодки: сплошные вентили и круглые циферблаты. Хаттер толчком закрывает за нами дверь и начинает крутить ручку. Шлюз узкий, света в нем нет, если не считать наших фонарей на шлемах. Я вздрагиваю и стараюсь не думать о том, что будет, если дверь заклинит. Рядом со мной Скери Спайс дергает рычаг на противоположной двери, и с тихим шипением из вентиляционных отверстий у пола в комнату льется туман. Стрелка на моей нагрудной панели дрожит и приходит в движение – давление воздуха. Еще через несколько секунд я чувствую, как костюм обвисает, и слышу отчетливый щелчок, когда прекращается шипение.

– Заходим, – говорит Скери Спайс, откручивает запорное колесо на внутренней двери и толчком открывает ее.

Я и сам не знаю, что ожидаю увидеть: может, конечно, и замок Вольфенштейн, да и в детстве я насмотрелся второсортных фильмов о войне, но загон с замороженными ротвейлерами точно оказался бы в моем списке последним пунктом. Кто-то включил лампочку под потолком, и она теперь отчаянно качается на проводе, отбрасывая диковинные тени на усохшие трупы дюжины крупных псов. Рядом со шлюзом стоит стол, а за ним – металлические шкафчики во всю стену; перед нами – деревянная дверь в коридор. Свет не слишком хорошо рассеивает тени. Хаттер подталкивает меня в спину, и я вхожу. Что-то хрустит у меня под каблуком, и на полу остается коричневатое пятно.

– Фу! – говорю я и оглядываюсь.

– Можешь выключить рацию, – замечает Хаттер, нажимая кнопки на своей нагрудной панели, – тут есть воздух. Вроде бы даже дышать им можно, но тут без уверенности.

– Тихо, – командует Скери Спайс. – Майк?

– Майк здесь. – Моя рация трещит заметно меньше, чем снаружи. – Пока никого живого – пыльные кабинеты, мертвые собаки. Мы обыскали первый этаж, тут никого.

Судя по голосу, он озадачен не меньше моего. Куда же подевались злодеи?

– Принято, Хаттер и тот умник со мной в караулке. Ждем подкрепления.

Я слышу металлический скрежет и оборачиваюсь: Хаттер снова закрывает дверь шлюза, и скрипит она так, будто петли не смазывали полвека.

– Ого, тут трупы.

Я подпрыгиваю. Это другой голос, тревожный и неуверенный. Хайтин?

– Третья дверь по коридору В, левое крыло, и картина тут неприятная.

– Говорит Барнс. Хайтин – рапорт, – по-деловому включается Алан.

– Они тут… это у них вроде кают-компания, командир. Сказать сложно, температура ниже нуля, так что все замерзло, но много крови. И трупов. На них… да, форма СС, подразделение не скажу, но это точно они. Похоже, что перестреляли друг друга. О боже. Простите, сэр, я сейчас. Минуту.

– Хоть десять, Грег. Что там такое?

– Их тут… человек двадцать, сэр. Заморожены, как и собаки: мумифицировались. И это не вчера произошло. Лежат кучей под стеной и еще несколько вокруг стола, и – один из них держит пистолет. Все мертвые. На столе бумаги.

– Бумаги. Что можешь о них сказать?

– Не много, сэр, я немецкого не знаю, а тут все, кажется, по-немецки.

Кто-то начинает изобретательно ругаться. Я даже не сразу понимаю, что это Хайтин.

– Что там, Хайтин?

– Я наступил в… – Снова поток ругательств. – Простите, сэр. – Глубокий выдох. – Тут чисто, но… но сюда лучше слабонервным не заходить. Похоже, какая-то черная магия…

Хаттер похлопывает меня по плечу и указывает вперед:

– Говард на подходе. Ничего не трогай.

Все здание – это сумрачный лабиринт узких коридоров, пыли и мусора; здесь так тесно, что с баллонами за плечами толком не развернешься. Скери Спайс ведет меня через несколько комнат и столовую: низкие скамьи по обе стороны деревянного стола перед стойкой, на которой стоят потемневшие от времени кастрюли. Потом мы оказываемся в большом центральном холле, откуда лестница уходит вверх и вниз, и входим в другой коридор, двери в котором распахнуты. Возле третьей нас ждет Хайтин.

Внутри все примерно так, как он и описал: стол, картотечные шкафы, груда высушенных мумий в черно-серой форме, черно-коричневые пятна на половине из них. Но вот стена за дверью…

– Говорит Говард: я такое уже видел, – передаю я. – Алгемантическая индуктивная схема Аненербе. Тут должен быть… ой.

Ряды закупоренных стеклянных бутылей поблескивают из-под устройства, похожего на стеклянный печатный станок с хромированными стальными зубцами. Внутри заключен сморщенный безглазый ужас: рот разинут в бесконечном беззвучном вопле, туго натянулись цепи на обезвоженных мышцах. Я прилагаю все усилия, чтобы на него не смотреть: сблевать внутрь скафандра было бы очень глупо. Большие зажимы и батареи, стойка шириной в девятнадцать дюймов – где же лоток? Ответ: под кровестоками.

– Судя по всему, это было их последнее заклятье перед гибелью. Или перед самоубийством.

Я провожу пальцем над крайним каналом колдовской машины, но так, чтобы его ни в коем случае не коснуться: они туда, скорее всего, заливали ртуть – проводник, – но она уже с тех пор наверняка испарилась. Одержание, которое распространяется прикосновением или по электропроводящим каналам. (По визуальным тоже можно, хотя для этого обычно нужно подогнать очень серьезную компьютерную графику.) Я отворачиваюсь от несчастного, заключенного в пыточной машине, и смотрю на стол. Бумаги на нем стали хрупкими от старости: я переворачиваю одну страницу и чувствую, как хрустит переплет, а потом вижу гипнотическую геометрию преобразования Птата.

– Они кого-то вызывали, – говорю я. – Не уверен, кого именно, но это определенно было заклятье одержания.

Меня не покидает чувство того, что во всем этом есть что-то неправильное. Что-то не сходится. Что же я упустил?

Мумия с пистолетом в руке будто ухмыляется мне.

Я отключаю рацию и полагаюсь на старомодные слова, чтобы меня услышали только здесь:

– Хайтин, – медленно говорю я, – посмотри на этот труп. С пистолетом. Это он перестрелял всех остальных, или это мог сделать кто-то другой? Может быть, он защищался?

Здоровяк выглядит озадаченным.

– Не понимаю…

Затем он замолкает и подходит к столу так, чтобы оказаться как можно ближе к трупу.

– Нет, – заявляет Хайтин. – Может, здесь и был кто-то еще, но выглядит так, будто он сам застрелился. И это странно…

Его слова заглушает рация:

– Барнс всем: мы нашли профессора О’Брайен. Говард, пулей лети в подвал на втором уровне, нам понадобится твоя специализация, чтобы ее вытащить. Все остальные – будьте начеку: у нас остался еще как минимум один злодей.

По коже у меня бегут мурашки: что же случилось с Мо, что им нужна моя помощь, чтобы ее освободить? А потом замечаю, что на меня смотрит Хайтин.

– Будь осторожен, – ворчит он. – Пользоваться этой штукой умеешь?

– Этой? – Я неуклюже похлопываю по глазу василиска, который висит рядом с моей нагрудной панелью. – Конечно. Слушай, не трогай эту машину. Серьезно, не прикасайся. Я думаю, что она скисла, но сам знаешь, что говорят о невзорвавшихся бомбах.

– Ты иди-иди, – он указывает на дверь, и я выхожу, а в коридоре вижу Скери Спайса на корточках – и глаза у него бегают туда-сюда, как у хамелеона под кокаином.

– Идем.

Мы направляемся к лестнице, а я не могу избавиться от чувства, что упустил что-то чрезвычайно важное: что мы все плотней запутываемся в громадной паутине тьмы и холодной лжи и делаем именно то, чего хочет засевший в ее центре монстр, – и все потому, что я неправильно понял один из знаков вокруг.


В подвале холоднее, чем в комнатах и коридорах первого этажа. Здесь обнаруживается сержант Пайк в расстегнутом шлеме; изо рта у него валит пар, блестящий в свете парафиновой лампы, которую кто-то сумел пробудить к маслянистой, неверной жизни.

– Где тебя носило? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– Где она, и что с ней?

Он указывает на ближайший из двух коридоров – освещенный рядом биолюминесцентных одноразовых фонарей, так что я иду по цепочке призрачных зеленых свеч. У меня вдруг сосет под ложечкой.

– Она в сознании, но никто к ней не прикоснется, пока ты не дашь добро, – отвечает Пайк.

Ну отлично. Я иду по цепочке призрачных свечек к открытой двери…

Дверь-то открыта, но в помещении безошибочно узнается камера. Кто-то поставил на пол еще одну лампу, чтобы я сумел рассмотреть все в мельчайших деталях. Комнату почти целиком занимает заклинательная установка – не пыточная машина вроде той, наверху, но и не такое уж далекое от нее устройство. На деревянном каркасе вроде кровати с балдахином установлены по углам сложные вороты. Мо растянута на спине, голая, привязана к вертикальным стойкам, но общий вид совершенно не эротический – особенно когда я вижу, что́ висит над ней на других блоках и тех же стальных кабелях, что проходят через ее кандалы. На каждом из столбов стоит катушка Теслы, в углу виднеется какой-то здоровый генератор, а половина начинки старого высокочастотного радара расположена по периметру безумного пентакля, окружающего это прокрустово устройство. Дикая смесь электрического стула и дыбы.

Ее глаза закрыты. Думаю, она потеряла сознание. Я не могу сдержаться: неуклюже расстегиваю шлем, чтобы глотнуть воздуха. Здесь холодно – прошло почти восемь часов с момента похищения, и если она здесь провела все это время, то уже на полпути к переохлаждению.

Я подбираюсь ближе, стараясь не переступить контур, выведенный на полу припоем.

– Мо?

Она вздрагивает.

– Боб? Боб! Вытащи меня отсюда!

Голос хриплый, в нем звучат нотки паники.

Я набираю полную грудь ледяного воздуха.

– Именно это я сейчас и попытаюсь сделать. Только один вопрос – как. – Оглядываюсь по сторонам. – Есть тут кто?

– Сейчас буду, – отвечает из-за двери Хаттер. – Жду командира.

Я неуклюже вытаскиваю из закрытого кармана КПК, потому что, прежде чем подойти к этой конструкции, я хочу снять показания с приборов.

– Говори со мной, Мо. Что случилось? Кто тебя сюда привязал?

– О боже, он где-то там…

Мо почти сводит судорога, и она в панике натягивает кабели.

– Прекрати! – ору я; мне и самому страшно. – Мо, не шевелись, эта штука может в любой момент упасть!

Она так резко перестает шевелиться, что кровать-дыба-установка вздрагивает.

– Что ты сказал? – спрашивает она уголком рта.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы рассмотреть основание конструкции, на которой она лежит.

– Вот эта штука. Я тебя отвяжу, как только увижу, что она не под напряжением. Автозамыкатель. Похоже на конфигурацию Вольмана-Кнута – сейчас отключена, но, если подать напряжение на вон те катушки, дело может обернуться плохо.

Я вызвал на КПК одну интересную диагностическую программу, и встроенный сенсор гальваномагнитного эффекта выдает еще более интересные показания. Интересные в смысле старого китайского проклятья «чтоб ты жил в интересные времена», а скорей уж в них и помер.

– Она используется для некромантических призывов. Их раньше называли демонами: теперь это именуется «первичные материализации», наверное, чтобы не пугать менеджеров. Кто тебя сюда положил?

– Тот худой парень, загорелый, с немецким акцентом…

– Из Санта-Круза?

– Нет, никогда раньше его не видела.

– Черт. Друзья у него были? А вон ту штуку он установил?

Я осматриваю верхнюю часть рамы. Похожая на люстру конструкция свисает с балок этой дыбы, как жуткое трехмерное полотно гильотины: если перерезать любой из кабелей, которыми Мо привязана к распоркам, оно упадет. Не знаю, из чего оно сделано – стекло и человеческая кость точно есть, но еще цветные проводки и шестеренки, – но конечный результат будет настолько же фатальным, как если бросить лягушку в соковыжималку. Беда в том, что я совершенно не уверен, что эта проклятая штука не упадет, если кто-то подаст ток на контур.

– Нет, – отвечает Мо, но без уверенности в голосе.

Сейчас я осматриваю ножку некромантической кровати и радуюсь тому, что приложение показывает журнал: очень дерьмовые вещи тут происходили, призраки ревут в проводах, информация уничтожалась и выливалась из нашего пространства-времени через диковинную геометрию серебряных проводов и волос повешенных женщин. Вот ублюдки. Нужно задавать Мо вопросы, нужно, чтобы она говорила.

– Я спала, – рассказывает она. – Помню сон – вой ветра, очень холодно, меня куда-то несут, а я не могу пошевелиться. Будто парализовало, очень страшно и не могу дышать. А потом очнулась здесь. И он надо мной склонился. Голова болит, как с жуткого похмелья. Что случилось?

– Он что-то сказал? – спрашиваю я. – Что-то настраивал?

– Сказал, что я исполнила свое предназначение, и это будет мой последний вклад. Глаза у него были жуткие. Светились. А что значит настра…

Она пытается поднять голову, и раздается скрип, затем – зловещее гудение от панели управления в дальнем конце комнаты, на которой загорается красная лампочка.

– Вот черт, – выдыхаю я, когда открывается дверь и входят двое солдат в спецкостюмах, а свет начинает мигать.

Я вижу, как покачивается на кабелях псевдоканделябр над Мо, слышу, как скрипит рама. Она набирает в грудь воздуха, чтобы заорать, а я неуклюже запрыгиваю на кровать и прикрываю ее собой, упершись в раму ладонями и коленями.

– Режьте кабели, вытащите ее и режьте провода! – кричу я.

На одном из них я стою коленом, когда груда вулканического стекла, костей и проводов с хрустом падает на мой ранец – и я опытным путем узнаю, что она была под напряжением, а от Мо кабель уходит в землю.


Голова у меня кружится, меня тошнит, а правое колено горит огнем. Что же я…

– Боб, мы сейчас ее с тебя снимем. Слышишь меня?

Ну да, слышу. Меня сейчас вывернет. Я хриплю что-то нечленораздельное. Огромная тяжесть начинает подниматься с моей спины. Я моргаю, как идиот, глядя на доски перед собой; кто-то хватает меня за руку и тянет в сторону. Это очень больно. Кто-то (наверное, я) кричит. А потом кто-то другой орет:

– Медика!

Через несколько секунд или минут я понимаю, что лежу на спине, а кто-то колотит меня по груди. Я моргаю и пытаюсь что-то промычать.

– Ты меня слышишь?

– Ага – у-уф.

Удары прекращаются, и я заставляю себя глубоко вздохнуть. Я же должен на чем-то лежать, но на чем? Я открываю глаза как следует.

– М-да, плохо дело. Мое колено…

В поле зрения появляется Алан, за ним толпятся люди.

– И что это было? – спрашивает он.

– А Мо…

– Я в порядке, Боб, – ее голос звучит откуда-то сзади. Я вздрагиваю, и чувство от этого такое, будто кто-то меня опять приложил дубинкой по затылку, – голова раскалывается.

– Эта… штука… – ее голос дрожит.

– Это алтарь, – устало говорю я. – Я должен был опознать его раньше. Алан, где-то здесь ходит враг. Мо – приманка в ловушке.

– Объясни, – почти рассеянно говорит Алан.

Я поворачиваю голову и вижу, что Мо сидит, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги; кто-то выдал ей красный комбинезон – от вакуума не защитит, но хоть не замерзнет здесь, – а на плечи набросил серебристое одеяло. За ней виднеются обломки алтаря.

– Не так уж трудно открыть врата и провести через них информационную сущность, особенно если с другой стороны наготове есть тело, так? Физические врата сложнее, и чем больше они должны быть, тем больше энергии нужно потратить, чтобы их стабилизировать. В общем, это алтарь; пара похожих хранится в подвале музея, в который мы ходили. Жертву кладут на алтарь, подсоединяют к призывному контуру и убивают – для этого была нужна «люстра», – чтобы направить энергию обратно. Но здесь стражи и защиты на алтаре испорчены. Когда произойдет призыв, они не дадут никакой защиты, и эта тварь одержит всех, до кого дотянется. Перекинется через электропроводимость, многие из них так распространяются.

– И ты попытался ее прикрыть своим телом, – замечает Алан. – Как трогательно!

Я кашляю и морщусь, когда в голове вспыхивает боль.

– Ну, не совсем. Я прикинул, что груз не пробьет мои баллоны с воздухом. А если бы Мо погибла, то и нам всем настал бы конец.

– А что здесь призывали? – по-прежнему хрипло спрашивает Мо.

– Не знаю, – хмурюсь я. – Ничего приятного, это уж точно. Но это ведь не Аненербе, верно? Хоть они и выстроили здесь все, они давно умерли. Покончили с собой, судя по всему. Этот ублюдок – одерживающая сущность – прыгает из тела в тело. Она тебя отслеживала от самых Штатов, но, заполучив, использовала только для того, чтобы бросить жертвой в призывный контур. Не сходится, да? Если ты ей была настолько нужна, почему бы просто не подойти к тебе, не пожать руку и не перепрыгнуть в твою голову?

– Сейчас это не важно, – включается Алан. – Мы скоро уходим. Роланд говорит, что врата сжимаются; у нас примерно четыре часа на то, чтобы отступить, а твой загадочный похититель пока даже не попытался пробиться к вратам. Поэтому мы поставим на вратах стража, уйдем к чертовой матери отсюда и оставим тикать бомбу. Мимо нас он обратно не проскочит, а заряд разнесет все, что здесь осталось.

– Ой-ой. Как там мои баллоны?

– Погнулись. И передняя панель костюма сгорела – приняла на себя разряд, иначе бы ты уже был угольком. Я займусь организацией лично, поскольку у всех нас сбоят рации, – говорит Алан и оборачивается. – Хаттер, приведи их в порядок и подготовь к отступлению, чтобы оба были на ногах в течение часа. Нам тут много чего нужно сделать. – Он смотрит на меня и подмигивает. – Ты молодец.

Через пятнадцать минут я отхожу настолько, что могу сесть, опершись о стену, а Мо уже даже почти не дрожит. Она прислоняется ко мне.

– Спасибо, – тихо говорит она. – Это было намного больше…

В дверь вваливаются Хаттер и Хайтин с полными сумками: вакуумное белье, подогреваемый внешний комбинезон, новые регулятор и баллон для моего каркаса, новый ранец и шлем для Мо.

– Ты посмотри на этих голубков, – говорит Хайтин, которого мы явно веселим. – Подъем, птички, будем вас готовить к выходу, потому что нести вас никто не будет.

Пока Хаттер помогает Мо надеть спецкостюм, я ковыряюсь в обломках прокрустова ложа, чтобы найти свой наладонник – он выпал, когда мне пришлось прыгать, чтобы спасти жизнь Мо. Я нахожу его на бетонном полу: его явно пнули ногой в угол, но девайс не пострадал, и это большое облегчение. Я поднимаю его и рассеянно проверяю фоновый уровень тавматургии, а потом примерзаю к месту: здесь что-то в корне неправильно. Я обвожу дисплеем стены, пока не обнаруживаю необъяснимо высокие показания перед стойкой с распределителями высокого напряжения. Что-то здесь происходит: локальная энтропия пробивает потолок, будто информация уничтожается необратимыми вычислениями где-то рядом. Но стойка выключена. Я прячу наладонник в карман и на пробу тяну стойку на себя – и чуть не падаю, когда она легко подается мне навстречу.

– Эй! – У меня за спиной возникает Хайтин, отталкивает меня в сторону и направляет дуло автомата в темноту за стойкой.

– Стой, – резко командую я. – Смотри.

Я включаю фонарь на шлеме, и тут же об этом жалею.

– О господи, – говорит Хайтин и опускает оружие, но глаз не отводит. За стойкой скрывается еще одна камера: ее явно не трогали давным-давно, но холод сохранил части тел так, что их еще можно опознать. В воздухе висит зловоние скотобойни: не разложение, но запах смерти. И запчастей доктору Франкенштейну тут хватит где-то на десяток монстров: они лежат грудами в бурых озерцах льда по углам.

– Закрой дверь, блин, – ровно говорит Хайтин и отходит в сторону, давая мне дорогу.

– Ножовка у кого-нибудь есть? – спрашиваю я.

– Ты что, серьезно? – Хайтин даже поднимает забрало шлема, чтобы выпучить на меня глаза. – Зачем?

– Хочу взять образцы с пары верхних тел, – медленно говорю я. – Думаю, они могут быть связаны с операцией Мухабарата в Санта-Крузе.

– Ты чокнутый, – заявляет он.

– Возможно. Но ты же хочешь узнать, кто были эти люди?

– Вот совсем не хочу, – возражает Хайтин, а затем глубоко вздыхает. – Слушай, я был в Боснии, понимаешь? Братские могилы. – Он отводит глаза и проводит ногой по полу. – Летом пару недель охранял там судмедов. Самое худшее – что потом моешься-моешься, но отмыться не можешь. Когда этот запах въедается в одежду, проще просто выкинуть. Ты окончательно рехнулся, если думаешь, что я тебе помогу набрать трофеев.

– Тогда просто дай мне топор, – раздраженно огрызаюсь я.

А потом снова морщусь и жалею, что дернулся. Хайтин долго и пристально смотрит на меня, словно пытается решить, нужно ли скрутить меня прямо на месте, но потом разворачивается и уходит.

Возвращается он с пожарным топором и пустой сумкой для инструментов, а затем оставляет меня на десять минут, и за это время я узнаю, как трудно перерубить запястье трупа, который пролежал замороженным несколько дней или месяцев. Я зол, очень зол – настолько зол, что эта работа меня не тревожит. Я хочу найти ублюдка, который это сделал, и отплатить ему той же монетой. И если для этого нужно отрубать мертвецам руки, я легко готов заплатить эту цену – и дать на чай.

Но почему же мне кажется, что я все еще упускаю что-то очевидное? Например, зачем этот демон – диббук, одержатель, как ни назови – заманил нас сюда?

9. Черное солнце

Когда я выхожу из камеры со своей жуткой добычей, оказывается, что Мо и Хаттер ушли. В комнате околачивается только Хайтин, переминаясь с ноги на ногу в ожидании меня.

– Пошли, – говорит он.

Я показываю ему сумку.

– Есть.

Мы возвращаемся по коридору с зелеными трубками, и я только один раз оборачиваюсь через плечо, выдыхая клубы пара в студеный воздух. Потом я опускаю забрало шлема, проверяю регулятор и прислушиваюсь к шуму прохладного воздуха в шлеме.

– Где все?

– Командир наверху готовит заряд, а твоя зазноба ушла к воротам.

– Отлично. – Я совершенно искренен: от этого места у меня мурашки по коже, и хочется сплясать радостный танец от одной мысли о том, чтобы взорвать его к чертовой матери. – Документы какие-нибудь нашли?

– Документы? Целую кучу. Это же немцы, парень. Если ты хоть раз работал с Вермахтом, сам сможешь роман написать о документах.

– Ага.

Мы подходим к лестнице. Там нас ждет Скери Спайс.

– Иди наверх, – говорит он Хайтину, а меня останавливает: – Ты жди. – Он поворачивает переключатель у меня на груди. – Слышишь меня?

– Да, четко и ясно. Кто-нибудь видел урода, который похитил Мо?

– Цель? – переспрашивает Скери и поднимает свой автомат, так что на миг я радуюсь тому, что не вижу его лицо под маской. – Нет, но сейчас ты идешь наверх, я за тобой, и, если увидишь кого-то у меня за спиной, ори во все горло.

– Так и поступлю, – решительно киваю я.

Тени удлиняются: химические фонари уже догорают. В канале, на который переключил меня Скери, коротко переговариваются остальные; кажется, три команды возвращаются на заранее подготовленные позиции, высматривая цель. Какой-то злобный демон был здесь несколько часов назад в украденном теле: мы можем двигаться быстрее? Видимо, нет.

– Таймер выставлен на семь тысяч секунд, – включается Алан. – Это через сто десять минут, ребята. Я выдернул предохранитель, и взрыватель теперь в рабочем состоянии. Если кто-нибудь планирует тут задержаться, через два часа вам потребуется крем от загара с фактором не меньше миллиона. Поименная перекличка.

Все на месте, кроме троих снаружи.

– Хорошо. Отходим в обратном порядке. Скери, Хайтин, проследите, чтобы Говард не потерялся.

– Так точно, командир, – откликается Хайтин. – Эй, ты, пошли.

– О’кей.

Я жду, пока Хайтин пройдет через шлюз в гараж, затем открываю дверь и втискиваюсь в тесную комнатку.

– Я на первом баллоне, все работает.

– Это хорошо. Давай выходи.

Я напряженно жду две минуты, пока воздух выходит через тоненькую трубку, и чувствую, как меня охватывает гермокостюм. Как ни странно, в частичном вакууме мне становится не так холодно: ледяной воздух внутри блокгауза вытягивал тепло из тела. В этот момент открывается внешняя дверь.

– Пошел, пошел!

Я выхожу в гараж, открываю двери навстречу чернильно-черному небу и оказываюсь во дворе перед блокгаузом. Там меня ждет Хайтин. Кто-то поставил у стены тележку, но гусеничный мотоцикл пропал.

– Кто-то решил набрать сувениров? – спрашиваю я.

Послуживший мне ответом взрыв помех подсказывает, что со связью дела стали хуже, чем раньше; я поднимаю глаза и вижу красные звезды, багровый водоворот галактики… и откровенно розовый оттенок луны. Я показываю на то место, где стоял «Кеттенкрад»:

– Смотри, его нет. Кто его забрал?

Хайтин пожимает плечами. Я оглядываюсь.

– Иди туда, – он показывает на главные ворота.

Я иду в указанном направлении. Лунный свет – смутный и розовый: то ли я теряю сознание, то ли… что? До того места, где наш враг открыл врата в Амстердам, идти около километра, и поскольку его нигде не видно, у меня есть время немного подумать. Над головой я вижу только черноту; видимые звезды растянулись широким поясом над горизонтом, злобный лик луны смотрит на нас с неба. Ужасная сила – высосать всю жизнь и тепло из планеты. Ритуальное убийство позволяет поболтать с демоном, который может тебя одержать или открыть окно во вселенную, настолько чуждую, что тебе не понять ее физических законов, нужно очень много энергии, чтобы открыть физический портал на альтернативную Землю. Тени Земли интерферируют друг с другом, и очень сложно добиться конгруэнтности. Но что бы здесь ни произошло…

Я пытаюсь себе представить, что произошло. В голову приходят только два сценария.

Первый. Подразделение Аненербе в Германии, где-то в апреле 1945-го. Они понимают, что проигрывают войну, но поражение не рассматривается. Они быстро собирают все, что могут: сухпайки, станки, семена, горючее. Они используют группу военнопленных, чтобы открыть портал в холодный и безвоздушный мир, где они смогут переждать бурю, а потом вернуться домой.

Нет, это чушь. Как бы они выстроили эту крепость? Или испохабили луну?

Сценарий второй. Альтернативная история: другая версия нашей вселенной, настолько близкая, что энергия, необходимая для того, чтобы открыть полный мост между ними, примерно равна массе-энергии самой этой вселенной. Точка расхождения, развилка в реке времени – заклятье, которое Аненербе попробовали сотворить в самом конце войны. Некромантический обряд настолько кровавый, что жрецы Шипе-Тотека отшатнулись бы в ужасе, настолько изуверский, что Гиммлер бы протестовал. Они открыли портал. Мы думали, что это только тактический шаг, способ перемещать людей и припасы незаметно для Союзников – сбрасывать их в другой мир, перевозить по нему без риска, а затем открывать портал обратно в наш континуум. Но что, если они задумали нечто куда более грандиозное? Что, если они пытались открыть канал в одно из тех безымянных пространств, где обитают инфоядные – создания почти бесконечно холодные, живущие в густых тенях расширившихся вселенных, которые покорились древним силам испарения черных дыр и протонного распада? Призвать такую почти божественную силу, чтобы сдержать врагов, отбросить Красную Армию и западных Союзников…

Что произошло дальше?

Шагая по окаменевшему лесу, я вижу все, словно в кинохронике. Ветер боли и погибели взвивается в самом сердце Европы, сбивает бомбардировщики с неба, как семена одуванчика. На западе поднимается тьма, буря, поглощающая дивизии Жукова, как ураган – щепки треснувшей мачты. Некроманты СС в восторге: их демоны шагают по земле в краденых телах, пожирая души унтерменшей и выплевывая косточки. Ранний снегопад предваряет Фимбульветр, ибо легендарные ледяные великаны вернулись, чтобы исполнить волю Тысячелетнего Рейха и воплотить в жизнь всякое желание Фюрера. Бледное холодное солнце смотрит на пустошь огня и льда, разоренную триумфом воли.

Как ужасно они просчитались, некроманты понимают только через несколько месяцев, когда дни становятся все короче и короче – проходит равноденствие, а температура все падает. Солнце меркнет. Великаны перестают подчиняться.

«Сумерки богов» опускаются на Третий Рейх

На пологом склоне холма, за которым расположены врата, я оборачиваюсь и смотрю на замок, последний островок тепла в холодном, высосанном досуха мире. С минуту я размышляю об этом.

– У меня есть мысль, – говорю я вслух, но в ответ получаю только помехи.

Я оглядываюсь. Хайтин стоит чуть дальше по склону и машет мне рукой. Снова помехи.

– Прием? – говорю я, пытаясь подстроить рацию. – Как слышно?

Он подходит ближе, выставив что-то вперед. Я вижу моток провода со штепселем на конце, но, когда он подходит ближе, помехи угасают. Он тянется проводом к моей груди, но я отталкиваю его руку.

– Говори, – хрипит он.

Я глубоко вздыхаю:

– Мне нужно провести замеры. Вся эта картинка неправильная, очень неправильная. Почему так холодно? Почему рации выходят из строя? Что погубило всех в бункере? Думаю, Алану нужно это знать. Черт! Мне нужно это знать. Это важно.

Под шлемом выражение лица Хайтина прочесть невозможно.

– Объясни.

От внезапного понимания меня пробирает дрожь.

– Послушай, они вызвали создание, которое высосало всю энергию из этой вселенной. Как ты думаешь, что произойдет, если Алан взорвет водородную бомбу?

– Продолжай, – говорит Хайтин и снова протягивает мне провод.

Я показываю на разбитую нагрудную панель, а потом тыкаю пальцем в небо:

– Смотри, все звезды красноватые и слишком далеко друг от друга. Это раз. Красное смещение означает, что они летят друг от друга с бешеной скоростью! Либо так, либо из их света что-то вытягивает энергию. Думаю, в этом же причина неполадок с рациями: в этой вселенной меняется постоянная Планка. Два: солнце – оно погасло. Потухло несколько десятков лет назад, поэтому температура около сорока градусов по Кельвину и продолжает падать; от фоновой температуры космоса Землю удерживает только то, что внутри полно горячих камней, а также достаточно тория и урана, чтобы их полураспад подогревал ее еще миллионы лет. Но и планета теряет тепло быстрее положенного, потому что что-то искажает законы физики. Три: насколько мы можем судить, все другие звезды тоже погасли, видимый свет – это реликтовое излучение, оно сюда летело годами и столетиями.

Я глубоко вздыхаю и переминаюсь с ноги на ногу. Хайтин молчит, только оглядывается по сторонам, высматривая знаки в земле и на небе.

– Что-то тут пожирает энергию и информацию, – говорю я. – Наша главная цель – выяснить, что тут происходит, и доложить. Мы пока ее не выполнили, и то, чего не знает капитан, может нам всем серьезно навредить.

Хайтин оборачивается ко мне.

– Теперь стало понятно, да? – спрашивает он. – Все сходится?

Он подносит фонарь к шлему, чтобы осветить лицо под забралом. Ухмыляется мне – и я понимаю, что никогда прежде не видел этого лица.

– Sehr gut[2], — говорит он, а затем бросает фонарь и снимает шлем.

Под его веками беззвучно вьются светящиеся черви, извиваются в пустом пространстве черепа, точно как у той твари, что захватила Фреда из бухгалтерии. Вырвавшийся из костюма воздух одел его в облако пара, а он тянется ко мне, пытается схватить, установить телесный контакт, поскольку его гамбит с коммуникационным проводом провалился. Всего один миг электропроводимости…

Тварь, захватившая тело Хайтина, не слишком умна: она забыла, что я тоже в спецкостюме и что они сделаны на совесть. Но все равно жутковато. Я роняю сумку, отпрыгиваю назад и чуть не лечу вверх тормашками, когда гравитация дергает меня за ранец. Одержимое тело тянется следом, и я очень отчетливо вижу, как из его носа течет струйка крови, пока неуклюже пытаюсь нащупать на поясе коробку василиска. Наконец-то мне это удается. Я хватаю ее обеими руками и нажимаю большими пальцами красную кнопку. Бесконечную секунду я с ужасом думаю, что ничего не вышло, что батареи разрядились на холоде, а потом…

Примерно каждый тысячный атом углерода в теле, принадлежавшем Хайтину, внезапно приобретает восемь лишних протонов и семь или восемь нейтронов. И мало одного дефицита массы (тут из ниоткуда взялось столько энергии, что хватило бы на небольшую ядерную бомбу) – эту проблему я оставлю космологам. Хуже то, что каждому такому атому не хватает восьми электронов, так что он формирует чрезвычайно нестабильные карбоно-силикатные промежуточные соединения, которые тут же захватывают бешеный заряд, выдергивая электроны из окружающих молекул. Потом они разваливаются, но в процессе запускают каскад кислотно-основных реакций в окружающем химическом бульоне, бывшем прежде человеком. Тело Хайтина краснеет, как электронагревательный элемент, а потом исходит паром, части костюма плавятся, кожа чернеет и лопается. Он кренится в мою сторону, я ору и отпрыгиваю. Ударившись о землю, тело разбивается, как статуя из горячего стекла.

Потом я оказываюсь на коленях на промерзшей земле, хватаю ртом воздух и отчаянно пытаюсь заставить желудок успокоиться. Если меня стошнит в шлем, я умру и не смогу рассказать Алану, какую ошибку он совершит, если взорвет здесь бомбу.

Весь этот мир превратился в мышеловку: демон-телокрад терпеливо ждал, когда мы, серые зверьки с блестящими глазками, сунем сюда свой любопытный нос.

Я встаю, глядя на пар, который поднимается из двух углублений в земле, которые проплавили в вечной мерзлоте мои наколенники, и с трудом делаю глубокий вдох. Помехи трещат у меня в ушах, как бекон на сковородке, искаженные куски сигнала, передающего обратный отсчет до искусственного рассвета. Я стараюсь не смотреть на то, что осталось от Хайтина.

Они призвали инфоядного демона: тварь, которая пожирает энергию и умы. Какое-то создание из мертвого космоса, в котором звезды давно погасли, испарились на холодном ветру распадающихся протонов, а черные дыры сжались в клубки суперструн в излучении Хокинга. Огромный, древний, неторопливый разум, который хотел получить доступ к горячему ядру молодой – всего несколько миллиардов лет от Большого Взрыва – вселенной, которой оставалось еще сотня триллионов лет расточительного звездного огня до неизбежного погружения в бездну.

Поднявшись, я проверяю запас воздуха: осталось еще на два с четвертью часа. Должно хватить – до взрыва около часа. Я оглядываюсь, пытаюсь понять, куда идти. В голове наперегонки летят мысли, одна другой важнее…

Эта тварь была голодна. Сперва она сделала то, зачем ее позвали: высосала сознание и жизнь из врагов Аненербе, заняла их тела, научилась притворяться человеком. А потом протащила через врата больше себя, чем они ожидали. Она большая, слишком большая, чтобы пройти через врата человеческого размера, но у нее был доступ к бесконечному запасу энергии и все умы мира на тарелке – более чем достаточно, чтобы открыть портал и протиснуться в этот новый, богатый космос.

Призванное чудовище дало некромантам из Аненербе больше, чем они просили. Выедая феникса ядерного синтеза из всех звезд, оно начало тянуть энергию непосредственно из пространства-времени, чем изменило постоянную Планка, питаясь ложным вакуумом самого пространства. Свет растянулся и покраснел; гравитационная постоянная стала переменной, упала, как барометр перед бурей. Процессы термоядерного синтеза в сердце солнца угасли, нейтроны и протоны упрямо оставались моногамными. Первым прекратился поток солнечных нейтрино, хотя самому солнцу оставались еще века до того, как проявились бы первые признаки охлаждения и возобновился бы сдерживаемый радиацией гравитационный коллапс в ядро белого карлика. Тем временем вселенная снова начала расширяться, постарев за считанные годы на целые эоны.

Но вернемся к здесь-и-сейчас. Вот я, вот труп. И вот оружие. И по трупу видно, что его убили оккультным устройством, которое я держу в руках. Вот дерьмо. Я пытаюсь подкрутить рацию, но ничего громче шипения и помех не слышу. Черт, что говорить Алану? «Слушай, я понимаю, что все выглядит так, будто я убил твоего человека, но нужно прекратить выполнение твоей боевой задачи»?

Я смотрю в небо. Ночь, но, возможно, я бы нашел солнце, если бы знал, где искать. Темное, сжавшееся, дальше от Земли, чем в моем родном мире, потому что, когда эта тварь высосала энергию из пространства-времени, самого пространства стало больше, больше пустоты. И я теряю энергию. Найти Алана. Предотвратить взрыв. Быстро вывести всех отсюда. У этой твари ушло много энергии на то, чтобы открыть врата в свой родной мир и пробраться на эту разбитую Землю; энергии, которой больше нет в этом сморщенном трупе вселенной, энергии, которая ей нужна, чтобы перебраться на новые, тучные пастбища. До недавнего времени она могла только прислушиваться и ждать приглашения (на сцене появляется террористическая ячейка из Санта-Круза) – и ответить на зов. Что она сделает, если мы дадим ей больше энергии? Откроет врата в свой родной мир? Или расширит портал на нашу Землю? Это худший из возможных сценариев, о котором я даже думать не хочу – мне он будет в ночных кошмарах сниться еще много лет, если у меня еще будут эти много лет, чтобы видеть кошмары.

Протащив свою огромную, холодную сущность в эту вселенную, демон разлегся в развалинах победоносного Рейха и принялся ждать – терпеливо, ведь он прождал уже бесконечно много вечностей; ждать, пока какой-нибудь горячий, быстрый разум откроет врата в новую вселенную. Теперь он сосредоточен в одном месте, сможет двигаться быстрее – не потребуются миллионы человеческих жертв, чтобы привлечь его внимание. Стоит лишь пригласить его – например, глупой хитростью террористической ячейки, – и он сможет завладеть телом, а потом воспользоваться тем, что узнал о природе человека от Аненербе СС, и умело направить действия окружающих. Одержимый, его агент по другую сторону первых врат, должен организовать открытый канал, а потом найти источник энергии, чтобы распахнуть его настежь, чтобы пролез весь пожиратель. Открыть врата по мерке человеческого тела так, чтобы агенты оказались с обеих сторон, дорого, на это уйдет практически вся оставшаяся у него энергия – жизни последних офицеров Аненербе в этом мире, сохраненных именно на такой, крайний, случай. Но открыть врата так, чтобы прошел ледяной великан, гигант, способный вырезать портреты на поверхности луны и высасывать вселенную досуха, – тут потребуется куда больше энергии, которую можно получить либо масштабным некромантическим обрядом, либо из одного чрезвычайно мощного локального источника.

Я осматриваюсь. Я стою у подножия холма; на другом его склоне стена, пара жалких трупов и половина взвода спецназовцев. Позади меня – окаменевший лес и сумрачный замок, населенный кошмарами. (И кстати, водородная бомба, которая взорвется примерно через семьдесят минут.) Где же все? Растянулись между замком и вратами, вот где.

Нужно сказать Алану, чтобы он не взрывал бомбу. Я подбираю сумку с отрубленными руками и ковыляю вниз по склону в сторону окостеневших деревьев, сжимая в одной руке глаз василиска. Ноги у меня напряглись так, будто я иду по стеклу и боюсь, что подо мной нет ничего, кроме черного льда. Ветви тянутся ко мне из сумрака, так что я отдергиваю голову внутри шлема; они ломаются, постукивают по забралу – хрупкие веточки, из которых ушло все тепло. Если здесь больше одного телокрада…

Я поскальзываюсь и тяжело падаю на бедро. Что-то хрустит под ногами, будто ломаются сучья. Я поднимаюсь, потираю ногу и морщусь, тяжело дыша. Внизу я вижу замороженную бурую кочку: то ли мелкого кролика, то ли крупную крысу – какое-то животное, которое погибло много лет назад. Погибло. Я нагибаюсь и подбираю сумку с отрубленными для опознания руками. Наверное, сейчас самое время подумать о предосторожностях? На случай, если тут бродят и другие демоны в краденых телах?

Пожалуй, да. Я смотрю в сторону замка, воскрешая в памяти полузабытую лекцию об оккультных технологиях маскировки.


Через пятнадцать минут – десять из которых я неуклюже тыкаю мультитулом в локтевую и лучевую кости, а потом вожусь с изолентой – я стою посреди огневого мешка перед воротами. Дело явно приняло крутой оборот. Как утопающий, я хватаюсь за свой талисман и пытаюсь понять, что делать теперь.

(Талисман слабо мерцает, диковинный голубой свет облизывает кончики пальцев. Чтобы их поджечь, я направил глаз василиска на ствол дерева, а потом прижал их к горячим угольям. Глубокие порезы на ладони краснеют отражением недавно пролитой крови. Я держу мрачный артефакт за открытое запястье и от всей души надеюсь, что он будет работать так, как обещали в рекламе. Понимаете, если приложить фазово-сопряженное зеркало к основанию Руки Славы, можно заставить ее расщеплять свет; но это современное извращение ее изначальной функции…)

Наверху одна за другой гаснут звезды. Луна превратилась в кроваво-красный диск; по земле поползли тени, улеглись меж холмов, которые я могу различить в своих очках ночного видения. Будто огонь горит на шпиле последней крепости Аненербе СС. Что происходит? Я снова пытаюсь включить рацию:

– Говард всем: всем, кто меня слышит, прием.

Шипение и помехи режут мне ухо так, что ответа не разобрать. Я ковыляю по обледеневшей земле к шлюзу, и в этот миг нечто, бывшее прежде человеком, выскакивает из-за угла здания и бежит к воротам. Меня оно не видит, но его замечает кто-то внутри: на холодной земле позади него вспыхивают искры, и я вижу короткие вспышки в окне третьего этажа. Оно было кем-то из наших, но человек не смог бы бегать по двору без шлема и ранца на холоде, способном превратить кислород в жидкость.

Одержимый солдат вскидывает к плечу что-то увесистое и россыпью поливает землю гильзами. Может быть, пара пуль и попали куда-то в район верхнего окна, но это все равно не помешало стрелку внутри скосить тварь следующей очередью: она делает еще несколько шагов по льду, а потом падает и замирает. «Вот черт», – бормочу я и трусцой бегу к гаражу и гостеприимному шлюзу.

В меня никто не стреляет; талисман делает свое дело, затуманивая чувства всем, кто мог бы меня заметить. Я резко торможу у двери, охваченный холодным подозрением, и тщательно осматриваю порог. Так и есть: черная коробочка примотана к стене, а из нее на уровне колена тянется через проем тонкая проволока. Какой-то шутник написал на корпусе: «ЭТОЙ СТОРОНОЙ К ПОЛУЧАТЕЛЮ СТРАХОВОЙ ВЫПЛАТЫ». Я очень осторожно перешагиваю растяжку, а потом снова пробую достучаться до кого-нибудь по рации:

– Говард всем: что происходит? Кто стрелял?

На этот раз мне хотя бы ответили (хотя из-за треска почти ничего не слышно):

– Говард! Доложи обстановку.

Я вспоминаю, кто это, узнаю этот строгий говор – сержант Хау.

– Я в гараже с Рукой Славы, – отвечаю я и сглатываю. – Он захватил Хайтина, когда я его не видел, но я сбежал – пристрелил его, когда он попытался меня ассимилировать. В смысле демон. Они могут одержать человека через физический контакт – электрический или кожа к коже. Их тут больше одного, но я не знаю, остались ли еще твари. Я на ходу собрал маскировочный талисман, чтобы вернуться сюда; мне нужно поговорить с Аланом – срочно!

– Погоди, – напряженно говорит сержант. – Ты в гараже?

Я пытаюсь кивнуть, потом отвечаю:

– Да, в гараже. Вовремя заметил растяжку. Слушай, это срочно; нужно отключить взрыватель, прежде чем мы отсюда уйдем. Если бомба взорвется…

Открывается внешняя дверь шлюза.

– Заходи в шлюз, Говард. Закрой и запри дверь. Когда отработает цикл, положи все, что у тебя есть в руках, на пол и подними руки. Когда дверь откроется, не шевелись, пока я не скажу. Даже не дыши, ясно?

– Ясно, – говорю я и открываю дверь шлюза.

Я замираю, затем медленно кладу Руку Славы снаружи, отключаю питание в глазе василиска, бросаю сумку с отрубленными руками и увожу наладонник в режим сна, прежде чем снова заглянуть внутрь. И сглотнуть. К внутренней двери прилеплен зеленый сфероид, от него к резиновому уплотнителю шлюза тянется проволочка. Ниже притаилось другое устройство: тавмометр, сенсор, который замеряет пространственно-временные возмущения, характерные для оккультных явлений. От него тоже тянется проводок к уплотнителю. Я снова сглатываю.

– Я захожу в шлюз, – сообщаю я, хотя ноги отказываются повиноваться. – И закрываю внешнюю дверь.

Я говорю себе, что знаю Алана, что от него не стоит ждать глупостей. Повторяю себе, что сержант Хау – профессионал. Но мне все равно не очень хочется запираться в комнате размером с душевую кабинку с гранатой на проволоке.

Из стен с шипением вырывается воздух, и я поднимаю руки, несмотря на сопротивление костюма. В последний момент я догадываюсь повернуться так, чтобы не стоять лицом к внутренней двери. Потом раздается щелчок – раз я его слышу, внутри есть давление, – и дверь открывается. Кто-то стоит на одном колене и целится в меня поверх тела, лежащего прямо перед шлюзом.

– Боб, – говорит Алан. – Если это ты, скажи мне, кто еще был с нами в аудитории.

Фух.

– Курс вела Софи, а с нами был Ник из ГБ электронных коммуникаций.

– Хорошо. И ты в шлеме. Это тоже хорошо. Теперь медленно повернись, руки не опускай – молодец.

А теперь медленно подними забрало. Замри, руки не опускай.

Солдат с автоматом продолжает целиться мне в лицо. Мо была права: с трех метров действительно можно увидеть нарезку внутри ствола, который кажется огромным, как железнодорожный тоннель.

Что-то тыкается в мою левую ногу, и я чуть не падаю.

– Чисто, – заявляет кто-то, оказавшийся рядом со мной (а я и не заметил), и я опускаю руки. Солдат, который держал меня на мушке, направляет автомат в пол, и я вдруг снова могу дышать.

– Где Алан? – спрашиваю я. – Что тут случилось?

– Я надеялся, что это ты мне расскажешь, – говорит Алан у меня в левом ухе.

Я оборачиваюсь, и он напряженно ухмыляется. Правда, улыбка не касается глаз – цвета жидкого кислорода и примерно той же температуры.

– Расскажи мне во всех подробностях, что случилось, когда ты вышел наружу. Так расскажи, будто от этого зависит твоя жизнь.

– Хорошо. – Я отхожу от двери шлюза, и кто-то – Скери Спайс? – снова ее закрывает.

Я рассказываю все, в том числе и то, как на меня напал Хайтин. Они явно уже знают, что демон захватывает тела и мозги. Мой взгляд все время возвращается к телу на полу. Это Дональдсон, тот парень, который на инструктаже говорил об условиях операции. Почему-то он кажется ненастоящим, словно через минуту-другую должен подняться, содрать с себя резиновую кровь, которую наложили гримеры, и пойти с нами за пивом.

– Я считаю, что это все ловушка, – заканчиваю я. – Нас сюда заманили целенаправленно. В наш мир прошел только один одержатель, и он мог управлять только одним телом в любой момент времени, но здесь их может быть больше. Они служат нечеловеческому созданию – или являются его частью. Оно долгие годы изучало нас, изучало выживших офицеров Аненербе СС. Оно использовало полезных идиотов, которые хотели призвать его с нашей стороны, чтобы устроить теракт; а потом выследило нас и похитило Мо, чтобы сделать ее наживкой. Демон это сделал, потому что хочет, чтобы мы ему предоставили источник энергии, которой хватит, чтобы раскрыть врата пошире и протолкнуть его основное тело в нашу вселенную. Он намного больше одержателей, с которыми мы сталкивались до сих пор, – это, ну, как будто он закрепился на мысе, но ему нужно захватить весь порт, прежде чем он сможет высадить основную массу своих сил.

– Ясно. – Алан выглядит задумчивым. – И как, по-твоему, он собирается этого добиться?

– Бомба. На какую мощность вы ее установили?

Хау приподнимает бровь.

– Скажи ему, – кивает Алан.

– Это устройство с выборочной мощностью, – объясняет Хау. – Мы можем поставить ее на любой вывод от пятнадцати килотонн до четверти мегатонны – это механическая операция: винтовые зажимы регулируют расстояние между свечой зажигания и инициирующим зарядом, так что отдача синтеза будет больше или меньше. Сейчас она ближе к верхнему порогу мощности, выкручена на выхлоп масштаба мегаполиса. А какое это имеет отношение к делу?

– Ну, как сказать, – говорю я и облизываю губы; здесь очень холодно, изо рта у меня валит пар. – Чтобы открыть такие врата, сквозь которые пролезет гигантская тварь вроде той, что сожрала эту вселенную, нужно очень много энтропии. В этой вселенной Аненербе произвела ее ритуальным убийством примерно десяти миллионов человек: уничтожение информации повышает энтропию. Но можно добиться этого и другими способами: водородная бомба – это много энтропии и энергии, она минимизирует информационное содержание всего вокруг. – Они смотрят на меня без понимания, я хмурюсь. – Слушайте, это на стыке термодинамики и теории информации. Информационное содержание обратно пропорционально энтропии, энтропия – мера того, насколько случайно расположение элементов в системе. Это же базовый постулат магии, понимаете? То, что можно передавать энергию между вселенными через платоновское царство упорядоченной информации, через математику. Я думаю, что этот монстр с самого начала пытался наследить как можно больше своими мелкими агентами, чтобы спровоцировать ответ – чтобы мы своими руками помогли ему распахнуть врата пошире. Сейчас малые врата, через которые он утащил сюда Мо, сжимаются; я думаю, на большее он оказался неспособен. Он уже столько энергии высосал из этой вселенной, что ему пришлось ждать подходящего момента, чтобы попробовать открыть эти врата. Этот мир разваливается на части, тут не хватит энергии, чтобы монстр открыл еще одни малые врата. Заметили, как разнесены звезды, какие у нас тут помехи? Я думаю, мы видим остаточное излучение – от этой вселенной, наверное, осталось едва ли больше, чем солнечная система, и она сжимается с почти световой скоростью. Дайте ей еще пару часов – и она схлопнется, как мыльный пузырь, и заберет с собой ледяного великана. Если только мы его не накормим, не дадим столько энергии, что оно – чем бы оно ни было – откроет врата в наш мир и сумеет в них протиснуться.

– Ага, – говорит Алан так, будто только что проглотил что-то неприятное. – Итак, твое взвешенное мнение заключается в том, что нам лучше всего деактивировать бомбу и уйти?

– В общем, да, – соглашаюсь я. – Где вы ее поставили?

– Внизу, но тут есть неувязочка, – небрежно замечает Алан. – Бомба активирована, и мы переключились с ручного взрывателя на внутренний таймер. И вот незадача: правительство Ее Величества очень не хочет, чтобы ядерная бомба валялась где попало без должного надзора. ПУЯБ[3] – годится, как и проводной или автоматический взрыватель, но эти штуки разработаны с учетом того, что нас всех могут перебить, а мы ведь не хотим отдавать водородную бомбу на тарелочке каким-нибудь фанатикам?

Алан начинает ходить туда-сюда. И это очень плохой знак.

– Как только мы вставили инициатор и выбрали мощность, включили детонаторы, ввели коды доступа, выставили таймер, мы выдернули кабели, и теперь ее уже нельзя остановить. Мы ее даже открыть не можем: если кто-то тронет отражатель нейтронов, она психанет и взорвется. Понимаешь, вдруг мы советский передовой отряд, который только что захватил мост, к которому она прикручена. Или толпа уродцев из-за Хайберского перевала. Поэтому, как ты понимаешь, даже учитывая, что взрываться здесь и сейчас ей нельзя, она все равно взорвется. Если, конечно, ты не хочешь попробовать разделать взведенную, тикающую водородную бомбу, но что-то я не припомню в твоем резюме саперного дела. – Он косится на часы. – Осталось пятьдесят семь минут, парень. Мы, наверное, сможем добраться до врат, если не станем задерживаться здесь еще на полчаса и если снаружи осталось не слишком много злодеев, так что на твоем месте я бы поторопился.

– А забрать ее с собой мы можем?

– Думаешь, нас поблагодарят за то, что мы притащили четвертьмегатонную бомбу в один из самых густонаселенных городов Европы? – лающе смеется Алан.

– А они не смогут ее выключить?

– Теперь только божественное вмешательство может ее выключить, – с мрачным удовлетворением говорит Хау. – А заодно и помочь нам выбраться отсюда живыми. Ты небось уже жалеешь, что вернулся!

Я облизываю губы, но язык у меня вдруг стал сухим и кожистым. Кожистым, как дурацкие, зажаренные в скорлупе яйца от Брейна. И тут мне становится кристально ясно, что́ нужно делать.

– Думаю, я знаю, как вывести отсюда людей, сколько бы там ни осталось зомби. Так же, как я пришел незамеченным сюда. Что до бомбы – что, если часть имплозивного заряда взорвется досрочно? Скажем, с одного конца?

Алан удивленно смотрит на меня:

– А как ты этого добьешься?

– Не важно. Что тогда будет? Если я правильно помню, все ядерные бомбы сейчас снабжены плутониевым ядром, которое окружено детонационной разводкой. Взрыватели должны сработать одновременно, иначе ядро не достигнет критической массы и взрыва не будет. Верно? – Я чуть не подпрыгиваю на месте. – В шлюзе лежит почти все, что мне нужно: сумка с отрубленными руками и глаз василиска. Остальное у меня с собой. Сколько нас? Сколько человек должны отсюда выйти? В сумке хватит образцов, чтобы каждому сделать Руку Славы – и просто пройти мимо одержимых в лесу. Если кто-нибудь сейчас сходит и принесет ее мне. Что до бомбы…

Я все еще думаю о бомбе, когда сержант Хау молча ныряет в шлюз, и я слышу шипение воздуха. Тик-так, тик-так. Бомба взорвется, если попробовать ее разобрать. Нужно придумать способ проникнуть через корпус, через провода и полистироловые прокладки вокруг плутониевого стержня, через блоки дейтерида лития в обедненном уране, через стальную обшивку взрывателя…

Алан стоит передо мной и смотрит мне прямо в лицо:

– Боб.

– Да.

Ключ – глаз василиска. Думаю…

– Рука Славы. Рассказывай все, что мне нужно знать.

– Рука Славы делается из кистей несправедливо казненных людей. Вокруг лучевой и локтевой костей наносится довольно простой контур, а потом поджигаются кончики пальцев. В итоге получается ограниченное заклятье, которое делает носителя невидимым. По сути. Есть варианты вроде инверсивного лазера, – если поставить фазово-сопряженное зеркало у основания, чтобы она выжигала то, на что направлена, – но изначальная цель руки – устранение посредника во взаимодействии наблюдатель-предмет. Так, по крайней мере, считал Юджин Вигнер. Сколько у нас человек?

В шлюзе снова шипит воздух. Алан пригибается, направляет автомат на дверь и нетерпеливо машет мне, чтобы я отошел в сторону.

Это Хау. Никаких светящихся червей за забралом шлема; как только сержант выходит из шлюза, он протягивает мне бесформенную сумку и глаз василиска.

– Семеро плюс ты сам. Так что ты говорил? – продолжает Алан.

– Давай.

Я забираю сумку. «Это просто, как чистить картошку, – повторяю я себе, – как чистить картошку».

– Есть у кого моток изоленты? А ручка? Отлично, а теперь отойдите и дайте мне место.

Будто чистить картошку, жуткое порождение почвы кошмаров, поливаемое кровью. Старый фольклор примерно так и описывает Руку Славы. На самом деле не нужны ни свеча из человеческого жира, ни конский навоз, ни фитиль из волос висельника. Не нужны пальцы эмбриона из чрева повешенной беременной женщины, отрезанные под покровом ночи. Нужна только куча рук, провод или припой, ручка, цифрово-аналоговый преобразователь, пара программ, которые есть у меня на КПК, и крепкие нервы. Ладно, можно притвориться, что нервы у меня крепкие: повторять себе, что чищу картошку, втыкаю провода в мякоть, вызываю призрачное эхо в разлагающихся нейронных сетях, кормлю нечто сокровенное. Влезает Хау и хочет попробовать повторить то, что я делаю; поначалу это раздражает, но делай-как-я – хороший метод, так что мы быстро разбираемся с мешком. Несколько рук мы загубили, но через двадцать минут моя сумка заметно опустела, а на столе перед нами выстроились рядком жуткие трофеи.

– Вот, – говорю я.

Скери Спайс, который нервно переминался с ноги на ногу и смотрел на дверь шлюза, подпрыгивает.

– Что случилось?

Хау смотрит с молчаливым интересом. Я поднимаю руку.

– Смотрите.

Слава Ктулху, у меня есть карманный паяльник: кончики пальцев загораются ровно и окутываются призрачным сиянием. Скери Спайс вертит головой:

– Ты где? Что случилось?

Глаза у него вот-вот вылезут из орбит. Он механически вскидывает автомат.

– Отставить! – рявкает Хау и подмигивает в мою сторону.

– Протяни левую руку, Скери, – говорю я.

– О’кей. – Он закрывает глаза, а я вкладываю ему в ладонь отрубленную кисть. – Что это за хрень?

Я моргаю и пытаюсь сосредоточить взгляд на нем, но ничего не получается. Дикое чувство: я пытаюсь его увидеть, но глаза не подчиняются.

– Это Рука Славы. Пока ты ее держишь, никто не может тебя увидеть – она работает на одержимцев снаружи, иначе бы я сюда не дошел.

– Ага, понял. И сколько она работает?

– А я откуда знаю? – отвечаю я и кошусь на Хау.

– А ну положи на стол, – включается сержант.

На столе возникает рука, а я снова вижу Скери. Хау бросает на меня тяжелый взгляд.

– Чертовы чудеса, – мрачно говорит он. – Жаль, что у нас таких не было пару лет назад в Азербайджане. – Он включает микрофон. – Хау всем: у нас есть билет домой. «Альфа», «Браво», «Чарли», все вниз. Капитан, вам тоже нужно это увидеть.


Будто снова в школу попал: один идиотский экзамен за другим, и веришь, что, если не успеешь ответить на все вопросы вовремя, вся жизнь пойдет прахом. Но на этом экзамене провалом считается любая оценка ниже ста баллов, пересдача не предусмотрена, и последствия наступят через миллисекунды после того, как ты отложишь ручку.

Я сижу на корточках в подвале рядом с Аланом и устройством, похожим на стальной мусорный контейнер, выкрашенный зеленой краской и заботливо снабженный пометками «ВЕРХ» и «НЕ РОНЯТЬ». Честно говоря, я потею, как свинья, хоть в замке и холодно, потому что у нас осталось пятнадцать минут, и, если ничего не выйдет, до врат мы дойти не успеем.

– Передохни, Боб, – говорит Алан. – Ты молодец. Правда. Ты большой молодец.

– Ты это, наверное, всем парням говоришь, – ворчу я, переворачивая страницу паршиво отпечатанной ксерокопии инструкции к бомбе, заключенной в синий картонный переплет, как школьный журнал, который по ошибке попал под гриф «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».

– Да нет, правда, – говорит Алан, прислонившись к стене. – Они все ушли, Боб. Все, кроме нас. Тебе, может, кажется, что это не великое дело, но им – нет. Они этого не забудут до конца жизни, и даже если мы не вернемся, они будут за тебя пить еще много лет.

– Это утешает, – замечаю я, переворачивая следующую страницу.

Я и не знал, что к водородным бомбам прилагается руководство пользователя с рисунками в разрезе и схемой детонации.

– Так, значит, тут у нас сердечник, да? – говорю я, указывая на страницу, а потом на точку в пяти сантиметрах от дна мусорного бачка.

– Нет. – Алан поднимает мою руку к верхнему краю бомбы. – У тебя все вверх ногами. – И встревоженно добавляет: – Ну, то есть, мне кажется, что вверх ногами.

– Ага-а, – я вожу пальцем по схеме. – Значит, вот тут у нас взрыватель, так?

– Да, верно, – говорит он уже уверенней, а я сурово смотрю на зеленый мусорный бак.

Атомные бомбы – не слишком сложные устройства. В конце семидесятых один школьный учитель со своими учениками взяли и собрали атомную бомбу. ВМФ США их поблагодарил, увез бомбу, добавил плутоний и взорвал на полигоне. Плутоний – вот что сложно добыть, тут нужен особый ядерный реактор и завод по переработке, а они обычно находятся за заборами с колючей проволокой и под охраной ребят с автоматами.

Но есть у атомных бомб и одна интересная черта: они бабахают, когда заряд плутония сжимается точно направленными детонационными линзами. То есть одновременными взрывами обычных боеприпасов. И если эти линзы не отработают в строгом порядке, если с ними напутать, то будет только пшик – и никакого фейерверка. Выходит как бы яйцо, где есть желток (детонатор) и белок (запальные свечи и другие прибамбасы).

И вот я сижу рядом с водородной бомбой за четырнадцать минут до взрыва; и когда Алан передает мне маркер, рисую большой жирный крест на корпусе, потому что собираюсь сделать с этой бомбой ровно то, что Брейн сделал с яйцами, – поджарить, не разбивая скорлупы.

– А сколько линз в этой модели?

– Двадцать. Треугольной формы, расположены в вершинах двенадцатигранника. Каждая – пластина гексогена с углублением в центре и внешним слоем из бериллидного сплава.

– Понял.

Еще несколько отметок. Гексоген – очень мощное взрывчатое вещество; скорость детонации измеряется в километрах в секунду. Когда запалы взорвутся, линзы толкнут лист бериллидного сплава внутрь, прямо на плутониевый шар размером с крупный грейпфрут или маленькую дыню. Если взорвать все разом в течение микросекунды, ударная волна сожмет ядро железным кулаком – и крепко. Если это произойдет несимметрично, кулак не сдавит плутоний до взрыва, а просто помотает его туда-сюда безо всякого вреда. Точнее, без вреда, если ты не стоишь рядом. Сгусток раскаленного сверхкритического плутония, который вырвется из разорванного корпуса бомбы со скоростью в несколько сотен метров в секунду, – это не шутки.

– Тогда верхняя часть полусферы будет здесь.

– Хорошо. Что теперь?

– Нужно принести стул и стопку книг или коробок. – Я поднимаю с пола глаз василиска и начинаю с ним возиться. – Нужно его направить на полусферу и примотать в нужном положении.

Когда формируется сфера из бериллидного сплава, она сдавливает плутоний. Этот довольно мягкий металл примерно вдвое плотнее свинца; он теплый на ощупь, благодаря распаду альфа-частиц, и обладает самыми удивительными свойствами из тех, которые наука когда-либо связывала с тяжелыми металлами. Плутоний существует в полудюжине кристаллических форм между нулем и сотней градусов Цельсия; что с ним происходит внутри ядерной бомбы, можно только гадать.

– Стул.

– Изолента.

– Что дальше?

– Беспроводная дрель, полудюймовое сверло и ножницы.

В центре грейпфрута есть полость, а внутри нее – металлическая горошина странной формы, которая сама по себе является государственной тайной. Когда о нее бьется раскаленный плутоний, она разражается потоком нейтронов. А нейтроны в свою очередь начинают каскадную реакцию в плутонии; каждый раз, когда такой нейтрон ударяет по ядру плутония, оно дрожит, как желе, раскалывается надвое и выпускает еще больше нейтронов и вспышку гамма-излучения. Это происходит за промежуток времени, который называется «шейк» – то есть примерно одна десятая одной тысячной доли секунды, – и каждое ядро атома плутония в бомбе расколется примерно за пятьдесят шейков с того момента, как ударная волна врежется в инициатор и запустит первый выброс нейтронов. (Если, конечно, линзы сработают симметрично.) И еще через несколько миллисекунд демон будет радостно плясать в нашей вселенной.

Остается двенадцать минут. Я ставлю стул перед бомбой. Спинка у него из фанеры – большая удача. Я сверлю в ней дырки на нужном расстоянии друг от друга, а потом прошу Алана подержать коробку с глазом василиска, пока я режу на куски изоленту и приматываю оружие к стулу строго напротив креста, под которым, как я думаю, находятся линзы.

– Готово.

Один стул. Один глаз василиска – коробка с двумя камерами, примотанная к спинке этого стула. Одна тикающая водородная бомба. Шея у меня уже зудит, будто чувствует рентгеновскую вспышку от текущей плазмы корпуса бомбы, когда ядро распадется за считанные шейки Теллерова будильника.

– Я включаю установку.

Сенсоры василиска направлены на бомбу через дырки, которые я просверлил в спинке стула. Я включаю его и смотрю на индикатор заряда. Черт, холод батарее на пользу не пошел. Запас есть, но уже очень близко к зоне «Нужна перезарядка».

– Ладно. Еще кое-что: нужно нажать кнопку «Наблюдать».

– Да, это очевидно, – замечает Алан. – Но я все-таки спрошу почему?

– А я отвечу. – Я закрываю глаза, потому что чувствую себя так, будто только что пробежал марафон. – Василиск спонтанно заставляет примерно один процент атомов углерода туннелировать в кремний. И разумеется, при этом выделяется очень много энергии.

– Но плутоний же не углерод…

– Да, но линзы детонатора сделаны из гексогена, а это полинитратный углеводород ароматического ряда. Если превратить один процент гексогена в кремний, он радостно бабахнет. А если мы его чуть-чуть подвинем… – Я отодвигаю стул на пару сантиметров, – …одна сторона линз сдетонирует досрочно, невовремя, так что выйдет пшик. Представь себе великанский кулак, который сдавливает плутониевое ядро; а теперь представь себе, что большой палец поднялся. Расплавленный плутоний выплеснется наверх, а не обрушится на инициатор – и бабаха не будет. Будет неприятный выброс нейтронов, но никакой сверхкритичности. Возможно, взрывом разворотит корпус, будет радиационное загрязнение, но никакого ядерного гриба.

Алан смотрит на часы:

– Девять минут. Тебе пора.

– Девять… ты о чем?

Он устало смотрит на меня:

– Парень, если на этом твоем василиске нет таймера, кому-то придется остаться тут и нажать на кнопку. Ты человек штатский, а я подписался служить за шиллинг Ее Величества.

– Черта с два! – возмущаюсь я. – У тебя жена и дети. Если кем-то можно пожертвовать, то мной.

– Во-первых, ты обещал исполнять все мои приказы, прежде чем мы тебя взяли на эту прогулку. Во-вторых, ты понимаешь, что происходит: нельзя тебя тут бросать, ты слишком важен. А в-третьих, это моя работа, – тяжело говорит Алан. – Я солдат. Мне платят за то, что я ловлю пули. Или нейтроны. А ты – нет. Так что, если у тебя нет какого-нибудь волшебного пульта дистанционного управления…

Я быстро моргаю.

– Дай-ка я еще раз на него посмотрю.

Глаз василиска представляет собой кучу нестандартных микросхем, прикрученных к паре цифровых видеокамер. Я наклоняюсь ближе. Хорошая новость – у них есть скоростные порты. Плохая новость…

Черт. Нет ИК-порта. Эмулятор телевизионного пульта на КПК не поможет. Я выпрямляюсь.

– Нет, нету.

– Тогда бегом марш отсюда, – говорит Алан. – У тебя шесть минут. Я подожду шестьдесят секунд после того, как ты выйдешь из комнаты, а потом нажму кнопку. – Голос у него совершенно спокойный. – Иди. Если только не считаешь, что потерять две жизни лучше, чем одну.

Черт! Я дважды луплю кулаком по дверному косяку, но боли не чувствую.

– Пошел! – кричит он.

Наверху я останавливаюсь в караулке и уже собираюсь поджечь одну из Рук Славы, которые ждут меня на столе. Я думаю, насколько я далеко от бомбы. (Был один такой американский ученый – Гарри Даглян, кажется, – который случайно такое проделал на Манхэттенском проекте: уронил нейтронный отражатель на плутониевое ядро во время эксперимента. Он умер через несколько дней, а вот охраннику, который стоял в десяти футах от него, ничего не было.) А потом раздается глухой удар, который я чувствую даже через толстые подошвы луноходов. Еще через долю секунды – такой звук, будто где-то хлопнула дверь.

В ушах у меня стучит. Я слышу свой пульс, значит, я живой. Но я также слышал взрыв, значит, бомба сдетонировала вхолостую. Не будет ядерного цветка, которого не хватало для нового завоевания древнему злу, что притаилось в этой крошечной вселенной. Мне осталось только взять Руку Славы и вернуться к медленно сжимающимся вратам, прежде чем они закроются…

Проходит минута. А потом я кладу обратно Руку Славы и жду еще минуту. Без толку. Ноги несут меня обратно, я закрываю забрало шлема и переключаюсь на воздух из баллона, шагая по коридору к лестнице.

На верхней площадке я включаю микрофон.

– Алан? Ты живой?

Тишина, а затем:

– Как видишь, – хрипло смеется он. – Всегда знал, что умру в своей постели, парень. – Снова тишина. – Только застегнись, прежде чем спускаться. Такое зрелище не всем людям достается.

10. Следствие

Три дня спустя я уже в Лондоне. Большую часть этого времени я провел в допросных комнатах, отчитываясь об операции и рассказывая все до самых мелких деталей. Когда я не говорю до хрипоты, то ем казенные пайки и сплю в спартанской казенной кровати. Офицерская столовая – все дела. Перелет в Лондон проходит без происшествий, и сразу из аэропорта я еду в больницу к Алану.

Он лежит в закрытой палате в отделении редких тропических болезней одной из крупных лондонских клиник. На входе меня встречает дежурный санитар, а перед дверью стоит женщина в полицейской форме.

– Здравствуйте, – говорю я. – Я пришел к Алану Барнсу.

Санитар едва удостаивает меня взглядом.

– К мистеру Барнсу нельзя, – бросает он и возвращается к разглядыванию чьей-то медицинской карты.

– Слушайте, – говорю я, перегнувшись через стойку. – Я близкий друг и коллега. Сейчас приемные часы. Пожалуйста.

Теперь санитар соизволил на меня посмотреть.

– Не нужно вам к нему, правда, – говорит он, а офицер полиции расправляет плечи и впервые обращает на меня внимание.

Я достаю удостоверение и спрашиваю:

– Как он?

– Сейчас стабильно, – тихонько присвистнув, отвечает санитар, – но скоро, наверное, его придется перевести в интенсивную терапию: состояние стабильно тяжелое. – Он косится на дежурную. – Мы можем вам перезвонить, если будут изменения.

Я тоже смотрю на служительницу закона, которая разглядывает мое удостоверение так, будто оно стало уликой в деле о каком-то особо жестоком убийстве.

– Вы меня впустите или нет?

– Входите, мистер Говард, – бросает она, пронзив меня взглядом, открывает дверь и входит внутрь первой, так и не вернув мне удостоверение.

– Не больше пяти минут! – добавляет санитар.

Моему взору предстают маленькая палата без окон, лампы дневного света и кровать-каталка в окружении машин, на которых слишком много циферблатов, индикаторов и переключателей. Прозрачная жидкость по капле переливается из бутыли на стойке в руку пациента через здоровенный катетер. Пациент лежит на горе подушек; когда я вхожу, он приподнимает веки. И улыбается.

– Боб.

– Приехал, как только отпустили, – говорю я и лезу во внутренний карман за открыткой, толком не заметив, как напряглась служительница закона у меня за спиной; увидев конверт, она снова успокаивается. – Как самочувствие?

– Дерьмово, – мертвенно улыбается он. – Похоже на худший в мире случай мести Монтесумы. Ты сам-то в порядке, парень?

– Не могу жаловаться. Они не дали мне поговорить с Мо, а весь первый день меня штудировали эскулапы: наверное, им цвет моей желчи понравился. – Что я несу? Соберись, тряпка. – Думаю, между нами оказался хороший слой бетона. Они разрешили тебе поговорить с Хилари? Кормят нормально?

– Кормят… – Алан поворачивает голову, чтобы взглянуть на катетер в руке; кожа у него бурая, покрыта язвами и белыми чешуйками над покрасневшими пятнами воспаления. – Пока что питаюсь через шланг, Боб. – Он прикрывает глаза. – Не видел Хилари. Черт, как я устал. И лихорадит иногда. – Снова смотрит на меня. – Ты ей скажешь?

– Что ей сказать, Алан?

– Просто скажи ей.

За спиной я слышу покашливание.

– Хорошо, скажу.

Алан никак не показывает, что услышал меня; просто задремал, как восьмидесятилетний старик под валиумом. Я открываю конверт и ставлю открытку на прикроватный столик, где он ее увидит, когда проснется. Если проснется. Он всегда знал, что умрет в своей постели. «Скажи Хилари»?

Я поворачиваюсь и выхожу из палаты, ничего толком не видя. За мной выходит охранница, осторожно закрыв за собой дверь.

– Вы знаете, кто с ним такое сотворил, мистер Говард? – тихо спрашивает она.

Я замираю. И сжимаю кулаки за спиной.

– В некотором роде знаю, – тихо отвечаю я. – И больше он ни с кем этого не сделает, если речь об этом. Отдайте, пожалуйста, мое удостоверение, мне нужно поехать на работу и сделать так, чтобы кто-то сказал его жене, где он. Вы ведь ее впустите?

Она косится на санитара.

– Как он скажет. – Она кивает мне, а потом на автопилоте выдает стандартную реплику с курса контактов с общественностью для сотрудников полиции: – Приятного дня.


Я захожу в Прачечную через заднюю дверь. Сейчас три часа дня; на улице мелкий дождь, слабый ветер с юго-востока и облачность 90 % – погода идеально отражает мое настроение. Я иду в свой кабинетик и вижу, что в нем ничего не изменилось с тех пор, как я был здесь больше недели назад: вот чашка с чрезвычайно усохшим кофе, вот груда незасекреченных документов, вот россыпь желтых стикеров по всему монитору и клавиатуре.

Я падаю в кресло и начинаю безучастно щелкать по стогу электронных писем, заваливших мой ящик. Как ни странно, их не так уж и много для такого срока. Это удивительно: меня уже должны были по уши завались глупостями из отдела кадров, запросами на обновление ПО из бухгалтерии и безапелляционными требованиями добыть сводку по ВВП Внешней Монголии за 1928 год от Энглтона – ладно, на последнее я не рассчитывал.

На какое-то время я отвлекаюсь и смотрю в потолок. Там обнаруживаются пятна цвета кофе, следы давнего и неведомого инцидента, глубокой докембрийской эры истории Прачечной. Как пятна Роршаха, они напоминают мне текстуру кожи Алана: бурые, неровные, будто выгоревшие изнутри. Я отвожу взгляд. На миг даже о старых стикерах думать приятнее, чем о том, что мне предстоит сделать. А потом открывается дверь.

– Роберт! – слышу я, оборачиваюсь и вижу Хэрриет; сразу ясно, что дело дрянь, поскольку у нее за спиной маячит со стопкой синих папок Бриджет, натянувшая на лицо непроницаемую маску менеджера среднего звена. – Где вы прятались? Мы вас ищем уже несколько дней.

– Не знаю, есть ли у вас нужный уровень доступа, – устало говорю я и, кажется, понимаю, к чему все идет.

– Не могли бы вы пройти с нами? – говорит Бриджет так, будто это не приказ, а просьба. – Нам нужно кое-что обсудить.

Хэрриет отступает из узкого дверного проема, я заставляю себя встать и тащусь за ними по коридору, а потом вверх по лестнице в пустую переговорную – пыльные сосновые панели и дохлые мухи в жалюзи.

– Присаживайтесь.

Вокруг стола стоят четыре стула. Я оглядываюсь и замечаю, что у нас появился спутник – Эрик, Древний Офицер Безопасности, высохший зануда, бывший сержант ВВС, работа которого заключается в том, чтобы запирать двери, конфисковать бумаги, брошенные на пустых столах, и в целом портить другим жизнь – синекура для неизлечимо настырных.

– В чем дело? – говорю я, опираясь обеими руками на стол.

– Тут, по сути, даже несколько дел, – начинает Хэрриет. – Мы с вашим непосредственным начальником уже несколько месяцев с тревогой наблюдаем за вашим графиком. – Она кладет на стол тонкую синюю папку. – Мы заметили, что вы редко появляетесь в отделе раньше десяти утра и в целом находитесь на рабочем месте меньше, чем положено.

– Мы, разумеется, понимаем, – вступает второй член дуэта, Бриджет, – что вы привыкли работать внеурочно, когда вас вызывают время от времени для устранения неполадок на том или ином сервере. Но вы не заполняли соответствующий бланк R-70 всякий раз, когда выходили на работу внеурочно, а без такого документального подтверждения мы, к сожалению, не можем засчитать эти часы как рабочие. По нашим данным, вы в среднем недорабатываете два дня в месяц, что может принести нам, вашему руководству, серьезные неприятности, если этим вопросом заинтересуется бюро ревизий.

Хэрриет откашливается:

– Проще говоря, мы больше не можем вас прикрывать. Более того…

Бриджет качает головой:

– Вот эта ваша последняя эскапада переходит все границы. Вы не появлялись на работе пять дней кряду. Вы не подавали ни больничный лист, ни заявку на отпуск начальнику отдела, ни даже заявление на отгул. Это не просто антиобщественное поведение – подумайте только, сколько работы вы взвалили на всех остальных, на тех, кому пришлось вас перекрывать на время отсутствия! – это еще и грубое нарушение служебных инструкций. – Последние слова она произносит с некоторым отвращением, которое обычно желтые газеты приберегают для министров, которых застукали за съемом симпатичных мальчиков на Хампстед-Хит. – Мы не можем закрывать на такое глаза.

– И то, что Эрик нашел в вашем почтовом ящике, – кивает Хэрриет.

К этому времени у меня уже болит шея, потому что я пытаюсь одновременно удерживать в поле зрения всех троих. Да что за хрень тут происходит? То, что Хэрриет и Бриджет устроили бюрократическую облаву, – понятно и ожидаемо, и черта с два я им позволю влепить мне выговор в личное дело без апелляции. Но Эрик – сотрудник службы безопасности. Он-то что здесь делает?

– Нехорошо это, молодой человек, – дребезжит он.

И Бриджет, уже не скрывая торжества, с плотоядной ухмылкой кладет на стол распечатку электронного письма. «Тема: Заметки к доказательству полиномиальной полноты гамильтоновых сетей». На миг я теряюсь, а потом вспоминаю кусты, дождь, промзону в Кроксли, полуночное гудение серверов и охрану, которая спряталась под столом. И в животе у меня холодеет.

– Что это такое? – спрашивает Бриджет.

– Я думаю, вам пора объясниться, – сообщает Эрик, поглядывая на меня слезящимися глазами грифа, рассматривающего невезучее животное, которое только что напилось воды из отравленного источника.

Мой желудок превратился в ледяной шар, но в затылке уже разгорается гнев. Они смотрят на меня с разной степенью ожидания, и я, чувствуя приступ чистой ярости, крепко прижимаю ладони к столу, потому что мне невыносимо хочется двинуть кому-нибудь в нос, а это не лучший способ разрешения подобных конфликтов.

– Вам этого знать не положено, – говорю я со всей твердостью.

Первой теряет улыбку Хэрриет.

– Я ваш непосредственный начальник, – строго заявляет она. – Не вам мне говорить, что мне положено или не положено знать.

– Да ну на хрен! – Я встаю. – Запишите в протокол, если собираетесь его вести: я прошу отметить, что я отрицаю все обвинения и утверждаю, что мои действия оправданы. И я отказываюсь участвовать в этом сомнительном бюрократическом самосуде. Вам этого знать не положено, а мне нельзя это разглашать. Если хотите продолжать, я настаиваю, чтобы вы обратились по этому поводу к Энглтону.

– Энглтону?.. – Бриджет тоже перестает улыбаться.

Эрик ошарашенно моргает. Я перевожу взгляд на него.

– Давайте положим это на стол Энглтону, – примирительно говорю я. – Он точно знает, что с этим делать.

– Ну, наверное… – неуверенно тянет Эрик.

Он служит тут слишком давно, чтобы гадать о происхождении ауры Энглтона: он знает наверняка. И выглядит почти напуганным.

– Тогда так и поступим.

Я хватаю со стола бумаги, распахиваю дверь и выхожу. Позади возмущенно взрывается Бриджет:

– Вы не имеете права!

– Еще как имею! – рычу я через плечо, почти переходя на бег по пути к подвальному логову Энглтона; у меня в кулаке список обвинений, а позади топочет Хэрриет: то, что нужно. Вот до чего доводит грызня между отделами.

Холл перед кабинетом Энглтона; дверь нараспашку. Я вваливаюсь внутрь, так что пугаю прыщавого молодого гика, который укладывает микропленку на валики «Мемекса».

– Шеф!

Открывается внутренняя дверь.

– Говард. Мы как раз говорили о вас. Входите.

Я замираю на зеленом ковре перед большим металлическим столом, выкрашенным оливковой краской, и поднимаю бумаги.

– Бриджет и Хэрриет, – говорю я. – Да, и Эрик.

Энди, который стоит, прислонившись к стене рядом со столом Энглтона, тихонько свистит.

– А ты умеешь заводить друзей и оказывать влияние на людей.

– Прошу тишины, – наклоняется вперед Энглтон. – Мисс Броди. Позвольте поинтересоваться, что вы хотите повесить на нашего юного друга?

Бриджет паркуется по другую сторону стола напротив Энглтона и тоже подается вперед.

– Нарушение служебной дисциплины и правил безопасности. Злоупотребление доступом в интернет. Несоблюдение графика. Прогулы без уважительной причины. Злостное нарушение субординации и оскорбительное поведение по отношению к непосредственному начальнику.

– Ах… вот оно что, – говорит Энглтон так холодно, что его голос способен заморозить жидкий водород.

Краем глаза я замечаю, что Энди пытается привлечь мое внимание. Он подергивает щекой – азбука Морзе, – передавая мне приказ держать рот на замке.

– Он неуправляемый, – продолжает Бриджет тэтчеровским тоном окончательного приговора. – Он угроза для отдела. Даже табель учета рабочего времени заполнить не может.

– Мисс Броди, – говорит Энглтон и откидывается на спинку кресла, чтобы смерить Бриджет взглядом через стол.

Странно. Почему он вдруг расслабился? Энглтон поднимает какой-то предмет.

– Вы кое-чего не учитываете. – В руке у него что-то маленькое, красновато-коричневое: с одного конца торчит пучок волос, жестких и сухих; Бриджет резко втягивает воздух. – Говард теперь работает на меня. Он на вашем бюджете, верно, но он работает на меня, поэтому с этого момента вы сведете свои отношения с ним к ежемесячной выплате зарплаты и заботе о том, чтобы его кабинет случайно не перенесли в другое место, если не хотите повторить судьбу своего прославленного предшественника.

Он покачивает предметом в руке, а Бриджет не сводит с него глаз. Она сглатывает.

– Вы не посмеете.

– Дорогая моя, уверяю вас, я абсолютно непредвзятый палач и всем предоставляю равные возможности. Эрик! – Престарелый офицер подается вперед. – Пожалуйста, выведите мисс Броди из моего кабинета, пока я не сказал что-то, о чем могу потом пожалеть.

– Ах ты ублюдок, – рычит она, когда Эрик кладет ей руку на плечо и подталкивает прочь из комнаты. – Только потому, что ты можешь пойти через головы напрямую к директору, не воображай, что…

Дверь за ней закрывается. Энглтон кладет сморщенный предмет на пресс-папье.

– Вы думаете, я блефую, Роберт? – спрашивает он обманчиво мягким голосом.

– Не-а, – сглатываю я. – Никак нет.

– Хорошо, – говорит Энглтон и улыбается сморщенной голове перед собой. – Этого крючкотворы никак не могут уяснить: не угрожай, не блефуй. Так ведь, Уоллес?

Готов поклясться, что сморщенная голова кивнула, – хотя, может, мне только показалось. Я глубоко вздыхаю.

– Вообще я хотел к вам зайти. По поводу Алана.

– Он получил пятьсот бэр, мальчик мой, – кивает Энглтон. – Говорят, десять лет назад это, вероятнее всего, было бы смертельно.

– Кто-нибудь уже сообщил Хилари?

– Я заеду к ней через пару часов, – закашлявшись, говорит Энди; видимо, лицо у меня недоверчивое, потому что он добавляет: – Кто, по-твоему, был шафером на их свадьбе?

– Ага. Ладно. – Я чувствую огромное эмоциональное облегчение, будто напряжение, которого я даже не замечал, вдруг пропало. – Хорошо. Это главное.

– Не совсем.

Я кошусь на Энглтона.

– А что еще?

– С графиком у вас и вправду проблемы, – глубокомысленно замечает он. – Итак, сперва вы поехали к Алану, потом – на работу. Я бы сказал, что на сегодня вы уже выполнили план, Говард. Лучше спешите домой, пока не поздно.

– Домой? – переспрашиваю я, а потом до меня доходит. – Давно она вернулась?

– Два дня назад. – У него подергивается щека. – Уповайте на то, что она на вас не злится.


Вставив ключ в замочную скважину, я поднимаю взгляд к крышам – таким знакомым и до странности чужим. «Меня ведь не было тут всего неделю, – говорю я себе. – Что могло измениться?»

В прихожей на полу разложены маленькие гусеницы – шириной примерно в двадцать сантиметров. Они покрыты засохшей грязью и тянутся мимо грозной викторианской вешалки и двери в гостиную почти до самой кухни. Я неуклюже переступаю их, закрываю внешнюю и внутреннюю двери, пытаюсь найти место, куда можно положить сумку среди этих следов московского пикника, и снимаю пальто.

На кухонном столе красуется разобранный двигатель. Кто бы ни положил его туда для вскрытия, он все-таки догадался расстелить газету «Индепендент»; из-под одного маслянистого края выглядывает заголовок «Взрыв в амстердамском отеле: четверо погибших». Ну да. Депрессия накрывает меня черной волной – я вдруг чувствую себя очень дряхлым, на много веков старше своих лет. В раковине полно грязной посуды; я открываю горячий кран и роюсь в ней, чтобы найти отмываемую кружку, а потом лезу в шкафчик за чайными пакетиками.

На плодородном поле пробковой доски взошли новые счета. Нужно будет их посмотреть рано или поздно – лучше поздно.

Небольшая стопка адресованных мне писем возвышается на своем привычном месте – половина из них реклама, судя по лоснящимся конвертам. А в чайнике нет воды. Я наполняю его, а потом сажусь рядом с двигателем и жду просветления. Я понимаю, что очень устал, что я подавлен, одинок и напуган. Всего несколько месяцев назад я никогда не видел смерти; последние же несколько ночей только она мне и снится. Это выматывает – физически и эмоционально. Кто-то из эскулапов говорил что-то про стрессовые расстройства, но я его тогда не слушал. Интересно, чей это двигатель – Пинки или Брейна? Надо их за это погрызть, когда придут домой. Вот это – антиобщественное поведение: а если тут кто-нибудь захочет перекусить?

Чайник закипает и с громким щелчком выключается. Некоторое время я сижу в тишине, вдыхая холодный воздух, а потом встаю, чтобы налить себе чашку чая.

– Мне тоже завари, пожалуйста.

Я чуть не ошпарился, но вовремя успел перехватить чайник.

– Я не услышал, как ты вошла.

– Ничего. – Мо отставляет стул у меня за спиной. – Я тебя тоже не услышала. Ты давно вернулся?

– В страну? – Я выискиваю в раковине еще одну кружку, а язык работает сам, без вмешательства разумного оператора, будто и не мой вовсе. – Только утром. Сначала поехал в больницу к Алану, потом заглянул на работу на пару часов. Собрания, совещания, разборы. Непрерывно с того самого момента…

– Они тебе запретили об этом говорить… со всеми? – спрашивает она, и я чувствую нотку напряжения в ее голосе.

– М-м-м… Не совсем.

Я ополаскиваю кружку, бросаю в нее чайный пакетик, наливаю кипяток, ставлю ее на стол и оборачиваюсь. Мо выглядит так же, как я себя чувствую: волосы спутанные, одежда мятая, взгляд затравленный.

– Могу с тобой поговорить, если хочешь. Ты по умолчанию имеешь нужный уровень доступа.

Я подтаскиваю к столу другой стул. Она молча садится.

– Они тебе объяснили, в чем было дело?

– Я… – Она качает головой. – Приманка. – В ее голосе звучит легкое отвращение, но лицо каменное. – Все закончилось?

Я сажусь рядом с ней.

– Да. Точно и наверняка. Больше такое не случится. – Я вижу, как она расслабляется. – Это ты хотела услышать?

Она прожигает меня взглядом:

– Да, если это правда.

– Правда. – Я мрачно смотрю на двигатель. – Чей это?

– Думаю, Брейна, – вздыхает она. – Он его вчера притащил. Не знаю, откуда он его взял.

– Надо с ним провести воспитательную беседу.

– Не надо. Он сказал, что заберет его, когда съедет.

– Что?

Вид у меня, наверное, огорошенный, потому что она хмурится:

– Я забыла. Пинки и Брейн съезжают. В конце недели. Я только вчера узнала, когда вернулась.

– Ну обалденно, – ворчу я и смотрю на ворох бумаг, пришпиленных к пробковой доске, как коллекция бабочек: нет ничего лучше внезапной смены соседей, чтобы начать печалиться над счетом за телефон. – Вовремя предупредили.

– Мне кажется, это давно назревало, – тихо говорит Мо. – Он что-то говорил про твое поведение… – Она замолкает. – «Жить невозможно, так что оставим его на милость доместикации», конец цитаты. – На секунду ее глаза вспыхивают злостью. – Не знаешь подходящего лагеря по повышению эмпатии? Такого, с вышками и автоматчиками? Мне кажется, ему пора в принудительный отпуск.

– И ему, и моему непосредственному начальству. По крайней мере, моему бывшему начальству. – Чай уже наверняка заварился; я вылавливаю пакетики и доливаю молока. – На. А чем ты еще занималась?

– Занималась? – возмущается она. – Меня засунули в пластиковый мешок и передавали из рук в руки солдаты, а потом щупали и разглядывали врачи, а потом допрашивали офицеры службы безопасности, а потом отправили домой, как нашалившую девчонку. Так что «заниматься» мне было как-то недосуг. Я даже… – Она раздраженно мотает головой. – Ладно, забудь.

– Не могу. – И в глаза Мо смотреть тоже не могу, так что просто пялюсь на остывающий чай, а вижу только неторопливую возню светящихся червяков. – Я думаю, это было важно, Мо. Для других людей, для тех, кто теперь лучше спит по ночам.

– Но. Почему. Именно. Я? – скрежещет зубами она; банальностями тут не отделаешься.

– Потому что ты оказалась не в то время не в том месте, – устало говорю я. – Потому что кто-то в твоем городе пытался устроить мелкий теракт и призвал древнее зло, с которым не смог справиться. Потому что ты оказалась рядом и размышляла о немыслимом регулярно и профессионально. Разум – опасная штука, иногда – только иногда – из лесу приходят твари, которым нравится вкус наших мыслей. Эта конкретная тварь полагалась на нашу глупость, рассчитывала, что мы не поймем, что она из себя представляет, поэтому использовала тебя как приманку, чтобы заманить нас к себе. Мы думали, что это мы используем тебя как приманку, но она с самого начала водила нас за нос. В итоге по меньшей мере пять человек погибли из-за этой ошибки, и еще один сейчас в больнице, и не известно еще, выживет ли.

– Спасибо. – Ее голос тверд, как гранит. – И чья это была ошибка?

– Коллегиальное решение, – отвечаю я и отставляю кружку, чтобы посмотреть на Мо. – Если бы мы не пошли за тобой, эти люди были бы живы. Так что, наверное, с чисто утилитарной точки зрения вся Прачечная сверху донизу облажалась. Нельзя мне было ехать спасать тебя в Санта-Крузе – и точка.

– Ты правда так думаешь? – интересуется она.

– Иногда мы совершаем ошибки, исходя из самых правильных предпосылок, – качаю головой я. – Если бы Энглтон провел эту операцию по всем правилам, по нашим чудесным инструкциям для оккультных операций, по всем стандартам ISO-9000, ты бы погибла, а ледяной великан все равно бы пробрался сюда. И мы все погибли бы, причем довольно скоро.

– Энглтон нарушил правила? Вот уж не думала, что он на такое способен. Он же усохший бюрократ.

– Винтажный тип. И не всегда то, чем кажется.

Мо встает.

– А ты-то зачем туда пошел?

Я пожимаю плечами:

– А ты думала, я тебя брошу?

Она смотрит на меня долго, будто целую вечность.

– Я знала тебя недостаточно хорошо, чтобы угадать заранее. Удивительно, как много можно узнать о людях в кризисной ситуации. – Она протягивает мне руку. – Брейн вряд ли придет раньше семи, а мне нужно вернуться на старую квартиру через полчаса. Поможешь мне снять эту штуку со стола?

– Думаю, да. А что ты собираешься делать, если не секрет?

– Делать? – Мо замирает, положив руку на двигатель от «Кеттенкрада». – Перевезу остаток вещей в комнату Брейна, когда он съедет. Ты же не думал, что так легко от меня избавишься? – Она внезапно ухмыляется. – Хочешь помочь мне собрать чемодан?

Бетонные джунгли

Самый ужасный звук, который можно услышать в четыре утра во вторник, – это мученический хрип смертельно раненного телефона. Намного хуже, если ты при этом спишь сном, вызванным кувшином «Маргариты» со льдом в подвальчике бара «Собачья свадьба» с добавлением начос и парой-тройкой рюмок текилы на десерт. Я просыпаюсь и резко сажусь – в чем мать родила – на деревянном полу, хватаюсь одной рукой за трубку, другой за голову (хоть бы не лопнула, хоть бы не треснула) – и тихонько мычу.

– Кто это? – хриплю я в трубку.

– Боб, оторви задницу и срочно лети в контору. Эта линия не защищена.

Я узнаю этот голос: он мне в кошмарах снится. Потому что я работаю на его обладателя.

– Ух, я спал, шеф. А может… – Я сглатываю и смотрю на будильник. – Может это подождать до утра?

– Нет. Код синий, экстренная ситуация.

– Гос-споди, – мямлю я, пока ансамбль чертенят в моем черепе исполняет на бис симфонию на барабанах. – Понял, шеф. Выезжаю через десять минут. Можно я вызову такси за счет конторы?

– Нет, время не ждет. Я пришлю за тобой машину.

Он вешает трубку, и вот тут-то мне и становится страшно, потому что даже Энглтон, чье логово находится глубоко в недрах секции арканного анализа, – и который занимается вещами куда более жуткими, чем предполагает такое невзрачное название, – так вот, даже Энглтон подумает дважды, прежде чем послать машину за сотрудником среди ночи.

Я умудряюсь натянуть свитер и джинсы, завязать шнурки и спуститься на первый этаж как раз к тому моменту, когда красно-синие вспышки озаряют окошко над входной дверью. Выходя, я не забываю схватить свою «тревожную сумку» – все необходимое для короткой поездки, – которую Энди мне посоветовал держать в полной готовности «на всякий случай». Я захлопываю и запираю дверь, оборачиваюсь и вижу полицейского.

– Вы Боб Говард?

– Да, это я, – киваю, показывая ему служебное удостоверение.

– Прошу за мной, сэр.

Вот это мне повезло: вставать только через четыре часа, а я уже еду на работу на переднем сидении полицейской машины с включенными мигалками и водителем, который делает все, чтобы я от ужаса впал в кататонию. И Лондону повезло: машин на улицах в такое время почти нет, так что мы без задержек обгоняем диких таксистов и сонные мусоровозы. Дорога, которая в обычных условиях заняла бы час, заканчивается через пятнадцать минут. (Разумеется, у такого чуда есть цена: бухгалтерия пребывает в состоянии перманентной войны со всеми остальными подразделениями конторы из-за внутренних взаиморасчетов, а столичная полиция берет за свои услуги в качестве службы такси столько, что можно подумать, будто она присылает лимузины с мини-баром. Но Энглтон объявил синий уровень тревоги, так что…)

Видавший виды склад в переулке рядом с закрытой школой выглядит не слишком многообещающе, но дверь открывается, прежде чем я успеваю поднять руку, чтобы постучать. Ухмыляющееся землистое лицо Фреда из бухгалтерии маячит в темноте передо мной, и я отшатываюсь, понимаю, что все в порядке – Фред уже больше года как умер, поэтому он на ночном дежурстве. Так что я не буду писать униженные просьбы изменить ему расписание.

– Фред, я к Энглтону, – говорю я очень внятно, а потом шепчу особый пароль, чтобы он меня не съел.

Фред убирается обратно в свою будку – или гроб, или как это еще назвать, – а я переступаю порог Прачечной. Внутри темно – электричество экономят, и в задницу стандарты охраны здоровья и труда, – но какая-то добрая душа оставила на столе картонную коробку с фонариками. Я закрываю за собой дверь, беру один и иду в кабинет Энглтона.

Добравшись до лестницы, я вижу, что свет горит в коридоре, который мы между собой называем Красный ковер. Если шеф собрал кризисную команду, там я его и найду. Поэтому я сворачиваю на это начальственное пастбище и иду, пока не замечаю дверь, над которой горит красная лампочка. К дверной ручке прикреплена записка: «БОБУ ГОВАРДУ ВХОД РАЗРЕШЕН». Я вхожу без стука.

Как только открывается дверь, Энглтон поднимает голову от расстеленной на столе карты. В комнате пахнет остывшим кофе, дешевыми сигаретами и страхом.

– Ты опоздал, – резко говорит он.

– Опоздал, – эхом отзываюсь я, бросая свою тревожную сумку под огнетушитель и облокачиваясь на дверь. – Привет, Энди, привет, Борис. Шеф, я не думаю, что коп бил баклуши. Ехал бы быстрей, выставил бы вам еще и счет за очистку салона от коричневых пятен. – Я зеваю. – Что у нас?

– Милтон-Кинс, – говорит Энди.

– Поедешь туда, расследовать, – объясняет Борис.

– Радикальными средствами, – подытоживает Энглтон.

– В Милтон-Кинс?

Наверное, у меня очень особенное выражение лица, потому что Энди быстро отворачивается, чтобы налить мне чашку местного кофе, а Борис делает вид, что он тут вообще ни при чем. Энглтон просто морщится, будто съел что-то противное.

– У нас проблема, – объясняет Энглтон, указывая на карту. – Слишком много бетонных коров.

– Бетонных коров. – Я подтягиваю стул, хлопаюсь на него и протираю глаза. – Это не сон, случайно? Нет? Вот черт.

– Это не шутка, – хмурится Борис, а потом переводит взгляд на Энглтона. – Шеф?

– Не шутка, Боб, – подтверждает тот.

Энглтон и так-то похож на скелет, а сегодня будто еще больше усох, под глазами темные мешки. Видно, за всю ночь так и не прилег. Он косится на Энди:

– У него разрешение на ношение и применение в порядке?

– Тренируюсь трижды в неделю, – вклиниваюсь я, прежде чем Энди начнет распространяться об интимных деталях моей личной жизни. – А что?

– Немедленно иди в арсенал с Энди. Энди, выпиши ему набор самозащиты. Боб, не стреляй без крайней необходимости. – Энглтон толкает ко мне через стол стопку бумаг и ручку. Подпиши верхнюю и верни – теперь у тебя есть допуск по коду КОНЕЦ КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ. Внизу документы по ККС – их нужно постоянно носить при себе до возвращения, а потом сдать под расписку в кабинете Морага. Если их украдут или скопируют, будешь отвечать перед ревизорами.

– Ого.

Вид у меня, похоже, по-прежнему недоуменный, потому что Энглтон корчит жуткую рожу – наверное, это улыбка – и добавляет:

– Рот закрой, слюни на воротник текут. Теперь иди с Энди за набором самозащиты. Он тебя посадит на вертолет, а ты прочти эти бумаги. Когда прибудешь в Милтон-Кинс, действуй по ситуации. Если ничего не обнаружишь, возвращайся и доложи мне, а потом решим, что делать дальше.

– Но что мне искать-то? – Я одним глотком ополовиниваю чашку; на вкус местный кофе похож на золу, вчерашние бычки и консервированные остатки московского пикника. – Черт подери, чего вы от меня ожидаете?

– Я ничего не ожидаю, – отвечает Энглтон. – Просто иди.

– Пошли, – говорит Энди, открывая дверь. – Бумаги пока можешь оставить здесь.

Я тащусь за ним в коридор, а потом на четыре этажа вниз по темной лестнице, в подвал.

– А в чем дело-то? – спрашиваю я, когда Энди достает ключи и отпирает стальную дверь.

– Это КОНЕЦ КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ, парень, – бросает он через плечо.

Я вхожу за ним в зону безопасности, и тяжелые створки гулко клацают у меня за спиной. Еще один ключ, еще одна стальная дверь – на этот раз во внешний предбанник арсенала.

– Слушай, не злись на Энглтона, он знает, что делает. Если ты полетишь с полной головой ожиданий, а там и вправду ККС, ты, скорее всего, погибнешь. Но, по моей оценке, вероятность реальной тревоги процентов десять – скорее студенты напились и шалят.

Энди достает третий ключ, а потом произносит тайное слово, которое мне не удается услышать, и открывает дверь в арсенал. Мы входим внутрь. На одной стене развешено огнестрельное оружие, вдоль другой расположились шкафчики с боеприпасами, а напротив размещены более эзотерические предметы. К ним-то он и направляется.

– Шалят, – повторяю я и зеваю, потому что не могу удержаться. – Господи боже, полпятого утра, а вы меня вытащили из кровати, потому что студенты шалят?

– Слушай, – раздраженно хмурится Энди. – Помнишь, как ты сюда попал? Тогда мне пришлось вскакивать в четыре утра из-за студенческой шалости.

– Ой. – Вот и все, что я могу ему ответить.

Можно было бы добавить «прости», но это, наверное, неподходящее слово. Как мне потом объяснили, заниматься вычислительной демонологией в густо застроенных зонах – очень плохая идея. Я-то думал, что просто генерировал странные новые фракталы, а вот они поняли, что я опасно близок к тому, чтобы сравнять Вулверхэмптон с землей, призвав иномирный ужас.

– А что за студенты? – спрашиваю я.

– Архитектура или алхимия. Ядерная физика, как вариант.

Еще одно тайное слово – и Энди открывает стеклянный шкаф, в котором разложены мрачные реликвии, буквально излучающие силу.

– Ладно. Что возьмешь?

– Думаю, вот это, спасибо.

Я протягиваю руку и очень аккуратно забираю серебряный медальон на цепочке; к нему прикреплена бирка с черно-желтым трилистником – значком тавматургической опасности, вместо застежки – эластичные ленты.

– Отличный выбор, – комментирует Энди, а потом молча смотрит, как я добавляю к набору Руку Славы и второй защитный амулет. – Это все?

– Все, – говорю я.

Он кивает, закрывает шкаф и обновляет на нем печать. Затем уточняет:

– Уверен?

Я смотрю на него. Энди – человек хрупкого телосложения, ему немного за сорок. Тонкие редкие волосы, твидовый спортивный пиджак с кожаными налокотниками, вечно встревоженное выражение лица. Легче поверить в то, что он какой-нибудь лектор в Открытом университете, чем в то, что он шпион, руководящий отделом действительной службы в Прачечной. Но это ведь их всех касается, верно? Энглтон больше похож на техасского топ-менеджера из нефтяной компании, чем на великого и ужасного начальника Центрального противомагического управления. А я? Я выгляжу как беженец с Код-Кона или из инженерного отдела какого-нибудь стартапа. В общем, внешний вид и евро купят тебе чашку кофе.

– А ты что думаешь про код синий? – спрашиваю я.

Энди вздыхает, а потом зевает.

– Вот черт, это заразно, – ворчит он. – Послушай, если я тебе скажу, что я про это думаю, Энглтон из моей головы дверную ручку сделает. Просто скажу: прочти эти документы по дороге, хорошо? Держи ушки на макушке, посчитай бетонных коров и возвращайся целым и невредимым.

– Посчитать коров. Вернуться целым. Принято.

Я расписываюсь в журнале, забираю свой арсенал, а Энди открывает дверь.

– Как я туда попаду?

– Полетишь на полицейском вертолете, – криво ухмыляется он. – Код синий, помнишь?


Я возвращаюсь в комнату для совещаний, забираю бумаги, а потом иду к центральному входу, где меня ждет все та же патрульная машина. И опять мы несемся по Лондону так, что я рискую испачкать сиденье. На этот раз движение уже более интенсивное: до рассвета осталось полтора часа. В итоге мы выскакиваем в северо-восточные предместья и катим по дороге в Липпитс-Хилл, где полиция держит свои вертолеты. Никаких регистраций и залов ожидания; мы въезжаем через боковые ворота, показываем удостоверения – и шофер выезжает прямо к вертолетной площадке, паркуется возле домика для дежурного экипажа и передает меня на руки пилотам, прежде чем я успеваю понять, что происходит.

– Это вы Боб Говард? Забирайтесь сюда!

Второй пилот помогает мне забраться на заднее сиденье еврокоптера, застегивает мне ремень безопасности, а потом вручает объемные наушники и подключает их к системе.

– Будем на месте через полчаса, – сообщает он. – Вы просто расслабьтесь, попробуйте поспать.

Он хмуро улыбается и, захлопнув дверцу, забирается на свое сиденье спереди.

Забавно. Никогда раньше не летал на вертолетах. Вовсе не такой шум, как я думал, особенно если надеть наушники, но все равно катиться с горы в пустой цистерне, по которой группа чокнутых барабанщиков лупят бейсбольными битами, было бы тише. «Попробуйте поспать», ага, конечно. Вместо этого я зарываюсь в сверхсекретные отчеты под грифом «КОНЕЦ КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ» и стараюсь не сблевать, когда предрассветный Лондон начинает вертеться за большими стеклами, а потом расстилается под нами.


ДОНЕСЕНИЕ 1: Воскресенье, 4 сентября 1892

Гриф: СЕКРЕТНО, Военное министерство Империи, 11 сентября 1914

Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КОНЕЦ, Военное министерство, 2 июля 1940

Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ, Министерство обороны, 13 августа 1988


Моя дорогая Нелли!

Должен признаться, что за неделю, прошедшую с того дня, когда я в последний раз писал Вам, я стал другим человеком. Испытания, подобные тому, что я пережил, должно быть, приходят лишь раз в жизни; ибо если они являлись бы чаще, как пережил бы их человек? Я взглянул на Горгону и остался жив, за что безмерно благодарен (и спешу объясниться, прежде чем Вы сойдете с ума от волнения за мою безопасность), хотя лишь заступничеству некоего милостивого ангела я обязан возможностью написать эти слова.

Вечером прошлого вторника я обедал с Мехтаром один, поскольку мистер Робертсон захворал, а лейтенант Брюс отбыл в Гилгут, чтобы собрать припасы для своей тайной экспедиции в Лхасу, когда нас оторвали от трапезы чрезвычайно грубым образом. «Ваше Святейшество! – Перед нами упал на колени испуганный и запыхавшийся скороход. – Ваш брат!.. Молю вас, торопитесь!»

Его превосходительство Низам аль-Мульк посмотрел на меня с обычным своим коварным выражением: он испытывает мало любви к своему жестокосердному и грубому брату, имея на то все основания. Если сам Мехтар – человек изысканного, пусть и несколько сомнительного вкуса, его брат – невежественный и неотесанный горец, лишь на шаг отстоящий от обыкновенного разбойника. Без ему подобных Читрал вздохнул бы свободно. «Что же случилось с моим возлюбленным братом?» – спросил аль-Мульк. Тогда скороход залопотал так быстро, что я едва ли что-то мог разобрать. Мехтар терпеливо выслушал его, а затем нахмурился. Повернувшись ко мне, он сказал:

«У нас здесь… я не знаю нужного слова по-английски, простите. Это чудовище, гроза пещер и перевалов, что пожирает моих подданных. Мой брат отправился на охоту за ним, но чудище, похоже, одолело его».

«Горный лев?» – непонимающе уточнил я.

«Нет. – Мехтар странно на меня посмотрел. – Позвольте спросить у вас, капитан, потерпит ли правительство Ее Величества чудовищ на землях ее империи?»

«Разумеется, нет!»

«Тогда вы не откажетесь присоединиться ко мне на охоте?»

Я чувствовал, как смыкается капкан, но никак не мог понять, в чем подвох.

«Конечно, – сказал я. – Ей-богу, приятель, мы еще до конца недели повесим голову этого чудовища у вас во дворце!»

«Вряд ли, – холодно ответил Низам. – Мы сжигаем таких тварей, чтобы изгнать злого духа, который их породил. Вы возьмете завтра с собой свое… зеркало?»

«Мое?..»

Только тогда я понял, о чем он говорит и какой смертельной опасности я согласился подвергнуть свою жизнь ради чести правительства Ее Величества в Читрале: ведь он говорил о Медузе. И хотя весьма немужественно мне в том признаваться, я был напуган.

На следующий день я поднялся на рассвете в своей тесной, лишенной окон комнатушке и оделся соответствующим образом. Вооружившись, я приказал сержанту Сингху приготовить взвод солдат к охоте.

«На какого зверя охота, сахиб?» – спросил он.

«На зверя, которого никто не видит», – ответил я, и обычно невозмутимый солдат побледнел.

«Людям это не понравится, сэр», – сказал он.

«Еще меньше им понравится, если я хоть слово об этом услышу!» – отрезал я.

С туземными войсками следует проявлять твердость: отваги у них ровно столько, сколько у командира, не больше.

«Я им так и скажу, сахиб», – сказал Сингх, отдал честь и ушел поднимать солдат.

Люди Мехтара собрались снаружи – недисциплинированная ватага горцев, вооруженных, как и следовало ожидать, кремневыми ружьями и луками. Они горячились, как дети, ссорились и кричали; никак не ровня мне и моим солдатам. Мы им показали, как следует себя вести! Во главе с Мехтаром, который посадил на руку сокола, мы выехали в холодный рассвет и горную долину с крутыми склонами. Мы скакали все утро и почти весь день, взбираясь на крутой перевал и пробираясь между двух пиков, облаченных в сверкающие белые снега. Отряд вел себя непривычно тихо, ибо чувство приближающейся угрозы сдерживало даже обычно неуправляемых читральцев. Наконец мы прибыли в нищую деревеньку, состоявшую из пригоршни лачуг, рядом с которыми паслись несколько изможденных коз; староста деревни вышел к нам и дрожащим голосом указал дорогу к нашей цели.

«Она лежит вон там, – заметил мой толмач и добавил: – Этот старый дурак говорит, что долина населена призраками! Говорит, его сын ушел туда два или три дня назад и не вернулся. А потом брат Мехтара – да будет Мехтар благословен – поехал туда со своими воинами. И это было два дня назад».

«Ну что ж, – проговорил я, – скажи ему, что великая белая императрица послала сюда меня с этими бравыми солдатами, а также самого Мехтара и его вельмож, и мы-то не станем поживой чудовищу!»

Переводчик некоторое время что-то втолковывал старосте, и тот изменился в лице. Затем Низам поманил меня.

«Полегче, друг мой», – прошептал он.

«Как скажете, ваше превосходительство».

Он поехал вперед и жестом позвал меня за собой. Я почувствовал необходимость объясниться:

«Я не верю, что одной горгоне по силам с нами справиться. Более того, я полагаю, что это мы с ней разделаемся!»

«Не это меня беспокоит, – отвечал правитель маленького горного королевства. – Просто будьте мягче со старостой. Чудовище было его женой».

Остаток пути к долине, где поселилось чудовище, мы проделали в задумчивом молчании, нарушаемом лишь стуком копыт, позвякиванием поклажи и пением ветра.

«Вон там, посреди склона долины, есть пещера, – сказал скороход, который принес нам вести. – Там она живет, иногда выходит за водой и пропитанием. Поначалу крестьяне оставляли ей еду, но в безумии она убила одного из них, и подношения прекратились».

В Англии подобное небрежение немыслимо: у нас жертв этого ужасного заболевания помещают в бедламы, где им надежно завязывают глаза, чтобы они нечаянно не погубили тех, кто о них заботится. Но чего еще ждать от полуцивилизованных детей гор здесь, на краю мира?

Казнь – лучшего слова не подберу – прошла настолько хорошо, насколько это вообще возможно, то есть в атмосфере мрачной и совершенно нерадостной, чего можно было бы ожидать от охоты. Возле устья небольшой теснины, в которой женщина нашла себе логово, мы остановились. Я приказал сержанту Сингху приготовить взвод стрелков; с заряженными винтовками они расположились среди камней, чтобы оказать сопротивление чудовищу, если оно осмелится напасть на нас. Подготовив таким образом позицию, я спешился, присоединился к Мехтару и приготовился войти в долину смертной тени.

Убежден, что Вам доводилось читать жуткие описания кошмарных обиталищ горгон – мавзолеи, уставленные окаменевшими телами, кости, мучительно выступающие из стен, вой и крики безумных женщин среди своих жертв. С радостью сообщаю, что подобные описания целиком и полностью являются плодом воспаленного воображения писак грошовых романов. Мы же увидели сцену куда менее броскую – и куда более ужасную. Мы оказались в усыпанной валунами долине; на одном из склонов располагалась пещера, если можно так назвать узкую расселину в скале, над входом в которую поставили грубый навес. Под ним сидела, прикрыв глаза и напевая странное песнопение, старуха. Перед ней виднелись остатки костра, дрова, прогоревшие до белого пепла; она, кажется, плакала – по запавшим, сморщенным щекам текли слезы. Мехтар жестом приказал мне молчать, а затем – и лишь позднее я понял, сколь безрассудно отважным было это решение, – подошел к костру.

«Добрый вечер тебе, тетушка. Мне бы хотелось, чтобы ты не открывала глаз, иначе моим стражникам придется убить тебя в тот же миг», – произнес он.

Женщина продолжала тянуть свой монотонный, низкий напев – будто погребальный плач, что льется из горла, охрипшего от стенаний, – но глаз покорно не открывала. Мехтар присел на корточки напротив нее.

«Тебе ведомо, кто я?» – мягко спросил он, и пение прекратилось.

«Ты владетель, – хриплым шепотом ответила старуха. – Мне говорили, что ты придешь».

«И я пришел, – с ноткой сочувствия в голосе подтвердил Мехтар, при этом поманив меня ближе. – Очень печально то, что с тобой случилось. То, чем ты стала».

«От этого больно».

И она тихонько завыла, напугав этим солдат; один из них даже вскочил на ноги. Я жестом приказал ему залечь, а сам подошел к ней сзади.

«Еще хоть раз я хотела увидеть своего сына…»

«Все в порядке, тетушка, – тихо сказал Мехтар. – Скоро вы увидитесь».

Он протянул ко мне руку; я вытащил кожаный несессер и извлек зеркальце.

«Мир тебе, тетушка. Конец твоей боли близок, – проговорил Мехтар и поднял перед собой зеркало, держа его прямо над костром. – Открой глаза, когда будешь готова».

Старуха всхлипнула, а затем открыла глаза. Я и сам не знал, чего ждать, дорогая Нелли, но точно не ожидал этого, не ожидал увидеть здесь чью-то престарелую мать, которая уползла из дома, чтобы умереть от острой головной боли в нищете и одиночестве. И в владетельный Мехтар избавил ее от последних мук, ибо как только старуха взглянула в зеркало, она изменилась. Рассказы о том, что горгоны убивают тех, кто их видит, своим невероятным уродством, – лживы; это была обычная старая женщина – зло крылось в ее взгляде, в самом акте наблюдения. Как только глаза ее открылись – на миг они показались голубыми, – она изменилась. Кожа набухла, волосы обратились в прах, словно от неслыханного жара. Я ощутил его кожей – будто заглянул в открытую печь. Можете ли Вы представить себе, чтобы тело в один миг нагрелось до температуры доменной печи? Но именно так это и выглядело. Я не стану описывать этот ужас подробно, ибо не пристало говорить о таких вещах. Когда развеялась волна жара, тело ее повалилось в костер и развалилось, став лишь грудой прогоревших ветвей среди угля. Мехтар поднялся и утер лоб.

«Зовите своих людей, Фрэнсис, – сказал он. – Они должны сложить тут могильник».

«Могильник?» – переспросил я.

«В память о моем брате, – бросил он и нетерпеливо указал на костер, в который упала несчастная старуха. – Кто еще это мог быть, по-вашему?»

Солдаты сложили могильник – невысокую пирамидку из камней, – и мы разбили на ночь лагерь в деревне. Должен признаться, что мы с Мехтаром серьезно заболели с той поры, и после той роковой встречи болезнь сразила нас с диковинной скоростью. Наши люди отнесли нас домой, и здесь, дорогая Нелли, вы и найдете меня сейчас – в постели, где я пишу отчет об одном из самых жутких происшествий, каким я только был свидетелем на чужбине.


Ваш покорный и любящий слуга,

Капитан Фрэнсис Янгхазбенд


Я как раз дочитываю машинописную копию письма капитана Янгхазбенда, когда в наушниках раздается противное гудение и треск.

– Через пару минут будем в Милтон-Кинс, мистер Говард. Где вас высадить? Если у вас нет конкретных предпочтений, мы запросим место на полицейской площадке.

Где меня высадить?.. Я запихиваю сверхсекретные документы в дальний угол сумки и начинаю искать один из предметов, которые взял в арсенале.

– Бетонные коровы, – говорю я. – Мне нужно взглянуть на них как можно скорее. Они стоят в Бэнкрофт-парке, если верить карте. Это рядом с Монкс-уэй, летите над A422 до поворота на H3 в центре города. Можете над ними пролететь?

– Минутку.

Вертолет страшно кренится, почти ложась на бок. Мы летим над темными рощами и аккуратными полями – а потом пригородный рай сменяется четырехполосной магистралью, почти пустой в столь ранний час. Мы снова поворачиваем и мчим вдоль нее. С высоты в тысячу футов дорога – особенно грузовички размером с палец – выглядит невероятно детализированной игрушкой.

– Принято, – сообщает пилот. – Мы можем помочь вам еще чем-то?

– Да, – отвечаю я. – У вас же есть инфракрасные очки? Я ищу лишнюю корову. Горячую. В смысле, горячую, будто ее зажарили, а не в смысле температуры тела.

– Понял, ищем шашлыки, – бросает он, наклоняется вбок и начинает щелкать переключателями под небольшим монитором. – Вот так. Пользовались таким раньше?

– А что это? ИК-система переднего обзора?

– Так точно. Вот этими ручками разворачивать, этой шишкой приближать, тут регулировать чувствительность, система на стабилизаторе; кричите, если что-то увидите. Ясно?

– Думаю, да.

Ручки работают, как положено, и я приближаю изображение по следам призрачных тепловых пятен, нахожу ослепительное сияние от человека, который вышел до рассвета на пробежку – точки оказались его следами на холодной земле.

Ага. Мы летим над трассой со скоростью примерно сорок миль в час, пробираемся, как тать в ночи. Я отдаляю изображение, чтобы захватить побольше. Где-то через минуту я вижу впереди парк сразу за кольцевой развязкой.

– Вижу цель по курсу: можете зависнуть над той развязкой?

– Конечно. Держитесь.

Двигатель начинает гудеть в другой тональности, мой желудок пытается выскочить наружу, но стабилизатор удерживает ИКСПО на цели. Теперь я вижу коров, серые абрисы на фоне холодной земли – стадо бетонных животных, поставленное тут в 1978 году заезжим скульптором. Их должно быть восемь – коровы фризской породы, в натуральную величину, мирно пасутся в парковом поле. Но что-то тут не так, и не сложно заметить что́.

– Шашлык на шесть часов внизу, – говорит пилот. – Хотите, чтобы мы спустились и взяли порцию с собой?

– Не спускайтесь, – резко говорю я, поворачивая камеру. – Нужно сперва проверить, что это безопасно…


ДОНЕСЕНИЕ 2: Среда, 4 марта 1914

Гриф: СЕКРЕТНО, Военное министерство Империи, 11 сентября 1914

Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КОНЕЦ, Военное министерство, 2 июля 1940

Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ, Министерство обороны, 13 августа, 1988


Дорогой Альберт!

Сегодня мы поставили эксперимент Юнга с двумя прорезями на Объекте С, нашей медузе. Результаты недвусмысленные; эффект медузы проявляет себя одновременно как частица и как волна. Если де Бройль прав…

Но я забегаю вперед.

Эрнест добивается результатов со свойственной ему решимостью и напором, а Матьесон, наш химик-аналитик, уже извелся от вопросов новозеландца. Он чуть не подрался с доктором Джемисоном, который настаивал, что благополучие его пациентки – как он называет Объект С – должно иметь приоритет перед всеми попытками разобраться с этой загадочной и тревожной аномалией.

Объект С – незамужняя женщина двадцати семи лет, среднего роста, шатенка с голубыми глазами. Четыре месяца назад она была здорова и служила горничной в доме некоего кавалера, имя которого ты, вероятно, узнаешь. Четыре месяца назад с ней произошло несколько судорожных припадков; по щедрости ее работодателей, женщину поместили в Королевскую бесплатную лечебницу, где она описала врачу многократные приступы ослепляющей головной боли, которые начались около восемнадцати месяцев назад. Доктор Уиллард провел осмотр с использованием одного из последних аппаратов Рентгена и установил признаки мозговой опухоли. Разумеется, это поставило ее под действие закона о контроле популяции чудовищ 1864 года. Женщину поместили в медицинский изолятор госпиталя Св. Варфоломея в Лондоне, где – три недели, шесть мигреней и два судорожных припадка спустя – с ней произошел первый случай гран-мор. Получив подтверждение тому, что женщина страдает от острого горгонизма, доктор Резерфорд попросил меня действовать в оговоренном порядке, в связи с чем я уведомил министерство внутренних дел через декана. И хотя мистер Маккенна поначалу не пришел в восторг от перспективы выпустить горгону на улицы Манчестера, наши заверения в конце концов его убедили, и он позволил передать Объект С под нашу опеку с ее собственного согласия.

По прибытии она пребывала во вполне понятном состоянии, но, когда ей объяснили положение дел, согласилась оказывать посильное соучастие в нашей работе при условии денежной выплаты в пользу ее ближайшей родни. Она молода и здорова, как следствие, может прожить еще несколько месяцев, если не год, в текущем состоянии: это предоставляет нам невероятную возможность для исследования. Сейчас мы поместили ее в старый лепрозорий, окна которого заложили кирпичом. Там же построили защитный лабиринт, увеличили высоту садовой стены на пять футов, чтобы она могла дышать воздухом, не подвергая опасности прохожих, а также разработали систему сигналов, которая позволит ей надевать глухую повязку на глаза, прежде чем принимать посетителей. Эксперименты с пациентами, страдающими от острого горгонизма, всегда включают в себя элемент риска, но в данном случае, я полагаю, наших мер предосторожности хватит, пока не начнется последняя стадия.

Вы можете спросить, отчего мы не берем в работу обычного василиска или кокатрикса, и я отвечу – берем, патология у всех видов одна и та же, но человеческий объект намного легче контролировать, чем дикое животное. Используя Объект С, мы можем свободно повторять эксперименты и получать вербальные подтверждения того, что она исполнила наши пожелания. Не думаю, что стоит напоминать вам о том, что исторические случаи использования горгонизма – например, в комитете Общественного спасения Дантона времен Французской революции – никак не подходят под стандарты научного изучения этого феномена. На этот раз мы совершим прорыв!

Как только Объект С привык к условиям, доктор Резерфорд провел несколько семинаров. Новозеландец считает, что эффект опосредован неким электромагнитным феноменом, неведомым иным областям науки. Как следствие, он продвигает новые условия экспериментов, чтобы выявить природу и пределы эффекта горгоны. Из истории зловещего сотрудничества мадемуазель Марианны и Робеспьера мы можем заключить, что горгона должна видеть жертву, но не обязательно непосредственно; отражение тоже годится, как и обыкновенная рефракция: эффект передается через стекло, если оно настолько тонкое, чтобы видеть, однако горгона не может работать в темноте или в густом дыму. Никто пока не выявил физическую механику горгонизма, которая бы не включала в себя несчастное создание со специфическими опухолями. Сдерживать эффект помогает ослепление горгоны, как и достаточно сильные визуальные искажения.

Так почему же Эрнест настаивает, что это явственно биологическое явление следует рассматривать как одну из величайших загадок современной физики? «Дорогой друг, – объяснил он мне, когда я впервые его об этом спросил, – как выявила мадам Кюри радиоактивные свойства радийсодержащих руд? Как опознал природу своих лучей Рентген? Обе эти формы излучения не проистекали из нашего текущего понимания магнетизма, электричества или света. Они должны были иметь иной источник. Итак, наши дочери Медузы, очевидно, должны видеть жертву, чтобы причинить ей вред, но как передается этот эффект? В отличие от древних греков мы знаем, что наши глаза фокусируют поступающий свет на внутренней мембране. Те полагали, что горгоны поражают жертв лучами колдовского огня, чтобы превратить в камень все, на что ни падет их взгляд. Но мы знаем, что это неправда. Мы столкнулись с совершенно новым феноменом. Верно, эффект горгоны производит изменения лишь с тем, что медузоид может видеть непосредственно, но мы также знаем, что свет, отраженный от этих тел, тут ни при чем. А калориметрические эксперименты Лавуазье – прежде чем он трагически погиб перед зеркалом самой l’Executrice [4] – доказали, что здесь происходит истинная трансмутация атомов! Так что же служит носителем этого эффекта? Как может сам акт наблюдения, совершенный несчастными больными, изменить ядерную структуру материи?»

(Под ядерной структурой он, разумеется, подразумевает центральную часть атома, описанную по следам наших прошлогодних экспериментов.)

Затем он рассказал, как собирается посадить горгону по одну сторону большого аппарата, который он называет облачной камерой, установив над и под ней большие магнитные катушки, чтобы проверить, не работает ли здесь какой-то другой физический феномен.

Теперь я могу описать результаты экспериментов нашей группы. Объект С оказывает содействие вполне профессиональным образом, но, несмотря на все усилия Эрнеста, работа с облачной камерой оказалась бесплодной – она может сидеть, прижавшись лицом к стеклу, с одной стороны и взорвать куриное яйцо на стенде, но никакого следа ионизации не возникает в подкрашенном облаке камеры. Точнее, не возникает никакого прямого следа. Больших успехов мы добились, когда взялись повторять другие базовые эксперименты. Похоже, эффект горгоны является непрерывной функцией от освещенности объекта с четко обозначенными верхним и нижним пределами! Устанавливая фильтры из затемненного стекла, мы смогли довольно точно калибровать эффективность, с которой Объект С трансмутирует ядра атомов углерода в кремний. Некоторые из новых электростатических счетчиков, над которыми я сейчас работаю, принесли пользу: мы обнаружили, что цель испускает вторичное излучение, в том числе гамма-радиацию и, вероятно, неуловимые нейтральные частицы, а облачная камера показала отличную картину излучения от цели.

Подтвердив калориметрические и оптические свойства эффекта, мы провели эксперимент с двумя прорезями на ряде целей (в данном случае использовались деревянные гребни). Между целью и объектом устанавливается стена с двумя узкими прорезями, таким образом, взгляд рассекается надвое при помощи бинокулярного расположения призм. Светильник размещается между двумя прорезями на противоположной от объекта стороне стены и освещает цели: с увеличением степени освещения воспроизводится переменный эффект горгонизма! Такое поведение строго соответствует конструктивной амплификации и разрушению волн, которые профессор Юнг продемонстрировал при изучении корпускул света, как мы их теперь должны называть. Мы пришли к выводу, что горгонизм – это некий волновой эффект, в котором имеет решающее значение акт наблюдения, хотя на первый взгляд это настолько странное заключение, что некоторые из нас были готовы с порога его отбросить.

Разумеется, когда придет время, мы опубликуем все свои результаты; я с радостью прилагаю черновик нашей статьи для ознакомления. Как бы там ни было, вы уже наверняка гадаете, каково же было главное открытие. Этого еще нет в статье, потому что доктор Резерфорд хочет попытаться отыскать возможное объяснение до публикации; однако я должен с сожалением отметить, что точный калориметрический анализ предполагает, что ваша теория сохранения массы/энергии нарушается – не в унциях живого веса, но достаточно, чтобы это замерить. Атомы углерода превращаются в ионы кремния с зашкаливающей электропозитивностью, что можно объяснить, если мы предположим, что эффект создает каким-то образом ядерную массу. Быть может, вы или ваши новые коллеги в Прусской академии сможете пролить свет на это явление? Признаться, мы озадачены, потому что, если мы примем такой результат, мы вынуждены будем принять и создание новой массы с самого начала – то есть считать это экспериментальным опровержением вашей общей теории относительности.

Ваш искренний друг,

Ганс Гейгер


Портрет агента в юности (и растерянности):

Представьте меня стоящим в рассветном холоде на плохо подстриженном поле, где пожелтевшая трава доходит мне до лодыжек. Позади меня деревянный забор, за ним – дорога с обычными камерами и светофорами, а посреди круговой развязки уселся, как гигантский жук, полицейский вертолет, выпятивший крепкие сенсоры и прожектора под стрекотание, похожее на взрыв на фабрике по производству шума. Передо мной – поле с бетонными коровами, мирно пасущимися в тени невысоких деревьев, которые едва видно в ярком свете фонарей. Вдоль забора тянутся длинные тени, которые в дальнем конце площадки стягиваются во что-то весьма зловещее. Уже осень; до рассвета еще добрых полчаса. Я поднимаю свою модифицированную камеру, приближаю изображение и нажимаю большим пальцем кнопку записи.

Тень выглядит как корова, которая собирается улечься. Я оглядываюсь через плечо на вертолет, который уже начал раскручивать винты для взлета; я в общем-то уверен, что здесь мне ничего не грозит, но все равно не могу подавить холодную дрожь. На другой стороне поля…

– Нулевая точка: Боб Говард, Бэнкрофт-парк, Милтон-Кинс, время – 7:14, утро вторника, восемнадцатого. Я пересчитал коров, и их оказалось девять. Одна укладывается на дальней части площадки, координаты GPS прилагаются. Предварительный осмотр не выявил присутствия людей на расстоянии четверти километра, остаточная температура ниже двухсот градусов Цельсия, так что я предполагаю, что можно приблизиться к цели.

Шаг за шагом я неохотно иду вперед. И на всякий случай поглядываю на дозиметр: вряд ли тут будет высокий уровень вторичной радиации, но лучше не рисковать. Из темноты выступает первая корова. Она покрашена черной и белой краской, и вблизи ее с настоящей уже не спутаешь. Я похлопываю ее по носу.

– Держись, Буренка.

По-хорошему, я бы должен лежать в постели с Мо, но она уехала на двухнедельный семинар в Данвич, а Энглтону вожжа под хвост попала, и он объявил синий уровень тревоги. Отвороты джинсов у меня уже промокли от росы, мне холодно. Я подхожу к следующей корове, замираю и опираюсь на ее круп, чтобы снять цель крупным планом.

– Нулевая точка, расстояние двадцать метров. Жвачное животное, лежит, явно мертво. Длина примерно три метра, порода… не поддается определению. Трава вокруг обожжена, но нет признаков вторичного возгорания. – Я сухо сглатываю. – Тепловое излучение из области живота.

В брюхе несчастной твари виден крупный разрыв, – там, где взорвались вскипевшие кишечные жидкости, – а сами внутренности, наверное, до сих пор раскалены докрасна.

Я приближаюсь к объекту. Это явно останки коровы; и ее явно постигла не самая приятная смерть. Дозиметр показывает, что можно подходить – радиационные эффекты в таких случаях обычно скоротечны, вторичного излучения, к счастью, почти нет, но земля под ней выжжена, а шкура обуглилась до сухого и твердого пепла. В воздухе висит запах жареной говядины, смешанный с неприятным оттенком чего-то еще. Я роюсь в наплечной сумке и достаю термозонд, а потом, сцепив зубы, засовываю его в прореху на животе коровы. И чуть не обжигаю руку об ее край – ощущение такое, будто стоишь у открытой печи.

– Температура внутри двести шестьдесят шесть… семь… стабильна. Беру образцы для проверки соотношения изотопов.

Я извлекаю пробирку и острый щуп, а потом ковыряюсь во внутренностях коровы, чтобы вытащить кусочек обугленного мяса. Меня мутит: я люблю хорошо прожаренный стейк не меньше вашего, но во всем этом есть что-то в корне неправильное. Я стараюсь не обращать внимания на взорвавшиеся глазные яблоки и потрескавшийся язык, вывалившийся между почерневшими губами. Тут и так все мерзко, не хватало, чтоб меня еще и стошнило.

Упаковав образцы для анализа, я отступаю и широким кругом обхожу тушу, снимая ее со всех углов. Картину завершают открытые ворота на дальней стороне поля и цепочка следов на земле.

– Гипотеза: открытые ворота. Кто-то впустил сюда Буренку, довел ее к этому месту возле стада и ушел. Потом Буренку осветили и подставили под глаз василиска не ниже третьего класса, живой или симулированный. Нам нужна правдоподобная дезинформация для прессы, группа судмедэкспертов на осмотр ворот и площадки – поискать следы и отпечатки, – а также какой-то способ опознать Буренку, выяснить, из какого она стада. Если кто-то в течение нескольких дней заявит о пропаже скота, это будет полезный знак. Дальше: температура опустилась ниже пятисот градусов Цельсия. Это указывает на то, что инцидент произошел по меньшей мере несколько часов назад – коровья туша остывает не слишком быстро. Поскольку василиск явно ушел отсюда и больше я тут ничего полезного сделать не могу, я вызову чистильщиков. Конец.

Я выключаю камеру, прячу ее в карман и глубоко вздыхаю. Следующий этап явно будет еще менее приятным, чем засовывать термопару корове в задницу, чтобы узнать, как давно ее облучили. Я вытаскиваю мобильник и набираю 999.

– Оператор? Полицейский коммутатор, пожалуйста. Полицейский коммутатор? Это Майк Танго Пять, повторяю, Майк Танго Пять. Инспектор Салливан на месте? У меня для него срочное сообщение…


ДОНЕСЕНИЕ 3: Пятница, 9 октября 1942

Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КОНЕЦ, Военное министерство, 9 октября 1942

Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ, Министерство обороны, 13 августа 1988


ДНЕВНАЯ СВОДКА: Во второй отдел УСО, кабинет 337/42, поступили три донесения, представляющие в новом свете деятельность доктора инженерии, профессора Густава фон Шахтера в связи с 3 упр. РСХА и пациентами Свято-Рождественского госпиталя для неизлечимо безумных.

Первое донесение за № 531/892-(i) касается прекращения деятельности отдельного подразделения 4 гр. 3 упр. РСХА по ликвидации имбецилов и умственно-неполноценных во Франкфурте в рамках текущей евгенической программы Рейха. Агент на месте (кодовое имя: ЗЕЛЕНЫЙ ГОЛУБЬ) подслушал, как двое солдат недовольно обсуждают прекращение практики эвтаназий в клинике. 24.08.42 герр фон Шахтер получил особый приказ Фюрера, подписанный Гитлером или Борманом. В понимании солдат он позволяет ему реквизировать любые военные ресурсы, не задействованные непосредственно в охране безопасности Рейха или подавлении сопротивления, а также отменять чужие приказы на уровне обергруппенфюрера. Эти права дополняют его полномочия, полученные от доктора Вольфрама Зиверса, который, по нашим данным, руководит Институтом военно-научных исследований в Страсбургском университете и расчетным центром в концентрационном лагере Нацвейлер.

Второе донесение за № 539/504-(i) касается медицинских препаратов, выданных аптекой во Франкфурте неизвестному врачу из Свято-Рождественского госпиталя. Помощник аптекаря, сочувствующий в ведении СИНЕЙ КУРОПАТКИ, считается заслуживающим доверия. Странность заключалась в том, что затребованные препараты поступили в форме, предназначенной для быстрого введения разовой дозы путем интратекальной инъекции в основание черепа, и содержали колхицин, экстракт катарантидов и морфий. Наш информатор считает, что такие необычные средства могут применяться при лечении некоторых мозговых опухолей, но с высокой вероятностью вызовут сильную боль и неврологические побочные эффекты (см. КОНЕЦ), связанные с индуцированием горгонизма в латентных случаях пациентов, страдающих от астроцитом в поясной извилине.

Последнее донесение за № 539/504-(ii) оподтверждает зловещие приготовления на территории Свято-Рождественского госпиталя. Теперь его охраняют солдаты из айнзацгруппы 4. Окна забетонировали, зеркала убрали (курсив наш) или заменили стеклами одностороннего наблюдения, а свет в одиночных камерах перевели на внешнее управление со щита за двумя дверями. Большинство пациентов исчезли, якобы их увели солдаты айнзацгруппы 4, ходят слухи о свежевскопанной земле в полях неподалеку. Оставшиеся пациенты находятся под строгой охраной.

Заключение: Препарат, указанный в 539/504-(i), был передан в специальную группу СМЕЩЕНИЕ, которая подтвердила на основании сравнения с архивными данными закрытого комитета Гейгера, что фон Шахтер экспериментирует с лекарствами, похожими на катастрофический препарат «Кембридж IV». Учитывая влияние его соратника Зиверса в Аненербе СС и прежнее использование Свято-Рождественского госпиталя для неизлечимо безумных в качестве вторичного центра паллиативной терапии пациентов, страдающих от конвульсивных припадков и других неврастенических симптомов, кажется вероятным, что фон Шахтер намеревается индуцировать и контролировать горгонизм в военных целях с явным нарушением полного запрета лапидарных вооружений, изложенного в четвертом тайном дополнении к Гаагской конвенции (1919).

Рекомендации: Это дело следует как можно скорее вывести на уровень Объединенного разведывательного комитета с приложением предварительной оценки возможности целевого рейда на госпиталь со стороны УСО. Без нашего вмешательства программа фон Шахтера с высокой вероятностью может стать одним из пресловутых элементов т. н. «Оружия возмездия» для применения против гражданского населения в свободных регионах. Несколько планов по массовому применению горгонизма в чрезвычайных ситуациях содержатся в документах Министерства общественных работ с начала двадцатых годов, а теперь мы должны учитывать вероятность применения подобного оружия против нас самих. Мы считаем необходимым немедленно нанести удары по самым важным центрам разработки, а также послать через запасные дипломатические каналы серьезное напоминание о том, что несоблюдение всех положений (тайных и открытых) Гаагской конвенции неизбежно вызовет ответное применение химического оружия против гражданских целей в Германии. Мы не можем допустить применения глаза василиска IV класса с использованием стратегических ВВС…


Когда я, не переставая зевать, наконец приезжаю на работу с четырехчасовым опозданием, Хэрриет уже скачет по общему залу так, будто у нее ноги горят; такой злой я ее еще никогда не видел. К сожалению, благодаря системе матричного менеджмента, по которой у нас все устроено, она руководит мной примерно 30 % времени, когда я – инженер техподдержки. (Остальные 70 % времени мой шеф – Энглтон, и я не могу сказать, чем я занимаюсь, кроме того, что меня могут выдернуть из постели в четыре утра по тревоге синего уровня.)

Хэрриет – типичная офисная крыса: невзрачная и тощая, слегка за сорок, высохшая, как вобла, оттого что долгие годы провела за измышлением бланков в трех экземплярах, чтобы изводить ими полевых агентов. Такие люди обычно не выходят из себя, поэтому ситуация вызывает у меня когнитивный диссонанс – будто открываешь гробницу, а там мумия брейк танцует.

– Роберт! Где тебя носило? Как это называется? Маклюэн тебя ждал! Ты должен был прийти на заседание комитета по лицензированию еще два часа назад!

Я зеваю и вешаю куртку на вешалку рядом с кофейным аппаратом.

– На вызове был, – бормочу я. – Тревога, код синий. Только вернулся из Милтон-Кинс.

– Код синий? – тревожно переспрашивает она. – Кто подписывал?

– Энглтон.

Я нахожу в шкафчике под раковиной свою кружку с надписью «БОЛТУН – НАХОДКА ДЛЯ ШПИОНА». Кофе в аппарате почти закончился, осталось только черное ядовитое вещество, из которого, кажется, делают дорожное покрытие. Я подношу кружку к крану и ополаскиваю.

– Это по его бюджету, не стоит беспокоиться. Но он вытащил меня из постели в четыре утра и отправил в… – Я ставлю кружку на стол, чтобы заново наполнить фильтр кофемашины. – …не важно куда. Все по процедуре.

Хэрриет выглядит так, будто откусила кусочек кекса, а внутри оказался здоровый жук. Вряд ли случилось что-то действительно важное; и сама она, и ее начальница Бриджет только и живут для того, чтобы другим ноги переломать – и оказаться с ними одного роста. Хотя, честно говоря, в последнее время они вели себя подозрительнее обычного, прячась на каких-то совещаниях с крючкотворами из других отделов. Наверное, это у них очередной тур игры в Бюрократию, где ставкой является высшая и великолепная цель – ранний уход на полную государственную пенсию.

– А в чем дело? – спрашивает она.

– У тебя есть допуск по коду КОНЕЦ КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ? Если нет, ответить не могу.

– Но ты был в Милтон-Кинс! – возмущается она. – Ты сам так сказал.

– Правда? – закатываю глаза. – Может, был, а может, нет. Не могу ничего сказать.

– Что такого интересного в Милтон-Кинс? – не сдается она.

– Ничего особенного, – пожимаю плечами. – Выстроен из бетона, очень, очень скучный городок.

Хэрриет почти незаметно расслабляется.

– Смотри, чтобы все отчеты и ведомости были правильно заполнены и пошли на нужный счет.

– Все оформлю, прежде чем уйти сегодня в два, – отвечаю я, чтобы напомнить ей, что я на гибком графике.

Энглтон, конечно, более жуткий, но зато понимающий начальник. Из-за проклятья матричного менеджмента я не могу полностью выскользнуть из-под каблука Бриджет, но, должен признаться, мне страшно нравится, как мой другой начальник ее нагибает.

– А по какому поводу было совещание? – хитро спрашиваю я в надежде, что она купится.

– Тебе виднее, это ведь ты администратор, который настраивал рассылку, – огрызается она. Упс! – Мистер Маклюэн приехал, чтобы нам помочь. Он из Отдела Q, будет помогать нам готовиться к проверке стандартов Ассоциации производителей коммерческого ПО.

– Проверке… – Я прирастаю к полу, а потом поворачиваюсь к ней. Кофемашина издевательски гогочет у меня за спиной. – Кто-кто нас проверяет?!

– Ассоциация производителей коммерческого ПО, – самодовольно заявляет Хэрриет. – Группа безопасности электронных коммуникаций пять месяцев назад передала нашу коммерческую инфраструктуру на аутсорс в соответствии с планом внедрения передовых практик повышения качества и эффективности использования ресурсов. Поскольку ты был слишком занят, чтобы этим заниматься, Бриджет попросила Отдел Q нам помочь. Мистер Маклюэн помогает нам разобраться с лицензиями в соответствии со стандартами МТО. Он говорит, что может провести полный аудит наших систем и привести документацию в порядок.

– Ага, – очень спокойно говорю я и, отворачиваясь, беззвучно выговариваю «дерьмо» в сторону булькающей кофемашины. – А ты раньше проходила проверку от АПКПО, Хэрриет? – с любопытством спрашиваю я, тщательно вытирая чашку.

– Нет, но они помогут нам провести аудит наших…

– Их финансируют крупные компании, которые производят ПО для настольных систем, – говорю я настолько спокойно, насколько это возможно. – И они это делают потому, что рассматривают АПКПО как источник дохода. И все потому, что АПКПО и ее субподрядчики – именно в этом качестве будет выступать Отдел Q, им ведь заплатят за проверку, если они найдут какие-то неполадки, – приходят, ищут что угодно, что сейчас не лицензируется (например, старые машины в D3, которые до сих пор работают на Windows 3.1 и Office 4, или линуксовые сервера за столом Эрика, которые поддерживают наши файловые службы, не говоря уж о коробке на FreeBSD, на которой работает противодемонический пакет в отделе безопасности), и требуют обновления до последней версии под угрозой судебного иска. Позвать их – это все равно что открыть дверь нараспашку и пригласить наркоконтроль раскурить косяк.

– Они сказали, что смогут отследить все установленное у нас ПО и предложить скидку на корпоративное лицензирование!

– А как, ты думаешь, они это сделают? – я разворачиваюсь и хмуро смотрю на Хэрриет. – Они запустят отслеживающий софт в нашу локальную сетку, а потом соберут с него данные. – Я делаю глубокий вдох. – Тебе придется заставить его дать подписку о неразглашении, чтобы я смог его официально предупредить, что если он думает такое провернуть, то я его подведу под раздел три. Как ты думаешь, почему мы до сих пор держим старые версии Windows? Потому что не можем себе позволить новые?

– Он уже подписал раздел три. И ты сам сказал, что у тебя нет времени! – ядовито шипит она. – Я тебя спрашивала пять недель назад – в пятницу! Но ты был слишком занят игрой в супершпионов в подвале со своими дружками, чтобы заметить такую мелочь, как приближающаяся проверка. Она бы не понадобилась, если бы у тебя было время!

– Черт! Слушай, мы используем это старое барахло, потому что оно настолько старое и паршивое, что физически не может подцепить половину современных прокси-червей и макровирусов. АПКПО потребует, чтобы мы их заменили на блестящие новенькие компьютеры с Windows XP и Office XP, чтобы они ломились в интернет каждые шесть секунд и рассказывали хозяевам, что мы с ними делаем. Ты серьезно считаешь, что Красный ковер пойдет на такой риск в системе безопасности?

Это блеф – бонзы Красного ковра ушли из этой вселенной во времена, когда слово «программа» означало план действий, – но вряд ли Хэрриет это знает; зато она знает, что меня туда теперь вызывают. (Ближе к тебе, о мой мозгоедный бог…)

– По поводу времени. Дайте мне бюджет на железо и помощника, которого допустили к пятому уровню информационно-технической работы в Прачечной, и я со всем разберусь. Обойдется тебе всего в шестьдесят тысяч фунтов на первый год, плюс зарплата потом.

Наконец-то, наконец-то я достаю кувшин из кофеварки и наливаю себе бодрящую кружку.

– Вот так-то лучше.

Хэрриет смотрит на часы.

– Ты придешь на совещание, чтобы помочь мне объяснить это остальным? – спрашивает она голосом, которым можно нарезать стекло.

– Нет, – бросаю я, наливая молока из холодильника, который затем астматически хрипит дверцей. – Это провал в сфере частно-государственного сотрудничества, подробности в вечернем выпуске. Бриджет сунула туда ногу по своей воле: если хочет, чтобы я ее вытащил, может сама и попросить. К тому же мне нужно отчитаться по синей тревоге Энглтону, Борису и Энди, а это всегда важнее административной работы.

– Сволочь, – шипит она.

– Всегда рад помочь, – кланяюсь я и корчу рожу, когда Хэрриет вылетает из комнаты и хлопает дверью. – Энглтон. Код синий. Господи. – И вдруг я вспоминаю о камере в кармане куртки. – Черт, я опаздываю…


ДОНЕСЕНИЕ 4: Вторник, 6 июня 1989

Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КОНЕЦ КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ, Министерство обороны, 6 июня 1989


КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ: Последние исследования в области нейроанатомии связывают звездчатые ганглионарные сети, ответственные за горгонизм у пациентов с запущенными опухолями в области поясной извилины. Эксперименты по объединению «карты медузы» с соответствующим входным видеосигналом показали осуществимость механического воспроизведения эффекта медузы.

Успехи, достигнутые при эмуляции динамически перенастраиваемых скрытых слоев нейросетей при помощи технологии ПМЛВ (программируемый массив логических вентилей) в сочетании с цифровым видеосигналом, получаемым в режиме реального времени от бинокулярных камер высокого разрешения, могут позволить нам в течение ближайших пяти лет загружать «режим медузы» в специально подготовленные камеры наблюдения, что, в свою очередь, позволит сетям видеонаблюдения получить способность уничтожения противника на линии прямой видимости. Также рассматриваются различные системы безопасности, которые необходимо внедрить, прежде чем эта технология может быть применена в общенациональном масштабе с целью минимизации рисков ошибочной активации.

Проект установки системы скрытого наблюдения в общественных местах предполагает в результате размещение более миллиона камер в крупнейших британских городах к 1999 году. Полное покрытие планируется к июню 2004. Предполагаемое развитие межсетевого взаимодействия и широкополосной обработки данных предполагает впервые в истории возможность полного покрытия системой глубокой обороны против любого предполагаемого вторжения. Кроме того, рассматриваются возможные осложнения реализации этого проекта, а также его эффективность по смягчению последствий ЧАС ЗЕЛЕНЫЙ КОШМАР в сентябре 2007…


Кстати, о Красном ковре: Энглтон выбрал для моего рапорта комнату со столом из тиковой древесины и бакелитовыми креплениями, а также матированными окнами в коридор. Когда я появляюсь и включаю красную лампочку «НЕ ВХОДИТЬ», он восседает за столом и постукивает по столешнице костистыми пальцами; Энди выглядит встревоженным, а Борис – невозмутимым.

– Домашнее видео, – говорю я, бросая на стол кассету. – Как я провел выходные. – Прежде чем зевнуть, я ставлю кружку с кофе на одну из подозрительно мягких кожаных подставок, чтобы случайно не расплескать. – Простите, давно не спал. Что вы хотите знать?

– Как давно она погибла? – спрашивает Энди.

На минуту я задумываюсь.

– Точно не скажу – нужно звать патологоанатомов, но явно за какое-то время до того, как я нашел ее в семь утра. Она уже остыла до температуры печи.

Энглтон смотрит на меня так, будто я жучок под микроскопом. Неприятное чувство.

– Ты прочел документы? – спрашивает он.

– Да. – Прежде чем прийти сюда, я запер их в своем сейфе на случай, если любопытная Барбара или, скажем, Хэрриет захочет сунуть туда свой нос. – Сегодня буду спать спокойно.

– Значит, нашел василиска, – говорит Борис.

– Э-э… нет, – признаю я. – Он до сих пор на свободе. Но Майк Уильямс сказал, что даст мне знать, если он попадется. Он дал подписку по третьей секции, это наш человек в…

– Сколько дорожных камер установлено на развязке? – между делом спрашивает Энглтон.

– Ох… – Я падаю на стул. – Ох, черт. Черт!

Меня трясет, кишки танцуют танго, а по спине бегут холодные мурашки, когда я понимаю, что́ он пытается мне сказать, не произнося этого вслух для протокола.

– Поэтому я отправил туда тебя, – говорит он и жестом отправляет Энди по какому-то оговоренному поручению; в следующую секунду за ним отправляется Борис. – Не стоит погибать при исполнении, Боб. Это плохо выглядит в послужном списке.

– Ох, черт, – повторяю я, когда понимаю, как близок был сегодня к смерти: и не только я – и пилоты вертолета, и все, кто с тех пор туда приходил, и…

– Полчаса назад кто-то сломал дорожную камеру номер семнадцать над третьей кольцевой развязкой: всадил пулю калибра.223 в ПЗС. Пей кофе. Вот так, молодец. Постарайся не расплескать.

– Кто-то из наших. – Эти слова звучат как утверждение.

– Разумеется. – Энглтон постукивает по папке перед собой – я узнаю ее по загнутому уголку второй страницы: я положил ее в свой сейф всего десять минут назад – и смотрит на меня своими жуткими серыми глазами. – Итак. Поскольку гражданские лица временно в безопасности, расскажи мне, к каким выводам ты пришел.

– Уф. – Я облизываю губы, которые вдруг высохли, как старый башмак. – Прошлой ночью кто-то вывел корову в парк и использовал для учебной стрельбы. Я мало что знаю о сетевой топологии дорожных камер в Милтон-Кинс, но вероятные подозреваемые у меня такие: некто с очень особой мозговой опухолью, кто-то с краденым лапидарным оружием – вроде того, которое мне выдали на ОГР РЕАЛИТИ, – или кто-то с доступом к плодам проекта КОНЕЦ КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ. Исходя из вопроса, который вы задали, если это ККС, то санкции на использование не было.

Он едва заметно кивает.

– Тогда мы в дерьме, – радостно говорю я и глотаю остатки кофе, но чуток порчу эффект тем, что тут же захожусь кашлем.

– И без глубиномера, – сухо добавляет Энглтон и ждет, пока я откашляюсь. – Я отправил Эндрю и мистера Б. в архив за другим делом, которое тебе нужно прочесть. Только для твоих глаз, при свидетелях, никаких записей, выдача только под охраной. Пока они берут под роспись эти документы, я хочу, чтобы ты записал своими словами все, что произошло с тобой сегодня утром. Этот рапорт пойдет в засекреченный файл вместе с видеозаписью в качестве письменных показаний на худший случай.

– Ох, черт, – уже в который раз говорю я. – Внутри?

Он кивает.

– ЦПУ?

Он снова кивает, затем придвигает ко мне антикварную печатную машинку.

– Начинай печатать.

– О’кей. – Я беру три листа бумаги и прокладываю между ними копирку. – Уже печатаю, шеф.


ДОНЕСЕНИЕ 5: понедельник, 10 декабря 2001

Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО КОНЕЦ КРАСНОЕ СМЕЩЕНИЕ, Министерство обороны, 10 декабря 2001

Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО МАЖИНО СИНИЕ ЗВЕЗДЫ, Министерство обороны, 10 декабря 2001


[Краткое изложение: ] Этот документ описывает текущее состояние проекта по созданию защитной сети, способной отразить широкомасштабное вторжение путем перенастройки национальной сети видеонаблюдения для использования в качестве программно-управляемого многоголового василиска. Во избежание случайного досрочного использования или злонамеренного применения ПО ВЗГЛЯД СКОРПИОНА не встраивается в фабричную прошивку камер. Во все устройства помещается чип ПМЛВ, в который авторизованный на уровне МАЖИНО СИНИЕ ЗВЕЗДЫ пользователь сможет по необходимости загрузить ВЗГЛЯД СКОРПИОНА…

[Преамбула]: Как уже было отмечено, специалисты из Стратегической оборонной инициативы США рассчитали, что создание защитной сети зенитных управляемых ракетных снарядов (ЗУРС) потребует самого сложного ПО, превосходящего показатель сложности в 100 миллионов строк кода, за что проект был раскритикован многими организациями (см. прим. [1][2][4]) и назван нереалистичным, поскольку при первичном развертывании такой код будет содержать более тысячи ошибок первого класса. Тем не менее архитектурные требования к МАЖИНО СИНИЕ ЗВЕЗДЫ превосходят таковые для инфраструктуры ЗУРС. Чтобы обеспечить покрытие 95 % населения Соединенного королевства, нам потребуется восемь миллионов подключенных к сети камер (терминалов). В застроенных зонах терминалы могут подключаться через гражданские телефонные сети по технологии SDSL/VHDSL, но на окраинах придется строить ячеистые сети, маршрутизируемые по 802.11a, чтобы сельскохозяйственные районы не стали рассадником жертв для демонического одержания. Ниже описаны возможные осложнения с сервисами TCP/IP, а также конкретные требования по маршрутизации IPv6 и инфраструктуре, которая должна быть создана и поддержана всеми провайдерами не позднее 2004. На данный момент на британском рынке представлены более девяноста различных архитектур для систем видеонаблюдения, многие из которых являются импортными моделями и не могут быть оснащены ПМЛВ для запуска нейросети ВЗГЛЯД СКОРПИОНА. Требования по открытости данных, введенные по условиям Закона о регулировании следственной деятельности (2001), позволяют получить доступ к заводским прошивкам камер, но во многих регионах обновление до первого уровня совместимости с МАЖИНО СИНИЕ ЗВЕЗДЫ отстает от графика из-за саботажа со стороны местных полицейских подразделений, которые рассматривают подобные требования МВД как необоснованные. Если мы не сможем добиться 340 % улучшения по этому направлению к 2004, мы не сможем достигнуть необходимого охвата до сентября 2007, когда ожидается ЧАС ЗЕЛЕНЫЙ КОШМАР…

На данный момент установка завершена только на нескольких плацдармах, в частности во внутренней части Лондона (антитеррористическая система наблюдения «Стальное кольцо») и в Милтон-Кинс (общегородская сеть следующего поколения с установленными средствами управления дорожным движением). Развертывание продолжается в порядке плотности населения и вероятности катастрофического демонического одержания с экспоненциальным распространением по густонаселенным зонам…

[Рекомендации: ] Один из способов добиться совместимости всех гражданских систем видеонаблюдения с проектом ВЗГЛЯД СКОРПИОНА к 2006 году заключается в использовании инициативы Агентства национальной безопасности США в наших целях. При помощи законопроекта, который якобы спонсируется Голливудом и ассоциациями звукозаписывающих компаний (MPAA и RIAA: см. также CDBTPA), АНБ пытается затребовать законодательную поддержку управления цифровыми правами во всех электронных устройствах в свободной продаже. Детали имплементации такого решения на данный момент нам недоступны, но мы полагаем, что это прикрытие, которое вынудит производителей устанавливать в своих устройствах программно-реконфигурируемые накристальные микросхемы ПМЛВ разряда в один миллион вентилей – изначально для УЦП, с последующим перепрограммированием для поддержки их программы войны против антиамериканизма.

Если такой законопроект будет принят, давление рынка вынудит дальневосточных производителей подчиниться его требованиям, а мы сможем затребовать установку системы ВЗГЛЯД СКОРПИОНА уровня 2 во все пользовательские цифровые камеры и коммерческие системы видеонаблюдения под прикрытием исполнения своих обязательств по защите авторских прав в соответствии с договором с ВОИС. Подходящим поводом для быстрого демонтажа всех камер нулевого и первого уровня может стать, например, дискредитация при рассмотрении уголовных дел в судах показаний, полученных при помощи старых моделей. Если мы реализуем этот план, к концу 2006 года два любых соседних терминала видеонаблюдения – и станут перепрограммируемыми устройствами для любого суперпользователя с правами МАЖИНО СИНИЕ ЗВЕЗДЫ, что позволит превратить их в глаза василиска класса ВЗГЛЯД СКОРПИОНА. Мы по-прежнему убеждены, что это лучшая защитная стратегия, призванная минимизировать потери, когда со звезд вернутся Великие Древние, чтобы пожрать наши мозги.


– То есть все сводится к стратегической оборонной инициативе против вторжения мозгоедов из-за пределов нашего пространства-времени, которое ожидается к определенной дате. Я все правильно понял? – спрашиваю я.

– Очень приблизительно, но да, – отвечает Энди.

– Допустим. В ожидании мозгоедной угрозы какой-то безымянный гений додумался, что можно увязать в сетку все камеры наблюдения, разбросанные по зеленым холмам и полям нашей чудесной страны, скормить полученные с них данные в программную эмуляцию мозга василиска и превратить ее в какую-то вездесущую систему смерти, которая убивает взглядом. Хотя мы даже не знаем, как именно работает эффект медузы, кроме того, что он основан на каком-то диком эффекте квантового туннелирования, опосредованном наблюдением, обрушении волновой функции и так далее, и так далее, который заставляет примерно 1 % атомов углерода в теле цели автомагически превратиться в кремний без видимой энергопотери. Правильно?

– Можешь взять сигару, Шерлок.

– Прости, дым я выпущу, только если ты меня подключишь к розетке. Черт. Ладно, значит, никому не пришло в голову, что масса-энергия этих атомов кремния должна откуда-то взяться, откуда-то из нижних измерений… Дьявол. Но не в этом суть, да?

– Не в этом. Когда ты до нее дойдешь?

– Как только руки перестанут трястись. Давай посмотрим. Вместо того, чтобы сделать это в открытую и насмерть перепугать чел-Овечество, понатыкав лучей смерти на каждом углу, наши господа и повелители решили, что провернут это через задний проход, приняв такой закон, чтобы все камеры в публичных местах подключались к сети, да еще и имели предустановленную лазейку, через которую в них можно будет в нужный момент загрузить эмулятор мозга василиска. Будем честны, это крайне рачительное использование налогов в наш век аутсорса, частно-государственных объединений и стандартов обслуживания. Ведь страховку не получишь, если не установишь камеры, но кто-то за ними должен следить, так что можно передать обслуживание компании по системам безопасности, у которой есть сетевой центр, а лишенные извилин святые рыцари копирайта из музыкальных компаний продвигают закон, по которому обязательно устанавливать в каждый плеер и камеру тайную правительственную прослушку, чтобы только домашнее копирование не погубило славу Майкла Джексона. Просто гениально!

– Элегантное решение, да? Куда тоньше, чем выкатывать подлодки с баллистическими ракетами. Мы далеко ушли со времен Холодной войны.

– Ага. Только ты мне говоришь, что какой-то хакерок вас взломал и стрельнул разок в Милтон-Кинс. Наверное, решил, что играет в новую версию «MISSILE COMMAND».

– Без комментариев.

– Исусья тяпка на коне с двумя портами под хвостом… Ты меня за идиота держишь? Слушай, шарик улетел. Кто-то загрузил ВЗГЛЯД СКОРПИОНА на пару камер на Монкс-роуд и превратил Буренку в шестьсот фунтов вареной говядины на косточке по-василискски, а ты говоришь «без комментариев»?!

– Слушай, Боб, ты все принимаешь слишком близко к сердцу. Я не могу ничего сказать про инцидент на Монкс-роуд, потому что ты сейчас официально ведешь расследование, и мне положено предоставлять тебе помощь и поддержку, а не спорить с тобой или думать за тебя. Вот я и пытаюсь помогать.

– Прости, прости. Просто я немного расстроился.

– Да. Если это тебя утешит, я тоже, и даже Энглтон – хочешь верь, хочешь нет, – но «расстроился» и пятьдесят пенсов тебе устроят чашку кофе, а нам нужно выявить средства, мотив и самого убийцу Буренки, чтобы вовремя закрыть двери в загон. Да, и внешний взлом можем исключить – сетевое кольцо на Монкс-роуд идет в частной и закрытой сети, которая по самые уши закрыта брандмауэрами. Так тебе легче?

– Черта с два! В принципе я с тобой согласен, но я все равно расстроен, Энди, и хочу тебе сказать – вот черт! Слушай, я понимаю, что это бессмысленно, потому что уже слишком поздно, но я думаю, что вообще вся эта гребаная идея с МАЖИНО СИНИЕ ЗВЕЗДЫ – чепуха, чушь, бред сивой кобылы, полная-к-этой-матери-галиматья! Это как закопать атомные мины на каждом перекрестке! Они что, не знали, что есть только один компьютер, который невозможно взломать, – и это компьютер, на котором установлена чистая операционка, который приварен к внутренней стенке стального сейфа, залит тонной цемента на дне угольной шахты под охраной спецназа и пары бронетанковых дивизий, да к тому же – выключен! О чем они вообще думали?!

– О том, как защитить нас, когда наступит ЧАС ЗЕЛЕНЫЙ КОШМАР, Боб. Из-за которого, кстати, русские так хотят снова выводить в космос ракетоносители «Энергия», чтобы запустить на орбиту свои боевые станции «Полюс», а американцы так трясутся над руной аль-Саббаха, что хотят внедрить цензуру во все конвертеры аналоговых данных в цифровые на планете.

– У меня есть допуск к ЧАС ЗЕЛЕНЫЙ КОШМАР? Или я должен поверить тебе на слово?

– Пока придется поверить, я постараюсь выбить тебе допуск в конце недели. Прости, но это правда… в общем, в данном случае цель оправдывает средства. Просто поверь, ладно?

– Черт. Мне нужно еще… нет, я уже и так выпил слишком много кофе. Так что мне нужно делать?

– Ну, есть и хорошие новости – мы немного сузили фронт работ. Тебя, наверное, порадует, что мы только что отправили Йоркширский отдел по борьбе с электронной преступностью коваными сапогами пройтись по всей видеосети и их центру данных. Официальная причина – мы подозреваем, что недавно уволенный сотрудник оставил им в подарок часовой механизм. Он-то, конечно, ни в чем не виноват, зато теперь мы можем открыть дело по статье «Компьютерное преступление» и отправить туда не самую бестолковую команду. Потом они официально запросят помощи у ГБЭК, а оттуда им пришлют спеца из ЦПС, то есть тебя. Прошерсти сетку с камерами и выясни, как туда попал ВЗГЛЯД СКОРПИОНА. И это будет легче, чем ты думаешь, потому что ВЗГЛЯД СКОРПИОНА – это тебе не приложение с открытым кодом, и есть всего две известные нам группы разработчиков на планете, которые работают с ним. Ну, в нашей стране, по крайней мере. И одна из них – сюрприз! – располагается в Милтон-Кинс. Поэтому с этой минуты у тебя есть разрешение вломиться к ним и поиграть в гестапо с нашими главными умниками. И я надеюсь, ты не будешь злоупотреблять такими полномочиями без крайне веской причины.

– Отлично, всегда хотел примерить черную кожаную шинель. Что скажет Мо?

– Скажет, что ты подходишь на роль, когда злишься. Ты готов?

– Как же я могу отказаться, если ты так это предлагаешь?

– Рад, что ты все понимаешь. У тебя еще остались какие-то вопросы, прежде чем мы закончим разговор и отправим запись ревизорам?

– Кхм, да. Один. Почему я?

– Почему?.. М-да. Гм-м. Я подозреваю, потому что ты уже внутри, Боб. И обладаешь довольно уникальным набором навыков. Ты, наверное, не заметил, но у нас не так много квалифицированных полевых агентов, и большинство из них – полевые некроманты старой школы имени «пали от бедра, руной погибели, с двух рук». Они не понимают, как устроены эти бэббиджевы машинки в интернете, – в отличие от тебя. К тому же ты уже работал с глазом василиска – ты же не думаешь, что мы такое оружие всем выдаем, как зубную пасту? Зачем искать кого-то, кто знает меньше, если ты уже есть под рукой, знаешь достаточно и в целом… подходишь.

– Вот спасибо. Буду спать спокойней, зная, что вы никого лучше не нашли. По сусекам скребли, поди?

– Если б ты только знал… если б знал.


На следующее утро меня сажают на поезд, который идет в Челтнем (вторым классом, чтоб вы не сомневались), чтобы я посетил там большой офисный центр, который на всех картах выглядит пустым местом – на случай, если русские почему-то не заметили, что у фермы на спине повырастали спутниковые тарелки. Я вынужден пережить очень неприятные полчаса, пока меня проверяют на входе двое ротвейлеров в синей форме, которые в своей работе исходят из постулата о том, что любой человек, у которого нет удостоверения северокорейского шпиона, является неизвестным и опасным подозреваемым. Они меня обыскивают и заставляют пописать в баночку и оставить КПК на проходной, но почему-то теряют интерес к маленькой кожаной ладанке с засушенной голубиной лапкой, которую я ношу на шее на серебряной цепочке, как только я им объясняю, что это символ моей религии. Идиоты.

Снаружи ветрено и идет дождь, так что у меня нет возражений против того, чтобы оказаться в просторной переговорной на третьем этаже внешнего корпуса, получить стаканчик бежевого казенного кофе (того же цвета, что и ковер на полу) и потратить следующие четыре часа на встречу с Кевином, Робином, Джейн и Филом, которые по очереди объясняют мне, что должен делать старший офицер ЦПС в полевых условиях, как не нарушать правила ТБ, как запрашивать подкрепление, докладывать о проблемах и заполнять двести семнадцать разных бланков, в заполнении которых, похоже, и заключается главная служебная обязанность старшего офицера. Может, в Прачечной и есть некоторый излишек бюрократии и маниакальная привязанность к стандартам ISO-9000, но в ЦПС все гораздо хуже: у них в ходу какая-то дикая, исправленная и дополненная версия стандарта качества BS5720, введенная, видимо, для того, чтобы министр внутренних дел всегда смог отчитаться практически в режиме реального времени за каждую и любую скрепку в своем министерстве, если вдруг его примется допрашивать об этом в Парламенте верная оппозиция Ее Величества. С другой стороны, финансирование у них побольше нашего, а работы – всего-то почитать чужие электронные письма, вместо того чтобы выцарапывать свою душу из щупалец какого-нибудь прожорливого монстра из иной вселенной.

– Ах да. И вам совершенно необходимо повязывать галстук, когда вы представляете нас публично, – чуть сконфужено добавляет Фил в конце своего выступления.

– И подстричься, – улыбается Джейн.

Вот уроды.

Черти из отдела кадров поселили меня в домашний отель, принадлежащий паре пожилых социопатов-консерваторов, мистеру и миссис Макбрайд. Он лысый, ходит по дому в тапочках, читает «Телеграф» и мрачно вещает, что от лживых иммигрантов, которые якобы просят тут убежища, спасет только высшая мера; она красуется в тяжелых очках в роговой оправе и укладывает волосы так, как лет триста уже никто не делает. Стены коридоров покрыты обоями с изысканно-отвратительным растительным узором, весь дом пропах нафталином, и единственный признак XXI века – дешевая вебкамера на лестничной клетке. Я стараюсь не дрожать, поднимаясь в свой номер, и накрепко запираю дверь, прежде чем сесть и позвонить Мо, а потом поиграть в «Цивилизацию» на КПК (его я сумел с боем вырвать у ротвейлеров на обратном пути).

– Ну, могло быть и хуже, – утешает меня Мо, – у твоих хотя бы кожа не зеленая и жабр нет.

На следующее утро я проталкиваюсь на перрон, чтобы сесть на самый ранний поезд до Лондона, продираюсь через толпу в час пик, а потом каким-то чудом умудряюсь пересесть на поезд в Милтон-Кинс; в вагоне полно ярко одетых немцев с рюкзаками и раздраженных бизнесменов, которым нужно попасть в аэропорт Лутон, но я выхожу раньше и вызываю такси до полицейского участка.

– There is nothing better in life than drawing on the sole of your slipper with a biro instead of going to the pub on a Saturday night,[5] – поет солист «Half Man Half Biscuit» в моем айподе, и я даже, наверное, согласен, если приравнять субботний вечер в пабе к утру четверга в полицейском участке.

– Инспектор Салливан на работе? – спрашиваю я у дежурного.

– Минуту.

Усатый констебль пристально рассматривает мое удостоверение, потом буравит меня стеклянными глазами, будто ожидает, что вот тут-то я и сломаюсь и сам покаюсь в длинной череде нераскрытых квартирных краж, а потом поворачивается и уходит в шумный общий зал за углом. Времени мне хватает ровно на то, чтобы дважды прочесть самые отбитые плакаты по предотвращению преступлений («Твои соседи – рептилоиды с планеты зеленых сапог? Сообщи о них здесь! Бесплатно!»), прежде чем дверь распахивается и в вестибюль решительно врывается женщина в сером костюме. Так бы выглядела Энни Леннокс, если бы пошла работать в полицию, несколько раз получила по лицу «розочкой» из разбитой бутылки, а еще переела вчера карри.

– Ладно, кто тут шутки шутит? Ты? – Она указывает на меня пальцем. – И ты из… – Тут она замечает мое удостоверение. – Вот дерьмо. – А потом бросает через плечо: – Джеффрис, Джеффрис, сукин ты сын, ты меня подставил! Ох, да что с тебя взять? – И снова мне: – Это ты – шпион, который меня вытащил из кровати позавчера после смены на кладбище. Это все твоя работа?

Я делаю глубокий вдох.

– Моя и ваша в равной степени. Я только что вернулся из… – Тут я символически кашляю. – …и получил приказ найти инспектора Дж. Салливана и допросить. – А потом добавляю, мысленно скрестив пальцы: – А что значит «Дж»?

– Джозефина. И кстати, я детектив-инспектор. – Она открывает перегородку. – Заходи уж. – Выглядит Джозефина уставшей и раздраженной. – Где твое второе удостоверение?

– Второе?.. А! – Я пожимаю плечами. – Мы ими не размахиваем; будет нехорошо, если такое удостоверение потеряется.

Кто бы ни подобрал его, этот несчастный как минимум нарушит третью статью. Да еще и поставит под серьезную угрозу свою бессмертную душу.

– Все в порядке, я подписала статью. Кровью, – говорит она, приподняв бровь.

– Второй пункт? – уточняю я на случай, если она блефует.

– Третий, – качает головой она.

– Входи, друг.

А потом я показываю ей свое удостоверение таким, каким оно является на самом деле, запуская щупальца тебе в голову и выкручивая все так, что тебя тянет сблевать от одной мысли усомниться в его законной силе. – Хватит?

Она просто кивает: вот уж спокойный клиент. Проблема с третьей статьей закона о государственной тайне в том, что преступно даже знать о ее существовании, если ты ее не подписал – кровью. Поэтому мы, подписавшие, которым в теории можно говорить о таких великих государственных тайнах, как очередь на использование сервировочного столика в Прачечной, на практике не можем прямо коснуться запретной темы. Мы должны полагаться на то, что нас друг другу представят, но в полевых условиях это обычно не получается. Чувствуешь себя как овца-лесбиянка: другие овечки показывают свое возбуждение тем, что стоят вокруг и ждут, пока их покроют, и как угадать, кто еще вокруг, ну, вы понимаете. Подписал.

– Пошли, – добавляет она чуть менее агрессивно, – возьмем кофе по дороге.

Через пять минут мы уже сидим за столом с блокнотом, телефоном и древним диктофоном, на который, наверное, еще Смайли записывал показания Карлы, когда мужчины еще были настоящими мужчинами, а овцы-лесбиянки тряслись от страха.

– Я надеюсь, это важно, – ворчит Джозефина, потряхивая жутко современную упаковку сахарина над чашкой с «Нескафе». – У меня вор-рецидивист, два изнасилования, серия угонов и загадочный зассанец, который вламывается в универмаги, да еще и куча зануд из Йоркшира с внезапной компьютерной ревизией – твоя работа, как я понимаю. Мне сейчас провалиться в сезон «Секретных материалов» нужно примерно так же, как дырка в голове.

– Нет, дело важное. И я надеюсь убрать его с твоего стола как можно скорее. Только сперва давай кое-что проясним.

– Гм-м. Что тебе нужно знать? У нас в этом году было только два заявления про летающие тарелки и шесть – про похищение инопланетянами. – Она приподнимает бровь, скрещивает руки на груди – защитная поза; кто бы мог подумать – допрос со стороны высокого начальства заставляет альфа-самку защищаться. – У меня не так много времени: в двенадцать совещание по делу, а в четыре нужно забрать сына из школы.

С другой стороны, может, она и вправду занята.

– Для начала такой вопрос: есть показания свидетелей или записи камер наблюдения с места преступления? Еще: вы опознали корову? Выяснили, как она вообще туда попала?

– Свидетелей нет до трех часов, когда Вернон Туэйт вышел выгуливать пуделя своей девушки, у которого случился понос. – Джозефина кривится так, что проступает шрам на лбу. – Если хочешь, можем вместе просмотреть рапорты. Я так понимаю, ты за этим приехал?

– Можно и так сказать. – Я опускаю в свой стаканчик дешевую ложечку и несколько секунд осторожно смотрю, как бы металл не начал растворяться. – Меня в вертолетах укачивает. Особенно после бурной ночи, после которой я планировал отоспаться. – Она чуть не улыбнулась, но вовремя вспомнила, что решила быть со мной суровой. – Ладно, значит, раньше показаний нет. Что еще?

– Записей тоже. – Она кладет ладони на стол по сторонам чашки и разглядывает ногти. – Ничего нет. Вот двенадцать двадцать шесть, а потом сразу семь четырнадцать. Эти цифры следует сохранить в памяти. Деннис, наш местный компьютерщик, страшно разозлился на МКСГ – это наши частные партнеры, им отдали на аутсорс систему дорожного наблюдения.

– Двенадцать двадцать шесть тире семь четырнадцать, – повторяю я, вводя время на КПК. – МКСГ. Отлично, это хорошо.

– Серьезно? – бросает она, склоняя голову набок и глядя на меня так, будто я муха, которая упала ей в кофе.

– Да, – киваю я, а потом соображаю, что не стоит ее бесить без серьезного к тому повода. – Прости. Я имею право тебе сказать, что меня интересует все, что случилось с камерами и коровой. Если что-то об этом узнаешь – особенно про взлом камер, – я был бы благодарен за звонок. Но пока давай займемся Буренкой. Известно, откуда она взялась?

– Да. – Джозефина не улыбается, но чуть распрямляет плечи. – Это корова двести шестьдесят три с молочной фермы «Эмметт-Мур» возле Данстебла. Точнее, была коровой двести шестьдесят три до понедельника. Она стала сдавать, поэтому ее – вместе с еще семью коровами – продали на местную скотобойню. Я проверила остальных, и они должны возникнуть в гамбургерах в Макдональдсе где-то в начале следующего месяца. Но вот Буренка – нет. Говорят, проезжий фермер на рендж-ровере с прицепом захотел ее купить и увезти к семейному мяснику.

– Ага!

– И если ты в это поверишь, то у меня есть для тебя ошеломительное предложение – можно купить целый мост! – Джозефина делает глоток кофе, морщится и опять подсыпает в чашку сахарин; я тоже пробую на автопилоте свой кофе и больно обжигаю язык. – Оказывается, нет по записям никакого Джайлза с фермы Хэм, что в Бэг-Энде, Шир. Возле загона у них стояла камера, поэтому мы вычислили рендж-ровер. Он нашелся на следующий день: его бросили на окраине Лейтона, а в системе он значится в угоне. Сейчас он на штрафстоянке; его проверили на отпечатки, но ничего не нашли, а у нас нет денег на то, чтобы отправлять команду судмедов на полный осмотр каждой краденой машины в окрестностях. Однако, если ты мне выкрутишь руку, пообещаешь бюджет и пойдешь со мной на ковер к моему начальству, я что-нибудь придумаю.

– Это, скорее всего, не понадобится: у нас свои методы. Но я был бы благодарен, если бы кто-нибудь меня туда подбросил. Я сниму показания приборов и оставлю тебя в покое – за исключением дела с Буренкой. Так пойдет?

– Ну, что-нибудь да придумаем. Сейчас она идет под литерой Ф от «фантастическая фонарная фигня», но я собираюсь объявить, что это просто старое животное, которое фермер незаконно бросил в парке, чтобы не платить за скотобойню.

– Отличный план, – медленно киваю я. – А теперь давай сыграем в случайные ассоциации. Ладно? Десять секунд. Когда я скажу слова, ты мне скажешь первое, что придет в голову. Хорошо?

Она явно озадачена.

– Это что…

– Слушай. Час-Зеленый-Кошмар-Взгляд-Скорпиона-Мажино-Синие-Звезды. Властью, данной мне эмиссарами Й’гхонжх Н’хай, я владею силой связывать и развязывать, и твой язык будет связан о тех вещах, о которых мы говорили, пока ты вновь не услышишь эти слова: Час-Зеленый-Кошмар-Взгляд-Скорпиона-Мажино-Синие-Звезды. Ясно?

Она смотрит на меня, выпучив глаза, и пытается что-то сказать, потом свирепеет, но вскоре берет себя в руки и рычит:

– Да что это за хрень?!

– Чистая предосторожность, – говорю я, а она смотрит на меня и некоторое время пыхтит, пока я допиваю кофе, – и понимает, что просто физически не может слова сказать по этой теме. – Ладно. Дальше. Я разрешаю тебе объявить, что корову просто бросили. Я разрешаю тебе свободно говорить со мной, но больше ни с кем. Если кто-то будет задавать вопросы, отправляй их ко мне, если ответ «нет» их не устроит. Это касается и твоего начальства. Можешь им сказать, что ничего не можешь им сказать, но только это.

– Козел, – шипит Джозефина, и, если бы она могла убивать взглядом, от меня бы уже остались только угольки на ковре.

– Слушай, я тоже работаю под гейсом. Если я его не буду распространять, у меня голова лопнет.

Не знаю, поверила она мне или нет, но Джозефина успокаивается и устало кивает.

– Говори, чего ты хочешь, а потом проваливай с моего участка.

– Я хочу, чтобы меня подбросили на штрафстоянку. И пустили посидеть за руль рендж-ровера. А еще книгу стихов, кувшин вина, финиковую пальму и… пардон, увлекся. Это можно устроить?

– Я тебя сама отвезу, – коротко говорит она и встает.


Мне приходится пережить двадцать пять минут ядовитого молчания на заднем сидении патрульной машины, которую ведет некий констебль Рутледж, рядом с которым расположилась детектив-инспектор Салливан. Она обращается со мной с теплом, которое, наверное, приберегает для серийных убийц, но в конце концов мы приезжаем на штрафстоянку. Я уже не страдаю от бесконечных угрызений совести – это в нашем деле быстро проходит. Энглтон из моей головы брелок для ключей сделает, если я не прикрою все возможные утечки, а связывающий гейс – один из самых гуманных инструментов в моем распоряжении, но я всё равно чувствую себя полным дерьмом. Так что я с огромным облегчением выбираюсь из машины, чтобы размять ноги на присыпанной гравием площадке под проливным дождем.

– А где машина? – невинно интересуюсь я.

Джозефина меня игнорирует.

– Билл, езжай на Блетчли-уэй и забери там у Дугала улики по делу Хейза. А потом возвращайся забрать нас, – приказывает она водителю, а затем обращается к гражданскому охраннику: – Эй, мы ищем номер BY 476 ERB. Рендж-ровер, вчера завезли. Где он?

Скучающий охранник ведет нас по жидкой грязи через лабиринт машин с приклеенным к лобовому стеклу значком «В ПОЛИЦИЮ СООБЩИЛИ», а потом жестом показывает на полупустой ряд.

– И? – требовательно говорит Джозефина, и он передает ей ключи. – Ладно, теперь проваливай.

Охранник смотрит на нее и быстро отступает. Я уже почти хочу к нему присоединиться – может, она и должна, как детектив-инспектор, прилично вести себя на людях, но сегодня инспектор Салливан явно в настроении откусывать головы цыплятам. Ну или агентам Прачечной, если дадут ей повод.

– Ладно, это все, – говорит Джозефина и нетерпеливо трясет у меня перед носом ключами. – Больше, как я понимаю, тебе ничего не нужно, так что я ухожу. Вести совещание, ловить магазинного зассанца и так далее.

– Не спеши.

Я оглядываюсь по сторонам. Штрафстоянка огорожена высоким проволочным забором, а у ворот расположился тесный вагончик охранника, на крыше которого на столбе установлена на механической платформе камера наблюдения. – Кто сидит на другом конце?

– Наверное, охранник, – говорит Джозефина, посмотрев туда, куда указывает мой палец; камера неотрывно смотрит на ворота.

– Ладно, давай откроем машину.

Писк брелка, отпирающего рендж-ровер. Она берется за ручку и тянет на себя. Я не свожу глаз с камеры, чувствуя, как по шее стекают капли дождя. Неужели я ошибся? Я встряхиваюсь, когда замечаю, что Джозефина пристально на меня смотрит, затем достаю наладонник, сажусь на место водителя, устанавливаю КПК на руле и ввожу серию команд. Результат заставляет меня покачать головой. Человек, который украл эту машину, вытер все отпечатки, но паранормальные следы заметать явно не умел – не взял саван самоубийцы и даже параноидного шизофреника за руль не посадил. Сканнер чувствителен к тяжелым отзвукам эмоций, а руки, которые мне нужны, – последние, что сжимали его в страхе и тревоге. Я записываю все результаты и прячу КПК. Я как раз собираюсь открыть бардачок, когда что-то заставляет меня бросить взгляд на главную дорогу за сетчатым забором и…

– Осторожно! Ложись!

Я вываливаюсь из салона на землю. Джозефина оглядывается, так что приходится дернуть ее за лодыжки, чтоб упала. Она орет и с размаху шлепается на задницу, пытается лягнуть меня ногой, а потом у меня за спиной раздается громкий хлопок, и нас обдает жаром, как из открытой печи.

– Черт, вот дерьмо…

Я даже не сразу понял, что это ругаюсь я, пока вытягиваю ладанку на шее и вытаскиваю из нее лапку, пытаясь одновременно зажечь зажигалку. Я кручу колесико, и тут будто молот врезается мне в правое бедро.

– Ублюдок!..

– Прекрати… – хриплю я и в этот миг чувствую запах бензина и слышу треск и рев.

Я наконец поджигаю голубиную лапку (лежа в холодной луже и чуть не обгадившись со страху) и оказываюсь в облаке вони горелой кожи и голубоватом свечении. Потом перекатываюсь.

– Не двигайся!

– Козел! Что… что это горит?

– Не двигайся, – снова хриплю я, поднимая крошечную Ручку Славы. Камера на дороге за забором мечется так, будто уронила контактную линзу, но та, что установлена на крыше вагончика, неотрывно смотрит на горящие шины рендж-ровера.

– Если отпустишь мою руку, они тебя увидят и убьют… Вот дерьмо!

– Уб… что? – спрашивает побелевшая Джозефина.

– Эй, ты! Прячься! В укрытие! – ору я через всю площадку, но парень в синей форме меня не слышит.

Вот он бежит по штрафстоянке так быстро, как только позволяют ему толстые ножки, а вот он уже валится вперед, чернеет, огонь вырывается у него из глазниц, рта и ушей. Потом у него отваливаются руки, и обожженный корпус скользит по земле, как жуткие сани.

– Черт, черт, черт! – Выражение лица инспектора стремительно меняется, переходя от неверия к ужасу. – Мы должны ему помочь…

– Нет! Лежи!

Джозефина замирает на месте на один удар сердца, второй. Когда она снова открывает рот, ее голос звучит неестественно холодно:

– Что происходит?

– Камеры, – хриплю я. – Слушай, это Рука Славы – щит невидимости. Сейчас только он нас спасает – на этих камерах установлен ВЗГЛЯД СКОРПИОНА. Если они нас увидят, нам конец.

– А машина? Что с ней случилось?

– Шины. Они сделаны из резины, это углерод. ВЗГЛЯД СКОРПИОНА работает со всем, в чем есть длинная цепочка углеродных молекул, например с шинами или коровами. Поджигает их.

– Ох, тетка моя святая мать и отец исповедник…

– Возьми меня за руку. Нужен контакт с кожей… не так сильно. У нас примерно три-четыре минуты, прежде чем РС догорит. Уроды, ох, уроды. Нужно добраться до панели управления…

Следующая минута – это просто кошмар: колено ноет от удара о землю, бедро – оттого, что Джозефина мне врезала от души, джинсы насквозь мокрые, а кожа на шее горит от огня, в котором я чуть не оказался несколько секунд назад. Джозефина держится за мою левую руку, как за спасательный круг – и это в общем-то правда, пока не погасла Рука Славы, – и так мы ковыляем к вагончику возле входа.

– Внутрь, – пыхтит она, – там нас не будет видно.

– Точно? – Она почти тащит меня ко входу; дверь не заперта. – Мы сможем выйти с другой стороны?

– Не думаю. – Она указывает на здание на другой стороне. – Там школа.

– Вот черт.

Мы оказались на дальней от дорожной камеры стороне штрафстоянки, но под школой – напротив стальных ворот – стоит еще одна, и хорошо, что детишки на уроках, потому что происходящее здесь – ночной кошмар любого учителя. И нам нужно все решить очень быстро, потому что если начнется большая перемена…

– Сначала надо отключить питание камеры на крыше, – говорю я. – А потом придумать путь отхода.

– Что происходит? Как это случилось? – Джозефина шевелит губами, как выброшенная на берег рыба.

Я качаю головой.

– Час-Зеленый-Кошмар-Взгляд-Скорпиона-Мажино-Синие-Звезды развяжись язык. Ладно, говори. Я думаю, что у нас примерно две-три минуты, чтобы все закончить, прежде чем…

– Это была ловушка?

– Еще не знаю. Как выбраться на крышу?

– Вон вроде люк?

– Ага.

У меня всегда с собой мультитул, так что я достаю его и начинаю осматриваться в поисках стула – стула, а не офисного кресла на колесиках, – который можно было бы поставить на стол и забраться наверх.

– А тут нет стула…

Ну, что сказать? Видимо, детективов специально учат быстро выбираться на крыши. Джозефина просто подходит к стремянке в углу между стеной и потрепанным шкафчиком.

– Ты это ищешь?

– Ага. Спасибо.

Она передает мне стремянку, и я неуклюже пытаюсь ее раскрыть. А потом с сомнением смотрю на лестницу, держа в одной руке мультитул, а в другой – полусгоревшую голубиную лапку.

– Давай я, – говорит Джозефина.

– Но…

– Слушай, это я занимаюсь хулиганами и забираюсь на крыши, чтобы искать разбитые слуховые окна. К тому же… – Она косится на дверь. – Если я облажаюсь, ты сможешь позвонить своему шефу и доложить, что тут происходит.

– Кхм, – ворчу я, а потом передаю ей вещи и держу лестницу, пока она взбирается по ней, как цирковой акробат.

Потом слышен топот стада слонят по крыше – она бежит к камере. Камера, конечно, на подвижной платформе, но у нее есть ограничения, а Джозефина явно под ней – если ее не видит ни уличная камера, ни школьная. Снова топот, а потом в домике гаснет свет.

Через пару секунд Джозефина возвращается.

– Так, с этим разобрались, – говорит она. – Я закоротила кабель питания на платформе. А где свет?

– Думаю, ты закоротила не только платформу. – Я придерживаю лестницу, пока она спускается. – Итак, верхнюю заблокировали, хорошо. Давай поищем панель управления.

В результате быстрого осмотра обнаруживаются неожиданные вещи. Например, ADSL-кабель к местному полицейскому хабу, компьютеру, на котором запущен некий эмулятор терминала, и другой выделенной машине, на экран которой выводится видео с камер. Мне их хочется расцеловать: наблюдение они передали частной фирме, но железо оставили на старой сети. Индикаторы мигают и пищат, как бешеные, но это нормально, потому что все здесь сейчас работает на запасном аккумуляторе. Я вытаскиваю коммутационную коробку и забираюсь под стол, чтобы подключить свой КПК, который сразу принимается перехватывать пакеты – и почти в ту же секунду звенит.

– Какая прелесть.

Вот тебе и «закрыты брандмауэрами по самое не могу». Я отключаюсь и выныриваю из подстольных глубин, а потом проматываю несколько сот экранов незашифрованных компьютерных логов, которые перехватил мой сниффер.

– А вот это выглядит перспективно. Кхм, наружу я бы пока не выходил, но думаю, мы справимся.

– Объясни.

Она примерно на десять сантиметров ниже меня, но я вдруг со всей отчетливостью осознаю, что оказался в одном домике с мокрой и злой следовательницей полиции, у которой вполне может быть черный пояс по карате, а вот терпение уже на исходе.

– У тебя примерно десять секунд, чтобы все мне рассказать. Иначе я вызываю подкрепление и запрашиваю ордер, а ты посидишь в камере, пока я не получу ответы на свои вопросы. Capisce?[6]

– Все, сдаюсь. – На самом деле нет, но я указываю на свой КПК. – Поймали с поличным, начальник. Тут кому-то мозгов не хватило. Камера на крыше – по сути, просто понтовая вебкамера. То есть на ней работает веб-сервер, который подключен к полицейской сети широкополосным кабелем. Примерно каждые десять секунд программа в центральном управлении обращается к ней и забирает последнюю картинку. Это в дополнение к тому, куда ее поворачивает дежурный. Но только что кто-то другой послал на нее HTTP запрос с очень большим прикрепленным файлом – вряд ли ваши айтишники привыкли использовать южнокорейские школы в качестве прокси-серверов. И прошел через брандмауэр, кстати. Чудненько! Может, ваши камеры и поимел какой-то юный хацкер, но он не такой умный, как воображает, потому что иначе вычистил бы упоминания ссылающегося домена, понимаешь?

Я замолкаю и сохраняю логи в безопасное место, а потом на всякий случай отправляю их себе на работу.

– В общем, теперь я знаю его IP-адрес, и пора его найти.

У меня уходит примерно тридцать секунд на то, чтобы выйти на учетную запись у одного из крупных общенациональных интернет-провайдеров – бесплатную и анонимную.

– Гм-м. Если хочешь помочь, можешь наколдовать мне уведомление о раскрытии информации по форме S22 для номера телефона вот за этой учетной записью. А потом убедим телефонную компанию выдать нам физический адрес и пойдем в гости, чтобы узнать, зачем он убил нашего друга с ключами…

От выброса адреналина у меня трясутся руки: во мне нарастает злость – не обычная, бытовая злоба, а настоящий, жестокий гнев, который требует отмщения.

– Убил? Ох.

Она открывает дверь на дюйм и выглядывает наружу: скулы у нее побелели, но в остальном держит себя в руках. Крепкая женщина.

– Это ВЗГЛЯД СКОРПИОНА. Смотри, сперва уведомление S22 – это ведь теперь расследование убийства, так? Потом в гости. Но придется выдать смерть за несчастный случай, потому что иначе пресса нас просто затопчет, и ничего у нас не получится.

Я записываю адрес хоста, пока Джозефина звонит в управление. Первые сирены взвывают прежде, чем она забирает у меня записку и вызывает скорую. Я сижу и смотрю на дверь, обдумывая произошедшее, так что шестеренки в голове гудят.

– Медикам скажи, что это был внезапный удар молнии, – говорю я, как только эта мысль приходит мне в голову. – Ты уже и так в этом деле по уши увязла, других впутывать не надо…

А потом у меня звонит телефон.


Пока что хакеров-убийц искать мы не едем. Штрафстоянка огорожена белой пластиковой сигнальной лентой, а Джозефина, у которой появились дела более срочные, чем понаделать во мне дополнительных дырок, раздает судмедам и фотографу предварительные указания. Я просматриваю дампы TCP на станции управления, когда рядом тормозит все та же неприметная машина, которая привезла нас сюда: за рулем констебль Рутледж, а на заднем сидении – очень неожиданный пассажир. Он выходит из машины и идет к домику. Я ахаю.

– Кто это? – спрашивает Джозефина, засунув голову в окно.

Я открываю дверь.

– Привет, шеф. Знакомься, это детектив-инспектор Салливан. Джозефина, это мой шеф. Хочешь зайти и сесть?

Энди рассеянно ей кивает:

– Меня зовут Энди. Боб, докладывай.

Он снова смотрит на Джозефину, когда она протискивается в дверь и закрывает ее за собой.

– А вы?..

– Она и так уже слишком много знает, – пожимаю плечами я, а потом обращаюсь к ней: – Ну что? Это твой последний шанс выйти.

– Черта с два! – рычит она, хмуро переводя взгляд с меня на Энди. – Два дня назад это было дурацкое происшествие с коровой, сегодня это расследование убийства, и я надеюсь, что на этом вы остановитесь, потому что массовые теракты и биологическое оружие – это уже за пределами моих возможностей. И я хочу получить ответы на свои вопросы. С вашего разрешения.

– О’кей, вы их получите, – мягко говорит Энди и приказывает мне: – Начинай.

– Синий уровень тревоги был объявлен в три тридцать ночи позавчера. Я прилетел, чтобы осмотреть место, и нашел мертвую корову, которую зажарил ВЗЛЯД СКОРПИОНА – если только по Милтон-Кинс не бегает василиск, – потом ездил вчера к нашим друзьям в Челтнеме за инструкциями, задержался на ночь, утром приехал сюда. Корову купили на местной скотобойне и привезли на место в краденой машине, которую потом бросили, нашли и привезли на эту площадку. Инспектор Салливан – наш связной в полиции, внешний круг два, без необходимости ознакомления. Она привезла меня сюда, я взял пробу – и в этот момент кто-то зажарил машину; мы чудом выжили. Один погибший снаружи. Мы, кхм, зафиксировали наверху камеру, в которой, как я думаю, обнаружится загруженное ПО ВЗГЛЯД СКОРПИОНА. Я перехватил пакеты, идущие со сломанного хоста. Полицейская внутренняя сеть, за толстенным брандмауэром – и ее взломал какой-то злобный очкарик, через прокси в южнокорейской школе. Мы как раз собирались ловить хакера в физическом мире, чтобы задать ему несколько веских вопросов, как тут приехал ты.

Я зеваю, и Энди странно на меня смотрит. Иногда из-за сильного стресса я чувствую себя как выжатый лимон, а я уже несколько дней на нервах.

– Ясно. – Энди задумчиво скребет подбородок. – События получили некоторое развитие.

– Развитие? – повторяю я.

– Да. Нас шантажируют.

Ого. Вот уж неудивительно, что он слегка остекленел – он, наверное, в шоке.

– Шантажируют?! Но как…

– Мы получили электронное письмо с анонимного ремиксера в общей сети. Автор знает про МАЖИНО СИНИЕ ЗВЕЗДЫ и дает нам знать, что совершенно не одобряет проект, особенно ВЗГЛЯД СКОРПИОНА. Никаких признаков того, что он в курсе про ЧАС ЗЕЛЕНЫЙ КОШМАР. Дает нам три дня, чтобы закрыть весь проект, иначе угрожает вскрыть его – цитирую: «самым очевидным для всех способом», конец цитаты.

– Вот дерьмо.

– Зловонное коричневое вещество, да. Энглтон недоволен. – Энди качает головой. – Мы отследили письмо до телефонного хоста…

– Вот этого?

Я показываю свою бумажку. Он щурится.

– Похоже. Мы осторожно пробили его по S22, но без толку. Это сим-карта на предоплате, куплена за наличные в супермаркете в Бирмингеме три месяца назад. Смогли только отследить положение до центра Милтон-Кинс. – Он косится на Джозефину. – Ты ей сказал, что…

– Так, слушайте! – тихо, но с нарастающей яростью говорит она. – Во-первых, это расследование убийства – а теперь еще и шантаж целого правительственного подразделения, правильно я понимаю? Если вы не заметили, уголовные расследования – это как раз моя специальность. Во-вторых, я терпеть не могу, когда мне затыкают рот. Напомню: я подписала эту чертову бумажку, и если случится какая-то утечка, то только из дырок, которые вы во мне провинтите. И последнее: меня серьезно бесит то, что вы виляете и скрываете от меня информацию о важном деле на моем же участке, и, если вы не начнете отвечать на мои вопросы, я вас арестую за злоупотребление временем полиции. Что выбираете?

– Ох, господи боже, – закатывает глаза Энди, а потом быстро произносит: – Силой отречения Ди и именем Клода Дэнси, во исполнение пункта D шестнадцатого параграфа статьи двенадцатой я принуждаю и призываю вас на службу отныне и навсегда. Все, дело сделано. Теперь вы на службе, можно молиться любым богам, чтобы смилостивились над вашей душой.

– Эй! Стоп. – Джозефина отступает на шаг. – Что происходит?

В воздухе распространяется слабый запах горящей серы.

– Ты только что договорилась до того, что попала в Прачечную, – говорю я, качая головой. – Не забывай потом, что я тебя пытался от этого уберечь.

– В Прачечную? О чем ты говоришь? Я думала, вы из Челтнема? – Запах серы становится сильнее. – Тут что-то горит?

– Не угадали, – отвечает Энди. – Боб потом объяснит. Пока запомните: мы, по большому счету, работаем на тех же людей, только занимаемся более опасными вещами, чем обычные проблемы вроде стран-изгоев и террористов с ядерными бомбами. Челтнем – это прикрытие. Боб, шантажист угрожает запустить ВЗГЛЯД СКОРПИОНА в стальном кольце.

– Вот дерьмо. – Я тяжело сажусь на край стола. – Это так плохо, что я сейчас даже думать об этом не хочу. – Стальное кольцо – это сеть камер наблюдения, расставленных в финансовом сердце Лондона в девяностые, чтобы предотвращать теракты. – А у Энглтона есть другие?..

– Да. Он сейчас отправляет нас в Сайт-Эйбл. Это ведущий исследовательский центр, где разработали ВЗГЛЯД СКОРПИОНА. Инспектор? Вы с нами. Как я уже сказал, вы призваны на службу. Ваш непосредственный начальник, заместитель главного констебля Данвуди, получит извещение из министерства. О том, сможете ли вы вернуться к прежней работе, подумаем позже. Пока что это расследование – ваша единственная и главная задача. Сайт-Эйбл работает на территории промышленного парка Килн-Фарм под прикрытием британского подразделения американской компании: на самом деле это из последних неприватизированных обломков УИО, то есть «КинетиК». Они занимаются Q-проектами.

– Пока вы тут пляшете вокруг жареной коровы, мне нужно заниматься машинами в угоне… – Джозефина рассеянно качает головой, пытаясь бороться с гейсом. – Да что же это за запах… Зачем нужно ехать к этим ребятам в Килн-Фарм?

– Потому что они – ведущая группа, которая разработала ВЗГЛЯД СКОРПИОНА, – объясняет Энди, – и Энглтон сомневается, что корову сожгли именно в Милтон-Кинс случайно. Он думает, что это местные. Боб, сможешь запеленговать звонок так, чтобы хоть здание определить?..

– Правда? – говорит Джозефина. – Но вам же нужно найти подозреваемого и все бомбы с часовым механизмом, которые он оставил, не говоря уж о такой мелочи, как доказательства и улики. Кстати! А что будет, когда вы его поймаете?

От взгляда Энди у меня в жилах стынет кровь.

– Ну, об этом мы подумаем, когда его найдем, – импровизирую я, чтобы пока что не рассказывать ей про Ревизоров.

У нее ведь крыша может поехать, если я ей объясню, как они расследуют служебные преступления, а потом придется добавить, что запах серы – это предвестие того, что с ней случится, если ее когда-нибудь признают виновной в измене. (Он обычно развеивается через несколько минут после связывающего ритуала, но пока еще силен.)

– Так чего мы ждем? – спрашиваю я. – Поехали!


Вначале было Управление исследований и оценок Министерства обороны, УИО. Там тусили очкарики на службе Ее Величества, придумывали клевые игрушки вроде танков с пластиковой броней, здоровенных наладонников на микросхемах восьмидесятых в таких корпусах, что хоть под грузовик клади, и устройств для проверки частоты сердцебиения плода, чтобы следующее поколение солдатиков выросло здоровым и сильным. И вот в буйном предпринимательском климате девяностых к власти пришло новое правительство, которое вознамерилось установить истинный социализм путем приватизации почтовых служб и систем управления воздушным движением, так что у УИО особых шансов не было. Его переименовали в «КинетиК» те же безымянные гении маркетинга, что окрестили Королевскую почту «Консигнией», а «Вёрджин-трейнз» превратили в мясо для лузер-дот-кома. В общем, конструкторское бюро вывесили за окно, чистенькое и красивенькое, чтобы продать с молотка любому покупателю, который не говорит с явным иракским акцентом.

Однако…

Кроме обыкновенных игрушек, УИО разрабатывало кое-что и для Прачечной. Родословная Отдела Q восходит к военным КБ старого доброго УСО – отравленные ручки, все необходимое в каблуке, самовзрывающиеся крысы, в общем, джентльменский набор Джеймса Бонда. С пятидесятых Отдел Q обеспечивал Прачечную более эзотерическими штуками вроде призывных контуров, глаз василиска, оракулов Тьюринга, самонастраивающихся пентаклей и самонаполняющихся пивных кружек. С каждым годом отдел становился все более узконаправленным и причудливым, и оказалось, что его продавать нельзя – в отличие от большинства других подразделений «КинетиК», их работа засекречена так глубоко, что без батискафа даже не увидишь. Поэтому, когда «КинетиК» выставили на панель, Отдел Q оставили дома как уголок госслужбы в бурном море частного бизнеса.

Детектив-инспектор Салливан выходит из домика, как робот, и коротко приказывает своему водителю отвезти нас в Килн-Фарм, а потом уехать по какому-то надуманному поручению. Она неподвижно сидит на переднем сидении, а мы с Энди забираемся назад и едем в молчании – никому не до пустых разговоров.

Через пятнадцать минут езды по красным дорогам и безликим пустошам одинаковых краснокирпичных домов, украшенных спутниковыми тарелками и заборчиками из сосновых досок, мы оказываемся в старом городе, где строения отличаются друг от друга, а велодорожки размечены по краям улиц, а не проложены отдельно. Я с любопытством оглядываюсь, высматривая достопримечательности:

– А мы не рядом с Блетчли-парком?

– Это пару миль вон туда, – отвечает водитель, не снимая рук с руля. – Хотите заехать?

– Пока нет.

В Блетчли-парке во время войны располагался штаб операции «Ультра», из которой потом родился ЦПС – там работали люди, которые создали для взлома немецких шифров компьютеры класса «Колосс», впоследствии приспособленные Прачечной для более оккультных целей. Святое место для шпионов: я знаю не одного сотрудника АНБ, который хотел сюда заехать, чтобы увезти домой в каблуке немного святой земли.

– Во всяком случае, не раньше, чем заедем в британский офис ассоциации «Диллинджер».

Ассоциация «Диллинджер» – это внешнее название для местной секции Отдела Q. Офис оказывается неоклассическим кирпичным особняком с пошлыми полуколоннами и усохшим плющом, который явно заставили вскарабкаться на фасад при помощи безжалостного применения растительных гормонов. Мы выбираемся из машины во дворе между сухим фонтаном и стеклянными дверями, и я исподтишка смотрю на свой КПК, чтобы проверить оккультную обстановку. Все тихо. Я моргаю и прячу его в карман, а потом догоняю Энди и Джозефину, которые уже направляются к секретарше. Блондинка сидит за высокой деревянной стойкой и постоянно что-то печатает – и выглядит ненатурально, как манекен в витрине.

– Добро-пожаловать-в-ассоциацию-«Диллинджер»-чем-я-могу-вам-помочь? – выпаливает она, равнодушно и профессионально хлопая ресницами на Энди, но так и не убирает рук с клавиатуры; есть в ней что-то странное, но я пока не могу сказать, что именно.

Энди показывает удостоверение:

– Мы хотим поговорить с доктором Воссом.

Длинные пальцы с алыми ногтями замирают над клавиатурой.

– Правда? – безучастно говорит она и тянется рукой под стол.

– Стой!.. – начинаю я, а Джозефина уже делает резкий шаг вперед и накрывает носовым платком вебкамеру на мониторе секретарши.

Раздается тихий хлопок, и внезапно гудение ее компьютера стихает. Я быстро обхожу стойку, чтобы ее схватить, а Энди достает пистолет с до смешного прямоугольным стволом и расстреливает камеру над дверью в задней части вестибюля. Когда секретарша поворачивается, раздается жуткий звук, будто кусок мяса разрывается надвое, и я понимаю, что она вовсе не сидит на стуле – на уровне бедер она уходит в грузную поворотную конструкцию из потемневшего от времени дерева, прибитую к полу крупными медными заклепками точно посреди серебристого пентакля, провода от которого уходят к ее компьютеру. Секретарша открывает рот и шипит, а я замечаю, что язык у нее ярко-синий и раздвоенный. Я резко бросаюсь на пол плечом вперед и хватаю ближайший провод. Ко мне тянутся алые ногти, глаза сужаются в две щелки, а на скулах выступают мускулы, будто она набирает слюны, чтобы плюнуть. Я хватаю самый толстый кабель, дергаю, и она испускает высокий и до жути нечеловеческий вопль.

«Да что за хрень?» – думаю я, видя, как ногти растут, удлиняются, роняя чешуйки красного лака, и превращаются в острые когти. Потом снова дергаю за кабель – и отрываю его от пентакля. Из деревянной конструкции на ковер льется синеватая жидкость. Вопль обрывается.

– Ламия, – сухо говорит Энди.

Он подходит к пожарной двери, за которой открывается коридор, поднимает свой плоский пистолет и стреляет точно вверх. Вниз сыплется град фиолетовых капель.

– Что происходит? – ошалело спрашивает Джозефина, глядя на подергивания умирающей секретарши.

Я направляю на ламию свой КПК и снимаю показания. Холодно, но не ноль.

– Есть частичное покрытие, – кричу я Энди. – Где все остальные? Тут должны быть люди?

– Без понятия, – встревоженно отвечает он. – Если они ламию поставили на входе, значит, дерьмо уже попало в вентилятор. – Энглтон не ожидал открытого сопротивления.

Вдруг распахивается другая дверь, и из нее вылетает полненький человечек средних лет в дешевом сером костюме и с трехдневной дизайнерской щетиной:

– Кто вы такие? Что вы тут делаете? Это частная собственность, а не пейнтбольный зал! Возмутительно!.. Я вызову полицию!

Джозефина выходит из транса и делает шаг вперед.

– Полиция уже здесь, – говорит она. – Как вас зовут? У вас есть жалоба? Если есть, в чем она заключается?

– Я… я…

Тут он замечает уже неподвижную секретаршу, которая свисает со своего постамента, как кровожадный манекен, и приходит в ужас:

– Вандалы! Вы ее поломали…

– Не так сильно, как она собиралась поломать нас, – замечает Энди. – А вы лучше скажите нам, кто вы такой. – Энди предъявляет удостоверение и приказывает ему явиться в истинной форме: – Властью, данной мне…

Он быстро накладывает гейс, и через десять секунд толстяк – доктор Мартин Восс – уже сидит на одном из неудобных дизайнерских диванчиков в углу вестибюля, а Энди задает ему вопросы и записывает ответы на диктофон. Восс говорит монотонно, вымученно, из уголка его рта тянется нитка слюны, а серное зловоние смешивается с аппетитным запахом жареной свинины. Фиолетовая краска из пейнтбольного пистолета Энди покрывает всё, в чем может прятаться камера, а мне поручено заклеить все двери чем-то вроде полицейской ленты, только от символов на ней исходит черное сияние, а когда смотришь на них, из глаз текут слезы.

– Назовите свое имя и должность в этом учреждении.

– Восс. Джон Восс. На-начальник исследовательской группы.

– Сколько человек в этой группе? Кто они?

– Двенадцать. Гэри. Тед. Элинор. Джон. Джонатан. Абдул. Марк…

– Достаточно. Кто сегодня на работе? Кто-нибудь отсутствует?

Я вожусь с наладонником и чуть не косею, выкручивая настройки детектора. Но нигде нет и следа метафизического резонанса; поиск совпадения с человеком, который угнал рендж-ровер, тоже ничего в этом здании не дает. Это грустно, потому что здесь сидит его начальник, а на работе должна была возникнуть симпатическая связь.

– Все здесь, кроме Марка. – Толстяк чуть истерично смеется. – Они все здесь, кроме Марка. Марка!

Я смотрю на детектива-инспектора, а она детективно инспектирует ламию. Кажется, Джозефина уже начала понимать на уровне спинного мозга, что мы не просто какие-то бюрократы и крючкотворы из Уайтхолла, которые решили испортить ей жизнь. Кажется, ее мутит. Стоит напряженная, тревожная тишина. «Почему другие не вышли сюда посмотреть, что происходит? – думаю я. – Может, вышли через черный ход и теперь ждут нас снаружи?» Запах горелого мяса становится сильнее: Восс дрожит, пытаясь не отвечать на вопросы Энди.

Я подхожу к ламии.

– Это не человек, – тихо объясняю я. – И никогда не было человеком. На таких штуках они специализируются. Это здание защищено охранниками и чарами, а это – внешняя часть системы безопасности.

– Но… но она же говорила…

– Да, но она – не человек. – Я показываю на толстую планку кабелей, подключенных к пентаклю. – Видишь, это управляющий интерфейс. Компьютер стабилизирует и удерживает контур Дхо-Нха, который связывает создание из пространства Ди. Само создание – это ламия – закреплено на коробке, а в ней… ну, другие детали. И она обязана исполнять определенные приказы. И незваных гостей не ждало ничего хорошего. – Я провожу пальцами по густым светлым волосам ламии, сжимаю кулак и дергаю. С характерным звуком отклеивающейся липучки парик отделяется от головы. – Видишь? Это не человек. Это ламия, демон, которого призвали в качестве первого рубежа системы безопасности в учреждении строгого режима с…

Я вовремя успеваю уйти с линии огня, когда Джозефина возвращает свой завтрак прямо на очень дорогую рабочую станцию. Я ее понимаю, конечно. Я и сам немного взвинчен – утро, прямо скажем, не задалось. И тут я замечаю, что Энди пытается привлечь мое внимание.

– Боб, когда закончишь шокировать инспектора, подойди, пожалуйста, у меня есть для тебя небольшое поручение, – громко говорит он.

– Да. Какое?

– Открой вон ту дверь, пройди по коридору до второй комнаты по правой стороне – не задерживаясь для осмотра трупов по дороге – и зайди туда. Внутри находится главный распределительный щит. Нужно отключить питание по зданию.

– Но ты же только что забил краской все камеры в потолке, разве нет? И откуда там трупы? Может, лучше послать Восса… ой.

Глаза Восса закрыты, а запах жареного мяса стал сильнее: его лицо побагровело, надулось, тело мелко дрожит, будто некая внешняя сила заставляет все мускулы сокращаться одновременно. Теперь уже мне приходится удерживать в рамках приличий свой свободолюбивый завтрак.

– Не знал, что кто-то на такое способен, – слышу я собственный голос.

– Я тоже, – говорит Энди, и это самое страшное, что я услышал за сегодня. – Где-то у него в голове вступили в конфликт два гейса. Не думаю, что я смогу это остановить, даже если…

– Черт, – говорю я и встаю. Затем автоматически тянусь рукой к шее, но ладанка пуста. – И Руки Славы нет. – Я сглатываю. – Отключить электричество. А что будет, если не отключить?

– Приятель Восса, Марк Маклюэн, установил автозапуск ПО. Сам понимаешь. Времени у нас – пока Восс не дойдет до смерти ствола головного мозга. А потом все камеры в Милтон-Кинс получат ВЗГЛЯД СКОРПИОНА.

– Ага, то есть мы все умрем. – Я направляюсь к той двери, в которую вошел Восс. – Я ищу инженерный стояк, верно?

– Стой! – выпаливает Джозефина. Лицо у нее белое. – Может, лучше выйти наружу и перерезать кабель там? Или вызвать подкрепление по телефону?

– Нет. – Я отрываю первую полосу ленты с дверного косяка. – Здесь все защищено системой T.E.M.P.E.S.T., а электричество подается по бетонным тоннелям под землей. Это ведь все-таки Отдел Q. Вот если бы мы вызвали авиацию и сбросили парочку графитовых бомб на местные подстанции, тогда бы, может, и сработало. – Я отрываю вторую полосу. – Но эти системы конструировались так, чтобы пережить ядерный удар.

Третья полоска.

– Лови, – говорит Энди и бросает мне какой-то цилиндр.

Я ловлю его одной рукой, срываю последнюю ленту и еще раз осматриваюсь. Потом встряхиваю цилиндр, слышу стук шарика внутри и снимаю крышку.

– Все в укрытие! – приказываю я, а затем открываю дверь, брызгаю на потолок зеленой краской из баллончика и принимаюсь за работу.


Я сижу в вестибюле с почти пустым баллончиком краски, охраняю труп ламии и пытаюсь не уснуть, когда в двери стучит спецподразделение ОККУЛУСа. Я зеваю, обхожу покрытый волдырями труп Восса – он выглядит так, будто посидел пару туров на электрическом стуле, – и пытаюсь вспомнить правильный отзыв. «А, ну да». Я отрываю полосу клейкой ленты и открываю дверь, а потом обнаруживаю, что на меня направлен ствол карабина H&K.

– Это у тебя оружие или просто внезапная эрекция? – спрашиваю я.

Ствол тут же направляется в другую сторону.

– Эй, сержант, тут этот ботан из Амстердама!

– Ага, а вам кто-то приказал оцепить комплекс, так? Где сержант Хау? – Я зеваю. Дневной свет – а еще прибывшее подкрепление – немного улучшает мне настроение. (Меня клонит в сон, когда в меня перестают стрелять. А потом снятся кошмары. Плохое сочетание.)

– Здесь.

Все они одеты в какое-то подобие пожарных комбинезонов, а фургоны покрашены веселенькой вишневой краской с желтыми полосками; если бы все солдаты не были вооружены до зубов, руку бы дал на отсечение, что они приехали только потому, что кому-то показалось, что здесь произошел выброс вредных химических отходов. Но брандспойт на крыше разбрызгивает не воду, а вон та тяжелая штука сзади – не прожектор, а гранатомет.

Позади меня возникает Джозефина и несколько раз моргает, чтобы привыкнуть к дневному свету:

– Что тут происходит?

– Знакомьтесь. Это Скери Спайс и сержант Хау. Сержант, Скери, это детектив-инспектор Салливан. Так, первое, что нужно сделать, – это обойти здание и расстрелять все камеры наблюдения, которые увидите вы или которые могут увидеть вас. Ясно? И вебкамеры тоже. И камеры на дверях. Правила простые: видишь камеру – уничтожаешь камеру.

– Камеры. Поня-атно, – кивает сержант Хау, хотя и с некоторым скепсисом. – Точно камеры?

– Кто эти люди? – спрашивает Джозефина.

– «Искусные стрелки». Они работают с нами, – говорю я, а Скери очень серьезно кивает. – Слушай, ты иди наружу, сделай все возможное, чтобы отогнать местные службы. Если понадобится помощь, обращайся к сержанту Хау. Сержант, она в порядке и работает с нами в этом деле. Хорошо?

Не ожидая подтверждения, она протискивается мимо меня в двери и уходит на свет, моргая и качая головой. Я продолжаю инструктировать ребят из ОККУЛУСа.

– Пленочные вас не интересуют, опасность представляют сетевые камеры. Да, и постарайтесь сделать так, чтобы не оказываться на виду больше, чем у одной камеры одновременно.

– И не наступать на стыки между плитками, а то нас медведи загрызут, принято. – Хау поворачивается к Скери: – Ладно, ты его слышал. За дело. – Он косится на меня. – Что внутри?

– Мы этим занимаемся. Если потребуется помощь, обратимся.

– Принято.

Скери что-то ворчит в микрофон, и фальшивые пожарники с совершенно настоящими топорами обходят кусты и заворачивают за угол, будто ищут источник возгорания.

– Ладно, мы пошли.

– Энглтон в курсе? Или капитан?

– Твой начальник летит сюда на вертолете. Наш на больничном. Если нужно, я тебя выведу на лейтенанта.

– О’кей.

Я ныряю обратно в вестибюль, а потом собираю волю в кулак, чтобы снова пойти в рабочие помещения в задней части здания, под офисами, но над лабораториями.

Сайт-Эйбл – это дополнительный офис, маленький из соображений безопасности: десять системных инженеров, пара менеджеров и офицер службы охраны. Большинство из них сейчас здесь и уже никуда не денутся. Я иду по центральному стояку, освещенному тусклым мерцанием аварийных ламп, прохожу мимо зеленых пятен на стенах, которые в красном свете кажутся черными. Восьмиугольный рабочий зал тоже едва освещен: окон нет, а двери накрепко запечатываются резиновыми прокладками, укрепленными изнутри медной проволокой; некоторые перегородки повалены. По полу толстым ковром стелется белый туман от хладона, который выбросила система пожарной безопасности, когда взорвались первые тела (хорошо, что продолжает работать вентиляция, иначе зал превратился бы в газовую ловушку). Вебкамеры там же, где я их оставил: в мусорной корзине рядом с винтовой лестницей на первый этаж; все кабели я перерезал, чтобы больше их никто не подключил к сети.

Жертвы… Одно тело мне приходится перешагнуть, чтобы подойти к лестнице. Вид жуткий, но я уже видел мертвые тела, в том числе обожженные, и этот, по крайней мере, не мучился. Но вот запах я, похоже, забуду не скоро. И, скорее всего, он вернется ко мне в ночных кошмарах, так что придется, наверное, пару раз напиться и порыдать на плече у Мо, прежде чем он выведется из организма. Но пока я беру себя в руки и перешагиваю через трупы. Нужно двигаться, это главное – иначе тел станет больше. И новые жертвы будут на моей совести.

Наверху меня ждет узкий коридор и разделенные перегородками боксы, также освещенные аварийными лампами. Я иду на перестук клавиш; дверь в кабинет Восса открыта нараспашку. Монстера в горшках, желтеющая в искусственном свете, тошнотно-коричневые неэлектризующиеся ковры, казенные столы – никто не скажет, что начальство Отдела Q жирует на министерские деньги. Энди сидит перед ноутбуком Восса и что-то набирает со странным выражением лица.

– ОККУЛУС прибыл, – докладываю я. – Нашел что-то интересное?

Энди указывает на экран.

– Мы не в том городе, черт его дери, – спокойно говорит он.

Я обхожу стол и заглядываю ему через плечо.

– Вот дерьмо.

– Можешь еще раз повторить.

На экране – электронное письмо, копия которого упала в ящик Воссу. Отослано по нашей внутренней сети. Адресовано Майку Маклюэну. Отправитель – Хэрриет. Тема – совещание.

– Вот дерьмо. Дважды дерьмо. Что-то тут плохо пахнет. Я ведь должен был сегодня пойти с ней на совещание.

– Совещание? – встревожено поднимает голову Энди.

– Ага. Бриджет вожжа под хвост попала: хочет провести проверку лицензий ПО в отделе через АПКПО, обычное бумаготворчество. Не понимаю, как это все связано с нашим делом.

– Проверку ПО? Она что, не знала, что этим занимается отдел лицензирования на уровне всего департамента? Нас год назад об этом уведомили.

– Нас уведо… – Я тяжело опускаюсь на дешевый пластиковый стул для посетителей. – Какова вероятность того, что Маклюэн и подсказал Хэрриет эту бредовую идею? Какова вероятность, что эти два факта не связаны?

– Маклюэн. Средство сообщения и есть сообщение. ВЗГЛЯД СКОРПИОНА. У меня плохое предчувствие, – говорит Энди и тревожно смотрит на меня.

– Есть и другая вероятность, шеф. Что, если это внутренние интриги? Проверка ПО – это прикрытие, в духе «Похищенного письма»: спрятать что-то на самом видном месте, где никто не станет искать, пока не будет слишком поздно.

– Чушь собачья! Бриджет не настолько умна, чтобы вскрыть целый проект, только чтобы дискредитировать… – Энди замолкает, и у него округляются глаза.

– Ты уверен? Серьезно и твердо? Так, чтобы руку на отсечение?

– Но ведь столько жертв! – Он потрясенно мотает головой.

– Смотри, это была шалость, проделка, которая должна была начаться и закончиться Буренкой, но все вышло из-под контроля. Такое случается. Ты же мне сказал, что полицейская система наблюдения способна отслеживать объект от точки до точки и переадресовывать управление, так? Я думаю, что кто-то из этого офиса – возможно, Восс – проследил за мной до штрафстоянки и понял, что я нашел машину, на которой Маклюэн возил Буренку. Если бы эти идиоты воспользовались одной из своих машин, мы бы ничего не узнали, но они попробовали воспользоваться краденной, чтобы замести следы. Поэтому они запаниковали и загрузили ВЗГЛЯД СКОРПИОНА в камеры на площадке, но это не помогло, поэтому они снова запаниковали, а Маклюэн больше всех – зуб даю, он посредник или даже главный организатор. Кто он? Старший эзотерический офицер? Замруководителя объекта? Он в Лондоне, поэтому отправил нам это дурацкое письмо с угрозой, а потом прикончил собственных коллег. Наверняка это какой-то смышленый социопат – такие отлично выживают как менеджеры среднего звена: мягко стелют, жестко спать, – и он легко пойдет на убийство, чтобы только прикрыть свою задницу.

– Вот черт, – мягко говорит Энди и встает. – Итак, что у нас есть: внутренние интриги и идиотская выходка, призванная подставить Энглтона, исполнять которую послали идиотов, поэтому полиция выходит на след, а потом главный псих слетает с колес и начинает убивать людей. Так ты это видишь?

– Ага, – киваю я так, будто у меня голова на пружинке. – И сейчас они в Прачечной заняты черт знает чем…

– Нужно быстро завернуть Маклюэна. Прежде чем он решит, что лучший способ замести следы – это прикончить всех в главном управлении. И нас тоже, – тепло улыбается Энди. – Все будет в порядке. Энглтон уже летит. Ты ведь его в деле раньше не видел, да?


Представьте себе полуофисный-полупромышленный участок посреди города, рядом четыре вишневые пожарные машины, люди в костюмах химзащиты прочесывают кусты, пара полицейских машин с включенными мигалками перегораживают проезд в тупик, чтобы отвадить зевак. Солдаты в костюмах пожарников последовательно расстреливают все камеры наблюдения из карабинов с глушителями. Другие – в полицейской или пожарной форме – занимают позиции перед каждым зданием, чтобы люди внутри не попали в беду.

«Обычный день, обычное дело, ребята, не на что тут смотреть, идите дальше».

Ну, может, и не совсем обычный. Вот подлетает здоровенный вертолет – еврокоптер из полицейского парка, на котором я летал позавчера, только снизу и при свете дня он кажется намного больше и страшнее – и садится на парковке, так что мусор и листья летят из-под стрекочущих лопастей.

Вертолет еще покачивается на шасси, когда открывается одна из задних дверей. На землю выпрыгивает Энглтон, спотыкается – он уже не мальчик, – восстанавливает равновесие и быстро идет к нам с кейсом в руке.

– Говори, – приказывает он мне голосом, который едва слышно за рокотом винтов.

– Проблема, шеф, – говорю я и показываю на здание. – Энди внутри, ищет подтверждения худшей версии, но, похоже, все началось с идиотской внутренней шуточки; она вышла из-под контроля, и теперь один из виновных сбежал и сошел с рельсов.

– «Шуточка», – повторяет Энглтон и смотрит на меня ледяными голубыми глазами. На миг мне кажется, что на меня воззрился не шестидесятилетний лысый шпион в плохо скроенном костюме, а ходячий скелет, в глазницах которого пылает радиоактивное адское пламя. – Отведи меня к Эндрю. Остальное расскажешь по пути.

Я слегка заикаюсь и едва поспеваю за Энглтоном, пока мы добираемся до вестибюля, где Энди раздает ребятам из ОККУЛУСа распоряжения и советы по поводу того, что делать с поломанной ламией и призывными алтарями в подвале.

– Кто… а, это вы. Самое время, – ухмыляется он. – Кто держит оборону?

– Я оставил Бориса на дежурстве, – мягко говорит Энглтон, словно не заметил грубоватого тона Энди. – Насколько все плохо?

– Плохо, – кивает Энди. У него подергивается щека, и это плохой знак: с прилетом Энглтона он будто растерял всю уверенность в себе. – Нам нужно… черт.

– Не спеши, – утешает его Энглтон. – Я тебя не съем.

И вот теперь я понимаю, насколько же я сам напуган, и если я чуть не наложил в штаны, то что говорить про Энди? Отдам должное Энглтону: он понимает, когда не нужно давить на подчиненных. Энди делает глубокий вдох, медленно выпускает воздух, а потом продолжает:

– У нас два конца: Марк Маклюэн и Джон Доу. Маклюэн работал тут старшим оккультным офицером, по сути, просто наблюдатель. Еще он занимался другими проектами для Отдела Q, по которым приезжал в Дэнси как связной. Поверить не могу, как мы могли так облажаться в отборе…

– Не спеши, – перебивает Энглтон, на этот раз чуть суровее.

– Виноват. Боб его вычислил. – Кивок в мою сторону. – Маклюэн работает с Джоном Доу в Прачечной с целью выставить нас в плохом свете посредством частичного разглашения секретной информации – по сути, все бы списали на феномен Форта, никто бы не заинтересовался, кроме ребят из черного вертолета, зато подмочили бы вашу репутацию. Я нашел не слишком хорошие письма от Бриджет: она приглашает Маклюэна в нашу штаб-квартиру по поводу проверки ПО. Ерунда, которую потом сможет быстро разобрать Боб. Но я думаю, что на самом деле Бриджет все это затеяла, чтобы выставить вас в плохом свете перед директором.

Энглтон поворачивается ко мне:

– Позвони в штаб-квартиру. Позови к телефону Бориса. Прикажи ему арестовать Маклюэна. Скажи ему ТЕРМОУСАДКА и МАМОЗЕТКА. – Я приподнимаю бровь. – Живо!

Ах, теплый ветерок решительных действий. Я подхожу к столу ламии, снимаю трубку и набираю 666; у меня за спиной Энди что-то тихо говорит Энглтону.

– Коммутатор? – обращаюсь я к ровному белому шуму в трубке. – Мне нужен Борис. Немедленно.

Отрабатывают парсеры енохианской метаграмматики, проклятые души или скованные демоны на коммутаторе делают свое дело, в трубке раздается щелчок и устанавливается соединение. Я слышу зуммер, а потом – знакомый голос.

– Здравствуйте. Столичная прачечная, отдел системной поддержки. С кем вы хотите поговорить?

Вот дерьмо.

– Привет, Хэрриет, – говорю я настолько спокойно и сдержанно, насколько могу; нарваться на прислужницу Бриджет на этом участке – плохой знак, особенно если учесть их взаимную ненависть с Борисом. – Это красный звонок. Борис на месте?

– Ой, Роберт! А я-то думала, где ты. Опять скажешь, что на больничном?

– Нет, не скажу, – глубоко вздохнув, отвечаю я. – Мне нужно срочно поговорить с Борисом, Хэрриет. Он на месте?

– Никак не могу сказать. Это было бы разглашением информации, наносящей ущерб качественной работе отдела, по открытым каналам, а я никак не могу тебя к этому подстрекать, особенно если ты можешь лично прийти на чертово совещание, которое мы назначили позавчера, помнишь?

Я чувствую, как у меня холодеет в животе.

– Какое совещание?

– Проверка ПО, помнишь? Ты же никогда не читаешь расписание. Если бы читал, мог бы заинтересоваться хоть чем-то другим… Откуда ты звонишь, Боб? Такое впечатление, что ты здесь не работаешь…

– Я хочу поговорить с Борисом. Немедленно. – Хруст на заднем плане: это я скрежещу зубами. – Это срочно, Хэрриет. Связано с позавчерашним синим уровнем тревоги. Ты можешь позвать его к телефону немедленно или пожалеть об этом потом, что выбираешь?

– Не думаю, что это потребуется, – говорит она с нескрываемым злорадством. – Ты пропускаешь важное совещание, после которого и ты сам, и твое драгоценное Центральное противомагическое управление уйдет в историю. И винить в этом вы можете только себя! До свидания.

И эта стерва вешает трубку. Я оборачиваюсь и встречаю взгляды Энди и Энглтона.

– Повесила трубку, – глупо говорю я. – Хэрриет поставила перехватчик на линии Бориса. Это подстава. Последний налет на ЦПУ.

– В таком случае нам придется лично посетить это совещание, – говорит Энглтон и быстро направляется к входной двери, которая проворно отпрыгивает у него с дороги. – За мной.

Мы идем прямо к вертолету, который не выключал моторы, пока мы были внутри. Прошло всего… сколько? Три-четыре минуты с появления Энглтона? Я вижу другую фигуру, которая идет к нам через парковку – в слегка испачканном сером костюме и с диковатым огнем в глазах.

– Эй, вы! – кричит она. – Я хочу получить ответы на свои вопросы!

Энглтон оборачивается ко мне:

– Твоя?

Я киваю. Он подзывает ее повелительным жестом.

– Полетите с нами, – заявляет он, перекрикивая рев вертолета.

Через плечо я вижу, как один из фальшивых пожарников опускает сумку, которая была совершенно случайно направлена в спину инспектора Салливан.

– Это мне всегда не по душе, – добавляет Энглтон ровным голосом, но с твердым неодобрением. – Чем меньше судеб мы коверкаем, тем лучше.

Я даже почти задумываюсь, не спросить ли у него, что он имел в виду, но он уже забирается в кабину вертолета, а за ним и Энди. Я подаю руку Джозефине; у нас над головой раскручиваются лопасти винта, а дуэт двигателей уже ревет в полный голос. Я надеваю наушники и успеваю услышать приказ Энглтона:

– Обратно в Лондон, и не щадите коней.

Прачечная славится своей гротескной скаредностью: перерасход бюджетных средств карается на одном уровне с военными преступлениями, и пропажа скрепок может обрушить тебе на голову гнев мертвых богов. Но когда Энглтон сказал «не щадите коней», мы понеслись по воздуху со скоростью сорок миль в час, сжигая тонны авиационного горючего, а диспетчерская служба взялась расчищать нам дорогу – и все потому, что он не хочет опоздать на совещание. На посадочной площадке нас уже ждет полицейская машина, и мы с невероятной скоростью рассекаем лондонские пробки, иногда даже рискуя перейти на третью передачу.

– У Маклюэна есть ВЗГЛЯД СКОРПИОНА, – говорю я Энглтону через плечо Энди. – А все камеры в штаб-квартире подключены к сети. Если он их активирует прежде, чем мы вернемся, будет локаут – или чего похуже. Все зависит от того, что задумали Бриджет и Хэрриет.

– Увидим, – едва заметно кивает Энглтон, сохраняя каменное лицо. – Счастливый талисман еще при тебе?

– Мне пришлось его использовать. – Я пожал бы плечами, но в машине тесно. – Как вы думаете, что задумала Бриджет?

– Не могу об этом говорить. – Я бы воспринял его ответ как подзатыльник, но он указывает подбородком на водителя. – Когда приедем, Боб, ты должен войти через склад и разбудить сторожа. Мобильный телефон при себе?

– Да, конечно, – отвечаю я и от всей души надеюсь, что аккумулятор не разрядился.

– Хорошо. Эндрю, мы с тобой войдем через главный вход. Боб, поставь телефон на виброзвонок. Когда получишь сообщение от меня, значит, пора приказать уборщику отключить электричество. И запасной генератор тоже.

– Ого, – говорю я, облизывая внезапно высохшие губы и думая об удерживающих электропентаклях в подвале и всех компьютерах, подключенных к внутренней электросети на других этажах. – Если я это сделаю, будет жуткий кавардак.

– На это я и рассчитываю, – говорит этот ублюдок и улыбается, и, несмотря на все ужасы, которые я видел сегодня, я всей душой надеюсь больше никогда в жизни не видеть этой улыбки.

– Эй, а я?

Энглтон с легким раздражением смотрит на переднее сиденье. Джозефина хмурится ему в ответ: она явно бесится, но пока сдерживает гнев.

– Я ваш связной офицер по Северному Бэкингемширу, – заявляет она. – И я хочу знать, с кем я связываюсь, особенно если учесть тот факт, что вы на моем участке оставили трупы, которые мне еще хоронить, а этот козел… – Это она меня так назвала, я поражен в самое сердце! Какое бесчестье! – …обещал, что у вас будут ответы.

Энглтон берет себя в руки.

– Ответов нет, мадам, только новые вопросы, – говорит он и на секунду выглядит почти как благочестивый викарий, привычными словами успокаивающий понесших тяжелую утрату родных покойного. – И, если вам нужны ответы, вам придется искать их в картотеке этого козла.

Вот ублюдок! А потом – сардоническая усмешка, сухая, как пески пустыни в июне:

– Вы хотите помочь предотвратить, хм, повторение того, что вы увидели час назад? Если да, вы можете сопроводить этого козла внутрь и попытаться уберечь его от бессмысленной смерти. – Он протягивает руку и бросает обрывок бумаги ей через плечо. – Это вам понадобится.

Временное удостоверение, вот так-так. Джозефина нелестно высказывается о предках Энглтона, домашних парнокопытных и длине резинового шланга. Я делаю вид, будто не услышал, потому что мы в трех минутах от штаб-квартиры, плетемся за неторопливыми, но стадными красными даблдекерами, а я пытаюсь вспомнить дорогу до комнаты уборщика в главном подвале Прачечной и обо что можно споткнуться в темноте по пути.


– Извини за вопрос, но сколько трупов ты обычно видишь по работе? – спрашиваю я.

– Слишком много с тех пор, как ты возник на горизонте.

Мы сворачиваем в переулок между двумя кирпичными стенами, под которыми ютятся мусорные баки на колесиках и стоит крепкий запах мочи.

– Но раз уж ты спросил, то я – детектив-инспектор. И мерзости по работе приходится видеть достаточно.

Что-то в выражении ее лица подсказывает мне, что я иду по тонкому льду, но я не отстаю:

– Это Прачечная. Наша работа состоит в том, чтобы разбираться в семи оттенках мерзости, чтобы людям вроде тебя не приходилось с ними сталкиваться. – Я делаю глубокий вдох. – И, прежде чем мы войдем, я должен тебя предупредить, что ты, наверное, подумаешь, что на нас работают Фред и Розмари Уэст, а Гарольд Шипмен служит начальником медицинской службы.

На этом этапе Джозефина слегка бледнеет (все-таки Домашние Дьяволы и Доктор Смерть – самые страшные серийные убийцы в истории Британии), но не отводит взгляд.

– И это вы хорошие парни?

– Иногда я в этом сомневаюсь, – вздыхаю я.

– Добро пожаловать в клуб.

У меня такое чувство, что она справится, если переживет ближайший час.

– Ладно, хватит болтать. Это вход в служебный блок под первым зданием штаб-квартиры. Ты видела, что́ эти ублюдки сделали с камерами на штрафстоянке и в Сайт-Эйбле. Если я все понял правильно, они собираются здесь устроить то же самое – или еще хуже. Отсюда идет прямой канал в несколько полицейских отделений, в том числе к системам управления на уровне округов, например в Кэмденский центр управления. ВЗГЛЯД СКОРПИОНА не готов к общенациональному развертыванию…

– Да чем же такое можно оправдать? – взрывается она, выпучив глаза.

– У тебя нет допуска к этой информации. – Потрясающе, как легко эти слова слетели у меня с языка. – К тому же, от нее у тебя будут кошмары. Но, как я уже говорил… – Я останавливаюсь у переполненного мусорного бака между нами и неприметной дверью в стене. – …наш псих, который убил тех ребят в ассоциации «Диллинджер» и сидит сейчас на совещании наверху, предположительно может загрузить ВЗГЛЯД СКОРПИОНА в различные системы управления камерами. Поэтому мы должны ему помешать – перебить главный внутрисетевой кабель, который идет из штаб-квартиры Прачечной. Это было бы легко, будь это обычная государственная контора, но становится немного сложнее, поскольку Прачечная охраняется и некоторые из этих охранников очень особенные, и некоторые из этих очень особенных охранников попробуют сожрать нас живьем.

– Сожрать. Живьем. – Джозефина выглядит немного ошалевшей. – Знаешь, из меня рекрутер не очень. Этим у нас кадровики занимаются.

– Ты «Ночь живых мертвецов» смотрела? – мягко спрашиваю я. – Вот тут примерно то же самое – только мне можно здесь находиться, а у тебя есть временный пропуск, так что проблем возникнуть не должно. – И тут мне в голову приходит мысль. – Ты же из полиции. Вас же учат обращаться с огнестрельным оружием?

Клац-клац.

– Да, – сухо говорит она. – Следующий вопрос?

– Отлично! Только убери его у меня из-под носа… спасибо. Против охранников он не поможет. К сожалению, они уже… ну, метаболически пассивные. А вот против камер наблюдения – то, что надо. Потому что…

– Да, я поняла. Мы входим. Если не хотим умереть – не попадаем на камеры.

Пистолет исчезает под жакетом, и она вопросительно смотрит на меня – в первый раз со штрафстоянки с каким-то другим выражением, кроме раздражения и неприязни. Наверное, удивляется, что я не испугался. (А это, очевидно, на самом деле: по сравнению с тем, что ждет нас внутри, небольшая внутричерепная вентиляция – штука относительно безболезненная, и к тому же, если бы она и вправду настолько на меня разозлилась, могла бы упаковать меня в звукоизолированную камеру в Милтон-Кинс вместе с парой ботинок двенадцатого размера и их обладателем.)

– Мы входим, ты говоришь с зомби, чтобы они нас пропустили, а я расстреливаю камеры, так?

– Так. А потом я попытаюсь понять, как отключить главный щит, запасную подстанцию, дизельный генератор, аккумуляторы на телефонном коммутаторе и отдельный блок БП для компьютеров – и все это одновременно, чтобы никто не встрепенулся, пока не будет слишком поздно. Отбиваясь при этом от тех, кто попытается нас остановить. Ясно?

– Как день. Всегда хотела попасть в кино, но, честно говоря, не так.

– Ну, бывает. – Я бросаю взгляд на стену здания: окон нет до третьего этажа, а все, что после, ведут в пустые комнаты глубиной в три фута (сугубо декоративные). – Я бы предпочел авиаудар по электростанции, но тут в двух кварталах больница, а через дорогу – дом престарелых… Готова?

Она кивает.

– Отлично.

Я обхожу мусорный бак и стучу в дверь, которая снаружи представляет собой просто крашеную железяку, но распахивается сразу же, как только я к ней прикасаюсь, – без скрипа, мы же тут не в ужастике работаем. За ней открывае