Book: Тревожная весна 45-го



Тревожная весна 45-го
Тревожная весна 45-го

Валерий Шарапов

Тревожная весна 45-го

Пролог

Центральный фронт; Курская стратегическая оборонительная операция; восточный пригород Рыльска

7 июля 1943 года


– Куда же она запропастилась? Точно ведь шли по маршруту. – Иван Старцев всматривался в непроглядную июльскую ночь. – По моим расчетам, мы должны были выйти на нее пятнадцать минут назад.

– По моим тоже. Надо глянуть на карту. Ну-ка организуй «блиндажик», – прошептал Александр Васильков и, присев на корточки, нагнулся.

Заместитель взмахнул полой плащ-палатки и, нырнув под нее, оказался вместе с командиром над освещенной фонариком картой…

Шестеро разведчиков во главе с капитаном Васильковым двигались по занятой противником территории к линии фронта. Короткое задание, длившееся чуть более суток, было крайне важным для удержания самого западного рубежа обороны в районе города Рыльск. Задание группа Василькова выполнила, не понеся потерь, и теперь спешила возвратиться с донесением в штаб дивизии. Все в этой вылазке складывалось удачно. Все, кроме одной детали: разведчики никак не могли выйти на последний контрольный ориентир – одиноко стоящую высокую березу.

– Ничего не понимаю, – елозил командир пальцем по карте, – мы же прошли берегом речки и повернули вправо у камышовых зарослей.

Старцев подтвердил:

– Ну да – просочились аккурат меж Рыльском и Слободкой, нашли заросли.

– А где же тогда береза?

– Может, не те камыши или рано свернули?

Васильков вздохнул.

– Ладно… чего теперь гадать? Надо вернуться к руслу.

– Согласен. Иначе рискуем напороться на позиции немцев.

– Или навсегда остаться на минном поле, – Командир погасил фонарик, откинул плащ-палатку и резко поднялся.

Негромко объяснив подчиненным задачу, он первым направился обратно к овражку…

* * *

Незаметный проход через минное поле разведчики капитана Василькова проделали до начала операции. Несколько ночей подряд, по двое, по трое они осторожно перелезали через бруствер первой линии окопов, ползком преодолевали триста метров нейтральной полосы и, оказавшись у цели, начинали искать установленные фрицами противопехотные «сюрпризы». Найденные мины бойцы обезвреживали, обозначая на специальном плане местонахождение каждой из них. Отображался на плане и свободный коридор с малоприметными метками на местности. К этому спасительному коридору Васильков и вел свою группу.

– Курочкин, Сидоренко! – позвал он, когда разведчики вернулись к неширокой речушке и отыскали на мелководье камышовые заросли. – Подымитесь и гляньте по сторонам.

Два разведчика бесшумно скользнули вверх и исчезли там, где темный грунт сливался с черневшим небом.

– Мы на месте. Уверен на сто процентов. – Старцев перехватил поудобнее автомат.

– Да я и сам понимаю, – кивнул на камыши Васильков. – Рано мы тогда свернули.

– Согласен. Совсем немного не дошли…

Послышался шорох и звук осыпающегося грунта. Сверху скатился Курочкин.

– Чисто, командир. Ни души, – доложил он.

– А где Сидоренко?

– Наверху остался – присматривает за нейтральной полосой.

– Пошли.

Бойцы выбрались по скользкому глинистому грунту наверх и поползли на восток…

* * *

Город Рыльск был полностью занят немецкими войсками. Позиции наших соединений располагались в двух километрах – через реку Сейм. Однако севернее города река крутой петлей уходила на восток, и линия соприкосновения войск проходила по обширной равнине, местами разбавленной перелесками.

Летом 1943 года германское командование намеревалось провести в этих краях крупную стратегическую операцию. Два молниеносных удара – один с севера от города Орел, другой с юга от Белгорода – должны были сойтись у Курска. Начиная с мая месяца гитлеровцы активно готовились к наступлению. Тем не менее, по какой-то необъяснимой причине в районе Слободки плотность гитлеровских войск оставалась небольшой. Дабы оградить себя от риска прорыва советских частей, немцы заминировали несколько гектаров степного безлесного участка и установили метрах в пятистах от переднего края десяток прожекторов. Работая несколько ночей подряд, разведчики Василькова сумели проделать в этом минном поле незаметный узкий коридор. В этот коридор они и хотели попасть, возвращаясь из рейда.

– Вошли точно, командир, – обернувшись, прошептал Курочкин.

– Понял. Давай, аккуратнее там, – ответил тот. – И не торопись – время еще есть.

– Добре. Постараюсь…

Времени до рассвета и впрямь оставалось с запасом, хоть и помыкались лишних полчаса по правую руку от мелководной речки. Теперь душа пела: двигались в правильном направлении. Со второй попытки разведчики покинули русло в нужном месте и вышли на главный ориентир – одинокую высокую березу. От нее чуток подвернули к югу и спустя несколько минут оказались у входа в коридор.

Курочкин медленно полз к первой линии советских окопов, на ощупь определял воткнутые в грунт короткие веточки ивы. Он сам размещал эти метки по границам прохода, когда разведчики обезвреживали мины; ему же Васильков доверил и отыскивать их в кромешной тьме.

За Курочкиным следовал командир, далее – все остальные. Замыкал, как всегда, Иван Старцев. Эта работа, требующая особого внимания и хорошего слуха, приходилась ему в самую пору. Прополз пять-шесть метров, остановился, оглянулся, прислушался… И так до наших позиций, покуда предпоследний не нырнет в объятия встречающих товарищей.

Рядом с группой бесшумно скользнул луч прожектора. Вжавшись в землю, разведчики замерли…

* * *

В освещении минных заграждений немчура нарочно отступила от правил и не придерживалась порядка или графика. Порой по изрытой воронками поверхности лениво шарила парочка прожекторов, после чего надолго повисала пауза, и огромное поле тонуло во мраке. Затем вдруг разом вспыхивали десятки источников света, и пространство между советскими и немецкими позициями озарялось ярчайшим светом. В такие минуты советским бойцам казалось, что на нейтральной полосе не скроется и полевая мышь.

Но не это было головной болью Василькова. Изредка помимо прожекторов просыпались «мясорубки», или «пилы Гитлера», как наши солдаты называли немецкие единые пулеметы MG‑42. Лучи скользили по полю под острым углом, заметить на нем распластавшихся и накрывшихся плащ-палатками можно было не всегда. И тогда пулеметчики лупили наудачу. Однажды, когда бойцы Василькова прокладывали проход в минном поле, удача едва не улыбнулась одному из немецких стрелков – плотная очередь легла между Курочкиным и Старцевым.

Сегодняшней ночью одновременно загоралось два-три прожектора. Пулеметы, пока разведчики преодолели половину дистанции, оживали дважды, но оба раза пули свистели вдалеке.

И вот, когда до нейтральной полосы оставалось не более сотни метров, длинная пулеметная очередь впилась в землю рядом с бойцами.

Один из них вскрикнул.

* * *

– Сидоренко! – узнал по голосу командир. – Зацепило?

Внятного ответа не последовало. Лишь по интенсивной возне и приглушенному мычанию Васильков догадался, что товарищ ранен.

Ближе всех к Сидоренко оказался Старцев.

– Петро, куда тебя? – подполз он к бойцу. – Слышь, Петро…

Пуля попала в брюшную полость – давясь стоном и держась за правое подреберье, Сидоренко катался по земле.

Это было отвратительное ранение: опасное для жизни и очень болезненное. К тому же сопровождающееся большой кровопотерей. Требовалось быстрее тащить раненого в наше расположение.

Луч вылизывал изрытый грунт в опасной близости. Старцев навалился на Сидоренко и обхватил его руками.

– Тихо, Петро, тут же мины вокруг и прожектор шарит! Тихо…

Но удержать на месте великана не получалось. Сложившись пополам, уроженец Одессы крутанулся и сломал плечом торчащую из земли короткую веточку ивы. Напрасно Старцев пытался затащить его обратно в коридор – силы были не равны.

– Живо помогите ему! – приказал Васильков.

Два разведчика рванулись обратно, но доползти до раненого не успели. Внезапно там, откуда исходили шорохи и сдавленный стон, грохнул взрыв противопехотной мины.

Глава первая

Москва

Июнь-июль 1945 года


Сформированный в Федерсдорфе эшелон неспешно катил на восток, подолгу простаивая на полустанках и пропуская поезда с техникой, заводским оборудованием, стройматериалами, лесом. Страна-победитель восстанавливалась после окончания тяжелейшей войны и остро во всем этом нуждалась.

Половина эшелона состояла из грузовых вагонов и платформ с имуществом и вооружением расформированной пехотной дивизии. Другая половина представляла собой теплушки, в которых возвращался с войны рядовой и сержантский состав. В два пассажирских вагона третьего класса набились младшие офицеры. А в единственном купейном вагоне с аккуратной надписью «Berlin-Stralsund» с комфортом разместились старшие офицеры.

Золотилось ярким солнцем погожее летнее утро. На четвертые сутки путешествия эшелон медленно подбирался к западной окраине Москвы.

В тамбуре курили двое: лысый полковник в годах и молодой майор – Александр Васильков. На расстегнутых кителях в такт качавшемуся вагону позвякивали боевые ордена и медали.

– В Москве-то кто-нибудь дожидается? – выпустил струю дыма полковник Тарасов.

– Мама, – улыбнулся Васильков и, мечтательно вздохнув, добавил: – И девушка.

– Это хорошо. Давно знаком с девушкой?

– В сороковом познакомились. И тоже, кстати, в поезде.

– Стало быть, всю войну ждала?

– Ждала. Училась на врача, работала в Главном военном госпитале имени Бурденко.

– Молодец. Тоже, значит, добывала победу, – одобрительно прогудел полковник. – И как же зовут твою невесту?

– Валентина.

– Хорошее имя. И моя супружница Евдокия меня заждалась. Кабы была возможность известить о прибытии, непременно прибежала бы на вокзал. Мы ж с ней недалеко от вокзала проживаем – на Большой Садовой…

Эшелон медленно катил по Московской области. Попыхивая папиросой, бывший начальник штаба расформированной дивизии поглядывал в окно тамбурной двери. Васильков дымил рядом. Из вагона доносился смех, звон бутылок и нетрезвые голоса попутчиков.

– Сколько еще, Петр Данилович? – спросил Васильков.

Тот глянул на запястье.

– Ежели нигде не задержат, часа через полтора прибудем.

Полтора часа. Всего полтора часа, и он окажется в родном городе. Сколько лет он ждал этого момента! Сколько раз представлял, как таким вот солнечным утром выйдет из вагона на перрон…

Александр припомнил дворик родного дома, подъезд, деревянную дверь в большую коммунальную квартиру с номером в ромбике. И снова представил скорую встречу с мамой и с любимой Валентиной.

Ощутив сдавивший грудь приятный холодок, он улыбнулся и затушил папиросу.

* * *

Василькова никто не встречал, так как сообщить о приезде, равно как и высчитать хотя бы приблизительное время прибытия эшелона было невозможно. Тем не менее, когда Александр, поправив на голове фуражку и подхватив чемодан, спрыгнул со ступенек тамбура на перрон, счастье переполнило его душу.

Вот он, этот долгожданный счастливый момент! Наконец-то он снова в своем родном городе! Война окончена, в чистом московском воздухе не ощущалось примесей сгоревшего пороха, в мирном голубом небе не гудели военные самолеты, а граждане спешили не в бомбоубежища, а по своим сугубо житейским делам.

Сделав несколько шагов по перрону, он вдруг невольно остановился: что-то было не так. Раньше он бывал на Белорусском вокзале и многое узнавал. И все же что-то вокруг изменилось. Из-за отсутствия ремонта здание вокзала заметно постарело: краска потрескалась, местами облупилась; кое-где были разбиты стекла. Тем не менее, вокруг было чисто: соседний свободный от пассажиров перрон подметали дворники, а на дальнем торце вокзала Васильков заметил деревянные леса для восстановления фасадной части здания.

– Ничего. Все поправим. Все отремонтируем. – Улыбнувшись, он пошел дальше.

Выйдя на площадь Тверской Заставы, бывший командир разведроты обнаружил автобусную остановку.

Старенький «ЗИС‑16» долго и натужно кряхтел, пробираясь по московским улочкам в район Сокольников. Выскочить из переполненного салона пришлось далеко от дома, но Васильков нисколько не расстроился и с удовольствием отправился пешком по знакомому с детства району. Все вокруг излучало тепло и радость: ярко светило летнее солнце; встречные прохожие улыбались Александру, будто знали его много лет; в вазонах алели гвоздики…

Вот и двор родного дома, который после долгой разлуки почему-то уменьшился в размерах. Подъезд с удивительно знакомым запахом. Ступени каменной лестницы, крашеные стены, беленый потолок. Деревянная дверь с номером в ромбике. И настороженный голос мамы после двух коротких звонков:

– Кто там?

Мама не знала молитв, не ходила в церковь, не хранила дома икон. Но, крепко обнимая сына, она смахивала слезы и благодарила бога за то, что он «не отнял у нее единственную кровиночку».

Ближе к вечеру в длинном коридоре, бравшем начало от входной двери и кончавшемся в общей кухне, накрыли столы, за которыми уместились все соседи дружной и большой коммунальной квартиры. Это был настоящий праздник! Звучали тосты, на глазах у многих блестели слезы радости. Улыбались даже те, у кого война отняла близких…

На следующий день Васильков привел себя в порядок, отгладил мундир, начистил сапоги, купил на базаре букет цветов и отправился к Валентине.

* * *

Минул почти месяц с того момента, как Александр вернулся в Москву. Отдохнув несколько дней с дороги, он пошел в Московское государственное геологическое управление, из которого четыре года назад был призван в армию. Настала пора возвращаться к мирной жизни, трудоустраиваться по специальности, делать предложение Валентине, подавать заявление в ЗАГС, обзаводиться собственным жильем.

– Да, Александр Иванович, хлебнули вы лиха. – Заместитель начальника Управления по кадрам кивнул на два золотистых галуна на кителе Василькова. – Где же это вас так?

– В сорок третьем в окружении под Гомелем. Вторично в июле сорок четвертого на западном берегу Вислы.

Беседа со старым знакомым заканчивалась. Расстроенный ее результатом Васильков намеревался попрощаться и покинуть Управление.

– Не огорчайтесь, Александр Иванович, – сказал кадровик, заметив тень на лице офицера. – Ведь не все, вернувшиеся в Москву из Семипалатинска, захотят и далее трудиться по профессии. Мне приказали подержать для них вакансии, но долго это продолжаться не может. Месяц-два… В общем, заходите.

Он написал в блокноте номер, вырвал листок и протянул Василькову.

– Или звоните по этому номеру.

– Благодарю вас.

– Уверен, у нас найдется для вас место…

* * *

Два-три раза в неделю он встречал Валентину возле ворот больницы, они прогуливались пешком до ее общежития. Чаще видеться не получалось: девушке иногда выпадало дежурить в отделении, а Александр устроился на оборонное предприятие и с непривычки здорово уставал.

Московские улицы ремонтировали и приводили в порядок. Обустраивали клумбы, открывали ларьки с газированной водой. И даже появлялись продавщицы в белых халатах, торгующие мороженым. Сегодня Александру и Валентине повезло – они встретили такую торговку и купили две порции эскимо. Давно забытый вкус напомнил обоим довоенную студенческую юность…

Время было позднее. Очередное свидание завершалось, предстояло прощаться.

– Какая она, Саша? – задумчиво спросила Валя.

– Ты о ком?

– О войне.

Ведя девушку под руку по набережной Москвы-реки, молодой человек вздохнул. Оставаясь наедине со своими мыслями, он и сам не раз задавался тем же вопросом.

Война. Какая она? Кто ж ее знает.

Он попал на фронт в конце июня сорок первого зеленым юнцом в звании младшего лейтенанта. По одному кубарю в петлицах мешковатой полевой формы неопределенного цвета. Времени на раскачку никто не давал – в первый же день он вляпался в такую заваруху, что едва выбрался из сжимавшегося кольца окружения. С боями отступая на восток вместе с остатками разбитых частей, привыкал, впитывал, учился азам военного дела, которых выпускнику гражданского вуза катастрофически не хватало. Бывший геолог оказался на удивление понятливым малым. Сообразительность, хватка, наблюдательность, хорошая память, профессиональное владение топографией и добротная физическая подготовка позволили быстро влиться в состав кадровых офицеров. В августе сорок первого Васильков получил звание лейтенанта и стрелковый взвод во вновь сформированной пехотной дивизии. А уже в октябре командир этой дивизии вручил ему перед строем первую боевую награду. Ну а дальше последовал перевод в разведку со всеми вытекающими. Бессонные ночи, головокружительные рейды по тылам противника, засады, охота на «языка», отходы под ураганным огнем…



– Затрудняюсь, Валя, однозначно ответить, – сказал Васильков. – Иногда мне кажется, что знаю про войну все. А в какие-то моменты вдруг понимаю, что до этого «всего» – как от Бреста до Берлина. Одно могу сказать с полной уверенностью: никогда не возникало сомнений в необходимости выполнять долг перед Отечеством. Раз уж надел военную форму и присягнул на верность Родине, то изволь отбросить все сомнения. Только вперед – до полной и окончательной победы.

Валя понимающе кивнула и надолго замолчала. Потом крепче прижала к себе его руку и тихо произнесла:

– В одной из госпитальных палат под моим наблюдением лежали двое: наш сильно обгоревший танкист и пленный немец. Как-то раз я заглянула туда, поинтересовалась самочувствием. Превозмогая боль, танкист ответил: «Я нормально. А ему требуется помощь. Стонет, бьется в судорогах. Помоги ему, сестричка…» В этот момент я вдруг осознала: они уже не враги. Они – простые люди. Два тяжелораненых человека, лежащих рядом и пытающихся выкарабкаться с того света. Позже я не раз наблюдала, как быстро происходит это сближение. А однажды зимой я везла на санках в столовую хлеб и встретила колонну пленных немецких солдат. Они медленно шли по проезжей части – замерзшие, в прожженных шинелях, с рваными одеялами на головах. Холод на улице был такой, что птицы на лету замерзали. Последним в колонне шел совсем молоденький солдатик. Мальчишка лет пятнадцати. Ослабший, измученный, на испачканном лице замерзшие слезы. Он плелся по мостовой, а взгляд его прямо приклеился к моим санкам. Его пересохшие губы что-то шептали. Я не выдержала: отломила горбушку и протянула ему. А он встал, смотрит на меня и не верит…

Валя всхлипнула и уткнулась в плечо Александра. Он обнял ее, прижал и, глядя на блики водной ряби, с горечью подумал о том, что война шла не только на передовой. Ее ужасы коснулись даже тех, кто находился за тысячи верст от линии фронта.

* * *

Некоторое время Васильков регулярно звонил в отдел кадров Московского государственного геологического управления и разок даже заехал. Однако вакансий по-прежнему не появилось. При увольнении в запас майор получил приличную сумму денежного довольствия, но сидеть дома все равно не хотелось, потому он принял решение временно устроиться учеником слесаря на оборонный завод на Авиамоторной.

Работая в первую смену, вечерами Александр встречался с Валентиной. Та блестяще сдала выпускные экзамены в медицинском институте и поступила на работу врачом в больницу на Соколиной Горе.

Прошло всего два месяца, как отгремели последние бои, а он все еще не вернулся с фронта. Как-то поздним вечером шагал домой после второй смены, свернул в проулок и вдруг услышал выстрел. Чуть позже выяснилось, что в одном из домов справляли день рождения и подвыпивший хозяин квартиры пальнул в небо из охотничьего ружья. Однако в тот момент Василькову было не до подробностей. Сработали рефлексы: пригнувшись, он мгновенно прильнул к ближайшей стене, отработанным движением сбросил с плеча автомат, правая рука приготовилась его перехватить, но… автомата не было.

Обернувшись, майор удивленно пробежал взглядом по пройденному маршруту в поисках потерянного оружия. Но и там его не было. Все это продолжалось не дольше секунды, в течение которой мозг инстинктивно отказывался понимать ситуацию: «Как же так? Почему нет автомата? Где он?» Наконец, осенила догадка: «Война ведь закончилась! Я в родном городе, и можно спокойно идти дальше…»

Он попытался сделать шаг, а мышцы не слушались, отказываясь двигаться по «простреливаемой» территории. Пришлось делать крюк, обходить проулок. Тот вечер прошел в неприятном тумане, а окончательно Васильков успокоился лишь на следующий день.

Другой ночью майор проснулся от взрыва гранаты. Вскочив, начал шарить вокруг в поисках сапог и поясного ремня с кобурой. Не нашел. И тут голос матери, вернувшейся из общего коридора: «Спи, сынок, спи. Это соседское корыто со стены упало».

А недавно на заводе запускали новую линию. Васильков возвращался домой слишком поздно. Метро уже не работало. Можно было завалиться спать до утра в раздевалке, как это сделали другие. Но майор же смелый, кого ему бояться?

От заводской проходной он прошел вдоль «железки» до Лефортовского Вала, повернул направо. Ночь, темно, вокруг ни одной живой души. В желудке был такой же вакуум, и жутко хотелось спать. Васильков топал в сторону дома, мечтая об ужине и сладком сне, как вдруг заметил на фоне желтого фонарного пятна два силуэта. Осторожно оглянулся – позади еще один.

Сначала по телу прокатилась волна знакомого до тошноты страха. Страха перед рукопашной, страха чужой ярости, страха боли и смерти. Но в следующую секунду Васильковым овладела спокойная уверенность в своих силах. Нет, страх не исчез. Он превратился в липкий сгусток и затаился где-то глубоко-глубоко. Основным же союзником стала уверенность и четкое понимание того, что нужно делать.

Не меняя скорости, он поравнялся с двумя молодцами. Те о чем-то спросили. Мозг не среагировал на смысл сказанного. Он сконцентрировался на важных для предстоящей схватки деталях: у одного в правой руке короткий кусок металлической трубы, у второго – нож. Тот, что позади, пока далековато. Ему потребуется около пяти секунд, чтоб добежать до места заварухи.

– Начали, – привычно прошептал бывший разведчик и в один прыжок оказался перед мужиком с дубинкой.

Тот даже не успел толком замахнуться – Александр перехватил его руку, двинул локтем в челюсть и сделал отработанную подсечку. Мужик рухнул на асфальт.

Второй не был готов к такому повороту, но не стушевался, а шагнул навстречу.

Васильков сделал короткий выпад вперед с поворотом корпуса, и лезвие ножа пролетело мимо, а труба с сочным хрустом легла поперек рожи нападавшего.

Теперь третий. Майор резко обернулся туда, откуда слышался топот. Последний – вовсе не мужик, а пацан лет шестнадцати – бежал, торопливо выковыривая что-то из кармана.

«Не успеешь, сука!» – Александр рубанул его трубой по предплечью. Второй удар в область шеи и резкий толчок ногой, чтоб уложить на землю.

Все. Первый, приложившись затылком об асфальт, не шевелился. У второго и третьего болевой шок. Они даже не кричали, а хрипели.

Рефлекс требовал добить поверженного противника. Васильков занес над головой огрызок трубы и… замер. Разум одержал верх, заставив вспомнить о том, что война окончена и перед ним не захватчики, а советские граждане. Не самые лучшие, но все же не враги.

И вновь он остался один на один с темной пустынной улицей. Страх растворился без остатка. Шагая в сторону Сокольников, Александр едва сдерживался, чтобы не закричать во всю мощь своих легких – как кричат новорожденные младенцы: от безысходности, от непонимания происходящего, оттого, что попал в неизвестный доселе мир.

Внезапно он остановился. Обернувшись, посмотрел туда, где минуту назад принял рукопашный бой и едва не прикончил незадачливых грабителей.

Нет, ему их не было жаль. Просто пришло осознание того, что война – не период времени, не территория, охваченная огнем и горем. Война – это состояние души и постоянная готовность убивать. Получалось, что он до сих пор не вернулся с фронта. Спокойными и лишенными эмоций оттуда возвращались лишь погибшие. Все остальные вынуждены еще долгое время жить по-фронтовому.

Глава вторая

Москва

12 июля 1945 года


В этот день на Белорусском вокзале столицы происходило нечто странное. Ранним утром на одну из примыкавших к вокзалу улиц начали подъезжать грузовики с вооруженными подразделениями НКВД. Несколько старших офицеров тут же распределяли эти подразделения, назначая их на охрану привокзальной территории.

В половине пятого утра московские улицы еще оставались пустыми. Разве что дворники в своих светлых холщовых фартуках зевали на светлевшее небо и нехотя приступали к работе, да изредка проезжали фургоны, развозившие по магазинам свежеиспеченный хлеб. Огромная площадь вокзала была полностью оцеплена двумя рядами солдат, вооруженных автоматами.

В это время по путям возвращались два обходчика.

– Чегой-то они затевают, Митрич? – спросил тот, что помоложе.

Митрич опасливо покосился на пробегавших по перрону солдат в синих фуражках.

– Никак опять эшелон с трофеями на подходе. Иль по репарации чего везут. Тут каждый день по пять-шесть эшелонов с фабричным оборудованием подходит, но такую суматоху вижу впервой…

Через четверть часа стало ясно, что Митрич был прав и оцепление выставлено неспроста. С запада, пыхтя клубами пара, к вокзалу медленно подползал товарный состав. Впереди, ощетинившись пулеметными и винтовочными стволами, двигалась низкая платформа. Помимо грузовых вагонов в составе был один пассажирский и несколько теплушек с солдатами.

Остановился состав на одном из запасных путей. Под навесом грузового перрона тоже стояли солдаты, тут же поезд поджидала группа генералов и людей в штатском.

Сразу после остановки из пассажирского вагона выскочил военный в начищенных до зеркального блеска сапогах. Отработанным движением он оправил китель и, чеканя шаг, подошел к встречавшим.

– Товарищ народный комиссар! – эхом прокатился в тишине его высокий голос.

Но тот, к кому он обращался, вскинул руку.

– Не так громко, майор. А то вся секретность полетит к черту.

– Понял, товарищ народный комиссар, – уже тише продолжил вояка. – Ваше приказание выполнено: золото из коллекции Генриха Шлимана в количестве девяти тысяч предметов из Берлина доставлено. По пути следования эшелона № 176/2284 происшествий не случилось. Доложил член трофейной бригады майор Дружинин.

Нарком снисходительно пожал ему руку.

– Ну, давай взглянем на твое немецкое золото…

Обернувшись к вагону, Дружинин дал отмашку.

Из тамбура тотчас выскочили два младших офицера. Подхватив темно-зеленый деревянный ящик, они поставили его перед наркомом. Майор приподнял край ящика, на котором отчетливо виднелись сургучные печати.

Убедившись в их целостности, кивнул:

– Вскрывай.

Разломав печати, Дружинин высвободил проволоку, проворно щелкнул замками и откинул крышку.

Перед народным комиссаром предстало несколько десятков золотых изделий, лежавших на мягкой холстине.

– Это верхний слой, – подсказал майор и осторожно приподнял холстину.

Под ней зашелестела светлая деревянная стружка, сквозь которую поблескивало золото следующего слоя.

– Неплохо, – оценил нарком.

* * *

Эту богатейшую коллекцию исследователи и специалисты называли по-разному: «Клад Приама», «Золото Трои», «Троянские сокровища», «Золото Шлимана».

Согласно записям в дневнике немецкого предпринимателя и археолога Генриха Шлимана, клад Приама он обнаружил в мае-июне 1873 года на северо-западе Турции у входа в пролив Дарданеллы. Находка состояла из девяти тысяч ценных предметов, среди которых особенно выделялись крупные: кубки, браслеты, височные кольца, шейные украшения, диадемы, налобная золотая лента и ладьеобразная чаша весом около шестисот граммов. Остальной «улов» представлял собой вещицы помельче: бусины, бисер, пластины сердцевидной формы, серьги.

Опасаясь полной конфискации клада турецкими властями, Шлиман тайно вывез драгоценности в Афины. Однако молодое греческое государство по политическим соображениям отказалось от предложения немецкого археолога построить на своей территории музей для экспозиции «Золота Трои». По политическим и финансовым причинам отказались от подобного предложения и другие страны: Великобритания, Франция, Италия. Готовность принять клад изъявили лишь Пруссия и рейхсканцлер Германской империи Отто Бисмарк. Так в феврале 1882 года в залах берлинского Музея художественных ремесел торжественно открылась выставка «Золото Трои», которую в первый же день посетили император Вильгельм с кронпринцем Фридрихом.

Через три года знаменитая коллекция переехала в новое здание берлинского Музея народоведения, который с 1933 года стал именоваться «Музеем древнейшей и древней истории».

В 1939 году «Золото Трои» по приказу Гитлера вывезли из музея и спрятали в надежном месте. А в конце 1941 года троянские сокровища наряду с другими ценными предметами музейных коллекций упаковали в три ящика и перевезли в зенитную башню люфтваффе Flakturm I, расположенную на территории Берлинского зоопарка.

В 1945 году за дальнейшую эвакуацию «Золота Трои» отвечал директор Музея древнейшей и древней истории профессор Вильгельм Унферцагт. На свой страх и риск он ослушался приказа фюрера, оставил сокровища в Берлине и лично занимался их охраной, дабы предотвратить мародерство и расхищение.

В конце Второй мировой войны Унферцагт передал ящики с бесценной коллекцией советским властям.

* * *

– И сколько в эшелоне таких ящиков?

– Три, товарищ нарком.

– Всего три? – удивился тот. – Ты же доложил о девяти тысячах предметов! Как они могут уместиться в трех ящиках?

– Они в основном все мелкие, товарищ нарком: кольца, бусинки, серьги, пластинки сердцевидной формы. А в этом ящике собраны самые крупные.

– Ладно. Где остальное?

– Вся коллекция размещена в штабном купе, – кивнул Дружинин в сторону пассажирского вагона. – Прикажете принести?

– Нет, пусть пока полежат, – сказал нарком. Отыскав кого-то взглядом среди сопровождавших, приказал: – Меркулов, принимай коллекцию. А ты… – нарком повернулся к майору, – сдашь все по инвентарным листам, подпишешь акты и можешь быть свободен. Даю два дня отдыха, доволен?

– Так точно!

Отдав необходимые распоряжения, нарком уехал. Внутри штабного купе пассажирского вагона уединились двое: директор Пушкинского музея Сергей Меркулов и член трофейной бригады – майор Серафим Дружинин. Оба спешно готовили коллекцию к перемещению в специальное хранилище.

Глава третья

Москва

Июль 1945 года


Деревянный павильон с надписью «Пиво-воды» был до отказа набит посетителями. В воздухе висела плотная табачная пелена, сквозь которую отовсюду доносились гомон, пьяный смех и мат. Шум не раздражал, а к едкому дымку солдатской махорки Васильков относился спокойно – привык за четыре года окопной жизни. Чего не скажешь о кисловатом запахе местного «Жигулевского», дешевой водки и еще бог знает чего.

Васильков отхлебнул из кружки, поморщился. На вкус пиво здорово отличалось от того, каким угощали москвичей довоенные питейные заведения.

– «СПГ с прицепом», – подмигнул сменившийся сосед, поставил на высокий столик кружку с пенной шапкой, полстакана водки, а на клочок газеты положил бутерброд. – Не желаешь?

– Спасибо, я только по пиву, – отказался Александр.

– Ну, как знаешь…

Сосед был на костылях. Вместо левой ноги из брючины торчала круглая деревяшка. Приспособив к стойке один костыль, мужик оперся на другой, опрокинул в рот водку, занюхал кусочком хлеба с тонкой пластинкой серого плавленого сырка и вытянул из кармана мятую пачку ленинградского «Беломора».

Васильков забрел в павильон по дороге домой, отстояв у слесарного верстака первую смену. Оказавшись за проходной, он вдруг почувствовал страшную усталость: голова гудела, руки висели словно плети, ноги налились свинцом, каждая сотня метров давалась с трудом. «Это из-за погоды, – поглядел Александр в хмурое небо, – или с непривычки. Никогда в своей жизни не выполнял такую однообразную и монотонную работу. Потому, видно, мне слесарное дело и не нравится. Не мое это…»

Номерной завод выпускал авиационные моторы. Очень нужное производство даже в мирное время. Василькова приняли на работу сразу и без проволочек. Майор в отставке, член партии с трехлетним стажем, семь боевых орденов и столько же медалей – все это говорило о нем лучше любой характеристики. Он не подводил, относясь к новой профессии со всей серьезностью: вникал, присматривался, учился. Уже неплохо получалось, но… с каждым днем Александр все отчетливее осознавал, что эта профессия не для него.

– Я раз в месяц в этом «шалмане» пивком балуюсь. Что-то тебя раньше не встречал, – заметил сосед.

Отвечать не хотелось. Не было настроения завязывать новое знакомство, откровенничать. К счастью, мужик не настаивал.

– Курить будешь? – пододвинул он пачку.

Васильков вытянул папиросу, привычно смял мундштук. Чиркнув спичкой, все же справился:

– А чего же раз в месяц? Или «шалман» не каждый день работает?

Инвалид усмехнулся.

– Я, мил человек, сюда рад бы каждый день захаживать, да жизнь моя, с тех пор как потерял ногу, шибко переменилась. Пенсию мне положили по третьей группе – аж триста двадцать два рублика, выдали рабочую карточку, прикрепили к инвалидному спецмагазину. В нем и продукты получше, и сразу за месяц можно отовариться.

«Так чего ж тогда?» – непонимаючи глядел на соседа бывший майор.



– Ну, пенсия моя, сам понимаешь, только паек выкупить, – объяснял тот, неспешно потягивая пиво. – А пайка на месяц, как ни растягивай, не хватает. Его в три дня можно слопать, за исключением хлеба. Хлеба прилично дают, да невкусный он – много не съешь. Вот так, мил человек.

– Как же вы… справляетесь?

– Хочешь жить – соображай. В пайке мне две бутылки водки полагается. Я их выкупаю по тридцать целковых каждую. Одну, конечно, употребляю – как же без нее, родимой? А вторую тащу на базар. За триста, может, и не продам – стоять долго придется, а за двести или двести пятьдесят – верняк. На эти деньжата и тяну: где килограмм картошечки перехвачу, где немного маслица или сальца. Вот так, мил человек. Ну, а пиво… – Он снова сделал мелкий глоток, экономя напиток. – С пивом в Москве порядок. Два с полтиной – кружечка, или за пять – «СПГ с прицепом». Это почитай даром. Тут неподалеку год назад грелка[1] открылась. Так я тебе доложу по секрету: там стакан сладкого чаю с таким же бутербродом всего за полтора целковых подают. Мне когда с голодухи совсем припечет – туда ковыляю…

Покончив с пивом, Васильков отправился к прилавку и купил еще две – для себя и соседа.

– Угощайтесь, – вернулся он к стойке.

Инвалид удивленно вскинул левую бровь, но возражать не стал – принял.

– Спасибо, мил человек. Уважил…

Александр сдул пену, хлебнул и достал очередную папиросу.

И вдруг услышал:

– Саня!

Чиркнул спичкой, прикурил. Крутить головой и искать зовущего не стал – мало ли вокруг тезок?

– Сашка! Васильков! Ты? – совсем громко прокричал кто-то за спиной.

Совпадение исключалось. Повернувшись, майор прищурился, всматриваясь сквозь завесу дыма. Распихивая посетителей и опираясь на палочку, к нему пробирался Старцев.

– Иван?! – изумленно прошептал майор.

И кинулся обнимать фронтового товарища.

* * *

Внешне Старцев почти не изменился. Опираясь на трость, он шел рядом: такой же худощавый, но статный, широкоплечий, с открытым скуластым лицом и с большими крестьянскими ладонями. Разве что пышный чуб, вечно выбивавшийся из-под военного головного убора, стал покороче и местами приобрел серебристый оттенок.

– Все такой же, – с улыбкой похлопал друга по плечу Васильков.

– Где там! Виски вон седые, – отмахнулся тот. – Вот тебя будто законсервировали: высокий, смуглый, улыбчивый. Как вчера расстались под Курском.

– Сколько же мы с тобой не виделись?

– Почитай, два года с хвостиком, – подумав, ответил Иван. И уточнил: – Если не изменяет память, меня нашпиговало осколками в ночь с шестого на седьмое июля сорок третьего.

Васильков кивнул:

– Верно. Мы дотащили тебя и Сидоренко до первой линии, передали санинструкторам и больше не виделись. Я потом пытался разузнать через командира полка, но у Рыльска началась такая заваруха, что начальству стало не до нас.

– Да, я про это знаю, – вздохнул Старцев. – Мы с Петром Сидоренко лежали в хирургии эвакогоспиталя города Мичуринска и старались не пропустить ни одного сообщения с фронта – радиоточка в большой палате, считай, выключалась только на ночь. Ужасно тогда переживали: на Курской дуге тяжелейшая битва, кровь льется рекой, а мы отдыхаем.

– С Петром, надеюсь, порядок?

– Порядок. Его доктора раньше меня выписали.

На улице вечерело. Друзья покинули шумный пивной павильон и отыскали свободную лавочку в небольшом сквере. Погода в этот день хоть и не баловала, но дождя не ожидалось. Можно было прогуляться до Сокольников, однако, посматривая на тросточку товарища, Васильков решил этого не предлагать, и они свернули в сквер.

– Как нога? – осторожно поинтересовался майор.

Иван поморщился:

– Врачи собрали, да что толку? Разворотило – будь здоров. Пришлось часть ступни ампутировать. Хромаю, Саша. Но жизни и работе это не мешает. А ты, стало быть, недавно в Москву вернулся?

Васильков поведал товарищу о последних месяцах войны, об уцелевших однополчанах и о первых неделях пока еще непривычной мирной жизни.

– Значит, на заводе трудишься? – выслушав, поинтересовался Старцев.

– Да. Пока учеником, в сентябре сдаю на разряд.

– Ну и как? Нравится?

– Сложно сказать, – замялся Александр. – Хороший современный завод, очень полезная для страны работа. Но уж больно разнится с нашей службой в разведке. Не хватает мне ее, Ваня. Ух, как не хватает.

Иван пристально посмотрел на боевого товарища, достал папиросу, шумно дунул в мундштук.

– А если бы я предложил попробовать себя на похожей стезе – согласился бы?

– На похожей?.. Погоди… А ты, выходит, работаешь?

– Скорее, служу. И, кстати, тоже недавно стал майором, – улыбнулся Старцев.

* * *

Разговор вышел долгим – из сквера на прилегающую улицу товарищи вышли, когда в небе уже зажглись звезды. По пути до ближайшего перекрестка договорились встретиться через пару дней и, попрощавшись, разошлись в разные стороны.

Радость переполняла душу Василькова – домой он летел, точно на крыльях.

Во-первых, судьба подарила встречу с лучшим фронтовым другом, с которым не раз рисковал жизнью и съел не один пуд армейской соли.

Во-вторых, Иван Старцев предложил попробовать себя в Московском уголовном розыске, где сам трудился два последних года. Работа в МУРе, по его рассказам, мало походила на службу в армейской разведке, но все же была повеселей монотонных будней слесарного цеха.

Александра заинтересовало предложение друга. Он буквально засыпал его вопросами о работе следователя и готов был отправиться в отдел кадров Управления хоть сейчас.

Посмеиваясь, Иван настаивал: «Не горячись. Обдумай все в спокойной обстановке, посоветуйся с близкими людьми. У нас ведь такие случаются запарки, что твой слесарный цех крымским санаторием покажется: и ночуем в кабинетах, и сухарями перебиваемся вместо горячих обедов. Возьми двухдневную паузу, после встретимся, и ты решишь».

На том и сошлись.

Глава четвертая

Москва

12 июля 1945 года


Вся коллекция находилась в штабном купе. В нем же постоянно проживал майор Дружинин, головой отвечавший за сохранность драгоценностей. В соседних купе ехали двенадцать младших офицеров НКВД, посменно охранявших оба вагонных тамбура. Для передачи коллекции внутри вагона остались лишь два старших офицера.

Во время пересчета мелких предметов коллекции оба никуда не отлучались, кропотливо фиксируя каждое мелкое украшение. Когда остался последний ящик с крупными предметами, в коридоре вагона послышались торопливые шаги, затем в купе кто-то постучал.

– Кто там? – насторожился Меркулов.

– Товарищ майор! – послышался голос одного из младших офицеров.

– Что вы хотели? – оторвался от заполнения документов Дружинин.

– Прибыл посыльный от военного коменданта вокзала. У него для вас срочное сообщение.

– Разузнайте, в чем дело, Серафим Антонович, – попросил директор музея.

Дружинин покинул купе, а Сергей Дмитриевич Меркулов продолжил пересчет золотых изделий…

* * *

Неподалеку от оцепившей вагон охраны ждал незнакомый молодой офицер. На его правой руке виднелась красная повязка с надписью «Дежурный помощник коменданта».

Дружинин спрыгнул из тамбура на перрон.

Офицер тотчас вытянулся, сделал шаг навстречу, приложил ладонь к козырьку и доложил:

– Товарищ майор, в комендатуру поступил звонок из Главного управления госбезопасности.

– Что передали?

– Сказали, что машины выехали и будут здесь около восьми часов утра.

– Понял. – Дружинин посмотрел на часы. До указанного срока оставалось пятнадцать минут. – Вы свободны.

Дежурный козырнул и, развернувшись на каблуках, молодцевато зашагал в направлении вокзала.

– Скоро придут машины, – предупредил охранников майор и вернулся в вагон.

Меркулов укладывал в ящик пересчитанное золото, но рядом на столе оставалось еще несколько предметов для сверки с инвентарными списками.

– Что-нибудь случилось? – спросил он, не поднимая головы.

– Нужно ускорить работу – специальный отряд охраны для перевозки ящиков в спецхран на подъезде.

– Рад бы ускорить, да не получается. Я ведь, батенька, по специальности скульптор, а не бухгалтер и не служащий ломбарда.

Серафим Антонович и впрямь выполнял работу по пересчету драгоценностей слишком медленно. Он осторожно брал тонкими длинными пальцами каждую золотую пластинку или бусинку, подносил к подслеповатым глазам и несколько секунд внимательно рассматривал сквозь массивные линзы пенсне.

Майор улыбнулся и присел рядом.

– Давайте, помогу…

Через несколько минут слаженных действий они покончили с последним ящиком.

– Ну вот и славно, – довольно потер руки Меркулов. – Все сходится. Осталось подписать акты.

Они разложили на столе документы и принялись по очереди подписывать многочисленные листы сверок.

* * *

Три черных легковых автомобиля остановились у дальнего конца грузового перрона даже немного раньше обозначенного телефонным звонком времени. Водители с алыми погонами НКВД остались возле машин, а группа из шести офицеров поднялась по ступенькам на перрон и направилась к штабному вагону. Впереди уверенной походкой вышагивал пятидесятилетний генерал-майор, за ним следовал полковник. Двое офицеров свиты были вооружены автоматами ППШ.

По мере движения группы вдоль состава автоматчики из охранного подразделения вытягивались и замирали по стойке «смирно». Хмурый генерал не обращал на них никакого внимания…

У штабного вагона они остановились. Четверо из числа пришедших оттеснили охранников у входа, образовав коридор. Генерал с одним из офицеров поднялись по ступенькам в тамбур…

* * *

Первые подозрения у охраны эшелона возникли в тот момент, когда в проеме открытой двери тамбура с ящиком в руках возник полковник, сопровождавший генерала. Он почему-то не позвал на помощь никого из подчиненных, а тащил ящик сам. Надрывался, пыхтел, матерился, но упорно тащил тяжелую ношу.

Вторая заминка случилась, когда генерал вернулся на перрон, а полковник отдал ящик стоявшим внизу офицерам. Отдал и замер, словно не зная, что делать дальше. Он смотрел на генерала, и в глазах его читался вопрос: «Что дальше? Возвращаться за следующим или хватит одного?»

Меньше других в замешательстве пребывал капитан Вейншток – начальник охранного подразделения. Он был опытным сотрудником с длинным послужным списком, не раз привлекался к охране первых лиц государства, знал в лицо руководство всех пяти главных управлений НКВД. Прибывшего человека в генеральской форме он видел впервые.

Поборов робость, он шагнул навстречу:

– Товарищ генерал, разрешите взглянуть на ваше удостоверение?

Тот смерил капитана строгим взглядом.

– Прошу прощения, товарищ генерал, но у нас приказ наркома, – пояснил Вейншток.

– Понимаю. – Генерал полез в карман кителя.

Пока он копался за пазухой, ситуация накалялась. В центре стояли генерал с полковником и капитаном Вейнштоком. За спиной генерала два его офицера держали ящик. Еще двое из прибывших находились сбоку. Охранники понемногу охватывали центр событий полукольцом.

Первым не выдержал молодой старший лейтенант из генеральской свиты – выхватил пистолет и открыл стрельбу по стоявшим рядом охранникам. И тут началось…

Моментально рассыпавшись по перрону, две группы людей в форме НКВД открыли друг по другу ураганный огонь. Охранники палили очередями из ППШ, генеральская свита отвечала одиночными выстрелами из пистолетов ТТ и короткими очередями из двух автоматов…

* * *

Подразделение охраны превосходило напавших на эшелон «офицеров» по численности и огневой мощи. Налетчиков спасли ожидавшие их возле автомобилей водители. Один приволок из машины ручной «дегтярь», двое других поддержали подельников из немецких пистолетов-пулеметов.

Бой у эшелона вышел скоротечным. Десяток басовитых очередей дал пулемет, дважды бахнули ручные гранаты, сухо потрещали ППШ. Затем взвыли моторы, и три автомобиля унеслись от вокзала в неизвестном направлении.

Уцелевшие охранники медленно поднимались, отряхивая с галифе пыль. Несколько человек получили легкие ранения, пятеро так и остались лежать на бетонном перроне. Двое убитых были из группы «генерала».

Глава пятая

Москва

12 июля 1945 года


Сидя на подоконнике, Старцев рассматривал фотографии. Утром он лично побывал на грузовом перроне Белорусского вокзала. На месте осмотрел пассажирский вагон, штабное купе, тела убитых, опросил свидетелей. И подсказал штатному фотографу Управления пару ракурсов, которые, по его мнению, имеют интерес для следствия.

С одной стороны, мотивы вооруженного нападения были Ивану ясны и понятны. Чего уж тут не понять? Неизвестная банда каким-то образом пронюхала о прибытии в Москву трофейного поезда с ценнейшей берлинской коллекцией, раздобыла форму НКВД, легковые автомобили и осуществила налет. В результате – три убитых охранника и минус один ящик с самыми крупными золотыми предметами коллекции.

Другая сторона наглого преступления казалась темной и бесперспективной.

Вздохнув, Старцев покосился на Василькова, сутки назад зачисленного в его оперативно-следственную группу стажером. Фронтовой товарищ сидел за ближайшим к двери столом и внимательно рассматривал немногочисленные улики, оставленные бандитами на месте преступления. Другие сотрудники пребывали в заботах: трое поехали в медицинские учреждения опрашивать раненых, четвертый торчал в лаборатории, ожидая результатов баллистической экспертизы захваченного у бандитов оружия. Наконец, последний сотрудник сначала рылся в архиве, а теперь пытался отыскать зацепку с помощью двух комплектов обмундирования, снятых с убитых налетчиков. Срезав бирки и образцы ткани, он отправился по московским пошивочным мастерским, исполнявшим военные спецзаказы.

Ну а Сашку Иван оставил при себе. Если на фронте многоопытный разведчик Васильков поначалу многому учил молодого Старцева, то здесь все обстояло с точностью до наоборот.

Иван отложил фотографии убитых:

– Что скажешь по изъятым вещам?

Перед Васильковым на столе лежало несколько предметов, найденных в карманах преступников. Пластмассовая расческа со сломанным последним зубцом, небольшой кулек с кусковым сахаром, пяток мелких монет и бумажные купюры, наполовину пустой коробок спичек, а также слегка помятые продуктовые и товарные карточки.

– Ничего не скажу, Ваня, – вздохнул он. – Обычные вещи, которые носит при себе любой человек.

Подойдя к столу, Старцев постучал указательным пальцем по спичечному коробку.

– Так уж и обычные?

Васильков только развел руками.

– Вот, к примеру, возьмем спички, – кивнул на коробок Старцев. – Они ведь способны рассказать очень многое о хозяине.

– Интересно, что же? – Васильков взял коробок и внимательно осмотрел его со всех сторон.

Иван шагнул к своему столу, выдвинул ящик, порылся в лежащих там бумагах и выудил листок с отпечатанным текстом. Положив его перед стажером, пояснил:

– Это список спичечных фабрик, исправно работавших в Советском Союзе с 1931 года. Напротив каждой фабрики указаны регионы, куда они поставляли свою продукцию.

– То есть, – сразу уловил смысл Александр, – если преступник потерял коробок спичек, выпущенный на фабрике «Искра», значит, он прибыл в Москву с Дальнего Востока?

– Конечно, возможны совпадения и случайности, но, скорее всего, так и есть. Потому что «Искра» находится в Благовещенске и снабжает спичками восточные регионы страны. А «Власть труда» из Нижнего Ломова обеспечивала этим товаром Пензу, Саратов, Тамбов и Куйбышев. Пока не закрылась в тридцать шестом.

– Но это калужский «Гигант», – потряс коробком Васильков. – Калуга поставляет спички в Москву и во все соседние области.

– Да, к сожалению, в нашем случае толку от этого вещдока никакого. Такие коробки продаются во всех магазинах и киосках в радиусе пятисот верст. Вот если бы спички были произведены фабрикой «Гамарджвеба»…

– Не слышал о такой. И в списке ее нет. Что за фабрика?

– В переводе с грузинского – «Победа». Фабрика недавно организована в городке Мцхета рядом с Тбилиси. Из-за небольшого объема производства обеспечивает продукцией только Закавказье.

– Да-а… мне до настоящего следователя еще расти и расти, – со вздохом произнес бывший командир роты.

– Не отчаивайся, Саша. Ты не хуже меня знаешь: новичкам в любом деле сложно. Опыта – ноль. Знаний – столько же. К тому же постоянно присутствует страх совершить ошибку. И я два года назад начинал с похожим настроением. Ничего, как видишь, освоился. Все дисциплины сдал, так сказать, экстерном.

Помолчав, Васильков положил коробок на стол и кивнул на остальные вещи:

– Ну, а эти вещдоки нам точно не помогут. Купюры без каких-либо пометок. Расческа почти новая, но один зуб сломан; на ней не нацарапано ни одной буковки. Монеты… самые обычные.

– А что с карточками?

– Их я тоже внимательно осмотрел. Пустые. Незаполненные. Правда, я мало в них смыслю – в армии был на полном довольствии, поэтому вживую вижу третий раз. Мама вчера вечером точно такие же показывала, – поделился Александр. – Кажется, сегодня она намеревалась часть из них отоварить.

Старцев давно ознакомился с изъятыми вещами, тем не менее, сгреб со стола карточки и еще раз внимательно осмотрел находку.

– Стандартная справка на получение карточек на июль 1945 года… – бубнил он. – Карточка на июль. Норма: мясо и рыба – 400 граммов, жиры – 300 граммов, крупа и макаронные изделия – 800 граммов, сахар и кондитерские изделия – 300 граммов. Линия отреза. Карточка на хлеб на июль. Норма – 400 граммов в день. ФИО – пусто… При утере не возобновляется.

Пробежав надписи глазами, Иван повернулся к окну и посмотрел карточки на просвет:

– Как полагаешь, почему ими не воспользовались? На месячных и декадных стоят печати, но графы не заполнены, не отрезана ни одна суточная карточка? А ведь почти половина июля прошла.

– Так на то они и бандиты! – удивился вопросу Васильков. – У них, должно быть, и без карточек добра хватает.

– Вот и я так думаю…

Старцев с безнадежным видом отдал товарищу серые бумажки с бледно-бордовым шрифтом. Вернулся к своему столу, над которым висели портреты Сталина и Дзержинского.

Достав из пачки папиросу, постучал мундштуком по костяшке указательного пальца и проворчал:

– Времени – в обрез, а у нас ни черта нет. Ни одной зацепки. Может, свидетели что-нибудь дельное расскажут…

* * *

– …Да просто все обстояло – без канители и бюрократии. Я как костыли на трость поменял, так сразу принял решение и отправился на прием к начальнику МУРа. Тогда эту должность занимал комиссар милиции третьего ранга Рудин Касриэль Менделевич – умница, золотой мужик. Объяснил ему ситуацию. Он просмотрел все мои документы, партбилет, расспросил про ранение. Выслушав, вызвал кадровика. Я написал заявление, прошел несколько врачей, явился на расширенную комиссию, – рассказывал Старцев примерно за неделю до происшествия на Белорусском вокзале. – Члены комиссии тоже долго не рассусоливали: поинтересовались, в какой должности и в каком звании воевал, в каких участвовал операциях, где был ранен, давно ли состою в партии, имею ли награды и сколько совершил рейдов за линию фронта. На следующий день получил пистолет ТТ, удостоверение с гордой надписью «стажер» и проработал в данном качестве целых полгода. С утра до позднего вечера пахал, а ночью садился за учебники. Спал как на фронте – по три-четыре часа в сутки. А «для профессионального роста», как выражалось начальство, помимо прямых обязанностей следователя приходилось поддерживать в суде обвинение.

– Как это? – поинтересовался Васильков.

– Выступал на заседаниях от имени государства, замещая помощника прокурора общего надзора. Утром выезжал на место преступления, днем допрашивал свидетелей и оформлял документы, а вечером хромал в суд слушать очередное дело о мародерстве или грабеже. В общем, за полгода стажировки прошел все ступени служебной лестницы и стал неплохо разбираться в прокурорской кухне.

– Как же ты выдержал такую нагрузку?

– Тяжко, конечно, приходилось. Но, понимаешь, – мечтательно улыбнулся Старцев, – вся моя жизнь, до той поры мрачная и горькая из-за покалеченной ноги, вдруг забродила, как варенье, и превратилась в доброе вино. Не поверишь, у меня тогда будто крылья за спиной выросли…

Васильков хорошо понимал: служба в МУРе гораздо интереснее и разнообразнее, чем монотонный труд в слесарном цеху, но она и сложнее, и в разы ответственнее. Конечно, сборку авиационных моторов для военных самолетов тоже никто не рискнул бы назвать простой. Но ведь от четких и продуктивных действий оперативно-следственных групп по раскрытию преступлений и поимке асоциальных элементов как раз и зависела спокойная работа многих тысяч рабочих и служащих огромной страны.

И он решился. Когда по истечении трехчасовой прогулки по вечерней Москве Старцев задал главный вопрос, Александр ответил:

– Я согласен. Хочу попробовать…

* * *

С гильзами, пулями и бандитскими стволами сотрудники баллистической лаборатории разобрались быстро. Ближе к обеду старший лейтенант Игнат Горшеня положил на стол Старцева заключение.

Как и ожидалось, результаты экспертизы ничего не дали. Два пистолета-пулемета ППШ с 1943 года числились пропавшими с оружейного склада Вятско-Полянского машиностроительного завода. Пистолет ТТ до осени 1944 года был в служебном пользовании сотрудника московской милиции. В один из сентябрьских вечеров милиционер погиб при исполнении служебных обязанностей, а пистолет перекочевал в карман убийцы.

На оружии имелись качественные отпечатки, но толку с этого тоже было мало – «пальчики» принадлежали убитым преступникам и в криминальной картотеке не числились. Разве что пули, отстрелянные в специальном тире лаборатории, могли пролить свет на предыдущие преступления, совершенные при помощи данного оружия. Но этим Старцев решил заняться позже. Сейчас по приказу начальства он должен был бросить все силы на скорейшее расследование вооруженного ограбления трофейного эшелона.

– Наконец-то! – воскликнул он, увидев в дверях капитана Егорова. – Что у тебя, Вася?

Егоров бросил на стол офицерскую планшетку, плеснул из графина в стакан воды и, жадно махнув его залпом, доложил:

– Директор музея Меркулов уже отпущен из госпиталя домой – у него небольшая ссадина над ухом от удара рукояткой пистолета и легкое головокружение. В целом практически здоров.

– Понятно. А Дружинин?

– С майором сложнее. Я побеседовал с Меркуловым, и он рассказал, что, находясь в штабном купе, Дружинин попытался оказать сопротивление переодетым в офицерскую форму бандитам. В результате получил несколько сильных ударов по голове.

– В сознание не пришел?

– Пока нет.

– Что говорят врачи?

– Состояние тяжелое, но стабильное.

Иван поморщился.

– Стало быть, опросить его в скором времени не получится. Что еще рассказал Меркулов? Внешность бандитов описал?

– Сейчас… – Порывшись в планшетке, Егоров достал лист бумаги. – Не много, но кое-что есть.

Старцев углубился в чтение…

Еще через час в Управление на Петровке вернулись капитан Олесь Бойко со старшим лейтенантом Ефимом Баранцом. В Московском коммунистическом военном госпитале они опрашивали раненых охранников НКВД. Более всего оперативно-следственную группу интересовала внешность нападавших, и здесь образовалась досадная странность: при появлении на перроне группы незнакомых офицеров внимание большинства охранников сосредоточилось на человеке в генеральской форме.

– К сожалению, это вопрос из области психологии, – расстроенно заключил Старцев, дочитав текст опроса до конца.

– Это как? – Егоров подхватил пустой чайник.

– Ну, как… Представь, что на моем столе лежат десять конфет.

– Представил.

– Девять одинаковых, а десятая в особенном, красивом фантике.

– И что?

– На какую конфету ты будешь таращиться?

– Теперь понял вашу мысль, Иван Харитонович.

Кивнув на чайник, Старцев негромко приказал:

– Организуйте-ка, ребята, кипяточку в буфете. Надо новичка нашего чаем напоить. А то заскучал, бедолага.

Егоров с чайником выскользнул из кабинета, а Иван подошел к сидящему за крайним столом Василькову. Склонившись над продуктовыми карточками, тот внимательно изучал их лицевую сторону.

– Чего ты их так рассматриваешь, Саня? – спросил Старцев.

– Есть пара интересных моментов… – не поднимая головы, ответил тот. – Слушай, а нет ли у вас увеличительного стекла?

Засмеявшись, Иван выдвинул ящик стола.

– Ну ты даешь! Чтоб у оперативников не было увеличительного стекла! Да у нас этого добра хоть на барахолку неси! На, держи…

* * *

Ближе к семнадцати часам вернулся последний сотрудник оперативно-следственной группы – лейтенант Константин Ким.

– Ничего, – виновато шмыгнув, упредил он вопрос начальства. – Ни краж материала из пошивочных мастерских, ни странных заказов на изготовление.

– А «маскарады»? Я просил тебя поискать в архиве материалы о похожих «маскарадах», – напомнил Старцев.

– Я поискал, Иван Харитонович. За последние два года в Москве и Подмосковье подобных выходок с переодетыми в военную форму бандитами не зафиксировано. Согласно архивным данным, последний подобный случай произошел в конце 1941 года при ограблении продуктовой базы в Мытищах.

– Давненько, – качнул головой Егоров.

– Ну и случаи за пределами Московской области. Например, банда Васьки Графа в Куйбышеве часто действовала в форме сотрудников НКВД.

Старцев отмахнулся:

– С бандой Васьки давно покончено. Но если других зацепок не появится, то придется вернуться к версии гастролеров.

В кабинете стало тихо, все потерянно молчали.

Патовая ситуация и впрямь не добавляла оптимизма. При убитых бандитах обнаружились малозначимые личные вещи. Ни документов, ни каких-либо важных улик, за которые можно было бы уцепиться. Мундиры, обувь и оружие тоже ничего не дали.

Оставалась последняя надежда на капитана Бойко. Около двух часов назад Старцев отправил его в Лефортово – в тюрьму для подследственных ГУГБ НКВД. Там «парились» несколько сговорчивых воров, готовых за послабление тюремного режима делиться со следователями важной информацией. Как правило, их по одному вызывали якобы для очередного допроса. Во время беседы щедро поили чаем, угощали бутербродами, хорошим табачком. И те охотно сдавали коллег по криминальному цеху.

Вернувшись, Олесь Бойко отдал Старцеву фотографии убитых в перестрелке бандитов и сообщил:

– Троих опросил. Бесполезно.

– Неужели ни одного не признали? – воскликнул Иван.

Олесь сокрушенно покачал головой.

– Либо и вправду никогда не видели, либо эта банда в уголовном мире на таком счету, что о ней говорят только шепотом.

– Черт, – выругался Старцев. И, глянув на часы, добавил: – У нас всего трое суток. Одни, почитай, прошли.

Глава шестая

Москва; район Марьиной Рощи

12 июля 1945 года


Так уж случилось, что построенная в XIX веке железная дорога Санкт-Петербург – Москва отрезала Марьину Рощу от Останкина и Сокольников. А проложенная через несколько десятилетий Виндавская ветка окончательно перепахала марьинорощинские земли и превратила район в отдаленный городской тупик, получивший невероятную популярность в криминальной среде.

В глухой части района на большом участке, огороженном от неровной брусчатой улочки дощатым забором, стоял двухэтажный дом. С улицы от посторонних глаз дом надежно закрывали густые липы и кусты черемухи. Справа от дома рядом с покосившимся сараем притулился вольер, в котором днем отсыпались два огромных злых кобеля. На ночь хозяева привязывали одного у калитки, другого – под козырьком крыльца. А когда к хозяевам приходили странного вида гости, на балкончике второго этажа неизменно появлялся мужчина. Закурив папироску, он внимательно смотрел вокруг и прислушивался к каждому звуку.

* * *

– Хоть грант и обернулся мокрым[2], а Казимир-то все одно красавец, – кромсая лоснящееся сало, ухмыльнулся в бороду дед Гордей. – Прям настоящий енерал!..

– А ты как мыслишь! – не без гордости заметил Сашок, расставляя на белой скатерке граненые стаканы. – Чем мы хуже ихних красных полководцев?

– Та ничем, – отмахнулся дед. – Мы академиев не кончали, а погляди вон, какие операции мутим.

– Вот и я говорю. А уж Казимир-то! Его в какую форму ни одень – фельдмаршал!..

По возрасту хозяин дома Гордей Пантелеев до деда недотягивал – всего-то девятисотого года рождения. Но тут проявлялась его внешность и характер: невысокий рост, усугубленный сутулостью, несуетливая обстоятельность; морщинистое смуглое лицо, обрамленное косматой седой бородой. Из одежды Гордей предпочитал телогрейку без рукавов, надетую поверх простой ситцевой рубахи. А засаленные полосатые штаны были вечно заправлены в обрезанные валенки, которые он не снимал даже летом.

В сороковом году во время вооруженного налета на один из подмосковных продуктовых складов банда нарвалась на засаду. Случилась серьезная перестрелка, и Гордей получил пулю в спину. Он оклемался, но с тех пор испытывал жуткие боли в позвоночнике, еле передвигался и на дело, чтобы не быть обузой, уже не ходил. Казимир поселил его в двухэтажном доме, наказав присматривать за «хатой». Так и превратился Гордей в «деда».

Сашок, наоборот, выглядел моложе своих тридцати восьми: вертлявый, гладкокожий, золотой зуб-фикса, высокий юношеский фальцет и копна непослушных светлых волос из-под кепки-малокозырки. Всякий новый знакомец давал ему лет двадцать пять и сильно удивлялся, узнав настоящий возраст парня. В банде Сашок обосновался в сентябре тридцать девятого – аккурат одновременно с началом Второй мировой, однако по сей день не имел серьезного авторитета и выполнял обязанности уголовного солдата-огольца: «нюхал» обстановку в городе, шнырял по рынкам, помогал деду Гордею, стоял на шухере, снабжал хату газом[3], бегал за «гарью» – водкой и самогоном.

Все из-за той же пресловутой моложавости в последнем деле Сашок получил роль водителя. Помимо этого, Казимир наказал ему прикрывать корешей при отходе с грузового перрона. Что тот исправно и сделал.

* * *

Оконные рамы поздно вечером Казимир открывать запрещал, а распахнутые форточки с густым табачным дымом не справлялись. В середине большой залы стоял длинный стол, застеленный свежей белой скатертью. Стол ломился от бутылок и разнокалиберных тарелок. Из алкоголя преобладал самогон, и лишь кое-где виднелись водочные и пивные этикетки. Вина не было вовсе. Среди закусок – селедка, маринованные грибы, сало и свежие помидоры с зеленью. В центре стола аппетитно возвышалась гора вареного мяса, а рядом в двух мисках парила картошка из прошлогоднего урожая.

Во главе стола сидел Казимир, рядом – ближайшие кореша, далее – все остальные члены банды. На противоположном торце свое законное место занимал Илюха-татарчонок, прибившийся к банде еще в год ее основания. Илюха слыл надежным, имел авторитет, но основной заслугой коренастого смуглого паренька считалась виртуозная игра на гитаре и сильный приятный баритон. Для музыканта и держали законное местечко на другом торце стола.

Перебирая струны, Илюха выводил:

Я помню день, когда тебя я встретил,

Ты, прислонясь, стояла на мосту.

В твоих глазах метался пьяный ветер,

И папиросочка дымилася во рту…

Несмотря на то что репертуар Илюхи пополнялся крайне медленно и был хорошо знаком всем присутствующим, они с удовольствием слушали песню про Марьянку.

Трое бандитов молча пили мутный самогон. А Казимир и его приближенные обсуждали успешный налет на трофейный поезд.

– …хрен на блюде, а не люди! Мы, конечно, ухватили крупного господина Блинова[4], но в какой-то момент я подумал: все, балабас[5] пришел, – сплюнул в кулак селедочные кости Матвей. – Горох в волыне[6] закончился; я гайку из апельсина вывинтил[7], лежу, перрон нюхаю.

– Вот холера… чего ж ты ждал? – лениво поинтересовался Казимир.

– А глядел, чья возьмет. Если б легавые одолели – подорвал бы себя без слез и сожалений.

– Да чего уж там? И я дрейфанул, когда Миху подстрелили, – признался сидевший рядом Боцман. – Палю по мусорам, а сам думаю: все – амба.

– Крокодил[8] мы на шарапа взяли[9]. И подфартило нам. А в целом нормально сработали: соорудили звонок в комендатуру, подъехали, посветили погонами, прихватили из вагона ящик, – заключил Казимир. Вздохнув, покосился на свободные места за столом: – Правда, двоих на перроне оставили. Ну да без потерь в нашем деле не обходится. Давайте помянем корешков: Михеля и Петро…

* * *

Илюха успел опрокинуть пару стопок самогона и теперь пел ровным и приятным голосом:

Ты подошла ко мне танцующей походкою,

И тихо-тихо сказала мне: «Пойдем…»

А через ча-ас споила меня водкою

И завладела моим сердцем и рублем…

Рядом звенели стаканы, кто-то заходился в кашле, а пьяный Сашок хлюпал носом и тайком промокал рукавом слезу.

К десяти вечера более-менее трезвыми оставались четверо: Казимир, Матвей, Боцман, а также дед Гордей, дымящий цигарками на балкончике второго этажа. Пил он по состоянию здоровья мало, поэтому во время разгульных кутежей брал на себя обязанности дозорного.

Вообще дисциплина в банде была не хуже, чем в боевом гвардейском подразделении Красной Армии. Налаживал ее сам главарь, и на это у него имелись веские причины.

Внешность Казимир Квилецкий имел весьма приятную и запоминающуюся. Высокий, статный, подтянутый, без лишнего веса. Серые глаза, волнистые темные волосы, прямой нос, выразительные губы, волевой подбородок. Ловя на себе взгляды прохожих, Казимир понимал, что лицо, армейская выправка и манеры потомственного дворянина неизменно привлекают к нему внимание посторонних. Поэтому, перед тем как покинуть Марьину Рощу, он всегда старался придать своему обличью заурядность: намеренно не сбривал щетину, приклеивал усы, надевал мятую кепку, сутулился и использовал самую простую одежду.

С началом войны проживать в Москве стало опасно. Ужесточился паспортный режим, количество патрулей на улицах Первопрестольной увеличилось в разы. Повстречав на улице Квилецкого, любой милицейский наряд задавался вполне логичным вопросом: какого черта взрослый здоровый мужик призывного возраста делает в тылу? Пришлось Казимиру в срочном порядке разживаться «белым билетом», в который рукастый делатель ремарок[10] вписал несколько серьезных медицинских диагнозов, включая сложнейший перелом левой ноги. Теперь при встрече с патрульными Квилецкому приходилось искусно изображать хромоту и подтверждать ее надежным документом. После его изучения вопросы и подозрения у военных отпадали, и «инвалида» отпускали с миром…

Родился Казимир Квилецкий в 1896 году в Кракове в семье потомственного дворянина, графа, офицера царской армии. Окончив гимназию, юноша по совету отца самостоятельно отправился в Москву, где поступил в Алексеевское пехотное училище. Выпустившись прапорщиком, он сразу угодил на Юго-Западный фронт, где полыхал пожар Первой мировой. Командуя сначала взводом и ротой, а затем батальоном, Квилецкий быстро дослужился до ротмистра, получил три «Георгия» за храбрость и ранение, от которого на шее навсегда остался длинный кривой шрам.

Революцию он не принял, до 1919 года отчаянно дрался с большевиками в составе Дроздовской дивизии под началом белого генерала Владимира Константиновича Витковского. После разгрома армии Врангеля Витковский предлагал молодому Квилецкому вместе эмигрировать в США, но тот отказался. В ставшую независимой Польшу его тоже не тянуло – эта страна ему никогда не нравилась, а воспоминания о Кракове навевали тоску. Посему Казимир решил рискнуть и отправился искать счастья в Москву под чужим именем.

В столице молодой советской республики он некоторое время скитался по не успевшим уехать за границу родственникам и друзьям юнкерской юности. Было сложно, подчас опасно, но он не сдавался. В конце девятнадцатого года осел у давней знакомой – молодой одинокой женщины. В начале 1921 года у пары родился сын. Гражданской специальности Квилецкий не имел, учиться и работать не хотел, потому в скором времени прибился к банде, состоящей в основном из «птенцов Керенского» – уголовников, амнистированных в 1917 году Временным правительством.

Руководил бандой некто Жорж Кабанов – жестокий и беспринципный тип, уважавший, однако, Квилецкого за отчаянную храбрость, а также за способность детально просчитать и разработать вооруженный налет любой степени сложности. Жорж соорудил новичку надежную ксиву, в которой имя осталось настоящее – Казимир, а фамилия перекочевала из старого документа, когда-то принадлежащего железнодорожному инженеру Марку Железнову.

После одной удачной и шумной вылазки Кабанов поинтересовался: «Где ты научился так руководить боем?» На что Казимир сдержанно ответил: «Да бог с тобой, Георгий… разве это бой? Я на Дону с остатками полуроты батальон красных положил…»

Квилецкий очень быстро стал вторым человеком в банде, или, выражаясь военным зыком, «начальником штаба». Именно он предложил Кабанову обзавестись собственной разведкой и контрразведкой, а также поделить банду на самостоятельные боевые группы и тем самым значительно повысить уровень дисциплины. Кабанов последовал советам бывалого вояки, и в обновленном виде военизированная группировка практически перестала нести потери, а количество осечек благодаря всестороннему анализу при выборе объектов и грамотному планированию налетов свелось к нулю.

После случайной гибели Жоржа Кабанова под колесами грузовика вопрос о новом вожаке в банде не стоял – кандидатуру Квилецкого поддержало абсолютное большинство подельников. С тех пор его авторитет только возрос, а дисциплина стала по-настоящему железной, соответствующей его новой фамилии.

Отдохнуть и расслабиться дозволялось лишь после удачного завершения дела. Во всякое другое время за мелкие прегрешения рядовых членов банды лишали доли при дележе награбленного. За проступки средней тяжести следовали либо физические наказания, либо изгнание из сообщества. За тяжкие нарушения, что случались крайне редко, виновника приговаривали к смерти, вывозили в Богородский лес, расстреливали и там же закапывали.

Именно благодаря железной дисциплине банда Казимира сумела выжить не только в жесточайшей конкуренции с другими гоп-артелями, но и регулярно ускользала из поля зрения столичных сыщиков. Даже в ноябре 1944 года, когда советская власть впервые провела карательную операцию, соединив в один мощный кулак сотрудников госбезопасности, московских милиционеров и армейские подразделения, чтобы одним ударом уничтожить обнаглевший криминал, военизированный отряд Квилецкого практически не пострадал.

Довелось ему посидеть и на нарах, ожидая смертного приговора.

В декабре 1933 года во время дерзкого налета на сберкассу привычный фарт спугнула случайность: на помощь малочисленной охране внезапно пришел проезжавший мимо милицейский патруль. Завязалась перестрелка, во время которой Казимир получил пулю. Один кореш погиб, остальным главарь приказал уходить. Сам же остался и до последнего прикрывал отход товарищей.

Очнулся в тюремном лазарете – весь в бинтах и едва живой. Это его сильно удивило: с пойманными бандитами в военное время не церемонились – просто ставили к стенке. А тут чистота, уход, медсестры и трехразовое питание.

Начал осторожно расспрашивать персонал, кумекать, как быть дальше. По всему выходило, что вола вертеть[11] бесполезно. Академия[12] не светила, только вышка. Стало ясно: лечат и готовят к показательному процессу со смертным приговором. В назидание другим.

Ранение было опасным, но врачи постарались – Казимир начал поправляться. В один из погожих деньков на соседнюю койку поместили совсем плохого от болезни городушника[13]. Улучив момент тот шепнул: «Твои на воле землю роют. Нашли блатоватого[14]».

Появилась надежда. Квилецкий слегка повеселел.

Через некоторое время в палату вошли двое: один в коже и с властью на боку[15], другой – с занятой барышней[16] под мышкой. Началась нудная исповедь: кто такой? Что да как? Сколько за хребтом грабежей? С кем из блатных водил дружбу?..

Казимир отвечал вяло или вовсе не отвечал. А когда «комиссар» отвлекся, второй сунул под матрац заточку и пару отмычек.

Выбрав удобный момент в канун Нового года, Квилецкий сунул блохачу[17] под ребро заточку и удачно бежал из тюремного лазарета.

В тридцатых годах Квилецкий, или как значилось в его документах – Казимир Железнов, стал в банде полноправным паханом. Примерно в это же время в уголовном мире начало формироваться понятие «вор в законе». Будущие «воры» станут среди криминала белоручками, белой костью. Их будет отличать личное неучастие в преступлениях, житие на средства общака, ведение переговоров, надзор за воровскими законами. А пока что территорию огромной страны делили меж собой паханы – уголовные авторитеты с самостоятельным статусом в воровском мире. Они не чурались любой работы и были гораздо ближе к рядовым членам банд. Вместе с ними они ходили на дело, вместе «нюхали воздух», всегда сообща и в равных долях делили добычу.

* * *

Ведь до тебя я не был уркаганом,

Но уркаганом ты сделала меня,

Ты познакомила с малиной и наганом,

Идти на мокрое не дрогнула рука…

Это было третье или четвертое исполнение песни о красивой и продажной Марьянке. Один из слушателей засыпал, покачивая знатным чубом. Другой пытался затушить папироску, но никак не мог попасть в приспособленную под пепельницу консервную банку. Лишь Сашок продолжал внимать печальной истории, позабыв про текущие по щекам слезы.

Попойка завершалась: двое допивали из четверти самогон, двое разбрелись по дому в поисках лежанки. С верхнего этажа изредка спускался дед Гордей, коротким кивком докладывал Казимиру, что снаружи все спокойно, наливал себе стакан чаю, шумно отхлебывал, потом вытряхивал из пачки очередную папиросу и, кряхтя, возвращался на свой пост.

И только трое из присутствующих продолжали трезвую обстоятельную беседу.

– А что с рыжовьем[18] будем делать? – Матвей задал вопрос, касавшийся самой насущной проблемы.

– Надо избавляться. На герище[19], что ли, ныкать? – поддержал Боцман. И, сдув пепел с папиросы, предложил: – Можа, раздуванить[20] его, а? И дело с концом. Дале пущай каждый сам пристраивает…

Матвей с Боцманом осели в банде с первых месяцев ее существования. Оба были в авторитете и числились первыми помощниками Квилецкого. Матвей подался в столицу из подмосковного села Подъячево, именовавшегося в ту пору Обольяновом. Поднял по пьяной лавочке на вилы не в меру ретивого председателя колхоза, трижды перекрестился, сплюнул на бездыханное тело и ушел густыми лесами в южном направлении.

Боцман не имел ни родственников, ни угла; в 1914-м призвался на службу в царский флот, где дорос до боцманмата. В беспокойном 1917 году дезертировал, добрался до Москвы и, случайно познакомившись с Кабановым, нашел свое место в его банде.

– Скопом это в ломбард не снесешь, – кивнул Квилецкий в сторону чулана, где покоился ящик с золотишком. – А если разложить на кучки, то определенно стуканут. Кто-нибудь из барыг окажется звонарем и пошлет весточку в МУР.

– Да, Урусов – пахан, а Старцев – не Ермолай. Вон как блат поломали за последнее время! – согласился Матвей. – Чего ж ты предлагаешь?

– Гомузом[21] придется сбывать.

– Где ж мы такого икряного[22] барыгу сыщем? – подивился Боцман. – В ящике рыжовья на пуд с четвертью!

– Есть у меня один на примете, за Даниловской заставой обитает. На него еще покойный Кабан наводку дал. Видать, когда-то имел с ним дело.

Матвей удовлетворенно крякнул:

– Годится. Кабан пустой дружбы не водил. И что же он?

– Вроде как скупает редкие ценные вещички, – продолжал Казимир. – Что с ними эта холера делает – не ведаю. Цену назначает верную, но платит не сразу, а частями.

– Оно и понятно: за безделицу мы с ним не сговоримся, а солидную деньгу он разом не подымет.

– Тот и оно. А самое главное: он все исполняет тихо, без шума.

– Плавит, что ли? – шепотом справился Боцман.

– Нам какое дело!

– И то верно – никакого. Пусть у него голова болит…

Предложение выходило толковым даже с учетом двух очевидных минусов. Во-первых, цена за добычу будет ниже, чем на Мещанском рынке или на Тишке. Во-вторых, сполна навар банда получала только через несколько месяцев. А то и позже.

* * *

Илюха-татарчонок допевал песню о Марьянке. Судя по ослабшему голосу, продолжать он уже не желал.

Но вот однажды всех нас повязали,

Нас было семеро фартовых огольцов,

Мы крепко спали и ничего не знали,

Когда легавые застали нас врасплох…

Матвей разлил по стаканам последний самогон.

– Как по мне, так этот расклад даже лучше! – стукнул он донышком пустой бутылки об пол. – Так опосля фартовой вылазки у нас долго буланый[23] на кармане будет звенеть.

– Согласен, – пробасил Боцман. – Война закончилась. Что дальше – неизвестно.

Казимир подцепил вилкой ломтик сала.

– Известно, – прохрипел он. – Снова гайки закрутят.

– Кому?

– Всем. Это в начале войны Усатый струхнул и назначил всех братьями и сестрами. А теперь, когда шухер закончился, он за свою жизнь спокоен. Значит, все станет по-прежнему. И с нами решит покончить, как в сорок четвертом.

– Облавы?

– И облавы, и войсковые операции, и еще чего-нибудь придумают, холеры. Так что мой расклад по-любому верный.

Подельники допили самогон, закусили. Прикуривая очередную папиросу, Матвей проворчал:

– Дело-то Урусов Старцеву подкинет. А можа, для усиления и чекистов подключит.

– Лучше бы этот… Старцев… кивалой[24] в суде чалился, – поперхнулся дымом Боцман. – Откуда он только… взялся на нашу голову?

– Слышал, будто в разведке воевал, пока на мине не подорвался, – поделился Казимир. И, словно подводя итог, шлепнул ладонью по столешнице: – Значит, так. Старцев со своими кумовьями[25] сейчас будет рыть землю, но у них на нас ничего нет. С тех пор как я запретил носить с собой бирки[26], найти нас стало не так-то просто. Короче, отбываем на лаван[27] и сидим тихо. А я тем временем перетру с барыгой покойного Кабана.

Тяжело поднявшись, Квилецкий привычным движением одернул пиджак, будто был одет в офицерский френч, и направился в дальнюю комнату, где обычно отдыхал после вылазок.

Матвей распахнул окно, в которое тотчас вытянуло тяжелую табачную пелену. Боцман долго кашлял и нащупывал босой ногой потерянную под столом тапку. Кое-как обувшись, прикрикнул на засыпавшего Сашка:

– Полундра, салага!

– А? Чего? – испуганно встрепенулся малой.

– Встал и помог Гордею с посудой!

Глава седьмая

Москва

12 июля 1945 года


– Ты пока, Саша, многого не знаешь. Может, к сожалению, а может, оно и к лучшему – в новое время со свежими мозгами и другим подходом, – приговаривал Старцев, роясь в выдвинутом ящике рабочего стола. – В годы войны преступность в Москве распоясалась так, что не продохнуть. Самый пик ее пришелся на сорок четвертый – аккурат на начало моей следовательской карьеры. Это был кошмар. Дежурному поступали звонки буквально каждые десять-пятнадцать минут. Убийства, с оружием, сам знаешь, в то время проблем не было, квартирные кражи, грабежи магазинов, баз и складов железнодорожных орсов…

Часа полтора назад сотрудники собрали ужин: сладкий чай с белым хлебом, который постепенно стал появляться на прилавках магазинов. Иногда кто-то из офицеров оперативно-следственной группы разживался тушенкой или рыбными консервами, и тогда ужин превращался в настоящий пир. Из-за сохранявшегося дефицита продуктов столовая Управления работала всего два часа – от полудня до двух, обеспечивая сотрудников одним лишь обедом. И если кому-то доводилось задерживаться на рабочем месте, что случалось довольно часто, то ломоть хлеба с кусочком ароматного мяса или рыбы приходился как нельзя кстати.

…Все злачные места столицы в сорок четвертом кишели блатными, – продолжал рассказывать Старцев. – Самым криминогенным местом считался Тишинский рынок, второе место уверенно занимала Марьина Роща. Далее шли Вахрущенка и Даниловская застава. Мы регулярно туда наведывались, у меня до сих пор в памяти картина этого скопища человеческой нечисти…

Васильков не сидел без дела. Понимая сложность порученного группе расследования, он сам попросил товарища подкидывать ему посильные поручения, что тот и делал. Сразу после ужина Старцев положил перед ним материалы по многочисленным столичным скупщикам.

– Держи, – сказал он. – Это первый боевой приказ.

– Что я должен сделать?

– Прежде всего, внимательно изучи материалы – в будущем они тебе пригодятся. Затем составь список барыг, которые предпочитают скупать не простые золотые вещицы, а старинные, в том числе имеющие музейную ценность. Мысль ясна?

– Ясна, – улыбнулся Васильков и достал из нагрудного кармана карандаш.

– Появятся вопросы – спрашивай, не стесняйся.

* * *

Кабинет, где трудились опера и следователи Старцева, представлял собой большое помещение в форме прямоугольника с крохотным закутком в дальней от двери торцевой стене. Вдоль трех окон, рамы которых были обильно покрыты бежевой замазкой, стояли рабочие столы рядовых сотрудников; начальственный стол размещался особняком под портретами Сталина и Дзержинского. По всему периметру кабинета высились деревянные шкафы вперемешку со стальными сейфами, а в «столовой» (как офицеры в шутку называли маленький закуток) находился старый кухонный стол с алюминиевыми кружками, ложками, стеклянной баночкой с сахаром и завернутым в газету хлебом. Здесь же лежали старая глиняная солонка, деревянная разделочная доска для резки хлеба и одна-две луковицы.

Некоторое время в кабинете было тихо. Старцев рыскал по хранившейся в шкафах картотеке, стопка папок на его столе постепенно росла. Васильков вчитывался в пожелтевшие листы документов, скрепленных скоросшивателем в нескольких картонных папках с общим названием «Скупщики Москвы и ближайшего Подмосковья».

Внезапно тишину нарушил пронзительный звонок телефона. Прервав свое занятие, Иван поднял трубку.

– Майор Старцев у аппарата, – представился он. Через мгновение его густые темные брови сошлись над переносицей, тонкие губы плотно сжались. Выслушав вопросы, он доложил: – Делаем все возможное, товарищ комиссар, но результатов пока маловато. Свидетелей и пострадавших опросили, улики проверили, получили результаты из баллистической лаборатории и объехали пошивочные мастерские с образцами тканей снятых с бандитов мундиров. Да… к сожалению, ничего, Александр Михайлович. Стараемся… Так точно, товарищ комиссар, оперативники и следователи группы продолжают работу. В данный момент мой заместитель капитан Егоров производит повторный осмотр трупов, а капитан Бойко отправился по автомастерским. Да, по поводу автомобилей, на которых бандиты подъехали к грузовому перрону. Понял. Понял, товарищ комиссар.

Положив трубку на аппарат, Старцев вытер рукавом выступившую на лбу испарину.

– Начальство? – поинтересовался Васильков.

– Да, комиссар Урусов. Александр Михайлович. В общем, извиняй, Саша, но ночной отдых сегодня отменяется. И, наверное, завтра тоже. Я тебя предупреждал: подобное в нашей службе практикуется часто.

Васильков пожал плечами:

– Надо, так надо. Не впервой.

– А ты чего такой потерянный? – заметил Иван.

Помявшись, тот признался:

– Валю должен был встретить после дежурства в больнице. Ничего, попозже позвоню, объясню ситуацию. Она у меня понятливая…

* * *

Прежде чем вернуться к бумагам, Старцев вытряс из пачки папиросу и, как обычно, постучал гильзой по костяшке указательного пальца.

Александр тоже решил сделать перекур.

– Ты начал рассказывать про Тишинский рынок.

– Про рынок? Ах да… – Иван похлопал по карманам пиджака в поисках спичек. – Как вспомню кровавые «подвиги» блатных в районе Тишинки, оторопь берет.

Васильков подал коробок.

– Неужели все так плохо? Я, честно говоря, впервые об этом слышу.

– Очень серьезно, Саша. – Иван чиркнул спичкой и на секунду исчез за клубами дыма. – На территории рынка и в прилегающих к нему кварталах правила своя иерархия. У бандитов даже своя форменная одежда имелась.

– Как это?

– Нижнее звено состояло из уголовных солдат-огольцов. У них была своеобразная мода: синие кепки-малокозырки, темные пиджачки, хромовые сапоги «в гармошку», белые шарфы и непременно золотые зубы-фиксы.

– И что входило в обязанности огольцов?

– Особой опасности они не представляли. Разве что грабили сверстников из благополучных семей или мальчишек младшего возраста. А заодно выполняли поручения солидных воров: шныряли по округе, «нюхали» обстановку, выискивали состоятельных граждан для будущих грабежей.

– Дикость какая-то, – повел плечами Васильков. – Фурункул на здоровом теле народа.

– Мы тоже так считаем. Пока честные люди проливают кровь, защищая Родину от фашизма, эти пользуются случаем и грабят, насилуют, воруют, убивают…

– Стало быть, в сорок четвертом вы одним махом с этой гнилью покончили?

– Поднатужились и устроили грандиозную облаву. Трудно поверить, но это было похоже на настоящую войсковую операцию с докладами разведчиков, с молниеносным окружением, с погонями и перестрелками, – с жаром вспоминал Старцев. – Взяли тогда очень много блатных. Самых матерых приговорили к высшей мере, несколько сот отправились в лагеря, ну, а остальные пошли по статье 59-3 как пособники бандитизма. После той облавы наши сотрудники еще с месяц находили в проходных дворах припрятанные деньги, финки, кастеты и даже пистолеты. Потом мы организовали еще несколько облав, в итоге с массовым бандитизмом в столице было покончено.

Иван сделал последнюю затяжку, выпустил к потолку клуб дыма и затушил окурок в самодельной деревянной пепельнице.

В это время в кабинет ввалился Вася Егоров. За ним, понурив голову, вошел Ефим Баранец.

Прибывшие из морга офицеры с докладом не торопились. Молчал и Старцев, догадавшийся по их виду о бесполезности повторного осмотра трупов.

– Ничего, – виновато пожал плечами Егоров и протянул начальству сложенный вдвое листочек. – Только наколка у одного на плече. Вот, срисовал…

Иван развернул листок, коротко взглянул на рисунок и отмахнулся:

– Обычные лагерные художества. У них через одного такое. Ладно, отдышитесь. Будем думать, что делать дальше…

* * *

Вскоре в Управление подъехали капитан Олесь Бойко, старший лейтенант Игнат Горшеня и лейтенант Константин Ким. Их рейд по известным московским автомастерским также не принес результатов.

– Я беседовал с начальством и слесарями, Игнат осматривал стоящую на ремонте технику и запчасти, Костя проверял записи в журналах, – невесело докладывал Олесь. – Никаких намеков на левые легковые автомобили.

– Примерно так я и предполагал, – проворчал Старцев.

Дважды пройдясь в задумчивости вдоль темнеющих окон, он вернулся к своему столу и показал на высокую стопку картонных папок.

– Давайте дружно пролистаем эти дела на предмет сверки фотографий.

– А что за дела, Иван Харитонович?

– Во-первых, отбирал относительно свежие: с середины сорок третьего года по настоящее время. Во-вторых, в этой стопке нет мелкого хулиганства, мошенничества, краж и прочего, с позволения сказать, баловства. Здесь только «солидняк», наподобие того, что произошло сегодняшним утром на Белорусском вокзале.

Фотографий убитых бандитов было всего четыре – две в фас и две в профиль, словесные описания «генерала» также уложились на одном тетрадном листочке, поэтому офицеры расположились вокруг начальственного стола. Подвинул свой стул и Васильков. Правда, перед тем как устроиться, негромко спросил у Старцева:

– Иван, разреши позвонить по телефону?

– Валентине?

– Ну да. Неудобно получится, если она будет меня ждать у больницы.

Приобняв товарища, Старцев отвел его в сторонку и сказал:

– Знаешь, что, Саша, не надо звонить.

– Почему?

– Поезжай-ка лучше к ней сам. У нас фактически осталось последнее мероприятие… В общем, даже не знаю, чем мы дальше будем заниматься. А ты хоть невесту свою домой проводишь и сам выспишься.

Васильков топтался у двери, не зная, как поступить. С одной стороны, не приехать на встречу с Валей он не мог. С другой – не хотелось бросать новый коллектив в такой трудный для него момент.

– Давай-давай, – подбодрил Иван. – А завтра подъедешь к восьми утра и привезешь нам чего-нибудь пожрать. Договорились?

– Конечно, привезу, – улыбнулся Александр.

Пожав Старцеву руку и попрощавшись с коллегами, он исчез за дверью.

Глава восьмая

Москва

12–13 июля 1945 года


Александр познакомился с Валентиной Новицкой в августе сорокового года – ровно за десять месяцев до начала войны. Он возвращался поездом с Урала, где в составе геологической партии искал железорудные месторождения. Геологи проработали «в поле» несколько месяцев, начиная с весны, прилично устали и мечтали об отдыхе в родных пенатах.

На короткой остановке во Владимирской области в вагон поднялась молодая девушка с чемоданом. Ее место оказалось неподалеку, и Александр помог ей закинуть багаж на верхнюю полку.

Понемногу разговорились. Оказалось, Валентина – студентка медицинского института, во время каникул навещала престарелую бабушку, живущую в деревне. Узнав, что попутчик имеет такую интересную профессию, девушка засыпала его вопросами. В общем, весь оставшийся до Москвы путь они проболтали. Расставались на вокзале так, будто знали друг друга много лет. Не забыли обменяться координатами: Александр дал номер рабочего телефона, а Валя продиктовала адрес квартиры, в которой снимала угол.

Как порядочная и скромная девушка, звонить первой она не решалась. Понимая это, денька через три он ее навестил и предложил прогуляться. Валентина с радостью согласилась.

Так начались их отношения.

* * *

– Привет! – чмокнула она его в щеку. – Давно ждешь?

– Только подошел. Даже отдышаться не успел. – Он подхватил ее сумку. – Пошли?

Валя взяла его под руку, и они направилась по привычному маршруту в сторону Таганки.

После окончания института девушку направили работать в крупную больницу на Соколиной Горе и одновременно предоставили отдельную комнату в общежитии для медицинского персонала всего в трех остановках на автобусе. Комнатка на втором этаже добротного кирпичного здания была небольшая и требовала ремонта. Александр помог Вале побелить потолок, подлатать старенькие обои (новых пока нигде не продавали), покрасить входную дверь и оконную раму. После ремонта он купил в антикварном магазине платяной шкаф, комод и трюмо; нанял машину и привез все это Валентине на новоселье. Жилище посвежело и стало удивительно уютным.

– Ты выглядишь усталым, – заметила девушка. – Тяжело на новой работе?

– Нет, на заводе было тяжелее. А в уголовном розыске скорее непривычно, – ответил Александр. – Утром был выезд группы к месту происшествия, а потом весь день просидел в кабинете. Голова немного тяжелая.

– У вас, наверное, все курят и не проветривают?

– Бывает, – улыбнулся Васильков.

– Сейчас поднимешься ко мне – напою тебя крепким чаем.

– А как же Клавдия Федоровна на вахте? Уже больше двадцати двух. Не пустит.

– Я договорюсь, – уверенно ответила Валентина.

* * *

Через полтора часа неспешной прогулки по вечерней Москве молодые люди сидели за столом в комнате общежития и пили свежезаваренный чай. На улице давно стемнело. Над круглым столом нависал оранжевый абажур, у приоткрытого окна от легких дуновений лениво шевелился край ситцевой занавески, из коридора доносились голоса соседей – таких же молодых врачей, как и Валентина.

– Почему тебя так заинтересовали мои карточки? – улыбаясь, спросила девушка.

Несколько минут назад Васильков заметил их на комоде и попросил разрешения посмотреть.

– На работе столкнулся с такими же и понял, что ничего в них не смыслю, – он сделал глоток из чашки.

– Тебе уже их выдали в Управлении?

– Нет еще. Обещают на следующей неделе, – не стал вдаваться в подробности Александр.

– Это хорошо, что у вас так быстро происходит оформление. В больнице на Соколиной я получила их только через месяц работы. Тебе чаю подлить?

– Пожалуй, можно. И еще… Валя, нет ли у тебя увеличительного стекла?

– Увы, – развела она руками. – И на работе у меня только микроскопы…

Расстались они около полуночи.

Кивнув сидевшей на вахте Клавдии Федоровне, Васильков вышел на улицу. Пожилая женщина только с виду казалась грозной и неприступной. Когда Валя подошла к ней с просьбой пропустить Александра, та с доброй улыбкой согласилась нарушить инструкцию.

Да и правда, чего городить запреты, если они давно уж примелькались и вели себя подобно жениху и невесте?..

* * *

Домой на этот раз он добрался всего минут за сорок, хотя и пришлось идти пешком. Вероятно, очень торопился, анализируя на ходу недавно родившуюся и не дававшую покоя мысль.

Войдя в квартиру, он поцеловал маму, разулся и прямиком прошел в большую комнату, где между двух окон стоял старый буфет.

– Саша, ты ужинать будешь? – донесся мамин голос.

– Нет. Позже… – Он распахнул створку среднего шкафчика, где хранились документы.

– Ты что ищешь?

– Продуктовые карточки. Я вчера видел их здесь.

– Так вот же они, – показала мама.

– Ага. Спасибо…

Половинку разбитой линзы он разыскал самостоятельно – та всегда лежала на маленькой полочке настенного отрывного календаря. Каждое утро мама аккуратно срывала листок прошедшего дня и с помощью увеличительного стекла прочитывала его обратную сторону. Там печатали интересные кулинарные рецепты, полезные советы, короткие заметки, а также исторические справки, касавшиеся праздников и юбилеев известных людей.

Устроившись за письменным столом, Александр включил настольную лампу и принялся изучать карточки.

– Саша, так ты будешь ужинать? – спустя четверть часа выглянула из своей комнаты мама.

Тот откинулся на спинку стула и, вернувшись мыслями в реальность, тряхнул головой.

Затем вдруг спросил:

– А можно я заберу ужин с собой?

– Как заберешь? Куда?

– Мне надо срочно на Петровку.

– Сейчас? Но ведь ночь на дворе!

Александр обнял маму.

– И, тем не менее, надо. Не переживай, я сейчас позвоню и попрошу, чтобы за мной прислали машину…

* * *

– Что случилось, Саша? – встревоженно спросил Старцев.

После звонка товарища он моментально выслал за ним дежурную машину и до ее возвращения нервно курил, расхаживая у ступенек парадного подъезда Управления.

– Я кое-что выяснил, – спрыгнул с подножки кабины Васильков.

Товарищ покосился на водителя, потом перевел взгляд на сверток. – А это что?

– Ты же просил привезти пожрать.

– Ах да! Ну тогда пошли в кабинет. Пожуем. А заодно расскажешь, что ты там выяснил…

Поднимаясь по лестнице, Васильков ощутил досадное разочарование. Возле автомобиля ему показалось, будто старого фронтового друга больше заинтересовал сверток с провизией, нежели то, что он примчался посреди ночи с осенившей его догадкой.

В кабинете царило уныние. Вася Егоров листал какие-то документы. Ефим Баранец сидел на подоконнике и дымил папиросой. Игнат Горшеня складывал из листа бумаги замысловатую фигурку. Костя Ким гремел посудой в «столовой», а Олеся Бойко Васильков и вовсе заметил не сразу. Сдвинув три стула, тот улегся на них и, кажется, дремал. Судя по всему, следствие не продвинулось ни на шаг.

– Александр! – удивленно вскинул брови Егоров. – Чего тебе дома-то не спится?

– Саша принес нам кое-какие продукты, – опередил с ответом Старцев. Передав подчиненным сверток, распорядился: – Накрывайте на стол, ужинать будем. Или завтракать…

Затем он отвел друга в сторону и, приобняв, негромко сказал:

– Докладывай.

Лишь теперь до Василькова дошло, что Иван просто решил поберечь его от еще более неприятных разочарований. Ну что может «накопать» новичок в таком сложном деле едва ли не в первый свой рабочий день? И дабы матерые опера не давились со смеху, друг не стал рассказывать им о позднем телефонном звонке и сейчас решил выспросить о причине внезапного приезда не при всех, а с глазу на глаз.

Сделав столь нелицеприятный вывод, Александр расстроенно вздохнул и полез в карман.

– Понимаешь… я пока пил чай у Валентины… а потом еще дома… В общем, я хорошенько разглядел настоящие карточки и вдруг понял, что у бандитов мы обнаружили поддельные.

С этими словами он извлек из нагрудного кармана кителя мамины карточки и хотел продолжить. Но осекся, потому что Старцев изменился в лице.

– Поддельные? Ты уверен? – проглотив вставший в горле ком, спросил он.

– Я, конечно, не эксперт, но кое-что понимаю. Помнишь, в нашу дивизию приезжал гражданский специалист из Гознака?

– Да, его приезд был связан с выпуском в Германии большой партии поддельных советских банкнот.

– Все верно. И этот дядька провел с офицерским составом несколько занятий, на которых детально объяснил, как отличить подделки от настоящих денег.

– Верно-верно. И ты запомнил все, что он говорил? – искренне удивился Старцев.

– Кое-что врезалось в память. Похоже, пригодилось. Вот посмотри…

Они подошли к столу, на котором по-прежнему лежали вещдоки утреннего преступления и длинный список похищенных ценностей. Иван включил лампу и убрал все лишнее, оставив только карточки – бандитские и только что привезенные Васильковым.

Сам Васильков стоял рядом и наблюдал, как к столу подтягиваются остальные. Даже дремавший доселе Бойко резко поднялся и, опершись на освещенную столешницу, с интересом наблюдал за происходящим.

Склонившись над карточками, Иван поочередно рассматривал одну и ту же деталь то на одном бланке, то на другом. Через минуту он переключился на вторую деталь, затем на третью…

Все в напряжении ожидали вердикта.

Наконец, Старцев выпрямился, посмотрел на подчиненных и вымученно улыбнулся:

– Точно, братцы. Карточки-то у бандитов – фальшивые.

* * *

– …В сорок втором буханка ржаного хлеба на рынке стоила сто пятьдесят – двести рублей. А сейчас отдай триста или проходи не мешай, – недовольно ворчал Бойко.

Горшеня возражал:

– Зато цены на водку пошли вниз. В сорок втором мы обмывали мою первую офицерскую звездочку. На рынке цена пол-литры доходила до четырехсот рублей. Сейчас можно сторговаться за двести пятьдесят…

Это был даже не спор, а ленивый треп ради убийства времени. Для соблюдения процессуальных норм и абсолютной уверенности в том, что найденные при бандитах карточки поддельные, требовалось заключение специалистов-профессионалов. И час назад, сразу после самостоятельного изучения карточек, Старцев позвонил на Московскую печатную фабрику Гознака и договорился о встрече с руководством ночной смены для помощи в проведении экспертизы.

Оставив на всякий случай в Управлении возле телефона заместителя и еще пару сотрудников, Старцев, Бойко, Горшеня и Васильков запрыгнули в дежурную машину и быстро домчались до улицы Мытной. На проходной предъявили охранникам удостоверения и в сопровождении одного из них прошли в небольшое помещение с толстыми стальными решетками на окнах. Далее без специального пропуска проход был запрещен.

Вскоре в помещении появился дежурный технолог – пожилой мужчина с острой седой бородкой и цепким взглядом. Поздоровавшись, он выслушал Старцева, взгромоздил на нос массивное пенсне и осмотрел привезенные карточки. Затем, предложив подождать четверть часа, скрылся за металлической дверью. Сначала Старцев и все остальные прохаживались вдоль крашеных стен и читали яркие плакаты четырех Государственных военных займов с образцами облигаций. На одном из таких плакатов был изображен знаменитый красноармеец со знаменем в одной руке и винтовкой в другой. Он поднялся в атаку, увлекая за собой товарищей. Внизу кроваво-красным шрифтом значилось: «Покупайте облигации Государственного военного займа 1942 года!» А еще ниже мелким шрифтом было написано: «Главный художник Московской печатной фабрики Иван Иванович Дубасов». Изучив скудный интерьер комнаты, сотрудники МУРа уселись на две деревянные лавки и молча закурили. Ну а после кто-то посетовал на разгул цен, и понеслось…

– …А хлеб? – настаивал Бойко. – В сорок втором буханку ржаного Варька покупала на рынке за сто пятьдесят – двести. А сейчас отдает триста!

– Ну а что ты хочешь, Олесь? Цены выросли из-за войны, ведь большую часть заводов и фабрик переориентировали на военные нужды, – спокойно парировал Старцев, желая прекратить пустую болтовню. – Зато нормированные товары по карточкам практически не подорожали, это подтвердит и твоя супруга Варя. И отпуск их производится строго по графику. Это тоже надо понимать…

Кажется, он хотел добавить что-то еще, но протяжно скрипнула тяжелая бронированная дверь. В помещение вернулся дежурный технолог.

Отыскав взглядом Старцева, он подошел к нему и вернул карточки со словами:

– Это подделка. Выполнена качественно и довольно профессионально с использованием наборного шрифта и заводского оттиска.

– Вы в этом уверены? – на всякий случай переспросил Иван.

– Абсолютно. Никаких сомнений. Однако при внешней аутентичности стопроцентного совпадения изготовителю этих подделок добиться не удалось. Вот, к примеру, – технолог склонился над бланком карточек, – здесь явное несовпадение линий. А здесь набор отличается от оригинала. Но идентифицировать эти детали способен только специалист.

– Благодарю вас, – пожал ему руку Старцев. – Вы оказали нам огромную помощь.

Попрощавшись с пожилым технологом, оперативно-следственная группа покинула фабрику и села в поджидавшую на улице машину.

– В Управление, – коротко распорядился Старцев. И, обернувшись, весело выдал: – Ну что, Саня? С боевым крещением! Я всегда знал, что у тебя орлиное зрение и собачий нюх. Слыхал? Тебя даже специалистом назвали! Благодаря твоей догадке забрезжила надежда на положительный исход расследования. Да, орлы?

С этим никто не спорил; улыбаясь, Бойко и Горшеня поздравили новичка.

– А теперь отставить веселье, – глядя на бегущий навстречу темный асфальт московской улицы, распорядился Старцев. – Впереди остаток бессонной ночи, за который нам нужно выяснить, где была изготовлена «липа».

Глава девятая

Москва

13 июля 1945 года


Илюха с Сашком прогуливались по примыкавшей к кладбищу Ходынской. Несколько минут назад главарь приказал ожидать здесь, а сам в одиночестве отправился на свиданку с барыгой.

Все самые важные встречи Квилецкий предпочитал назначать на Ваганьковском кладбище, но не на центральной аллее, проходящей мимо белокаменного храма, а на одной из боковых – узкой, тенистой и безлюдной. Подельники поначалу удивлялись такому выбору, а позже поняли замысел главаря. На территории кладбища всегда царил покой и тишина, для соблюдения порядка хватало одного-двух милиционеров. Патруль вальяжно прогуливался от главных ворот до дальнего тупика широкой асфальтовой дорожки и никогда не сворачивал в проходы между участками.

Для встреч Квилецкий выбирал тихое местечко, где можно было спокойно обсудить любые вопросы с коллегами по криминальному цеху. Как правило, на сходку главарей в качестве охраны отправлялись Илюха и Сашок. Выбрав неподалеку тенистое местечко, они курили и поглядывали по сторонам.

Однако сегодня Казимир приказал им ожидать снаружи.

– Барыга придет один. Незачем его напрягать и привлекать лишнее внимание, – объяснил он свое решение.

И, обозначив время возвращения, направился к чугунным воротам.

* * *

Отказ от охраны не стал единственной странностью в поведении Квилецкого этим утром. Оказавшись на территории старого кладбища, он прошел метров двести по центральной аллее, при этом несколько раз осторожно обернулся, проверяя, не увязались ли за ним Илюха с Сашком.

Никого из знакомых Казимир не увидел и быстро свернул на одну из примыкавших тропинок. Прошмыгнув сквозь квартал, он снова нырнул в сторону – на сей раз на Щуровскую дорожку – и вскоре остановился возле необычного памятника, огороженного низкой чугунной оградкой.

Из светлого куска мрамора скульптор высек изящную женскую фигуру в длинном платье, стоящую под тремя металлическими пальмами. Судя по стертой табличке массивного постамента, в могиле покоились два человека с общей фамилией «Блювштейн».

Постояв напротив, Квилецкий посмотрел по сторонам. Уходящая в стороны тропинка пустовала.

Он достал из пачки две папиросы. Одну, шагнув к памятнику, положил на квадратное основание у мраморных складок женского «платья». Другую закурил сам и направился дальше по дорожке.

Впрочем, от мраморной скульптуры он отошел недалеко и снова остановился. Неторопливо докурив, Казимир затушил окурок о ствол дерева, достал из внутреннего кармана пиджака маленький букетик фиалок, расправил его. Шагнув к скромной и относительно свежей могиле, аккуратно пристроил цветы рядом с надгробной плитой. Постояв, перекрестился, присел на большой камень, специально вкопанный в землю вместо лавочки.

Тяжело вздохнув, он надолго задумался, припоминая свою жизнь…

Сегодня Казимир нарушил давнюю традицию и покинул Марьину Рощу без приклеенных усов и матерчатой кепки. Не было на его лице и недельной щетины. С утра он помылся, побрился, оделся в чистое и даже до блеска начистил ботинки. Подельники этому не удивились: все-таки идет на встречу не с каким-то главарем банды, а с представителем криминальной интеллигенции – с барыгой.

Минут через пятнадцать в конце тропинки появилась фигура молодого мужчины в новеньком темном костюме. Заметив его, Квилецкий поднялся и сделал несколько шагов навстречу.

* * *

Если бы при встрече со скупщиком краденого случайно присутствовал кто-то из подельников, то у них тотчас возникли бы вопросы. Много вопросов. Ведь, празднуя прошлым вечером фартовый грант, Казимир рассказывал о барыге как о человеке, с которым ранее судьба его не сводила. «На него еще покойный Кабан наводку дал. Вроде имел с ним дело…» – так объяснил он Матвею и Боцману, откуда узнал о существовании барыги. И вдруг…

Молодой мужчина и Квилецкий сошлись недалеко от памятника из белого мрамора и точно напротив скромной могилки с надписью на табличке: «Бринер Александра Николаевна».

Крепко обнявшись, они постояли, будто не виделись много лет. Затем Казимир, продолжая держать парня за плечи, шагнул назад и с гордостью осмотрел его с ног до головы:

– Ну вот, Антон! Это ж другое дело – приоделся и сразу стал похож на солидного мужчину!

– Спасибо, отец, – смущенно улыбнулся тот. – Мне, правда, пока непривычно в гражданском костюме.

– Ничего, привыкнешь. Отоспался?

– Да! Часов на пятнадцать провалился! Спасибо тебе за снятую квартирку – очень уютно и тихо.

– Не за что, Антон. Ты заслужил и уют, и тишину. Я сморю, ты все такой же худой. Как с продуктами?

– Нормально. Хожу на рынок или в «коммерцию».

– А деньги из тех, что я тебе дал, еще остались?

– Конечно. Я заплатил за костюм только половину.

– Пожалуйста, не скромничай. Если будешь в чем-то нуждаться – сразу дай знать. У меня большой оклад, проблем с деньгами нет.

– Хорошо, – кивнул сын и повернулся к могилке. Увидев свежие цветы, сказал: – А я всю дорогу искал, где бы купить ее любимые фиалки. Так нигде и не нашел.

Отец вздохнул:

– Это не беда. Главное, что ты помнишь свою мать и по-прежнему любишь.

С минуту они стояли молча. Отец вздыхал, обдумывая сложные зигзаги своей жизни. Сын пытался восстановить образ матери, давно расплывшийся и потонувший в далеком детстве.

– Здесь, рядом с ней, и мне уготовано местечко, – тихо проговорил Казимир. – Я побеспокоился об этом перед ее похоронами. Могилку при мне копали…

Очнувшись, Антон повернул голову.

– Да будет тебе об этом, – обнял он отца. – Ты у меня еще молодой и крепкий.

– Тем не менее, это когда-нибудь случится. Ну, пойдем, прогуляемся.

Взяв сына под руку, Казимир повел его по тропинке мимо странного памятника, продолжая расспрашивать о мирной жизни. Причем в разговоре с ним он старательно избегал блатной музыки[28] и крепких оборотов. И даже ни разу не помянул излюбленные словечки «холера» и «курва», давным-давно привезенные из польского Кракова. При взгляде со стороны создавалось полное впечатление, будто благодарный юноша встретился с воспитавшим его интеллигентным и благообразным отцом.

* * *

Антон родился в 1921 году, когда Квилецкий проживал в гражданском браке с некой Александрой Николаевной Бринер – очень красивой, но болезненной молодой женщиной. Александра была приемной дочерью разорившегося дворянина, титулярного советника из Тверской губернии. После того как папа проиграл в карты дом и, как записал в документе священник, «испустил дух от естественного изнурения сил», она перебралась в Москву и поселилась в унаследованной от мамы небольшой квартирке.

Имея неплохое образование, владея двумя иностранными языками, девушка зарабатывала на жизнь переводами и редактированием статей для газеты «Московская копейка». Затем познакомилась с юнкером Алексеевского пехотного училища Казимиром Квилецким. Между молодыми людьми довольно быстро вспыхнуло сильное чувство, но… случился выпуск, и пыхтящий угольным дымом воинский эшелон умчал юного прапорщика на Юго-Западный фронт Первой мировой.

За пару лет от Квилецкого пришел всего лишь пяток писем, в которых он коротко описывал лишения и ужасы окопной войны. Потом надолго исчез. И появился только в конце 1919 года, когда Александра уж перестала надеяться на их встречу. Думала, погиб или бежал в одну из европейских стран.

Узнав в позвонившем в дверь незнакомце бывшего возлюбленного, она не поверила своим глазам. Пред ней стоял не пылкий юнец с едва заметным пушком над верхней губой, а взрослый мужчина с усталым взглядом и безобразным шрамом на шее.

Он изменился не только внешне: стал неразговорчив, скрытен, подрастерял азарт к жизни; к тому же скитался по Москве с документами на чужое имя и тщательно скрывал от новой власти свое прошлое. Однако к Александре Казимир по-прежнему относился с нежностью, и ее чувства воспылали к нему с новой силой.

Антон появился на свет через полтора года после его возвращения. К тому моменту аппарат Всероссийской чрезвычайной комиссии дважды интересовался личностью Квилецкого, жившего по документам некогда сгинувшего в лесах Малороссии железнодорожного инженера Марка Железнова. После второй проверки чекисты о нем будто забыли, однако Казимир понимал: это временно, они обязательно вспомнят. И тогда, после следующей встречи с сотрудниками отдела по борьбе с контрреволюцией, домой он больше не вернется.

* * *

Когда Антону исполнилось полгода, Александра заболела туберкулезом. Около месяца Казимир метался между квартирой и туберкулезным отделением Ново-Екатерининской больницы. Поездки до пересечения Петровки и Страстного бульвара отнимали много времени и сил. К тому же всякий раз он опасался встречи с представителями ВЧК или обитавшей поблизости московской милиции. Документы хоть и были настоящими, но глядевший с фото инженер Марк Железнов мало походил на их нынешнего хозяина.

Состояние молодой женщины было плачевным; врачи делали все возможное, а лучше ей не становилось. В эти суматошные и тяжелые дни Квилецкий неожиданно осознал, что во всей России никого ближе Александры и Антона у него не осталось. Именно в маленькой квартирке, окна которой выходили в тихий тупиковый переулок, он ощутил состояние, близкое к счастью. После долгих лет лишений, войны и скитаний он обрел, наконец, любовь и покой. И вдруг над этим кропотливо созданным хрупким миром нависла смертельная опасность.

И тогда Квилецкий обратился за помощью к родной тетке Александры – бывшей актрисе оперетты Михелине Михайловне Блювштейн. Она также проживала в Москве, изредка захаживала к племяннице в гости, а однажды принимала Александру и Казимира у себя.

Он схватил в охапку сына, примчался к пожилой примадонне и попросил несколько дней присмотреть за ребенком. Всего несколько дней. Дама была строгих правил, однако семью племянницы в беде не бросила: забрала Антона да еще подкинула немного денег на продукты для больной.

Квилецкий тотчас помчался на рынок, купил молока, рыбьего жира, овощей и фруктов. С полной корзинкой провизии он спрыгнул с подножки трамвая, повернул к Страстному бульвару и вдруг услышал властный окрик. Обернувшись, увидел крепких мужчин, один из которых был одет в черную кожанку.

В груди похолодело, а в голове заметался вопрос: «Ну почему именно сейчас? Почему?!»

Приблизившись, комиссар показал красную корочку удостоверения и нагловатым басом попросил предъявить документы. Казимир подчинился, надеясь на то, что вопросов после проверки не возникнет.

Пока главный знакомился с документами, второй стоял чуть поодаль, недвусмысленно держа правую руку в кармане. Третий подошел к задержанному сбоку и потребовал предъявить к осмотру корзинку.

– Куда несешь? – спросил он, увидев продукты.

– Жена лежит в туберкулезном, – кивнул Квилецкий в сторону больницы.

Ответ их устроил. В те лихие времена тиф с туберкулезом косили всех без разбора.

Зато у комиссара появились подозрения по поводу личности на фотографии.

– Это ты? – тем же неприятным басом справился он, постучав грязным ногтем по фото.

– А кто же? Я, конечно.

– Так ведь не похож. Совсем не похож! – показал он развернутую «ксиву» своим коллегам.

Далее тянуть время в надежде на благой исход не было смысла. Разговор у сотрудников ЧК с подозрительными личностями был короткий.

Воспользовавшись тем, что коллеги комиссара отвлеклись на документ, Казимир выхватил из-за пояса «браунинг» и, всадив в каждого чекиста по пуле, бросился бежать. Позади послышались крики, раздался выстрел…

Квилецкому повезло: здешние места он неплохо изучил в юнкерскую пору, а потому безошибочно петлял проходными дворами и проулками. Опомнился в пяти кварталах от злополучного места встречи с патрулем.

Остановившись, оперся рукой о холодный кирпич старого купеческого дома. Прислушался.

Вокруг было тихо. Никто за ним не бежал. Лишь сердце отбивало бешеную чечетку, да ходила ходуном грудь. Корзинка где-то потерялась, кепка с головы исчезла, одежда и обувь запачкались.

Оглянувшись по сторонам, Казимир выбрал направление и зашагал дальше, отряхивая на ходу полы пиджака.

Опасаясь ареста, домой он больше не вернулся, а в Ново-Екатерининскую больницу осторожно наведался только спустя пять дней.

И услышал от дежурной медицинской сестры страшную новость: прошедшей ночью его Александра скончалась.

* * *

Вдоволь наговорившись с сыном, Квилецкий попрощался с ним, прошел через главные ворота кладбища и вышел на Малую Декабрьскую. Проследовав по ней сотню метров, он остановился и привычно огляделся вокруг. Не заметив ничего подозрительного, мужчина торопливо пересек бывшую Воскресенскую и сразу завернул на Ходынскую.

Илюха-татарчонок и Сашок отдыхали на лавочке в тени возле длинного двухэтажного барака. Завидев главаря, оба поднялись.

– Все на мази, Казимир, – доложил обстановку Илюха. – Как прошла свиданка?

– На хате узнаешь, – сплюнул на тротуар главарь и, сунув руки в карманы брюк, направился вдоль железной дороги в сторону Марьиной Рощи.

Глава десятая

Москва

13 июля 1945 года


Бессонная ночь не добавила сил. Тем не менее, вывод технолога Московской печатной фабрики Гознака воодушевил офицеров, и группа Старцева вновь взялась за работу. Теперь все усилия были брошены на ту архивную часть старых уголовных дел, в которой значились фальшивомонетчики – как известные на всю страну, так и те, кто лишь робко и неумело пытался подделать банкноты или другие документы. Мало ли, вдруг дебютанты не теряли времени даром и доросли до профессионалов?

Бойко, Баранец, Горшеня и Ким сидели за своими столами, обложившись раскрытыми папками, доставленными в кабинет из архива. Время от времени кто-то из них, найдя кого-то подходящего, зачитывал имевшуюся в «Деле» характеристику. В каждой такой характеристике помимо общих автобиографических данных значилось, где и когда задерживался, по каким статьям и сколько раз привлекался к административной или уголовной ответственности, что именно предпочитал подделывать. Также в документах указывались склонности, слабости и увлечения данного человека.

Выслушав выдержку из личного дела, Старцев и Егоров, как наиболее опытные сыскари, коротко совещались и указывали, в какую из двух стопок следовало положить папку. В левую стопку уходили дела тех фальшивомонетчиков, которые либо завязали со своим занятием, либо отбывали сроки наказания, либо ушли в мир иной. В правую попадали дела наиболее вероятных кандидатов. Пока что правая стопка была раза в три-четыре меньше левой.

Очередной криминальный персонаж обнаружился на столе у Константина Кима.

– Асманов Максимилиан Асфарович. 1880 года рождения, уроженец Владимирской губернии, мать русская, отец – татарин, из мещан. – Ким принялся зачитывать данные. – Занимался подделкой казначейских билетов Царской России с 1904 года. Первый раз пойман при сбыте фальшивых купюр в январе 1909 года. Серийной подделкой документов не занимался. В последний раз был осужден в августе 1940 года, скончался через семь месяцев в Северо-Уральском исправительно-трудовом лагере в Свердловской области.

– Давненько. Этого налево, – отмахнулся Иван. – Давай дальше, Вася…

Махинации с продуктовыми карточками во время Великой Отечественной войны являлись самым распространенным и «непростительным» преступлением того времени. Из-за небольшого клочка бумаги, дававшего право приобрести продукты питания, часто грабили и даже убивали. Наиболее изворотливые и одаренные преступники умудрялись их подделывать. Пожалуй, самым знаменитым и рукастым в этом смысле стал некий Герасим Окунев. В ходе расследования его деяний выяснилось, что он был «хлебным» преступником. А главное, наглым и чрезмерно жадным. При помощи своих фальшивок Окунев скопил настолько огромную сумму, что никакого иного наказания, кроме расстрела, суд даже не рассматривал.

– Дальше… Дальше у нас идет Квятек Арон Шимонович, – объявил Вася Егоров.

– Этот у меня, – просигнализировал Баранец.

– Давай – слушаем.

– Арон Шимонович Квятек. 1898 года рождения, уроженец Гродно, польский еврей, из торговцев. Занимался подделкой документов разной степени сложности. Впервые задержан по донесению соседа в ноябре 1922 года. По завершении следствия суд приговорил Квятека к расстрелу, но за день до приведения приговора в исполнение высшая мера была заменена десятью годами исправительных работ с последующим поражением в правах на пять лет. Вернулся в Москву в 1935 году, поступил на работу на Первый Московский часовой завод. С 1935 по 1940 год проведено семь проверок Квятека, рецидива не замечено. Скончался в апреле 1940 года.

Старцев вздохнул.

– Кидай в левую стопку. Дальше.

– Волынец Василь Богданович, – украдкой зевнув, зачитал Егоров.

Ото всех столов послышался шорох – офицеры искали личное дело названного «товарища».

Бойко поднял руку.

– Здесь Волынец.

– Слушаем.

– Василь Богданович Волынец. Рожден в 1890 году в селе Сорочинцы, Сорочинской волости, Миргородского уезда, Полтавской губернии. Украинец. Из зажиточных крестьян. После окончания мужской гимназии в Миргороде перебрался в Полтаву, где работал в печатном цеху газеты «Полтавский голос». В 1912 году переехал в Киев и устроился наборщиком в редакцию газеты «Спутник чиновника». Впервые задержан полицией после проведения следствия, связанного с распространением поддельных справок и удостоверений в июне 1914 года. Серийной подделкой казначейских билетов не занимался. Основная специализация: фабрикация документов различной степени сложности. Подделки в исполнении Волынца В.Б. отличаются качеством и большой схожестью с оригиналом. В последний раз отбывал наказание в Волго-Балтийском ИТЛ (Вологодская область) с 1935 по 1940 год. После освобождения встал на учет в городе Волоколамске Московской области. Во время многократных проверок участковыми сотрудниками милиции на месте не оказывался; реакции на повестки из военкомата в военное время не последовало. В январе 1943 года Волынец В. Б. объявлен во всесоюзный розыск.

– А вот этого супчика клади в правую стопку, – уверенно распорядился Старцев. – Давай дальше, Вася…

* * *

До обеда оперативно-следственной группой был проведен огромный объем работы: перелопатили и рассортировали сотни архивных дел, по отобранным кандидатурам составили и отправили запросы в Главное архивное управление НКВД. На весь период оперативно-следственных мероприятий по делу вооруженного грабежа трофейного поезда майора Старцева наделили огромными полномочиями. Посему запросы с пометками «срочно» вернулись на Петровку невероятно быстро с тем же курьером.

К сожалению, данные из ГАУ НКВД не помогли. Иван надеялся внести ясность относительно мест нахождения некоторых мастеров подделки, чьи личные дела покоились в правой стопке. А вышло наоборот: в Центральном архиве ничего интересного по этим типам не нашлось. Зато архивариус расщедрился и подкинул еще десяток кандидатов, с которыми пришлось провозиться несколько часов.

– Товарищи, у кого есть идеи? – с безнадегой в голосе спросил Старцев.

Народ безмолвствовал. Более того, к трем часам дня многие начали клевать носами. Сказывалась усталость, сытный обед, нервное перенапряжение прошедших суток.

Оценив ситуацию, Иван поморщился. И вдруг громко сказал:

– Нужно развеяться.

– Как, Иван Харитонович? – простонал из дальнего угла кабинета Баранец. – В лапту, что ли, поиграть?

– Нет, не в лапту. Кто хочет поупражняться в тире?

– Я лучше бы воздухом подышал, – ответил Егоров, с отвращением затушив папиросу. – Башка уже трещит от табачного дыма.

– А я на прошлой неделе стрелял, – признался Бойко.

Баранец, Горшеня и Ким тоже не выразили желания составить компанию начальству. Зато встрепенулся Васильков.

– А я не отказался бы, – поднялся он из-за рабочего стола. – В мае последний раз держал в руках оружие.

Старцев подошел к «столовой». Взяв пустую консервную банку, подмигнул Василькову:

– Прихватим?

Улыбнувшись, тот кивнул.

– Так, граждане. Не расслабляться! Думать, анализировать и выстраивать версии. Ясно? – начальственным голосом распорядился Старцев, покидая кабинет.

* * *

Они прошли длинным коридором, затем спустились по чугунной лестнице в подвал. Петляя бесконечными полутемными лабиринтами, Александр спросил:

– Как сам думаешь: найдем этих иродов?

– Надежда еще имеется, – вздохнул Иван и, не желая развивать тему, умолк.

Тир находился в подвальном помещении большого двухэтажного здания бывших Петровских казарм с пристроенными по бокам флигелями. Стрелковым хозяйством долгое время заведовал ветеран НКВД – Петр Степанович Архаров.

Постучав в дверь, Старцев вошел в «предбанник». Сидевший за столом пожилой мужчина отложил газету, снял очки.

– А, Ваня! – узнал он гостя. – Молодец, что зашел! Давненько тебя не видно.

– Да дел привалило, – пожал тот натруженную ладонь ветерана. И представил: – Познакомьтесь, Петр Степанович: наш новый сотрудник – Александр Иванович Васильков. Мой фронтовой товарищ. Майор. Бывший командир разведывательной роты.

– Уважаю разведку, – поднялся со стула Архаров. – Добро пожаловать в наш коллектив.

– Очень приятно.

– Ну и ко мне не забывайте заходить, чтоб, как говорится, форму не терять.

– Вот за этим и пришли.

– Пострелять надумали?

– Так точно.

– От молодцы! Проходите! Сейчас устроим…

* * *

Тир представлял собой длинную прямую «кишку» шириной четыре и длиной семьдесят пять метров. Освещение было довольно скудным: пара лампочек в районе огневого рубежа – над столом, куда стрелок клал оружие и производил его подготовку к стрельбе. Вторая пара ламп, размещенных в боковых нишах, находилась в двадцати пяти метрах от огневого рубежа. Третья – в пятидесяти и последняя – в самом конце «кишки». Друзья намеревались поупражняться в стрельбе на полсотни метров.

– Из чего желаете пострелять? – дежурно поинтересовался Архаров. И заученно перечислил хранящиеся в подвальных сейфах типы оружия: – Трехлинейная винтовка Мосина, немецкий карабин Маузера, револьверы системы «Наган», ТТ, «Тульский-Коровин», «вальтер» ПП, «вальтер» П38, «парабеллум»…

– Не, Петр Степанович, – остановил его Старцев, – мы из табельного.

– От это, пожалуйста! Это даже лучше – чтоб руку, так сказать, набить, – приговаривал тот, доставая из сейфа картонные коробки с патронами. – От молодцы! Ладно, погодите пару минут – повешу на щиты свежие мишени…

Фронтовые друзья достали свои ТТ, и пока старик ковылял в другой конец тира, приготовили их к стрельбе.

* * *

Отстреляли по два магазина, после отправились поглядеть результаты.

– Ого! – одобрительно хлопнул Иван по плечу товарища. – Сразу видно, что на фронте не в штабах отсиживался!

– Какие к черту штабы, – усмехнулся в ответ Александр. – Из последнего рейда вернулись аккурат за три дня до победы…

Ростовые мишени были прикреплены к щитам, сбитым из толстых сосновых досок. Мишень Василькова приняла в себя все шестнадцать пуль, причем большинство пробоин зияли в голове и в груди фигуры. Результат Старцева оказался поскромнее: двенадцать попаданий из шестнадцати.

– Неплохо, Саша, неплохо. Ну что, вспомним нашу старую забаву? – предложил он.

– Ты о банке?

– О ней…

Товарищи направились обратно к огневому рубежу. Иван уверенной походкой шел первым. Приотстав на полшага, Александр изредка посматривал на товарища и с сожалением подмечал, насколько тот расстроен.

– Иван, я тут хотел передать тебе одну историю, – желая поддержать его, начал Васильков.

– Не до историй мне, Саша, – вздохнул тот в ответ. – Давай как-нибудь потом, а?

Но бывший разведчик настаивал:

– Дело в том, что история тоже связана с карточками. Мне ее не так давно Валентина рассказала. Не знаю, а вдруг это как-то поможет?

– Хорошо. Давай поупражняемся, а ты заодно поведаешь мне свою историю. Один разок ты уже в этом деле выстрелил в десятку. Чем черт не шутит…

Дойдя до огневого рубежа, офицеры снова снарядили патронами по два магазина и приготовились к стрельбе. При этом Старцев держал в свободной руке пустую консервную банку.

– Что это вы вознамерились изобразить? – настороженно поинтересовался Архаров.

– Это, Петр Степанович, специальное упражнение, придуманное лучшими представителями армейской разведки.

– От это интересно. Что ж, поглядим.

– Готов, Саня?

– Готов.

– Погнали…

* * *

Сверкнув латунным боком, банка полетела в темноту длинной кишки стрелкового тира. Упав метрах в восьми, прокатилась по полу и замерла.

Первый выстрел произвел Васильков. Пуля подковырнула банку и отбросила ее еще шагов на пять-шесть.

Вторым выстрелил Старцев – банка отлетела еще дальше.

И снова Васильков не промазал, отбросив жестянку к первому пятну желтоватого света…

Дистанция до банки оставалась небольшой, и офицеры стреляли довольно быстро, тратя на прицеливание не больше секунды. Пули одна за другой попадали в банку. При этом бывшие разведчики эмоций не выказывали, а вот Архаров, напротив, не скрывал своего удовольствия.

– От это я понимаю! От это молодцы! – с восхищением наблюдал он за стрельбой. – От ежли б все у нас так стреляли – то и преступность враз бы поубавилась!

Первая половина упражнения закончилась, когда офицеры отстреляли по одному магазину. Банка при этом оказалась в пятидесяти метрах от огневого рубежа – точно в центре второго желтого пятна электрических лампочек.

Поменяв магазины, Старцев с Васильковым приготовились к продолжению тренировки. Теперь первым должен был стрелять Иван.

– Теперь у нас времени на выстрел побольше – выкладывай свою историю, – проговорил он, прищурив левый глаз и неторопливо выцеливая мишень.

– История заключается в том, что в феврале сорок третьего года у Валентины украли карточки, – начал рассказ Александр. – Месяц только начинался, и это была настоящая трагедия.

Точный выстрел лихо закрутил банку на месте.

– Повезло тебе, – хмыкнул Иван и, уступив место на огневом рубеже, подтвердил: – Да, твоя Валентина права: остаться во время войны без карточек – беда. И что же дальше?

Васильков поднял пистолет и почти не целясь, выстрелил. Банка подпрыгнула и улетела еще метра на полтора.

– Валя приготовилась к тому, что целый месяц придется растягивать крохотные запасы пшенной крупы и сухарей. Если помнишь, я тебе рассказывал, что во время войны она работала медсестрой в Главном военном клиническом госпитале имени Бурденко.

– Да, конечно.

– Так вот неожиданно на помощь ей пришел лежащий в госпитальной палате пациент.

Старцев опять долго стоял с прищуренным левым глазом и поднятым пистолетом. Со стороны было непонятно: то ли он старательно целится, то ли внимательно слушает друга.

– Что за пациент? – тихо спросил он и плавно нажал на спусковой крючок.

Пуля удачно шлепнула по банке, отбросив ее на добрый десяток метров.

– Фамилию она называла, но я вряд ли ее вспомню, – признался Александр. – По профессии этот человек был инженером-технологом оборонного предприятия.

– Да бог с ней, с фамилией, – уступил место у рубежа Старцев. – В чем заключалась его помощь?

– Помощь, Ваня, заключалась в следующем: инженер отдал Валентине лишние продуктовые карточки, а взамен попросил подкинуть какие-то медикаменты.

– Медикаменты, говоришь? – нахмурился Старцев. – Зачем инженеру оборонного предприятия медикаменты? Это, во‑первых. Во-вторых, откуда у него лишние карточки? Их выдача всегда была строго нормированной: один месячный комплект в одни руки. И, наконец, в‑третьих…

– Что, «в-третьих»?

Товарищ очнулся от задумчивости:

– В-третьих, я что-то не пойму: как гражданский специалист оказался в палате Главного военного госпиталя?

– Я тоже этого не знаю, – сказал Васильков и произвел выстрел, почти не прицеливаясь.

Перед банкой брызнул фонтанчик пыли, заставив ее кувыркнуться и замереть в метре от последней позиции.

– От же снайперы! – не удержался от похвалы Архаров. – Семьдесят метров, а они в яблочко кладут!

– Ну и везунчик ты, Саня! – засмеялся Старцев. – Сколько осталось в магазинах?

– По два.

– Тогда заканчиваем и айда в отдел.

* * *

Александр шел за товарищем и пытался понять: стала ли рассказанная им история об инженере-технологе полезной в деле расследования вооруженного грабежа или Иван уже позабыл о ней и думает о чем-то своем?

Иван не забыл. Распахнув дверь кабинета, он легонько пихнул в плечо спящего на стуле Егорова:

– Вот значит, как они думают, анализируют и выстраивают версии. Есть у кого-нибудь свежие мысли?

Мыслей не было, ибо никто из подчиненных на бодрый призыв начальства не откликнулся.

– Плохо, граждане.

– Так откуда они появятся, Иван Харитонович? – подал голос из кухонного уголка Игнат Горшеня. – Все версии уже обмозговали по три раза.

– А вы по четвертому мозгуйте. И по пятому.

– Есть у меня одна идейка, – зевнув, поднялся со стула капитан Егоров.

– Это хорошо, что ты не спал, а думал. Выкладывай.

– Надо бы снова наведаться на Московскую печатную фабрику Гознака, встретиться с начальством и поспрашивать по поводу их печатного оборудования. Кто имеет к нему доступ? Шмонают ли сотрудников после смены? И прочее.

Старцев задумался. Затем поскреб небритую щеку и кивнул:

– А что, Вася, хорошая мысль! Через десять минут возьмешь кого-нибудь в помощники и займешься этим вопросом. А пока прошу выслушать короткую историю, которую только что изложил мне майор Васильков.

* * *

Шансов на успех в расследовании с каждым часом становилось все меньше и меньше. Вероятно, поэтому офицеры оперативно-следственной группы выслушали Александра с интересом.

Один только Олесь Бойко по окончании рассказа с сомнением покачал головой:

– Февраль сорок третьего. Много с тех пор воды утекло.

– Сколько бы ни утекло, а проверить инженера не помешает, – возразил Ефим Баранец.

– Дык я не против. Но для этого нужны подробности: фамилия, точное место работы, адрес проживания…

– Саня, ты сегодня с Валей встречаешься? – подсел поближе к товарищу Старцев.

– Из-за нашего аврала я не стал договариваться, но… – он оглянулся на телефонный аппарат, – могу позвонить.

– Ты позвони, Саша, и договорись. И вот еще что… – Иван совсем перешел на шепот. – Меня с собой прихватишь?

– Хочешь расспросить ее?

– Естественно. Мы сейчас в таком положении, что за любую соломинку надо хвататься.

– Договорились. Звоню?

– Звони. И как можно быстрее. А я вниз к дежурному за машиной.

Спустя десять минут оперативники уже ехали в сторону больницы на Соколиной Горе.

Глава одиннадцатая

Москва

13 июля 1945 года


– Фамилия у него самая обычная: Ершов. Евгений Пантелеевич Ершов, – уверенно повторила девушка. – 1890 года рождения.

– У вас отличная память, Валентина, – искренне подивился Старцев. – Пациент лежал в госпитале два с половиной года назад, а вы помните все его данные.

– Ну, во‑первых, он лечился у нас долго и выписался много позже того злополучного дня, когда у меня украли карточки. А во‑вторых, он был такой… как бы это сказать… слишком заметный и колоритный, поэтому не запомнить его было трудно.

– Чем же он отличался от других?

– Офицерских палат в инфекционном отделении было всего две, а в остальных лежали мальчишки рядового и сержантского состава. Ершов был самый старший по возрасту и такой… грузный, солидный. В общем, видом своим он походил на генерала.

– Он лежал в офицерской палате?

– Разумеется.

– Понятно. А почему он попал в военный госпиталь? Он же гражданский человек.

– Точно не скажу – младшему медицинскому персоналу это не сообщали. Кажется, за него просило руководство оборонного завода, где он работал…

Валентина вышла с территории больницы десять минут назад через южные ворота. Александр познакомил ее с Иваном, и троица, беседуя, медленно прогуливалась по Восьмой улице Соколиной Горы. Служебная машина с номерами МУРа стояла в ожидании чуть поодаль.

– А чем он болел, не припомните? – продолжал расспрашивать Старцев.

– В инфекционное отделение переводили тех, у кого начиналась гангрена или заражение, – объясняла молодая женщина. – Очень много поступало больных с различной формой болезни Боткина, с дизентерией, с туберкулезом и даже с холерой. У Ершова сначала диагностировали острую форму дизентерии, затем открылась язва желудка, начался сильный воспалительный процесс…

Валентина говорила спокойно и с такими подробностями, словно пациент Ершов выписался из ее отделения всего несколько часов назад. Старцев старательно запоминал информацию, пытаясь зафиксировать каждую деталь. А Васильков, шагая по другую руку, попросту наслаждался цветущей внешностью своей знакомой.

За разговором они остановились у заклеенной афишами круглой тумбы и не заметили, как позади с неприметного перекрестка на Восьмую улицу повернула черная «эмка».

– Скажите, Валя, а какие лекарства просил Ершов взамен продуктовых карточек? – спросил Иван.

– Ему нужны были препараты из числа антибактериальных сульфаниламидов, а еще новокаин, гексанал и перевязочные материалы.

– То есть все, что необходимо для лечения раненых…

Договорить он не успел. Двигатель ехавшей по проезжей части «Эмки» загудел слишком громко, а сам автомобиль поехал быстрее обычного. Это показалось Старцеву подозрительным.

– За тумбу! Быстро!

В следующее мгновение он толкнул Василькова с Валентиной в сторону от дороги, а сам выхватил из-за пояса пистолет.

Мгновенно в проем опущенного стекла задней дверцы высунулся ствол MP‑40. По улице прокатилось эхо протрещавшей очереди.

Иван откатился в сторону, дважды выстрелил по машине, но выронив оружие, схватился за правое плечо.

Сидевший в автомобиле стрелок дал еще пару коротких очередей. Несколько пуль щелкнули по тумбе, за которой лежал раненый Старцев.

Валентина лежала на асфальте, прикрывая ладонями голову.

Васильков сидел рядом. Как только машина поравнялась с тумбой и автоматный ствол убрался из оконного проема, майор выкатился из-за укрытия и выпустил по удалявшейся цели всю обойму. Пули попадали в «корму» автомобиля, на заднем стекле появились две дырки.

Услышав пальбу, из милицейской машины выскочил водитель и попытался открыть огонь из табельного пистолета. Но «эмка» резко вильнула, и сбитый оперативник покатился по асфальту. Через несколько секунд налетчики исчезли за дальним поворотом.

* * *

– Что там с водителем?

– Живой вроде. Поднимается.

– Ты попал?

– В сидящих сзади точно попал, – кивнул Васильков, вставляя в пистолет новую обойму. – А ты?

– Я промазал. В шофера целил…

Сунув оружие за пояс, Александр вдруг заметил, как друг держится за плечо.

– Ты ранен, Иван?

– Задело…

– Валя, помоги!

Он усадил товарища поудобнее, женщина принялась осторожно освобождать рану от окровавленной рубашки.

– Номер машины запомнил? – морщась от боли, спросил Старцев.

– Запомнил.

– Беги, звони в Управление. Надо срочно сообщить о нападении и подробно описать машину.

– Телефон в приемном отделении у дежурного врача, – подсказала Валентина.

– Я сейчас, – помчался к воротам Васильков. Обернувшись на ходу, бросил: – И врачей заодно пришлю!

* * *

Менее чем через час Васильков со Старцевым сидели в кабинете Управления. Все сотрудники оперативно-следственной группы были в сборе. Узнав о перестрелке на Соколиной Горе, в кабинет заглянул и начальник Управления комиссар Урусов.

– Что сказали врачи? – кивнул он на подвязанную руку Старцева.

– Сквозное мягких тканей, – пояснил Иван. – Кость немного задело, но ничего опасного.

– Что думаешь о нападавших?

– Судя по почерку, это та же компания, что совершила налет на трофейный эшелон.

– А вы как считаете? – спросил Александр Михайлович остальных сотрудников.

– Сто процентов – те же, – пробасил заместитель Старцева капитан Егоров. – Наглые и уверенные в своей безнаказанности.

Намеревался высказаться по данному поводу и Олесь Бойко, но в этот момент дверь распахнулась и в кабинет ввалился дежурный офицер. Отыскав взглядом начальство, выдохнул:

– Товарищ комиссар, разрешите обратиться?

– Слушаю вас.

– Только что поступил доклад милицейского наряда из района Сокольников.

– Ну, давай-давай докладывай!

– В Старослободском переулке обнаружен автомобиль «ГАЗ М‑1» темного цвета с номерным знаком «МА 55–40». На заднем сиденье два трупа, передние сиденья залиты кровью.

– Погибшие – мужчины?

– Так точно. Один предположительно тридцати лет, второй – сорока-пятидесяти. Документов при них не обнаружено. Только пистолет-пулемет MP‑40 с двумя запасными магазинами и пистолет ТТ.

– Что предпринято дежурной частью?

– На место только что выехала оперативная группа майора Соловьева.

– У вас все?

– Так точно.

– Свободны, – вздохнул комиссар.

Урусов прошелся вдоль столов, поправил лежащую на краю папку с личным делом. Посмотрел на Старцева:

– Как думаешь, это та самая «эмка» или другая?

– Вряд ли другая, товарищ комиссар. Шанс совпадения практически нулевой.

– Я тоже так думаю. Значит, успел ты их нашпиговать пулями. Молодец, Иван Харитонович.

– Не я, товарищ комиссар. Я выстрелил и не попал. Из-за ранения.

– А кто же тогда?

– Майор Васильков, – указал на фронтового товарища Старцев.

Прищурившись, Урусов смерил Александра долгим внимательным взглядом.

– Если не ошибаюсь, вы тоже служили в разведке?

– Так точно.

– Неплохое у вас получилось боевое крещение. Что ж, продолжайте расследование и помните: времени, выделенного наркомом, осталось мало. Пятнадцатого июля в восемнадцать ноль-ноль я обязан доложить ему о результатах.

После ухода комиссара сотрудники оперативно-следственной группы вновь оживились и, распределив обязанности, принялись за работу. Егоров и Баранец для начала отправились на Московскую печатную фабрику Гознака для опроса руководства. Затем в их планах значилось посещение Главного военного клинического госпиталя имени Бурденко, в котором двумя годами ранее лечился инженер-технолог Ершов. Бойко с Горшеней остались в отделе для завершения нудной процедуры изучения архивных материалов. А Старцев, Васильков и Ким помчались на служебной машине в Старослободский переулок для осмотра брошенной бандитами «эмки».

* * *

– Одна из твоих пуль определенно задела шофера. Вот смотри: все переднее сиденье с левой стороны и рулевое колесо в крови, – заглянув в кабину через переднюю левую дверь, комментировал Иван. – В крови измазана и ручка дверного замка.

– На серьезное ранение шофера указывает и то, что машина врезалась в столб, – добавил Костя Ким.

Старцев поддержал эту версию:

– Да, пуля определенно задела голову по касательной.

– Вероятно, так и было, – робко согласился Васильков. – Касательное ранение в голову всегда вызывает обильное кровотечение и кратковременную потерю сознания.

– Именно! Потому он и врезался в столб. Потом пришел в себя, выбрался из машины и был таков…

«Эмка» стояла на том же месте, где ее обнаружил милицейский наряд. Заехав правым передним колесом на тротуар, она врезалась в металлический столб и заглохла. В левых дверцах стекла были опущены. Все остальные – лобовое, небольшое заднее и в правых дверях – разбиты. Под двигателем медленно растекалось масло.

Прибывшая на место оперативно-следственная группа майора Соловьева находилась здесь же, но Старцеву и его помощникам не мешала. Напротив, как только Иван подошел к машине, Соловьев тут же проинформировал его о проделанной работе и с сожалением доложил об отсутствии свидетелей происшествия.

– Мои ребята опросили жителей прилегающих домов. Только один десятилетний школьник слышал звук удара автомобиля о столб, – сказал он. – А как уходили выжившие бандиты, не видел.

Осмотр трупов ничего не дал. Молоденький (на вид лет двадцати) особых примет не имел: среднего роста, темноволосый, с недельной редкой порослью на лице. Пиджак в мелкую полоску, косоворотка, темные заношенные брюки, пыльные стоптанные ботинки. В карманах ничего, кроме пачки «Беломора» и россыпи патронов к ТТ. Само оружие парень крепко сжимал в правой руке. Убит он был практически мгновенно – пробив правую заднюю часть кузова, пуля попала ему точно в затылок.

Второй был старше лет на десять-двенадцать. Грузный и неприятно пахнущий потом, он лежал, уткнувшись головой в спинку переднего сиденья. Одна пуля угодила ему между лопаток, вторая – в шею, повредив аорту. Под его ногами валялся немецкий пистолет-пулемет MP‑40 с пустым магазином. На левом запястье трупа бледнела татуировка в виде якоря. Из одежды на убитом были: льняная светлая рубаха, надетая поверх тельняшки; широкие черные брюки, растоптанные туфли на босу ногу. В карманах брюк лежали два запасных магазина к MP, перочинный нож и небольшое зеленое яблоко с надкусанным боком.

– Этот – пацан как пацан. Встретил бы на улице – не подумал, что состоит в банде, – раздосадованно покачал головой Старцев. – А вот пожилой – матерый уркаган. Этого сразу видно. А документов ни у того, ни у другого. Ни одной бумажечки.

Приоткрыв одну из боковых створок капота, Васильков осматривал двигатель. Услышав замечание товарища, он добавил:

– Видать, неглупый главарь руководит этой бандой. Если помнишь, мы, уходя за линию фронта, тоже не брали с собой ни документов, ни наград.

– Да, было такое.

Ким закончил внешний осмотр автомобиля.

– Ничего необычного обнаружить не удалось, – доложил он. И, не удержавшись, добавил: – Представляете, Иван Харитонович, все восемь пулевых отверстий в корме «эмки» точно вокруг запасного колеса!

– Ну и что? – равнодушно поинтересовался майор.

– Как что? Ведь колесо-то ТТ не пробил бы, верно?

– Скорее всего, не пробил бы.

– Вот и я говорю! Значит, майор Васильков намеренно выцеливал рядом с колесом. И не дал ни одного промаха.

Не сдержавшись, Иван рассмеялся.

– Слышишь, Саня, тут твоей стрельбой восторгаются!

Васильков опустил боковую крышку капота; вытер друг о друга ладони.

– А чего ей восторгаться? Обычная стрельба. У нас в роте все так стреляли. Будешь мазать – не выполнишь боевую задачу или вообще не вернешься из рейда.

– Это точно, – подтвердил Старцев. – Ну, братцы, что можете сказать по делу?

Ким, как младший по званию, глянул на Василькова, предлагая ему начать первым.

– По-моему, все ясно, – сказал тот. – Двое от моих выстрелов погибли сразу. Ну или почти сразу. Третий – шофер – получил серьезное ранение и протянул за рулем еще минут десять-двенадцать. По моим подсчетам, от больницы на Соколиной Горе до Сокольников именно столько.

Иван перевел взгляд на лейтенанта.

– А ты что скажешь?

– Так все и было. Заодно я осмотрел прилегающий к месту происшествия тротуар и выяснил, что раненый водитель скрылся в западном направлении, – сказал Константин и указал на асфальт, где темнели капли застывшей крови.

– Хорошо, – похвалил Старцев. – Но я так и не дождался от вас главного вывода.

Подчиненные переглянулись.

– Эх вы, пинкертоны, – вымученно улыбнулся Иван. – Более всего мне хотелось от вас услышать о количестве находившихся в данном автомобиле преступников.

– Во время осмотра кабины я не заметил следов правого пассажира, – признался Ким.

Васильков сделал шаг назад и глянул на правую переднюю дверцу. Она была закрыта.

– Полагаю, его не было, – сказал он. – Если дверцу не закрыли оперативники из группы Соловьева…

– Не закрыли, – мотнул головой Иван. – Если осмотр места преступления и вещдоков не окончен, то вносить какие-либо изменения в положение причастных к преступлению вещей нельзя. Стало быть, дверца была закрыта.

– Тогда бандитов в машине было трое.

– Почему ты так думаешь?

– Не стал бы четвертый впопыхах ее закрывать. Открыл замок, толкнул и был таков. Зачем терять драгоценное время?

– Логично. Но у меня другое мнение: их было четверо, – уверенно заявил Старцев.

И снова Александр с Константином растерянно переглянулись. «Как Иван Харитонович пришел к такому выводу?» – читалось в их глазах.

– Ладно, поехали в Управление. По дороге объясню…

* * *

Пока служебный автомобиль гнал по вечерней Москве в сторону Петровки, Иван раскрыл тайну своей прозорливости.

– Дело не в дедукции и не в глубине анализа, – с улыбкой признался он. – Просто когда во время беседы с Валентиной я заметил мчащуюся в нашу сторону «эмку», рядом с шофером тоже сидел пассажир. То есть всего в кабине находилось четыре человека.

Водитель служебной машины покосился на смеющихся пассажиров и дважды посигналил зазевавшемуся пешеходу…

– Товарищ майор! Александр Иванович! Я в курсе, что вы воевали в разведке, – прервал паузу Ким. – Но объясните: как вы научились так метко стрелять? Это же немыслимо!

– Что немыслимо? – не понял Васильков.

– То, что вы обстреляли «корму» бандитского автомобиля вокруг запасного колеса.

Александр искренне не понимал восхищения молодого лейтенанта.

– Почему же немыслимо? Во-первых, в Управлении я получил хороший пистолет с почти новым неизношенным стволом. Во-вторых, я неплохо пристрелял его в тире. В-третьих, дистанция была относительно небольшой: начинал стрелять метров с двадцати пяти, закончил на пятидесяти. Вот и все секреты.

– Не принимай близко к сердцу, Костя, – это он скромничает, – обернулся с переднего сиденья Старцев. – На самом деле Александр Иванович стрелял лучше всех не только в разведроте. Ему не было равных ни в батальоне, ни в полку, ни в дивизии.

– Ого! – снова подивился лейтенант. – Ну, так вы поделитесь опытом, Александр Иванович? Я бы тоже хотел так владеть оружием!

Машина плавно остановилась. Впереди по широкой Садово-Спасской медленно двигалась колонна военной техники.

– Видать, последние возвращаются, – воодушевленно предположил водитель.

Многочисленные прохожие тоже остановились и махали вслед гудящим грузовикам, тянущим за собой мощные гаубицы и длинноствольные зенитные орудия.

– Последние, брат, в Европе остались, – заметил Васильков. – Им там еще служить и служить.

– Может, оно и правильно. Не зря же мы их землю своей кровью пропитали.

Водитель перевел взгляд на огороженный деревянным забором разрушенный дом.

– Знакомое место, – с тяжелым вздохом произнес он. – Я здесь чуть не погиб в сорок третьем. Бог уберег.

Ким оглядел стройку.

– Как же это случилось?

– Тут кинотеатр был небольшой, и моя супружница упросила меня на фильм сходить – «Два бойца» показывали. Договорились на восемь вечера, да не вышло: задержали меня, значит, на службе. Приходим сюда к следующему сеансу – почти что к десяти, а во двор кинотеатра бомба упала. Фильм закончился, народ как раз выходил на улицу. Много тогда погибло, мы с супружницей до поздней ночи вместо фильма помогали раненых отправлять по госпиталям да больницам…

Офицеры молча смотрели на обрушенный угол здания, на кроваво-красный выщербленный кирпич кладки. Каждый вспоминал своих родственников, друзей, знакомых – всех, кого навсегда отняла проклятая война…

Тягостная пауза в кабине автомобиля затянулась. Желая разрядить обстановку, Старцев пихнул в плечо Кима.

– А что, Костя, раз уж мы застряли здесь, хочешь услышать историю о том, как лихо умеет стрелять Александр Иванович?

– Конечно!

– Тогда слушай.

* * *

Уходя за линию фронта, разведчики предпочитали брать с собой немецкое оружие. Вернее, так: в своем расположении таскали ППШ, чтобы исключить лишнее внимание и вопросы политруков. А собираясь в тыл врага, непременно меняли его на «немцев». На пистолет-пулемет MP‑40 или карабин «маузер» 98К.

Во-первых, что ни говори, а «немцы» были удобнее. К примеру, тот же MP со снаряженным магазином весил на полкило меньше нашего ППШ. А полкило на марше – это много!

Во-вторых, немецкий пистолет-пулемет не имел неудобного дискового магазина, снарядить который в полевых условиях – целая наука. И местечко надо ровное в окопчике отыскать, и тряпицу желательно расстелить, и пружину взвести да на стопор поставить, и крышку снять с диска, и патрончики ровной спиралькой расставить… За то же время можно спокойно снарядить десяток рожковых магазинов от немецкого MP.

В-третьих, из-за умопомрачительного темпа стрельбы даже наши бойцы называли ППШ «пожирателем патронов».

В-четвертых, «немцы» были надежнее.

И, наконец, в‑пятых, в неприятельском тылу разведка не испытывала проблем с пополнением боеприпасов к MP и «маузеру».

Васильков предпочитал таскать в тыл пару пистолетов, а на плечо вешал немецкий карабин. Любил он его за точность и безотказность. Максимальная дальность стрельбы из автомата составляла всего сто пятьдесят метров. А из «маузера» можно было уверенно достать цель и с шестисот.

Эта операция по добыче «языка» случилась в Калужской области. Штабу армии так сильно требовались сведения о численности немецкой группировки, что прибывший на передовую генерал брызгал слюной и обещал расстрелять разведчиков, если те не выполнят приказ и не добудут «языка».

Ночью группу разведчиков под командованием капитана Василькова переправили через реку под названием Жиздра. Пока переправлялись, сосредотачивались и ползли к оборонительному рубежу противника, стало светать. Пришлось останавливаться и выбирать небольшие приямки. Укрылись, кто чем мог, и лежали так до позднего вечера практически без движения, чтобы противник не обнаружил.

С наступлением темноты вновь поползли к немецким окопам.

Спустя полчаса осторожно приблизились к огневой точке, где копошились артиллеристы, устанавливая орудие для стрельбы прямой наводкой. Над бруствером ближнего края изредка показывалась голова часового.

Улучив момент, когда немец ненадолго отвлекся, разведчики перемахнули через бруствер, схватили гитлеровца, заткнули ему рот, скрутили руки веревкой и выволокли наружу.

Была дорога каждая секунда, и бойцы Василькова быстро поползли обратно в сторону своих позиций.

Хватившись пропажи, противник начал запускать в небо осветительные ракеты. Когда пространство вокруг группы светлело, приходилось вжиматься в землю и лежать неподвижно.

А потом заработали немецкие пулеметы. Два разведчика получили ранения, и группа была вынуждена прекратить движение.

– Плохо дело, Саня, – прошептал лежавший рядом Старцев.

– Да, ничего хорошего, – отозвался тот. – Они до утра могут поливать.

– Вот-вот! Или отправятся нам вдогонку. Что будем делать?

– Есть у меня одна мыслишка. – Васильков перехватил поудобнее немецкий карабин. – Ты вот что: бери людей и готовь группу к рывку.

– А ты?

– Попробую потрепать пулеметчикам нервишки. Как только заглохнут – дуйте к берегу и переправляйтесь.

Развернувшись, капитан пополз обратно.

– А как же ты? – забеспокоился Старцев. – Мы без тебя к своим не пойдем!

– Выполняй приказание! Нашим срочно нужен «язык»! – бросил командир и исчез в темноте.

Иван вернулся к группе. Ночную тишину по-прежнему разрывал дробный стук пулеметных очередей. Над головами бойцов свистели пули, заставляя все плотнее прижиматься к холодной земле.

Вдруг недалеко бухнул винтовочный выстрел. За ним второй, третий, четвертый, пятый. Одной обоймы Василькову не хватило. Перезарядив карабин, он снова принялся стрелять по огненным всполохам…

– Кажись, все, Иван Харитонович, – прошептал через минуту лежавший рядом со Старцевым Курочкин.

И верно: пулеметные очереди стихли, над равниной установилось безмолвие.

– За мной! – скомандовал Иван и первым поднялся из приямка.

Подхватив связанного немца и помогая своим раненым, разведчики направились к берегу Жиздры.

* * *

– Получилось выполнить задание? – обеспокоенно спросил Ким.

– Получилось, – закончил Старцев. – Дождались на берегу командира, переправились на наш берег и доставили командованию «языка».

– Выходит, вы расстреляли пулеметные расчеты? – обернулся лейтенант к Василькову.

– Выходит так, – усмехнулся тот.

– Здорово! В кромешной темноте, по всполохам. А какая была дистанция?

– Метров триста.

– Триста метров! Вот бы мне так! Но я не успел повоевать.

– В уголовном розыске, брат, иной раз куда труднее, – успокоил его Александр. – Погляди, сколько возимся мы из-за одной банды! На войне в этом смысле куда проще: увидел противника – уничтожил. А тут поди-ка сыщи этого противника.

– Это вы точно подметили.

Последний тягач автоколонны натужно протащил артиллерийское орудие и исчез за углом. Гул мощных двигателей постепенно стих, стоящие по сторонам улицы зеваки заспешили по своим делам.

– Поехали. – Шофер включил первую скорость.

Глава двенадцатая

Москва

13 июля 1945 года


После дерзкого налета на трофейный поезд банда Квилецкого весь день тихо просидела на хате в Марьиной Роще. Носа на улицу не казали. Разве что до нужника и обратно. Отсыпались, пили самогон, закусывали, смаковали подробности фартового гранта. Лишь дед Гордей, шаркая своими обрезанными валенками, изредка выходил во двор по делам или поднимался подымить цигаркой на деревянный балкончик второго этажа, хитро устроенный под коньком крыши.

В первой половине второго дня Казимир в сопровождении Илюхи-татарчонка и Сашка смотался на Ваганьковское кладбище якобы для встречи с барыгой. По его словам, знакомство это сулило выгоду: не вдаваясь в подробности, обсудили сделку, поторговались и ударили по рукам. Но, несмотря на удачу, к вечеру Казимир выглядел удручающе: много пил, не закусывая; выкурил больше пачки папирос; на вопросы либо не реагировал совсем, либо цедил сквозь зубы что-нибудь невнятное.

Рано утром, еще до поездки на Ваганьковское кладбище, в калитку тихо постучался Локоть. Дед Гордей проводил его в горницу, а сам уселся подымить самокруткой на крылечке…

– Что разузнал, холера? – прохрипел Квилецкий, хлебнув из банки рассола. Голова сильно болела, и перед встречей с сыном Казимир хотел привести себя в порядок.

– Кумовья Старцева колгошились вчера весь день, – начал докладывать Локоть. – Когда работа на Петровке закончилась, по домам не расходились. Ночью отъезжали часа на полтора на служебной машине. После вернулись хмурые. Сегодня поутру тоже носились туда-сюда. В основном по два человека.

– Ты никуда не отлучался?

– Нет. Все сделал, как ты велел: к зданию МУРа не подходил, зырил издалека, кепарь то снимал, то надевал; пиджак то набрасывал, то комкал в руках.

Локоть был родом из Подольска и прибился к банде относительно недавно. В середине 1943 года в Красную Армию последний раз призвали семнадцатилетних. Локтю в этом смысле повезло – семнадцать ему исполнялось в сентябре. Не взяли. Но аккурат через год в почтовый ящик упала повесточка. Воевать Витьке Локтионову не хотелось. Не тех он был убеждений, не тех правил, чтоб проливать за Родину кровь. Собрав в чемоданчик скудные пожитки, он простился с маманей и махнул на попутках в Москву к двоюродному дядьке. Дескать, уехал давно, знать не знаю ни о каких повестках.

Дядька принял, да вот беда: кормить наотрез отказался – его семья и без того жила впроголодь. Посоветовал устроиться на работу, чтобы получать продуктовые карточки. А какая работа, если нет освобождения от службы, а военный комиссар только и мечтает о встрече? В общем, снюхался с Сашком. Тот недельку приглядывался, проверял, затем предложил податься в банду.

Юность Локтионова не была испорчена криминалом и драками в подворотнях, потому и выглядел он прилично: зубы на месте, шрамов на лице и татуировок на руках нет. От того же Сашка за версту несло уркаганщиной, как такого послать на Петровку? А Локтю смастерили липовый документик, подрезав возраст; чуток подучили, наблатовали да и доверили «нюхать воздух» и «подглядывать масть» в самых опасных районах столицы.

– Как пить дать, Старцеву поручили наше дельце, – посетовал сидевший у окна Матвей.

– По-твоему, в следячем выделе[29] окромя Старцева нет умных ключаев?[30]

– Можа, и есть. Тока этот не кобель[31], а самый прыткий и настырный. Как клещ… Ежели вцепится – почитай намертво.

Облизнув пересохшие губы, Казимир вновь припал к банке. Напившись, уверенно выдал:

– Надо с ним кончать.

– Дык мы давно на эту крайность намекаем.

– До поры не хотелось ворошить осиное гнездо, – признался Казимир, – а теперь сам вижу: без этого не обойтись. Смерть Старцева спутает муровцам карты и даст нам лишнюю недельку времени.

– Согласный, – пробасил от окна Матвей.

Квилецкий поставил на стол банку, нашарил ладонью пачку папирос и повернулся к Боцману:

– А ты чего скажешь?

– Я завсегда с удовольствием пущу легавому клюквенный квас[32]. Вы же знаете мое к ним отношение.

– Тогда нечего терять время. Собирайтесь.

Операцию Квилецкий назначил на вторую половину дня и, прихватив молодую охрану, отправился на кладбище для встречи с барыгой…

* * *

Ближе к вечеру по некрашеным ступенькам крыльца спустились четверо: Боцман, Матвей, Локоть и Сашок. По тропинке они прошли мимо сада. Боцман мимоходом сорвал с дерева зеленое яблоко, откусил. Сморщившись от избытка кислоты, хотел зашвырнуть огрызок в кустарник, да передумал – сунул в карман и поправил висевший под полой пиджака немецкий пистолет-пулемет.

Незаметно просочившись через калитку, компания повернула в глубь переулка и, петляя проходными дворами, добралась до старого сарая из почерневших досок.

Матвей отпер замок, распахнул двери. Сашок юркнул в кабину и уселся за руль потрепанной «эмки». Заскрежетал стартер. Выпустив клуб дыма, затарахтел мотор…

В огромном массиве Марьиной Рощи имелось множество закутков, непроезжих переулков и узких, заросших акацией тупичков. Банда Квилецкого владела как минимум десятком сараев, разбросанных в этих лабиринтах. В сараях хранилось много чего: от дровишек на зиму и мелких инструментов до различных автомобилей. Были в бандитском автопарке и небольшие «эмки», был огромный трехосный американский «Студебеккер», угнанный тем же Сашком у двух пьяных красноармейцев. Имелся и роскошный немецкий Wanderer W23 с черным лакированным кузовом, принадлежавший лично главарю банды.

Сегодня по совету Квилецкого на дело отправились на невзрачной «эмке» с потертыми боками, выгоревшей на солнце крышей и треснувшим лобовым стеклом. Такое авто вряд ли привлечет к себе внимание милиции и прохожих.

Заперев сарай, Матвей последним уселся в автомобиль.

– Погнали, – скомандовал он Сашку.

* * *

Вначале пришлось долго дежурить на противоположном тротуаре Петровки. В кабине одиноко сидел Сашок, изображая скучающего шофера. Почитывая газетку, он якобы ждал начальство – заместителя директора Института горючих ископаемых, что располагался по Большой Калужской. Ради такого дела Сашок даже приоделся: вместо любимых хромовых сапог нацепил летние туфли, натянул наглаженные брюки, поменял линялую рубаху, а кепку-малокозырку вообще оставил на хате.

Остальные рассредоточились по улице.

Боцман с Матвеем, словно старые добрые приятели, прогуливались по парку между Страстным бульваром и Успенским переулком. Топчась на месте, курили, что-то «обсуждали». Потом перемещались метров на двести и снова останавливались…

Локоть, успевший познакомиться с кумовьями Старцева, дефилировал по тротуару, постоянно держа в поле зрения парадный вход в здание МУРа. Сунув ему под нос кулак, Матвей строго наказал: «Гляди в оба! Упустишь – сам побежишь перо ему в бок пристраивать».

Часа через два утомительного дежурства Локоть подал корешам условный сигнал. Все быстро подтянулись к «эмке».

– Подошли к служебной машине, – доложил новичок и запрыгнул на заднее сиденье. – Явно намерены куда-то отъехать.

Тяжело дыша, Боцман устроился рядом. Отвечавший за успех операции Матвей сел рядом с водителем.

Все внимательно глядели на двух сотрудников МУРа, куривших возле темной легковой машины.

– Который из них Старцев? – поинтересовался Боцман. – Столько про него слышал, а встречаться не довелось.

– Который слева, – подсказал Локоть.

– А тот, что справа?

– Этого не знаю, но в последние дни постоянно трется возле Старцева.

– Вроде одного возраста. Значит, не баклан…[33]

Докурив, оперативники заняли места в кабине автомобиля.

– Давай, Сашок, за ними, – пихнул Матвей в бок шофера. – Да шибко не гони и не подпирай. Держи дистанцию…

* * *

Петляли довольно долго. Когда впереди замаячили домишки восточной окраины Москвы, служебный автомобиль уголовного розыска повернул на Восьмую улицу Соколиной Горы и остановился неподалеку от южных ворот больницы.

Матвей не стал рисковать и приказал Сашку, не останавливаясь, увести «эмку» во 2-й Кирпичный переулок. Там встали. Глазастый Локоть тотчас выскочил из кабины, вернулся к перекрестку и принялся наблюдать за Старцевым.

Минут через десять, закурив папиросу, к нему направился Матвей.

– Ну, что там? – спросил он, не подходя к мальчишке близко.

– К мясникам[34] из больничных ворот вышла молодая бикса[35], – обрисовал ситуацию Локоть. – Стоят, бакланят.

Матвей осторожно выглянул за угол, прищурился. Из-за подсевшего зрения он с трудом рассмотрел людей, стоявших возле обклеенной афишами тумбы.

– Красивая сучка, стройная, – оценил он. – А что они там так долго стоят?

– А-а… то прогуливаются по тротуару, то языками чешут.

– Выходит, старинные кореша?

– Выходит, так. А бикса определенно – второго мясника.

– Почему?

– Она когда выскочила из ворот, сразу к нему. Да так и повисла на шее.

– Понятно. Хорошо они встали у тумбы. Как уточки в тире. Погнали, что ли…

Снова усевшись в машину, Матвей коротко напомнил Сашку, что и как делать.

Поелозив по узкому переулку, «эмка» развернулась. Сидевший сзади Боцман загодя опустил стекло левой дверцы и щелкнул затвором немецкого автомата. Локоть на всякий случай достал из-за пояса ТТ.

– Готовы? – пробасил Матвей.

– А то! – ответил за всех Боцман.

– Погнали!

* * *

Согласно полученной инструкции, по мере приближения к стоявшей возле афишной тумбы троице Сашок плавно разгонял «эмку». Ловко владевший автоматом Боцман изготовился к стрельбе. В его распоряжении было секунд пять-шесть, чтобы прицельно израсходовать тридцать два патрона снаряженного магазина.

Метров за десять-пятнадцать, когда Боцман уже намеревался открыть огонь, Старцев вдруг обернулся на ревевший двигатель легковушки и, вмиг оценив опасность, толкнул за тумбу своих приятелей. При этом в руке его каким-то магическим образом оказался пистолет, из которого он тут же начал палить в сторону «эмки».

– Давай! – крикнул Матвей.

Сзади загрохотали очереди.

Старцев упал, откатился в сторону и дважды выстрелил.

Пули не причинили вреда сидевшим внутри пассажирам.

Боцман дал еще пару коротких очередей, израсходовав последние патроны. Убрав ствол автомата из оконного проема, он наклонился вперед и принялся менять магазин. И вдруг, выронив оружие, схватился за шею.

Позади автомобиля методично хлопали выстрелы. Практически одновременно пули стучали по кузову автомобиля.

Матвей обеспокоенно обернулся и прижался спиной к правой дверце.

– Что за…

Сзади на проезжей части стоял второй сыщик и стрелял вслед «эмке» из пистолета.

Даже не вскрикнув, ткнулся головой в спинку переднего сиденья Локоть. Следом замычал Сашок. Одна из пуль сбила кепку с самого Матвея.

– Держи руль! – крикнул он водиле. – Ты чего?!

Тот кривился от боли и правой рукой держался за голову. Сквозь пальцы на щеку и подбородок обильно стекала кровь.

– Давай вправо! Гони!

* * *

Сашок держался, как мог, и упрямо вел «эмку» в направлении Марьиной Рощи. И если на Соколиную Гору компания ехала в основном по широким проспектам, то на обратном пути приходилось выбирать переулки и пустынные улочки.

Молодой водила периодически терял сознание и заваливался то на дверь, то на Матвея. Тот придерживал руль и старался побыстрее привести парня в чувство.

В коротком Старослободском переулке, что шел параллельно южной границе Сокольников, Сашок уткнулся лбом в руль и свернул его вправо. Матвей не успел среагировать – «эмка» наскочила колесом на бордюр, подпрыгнула и со всего маху долбанулась в металлический столб. Двигатель взвыл и заглох.

Больно ударившись о переднюю панель, Матвей зло выругался, открыл дверцу. Перед тем как покинуть кабину, он посмотрел назад.

Локоть точно был мертв. В затылке зияло пулевое отверстие, вниз по щекам и шее натекло очень много крови. Боцман по пути еще издавал хрипящие звуки. Теперь затих.

Матвей приподнял его голову и скривился, увидев рваную рану на шее. Пиджак на спине тоже пропитался кровью вокруг небольшой дырки от пули.

А вот Сашок в очередной раз стал приходить в себя: зашевелился, забубнил что-то.

Матвей вылез. Воровато оглядываясь по сторонам, тихонько прикрыл за собой дверцу. В жаркий день окна многих жилых домов оставались открытыми. Кто-то наверняка слышал грохот автомобильной аварии. Тем не менее переулок оставался пустым.

Матвей поспешно обошел автомобиль и наклонился над малым. При этом правая рука нырнула под широкую рубаху и нащупала рукоятку «нагана».

Он думал ровно секунду. В другой раз не стал бы – шлепнул бы раненого Сашка да утек до хаты. А сегодня…

– Сплоховал наш Боцман – оставил Старцева жить, – проворчал он, половчее хватая малого за пиджак. – Мне теперича свидетель нужен. Пошли, Сашок. Помогай давай.

Достав с водительского сиденья и хорошенько встряхнув обмякшее тело, Матвей спросил:

– Идти сможешь?

– Попробую, – промычал Сашок.

– Надо сматываться. Давай, сучи ножонками…

* * *

От Сокольников до Марьиной Рощи рукой подать – всего-то пяток улиц проскочить да перебраться через две железнодорожные ветки. Тем не менее на дорогу до заветной хаты у Матвея и Сашка ушло около двух часов. Малой потерял много крови, ослаб.

На одном из привалов в густых зарослях полыни Матвей изорвал в клочья свою рубаху, перевязал ему рану. Однако тому все одно становилось все хуже и хуже. Временами приходилось попросту переть его на себе.

Наконец, когда небо над Москвой стало фиолетовым, они остановились у знакомой калитки. Отдышавшись, Матвей тихо стукнул четыре раза.

Вскоре послышались шаркающие шаги деда Гордея. Калитка бесшумно отворилась. Гордей всплеснул руками и, ни слова не говоря, подхватил окончательно обмякшее тело Сашка.

* * *

– Кто же это такой? Что за мясник? Новый? – дослушав отчет о вылазке, озаботился Квилецкий.

– Новый, но не баклан. Как величать и откуда он – не знаю. – Матвей пил вторую по счету кружку колодезной воды. – И Локоть его не назвал. Сказал, что два последних дня этот тип постоянно отирался возле Старцева.

– Значит, это он нашпиговал Локтя с Боцманом?

– Он, сука. За три секунды разрядил магазин по «эмке».

– Курва… Мало нам было Старцева. Еще один объявился, – процедил главарь.

Он не любил крепких выражений, но в подобные моменты память будто сама отыскивала в своих анналах ядреные словечки.

Швырнув в открытое окно окурок, Казимир переспросил:

– Наши точно умерли? Ты проверил?

– Точно. Локтю затылок пулей разворотило, а Боцмана в шею и промеж лопаток.

– Ладно, садись, поешь.

– Не… в глотку ничего не полезет.

– Тогда водки выпей. А придешь в себя – обмозгуем, что делать дальше.

Глава тринадцатая

Москва

13–14 июля 1945 года


Горшеня с Бойко сидели в отделе и заканчивали рутинную работу по изучению присланных из архива материалов. Иллюзий по поводу ее результатов Старцев не питал. Гораздо большего он ждал от поездки Егорова и Баранца в госпиталь, где лечился инженер-технолог Ершов.

Войдя в кабинет, Иван лишь мельком глянул на зарывшихся в документы сотрудников и прямиком направился к «столовой», где всегда стоял наполненный водой чайник.

Напившись, кивнул скучавшему у окна заместителю:

– Выкладывай.

Егоров достал из кармана сложенный вчетверо лист ученической тетради:

– Евгений Пантелеевич Ершов 1890 года рождения действительно проходил лечение в инфекционном отделении Главного военного клинического госпиталя имени Бурденко с 18 января по 10 апреля 1943 года. В госпиталь был принят с острой формой дизентерии. Двумя неделями позже его состояние ухудшилось, врачами была выявлена язва желудка с сильным воспалительным процессом. В общей сложности Ершов перенес две операции и пробыл в госпитале около трех месяцев. Выписан в апреле 1943 года с последующим трехнедельным амбулаторным наблюдением. Вот тут адрес и место работы.

Егоров положил листок перед Старцевым.

Тот пробежал глазами мелко написанные строчки.

– А что по печатной фабрике Гознака?

– Туда заехали по дороге в госпиталь, встретились с руководителем. Он произвел впечатление ответственного и дисциплинированного человека. Как ты понимаешь, никто там к нашему визиту не готовился. Тем не менее на предприятии полный порядок, чистота, строгий пропускной режим и серьезная охрана. Мы, кстати, заодно и с начальником охраны переговорили. Фабрика работает в три смены, станки практически не выключаются. В общем, ничего постороннего на Гознаке напечатать невозможно – все оборудование и работники под постоянным двойным контролем.

Василий Егоров был сыскарем с большим опытом. Потому, удовлетворившись его докладом, Иван вытряхнул из пачки папиросу, чиркнул спичкой.

– Значит, так, граждане, – сказал он. – Более нам в этом сложнейшем деле ухватиться не за что. Пока, во всяком случае. Поэтому начинаем оперативную разработку инженера-технолога Ершова. Попробуем потянуть клубочек за эту ниточку…

* * *

– …Следователь должен наведаться к прокурору как минимум трижды. Вот представь на минуту, что после ряда оперативно-следственных мероприятий у нас появились неоспоримые доказательства причастности инженера Ершова к подделке продуктовых карточек. Ты оформляешь эти доказательства документально и топаешь к прокурору в первый раз – за ордером на арест данного гражданина. Убедившись в том, что доказательства веские и собраны правильно, он подписывает ордер. После ареста в процессе допросов выясняется, что Евгений Пантелеевич действительно сколотил преступное сообщество, печатал левые бланки карточек и, продавая их, неплохо наживался. Налицо состав преступления сразу по нескольким статьям Уголовного кодекса. И тогда ты топаешь к прокурору вторично – на этот раз за разрешением на возбуждение уголовного дела…

Старцев сидел на подоконнике рядом с открытой створкой окна и, попыхивая папироской, объяснял другу порядок взаимодействия с вышестоящими надзорными органами.

– …В завершение ты встречаешься с прокурором перед передачей собранного в деле материала в суд. Иногда требуется санкция на обыск, и тогда ты бежишь к нему еще раз, – продолжал Иван. – И заметь: все предоставляемые тобой прокурору документы должны быть идеально вылизаны. Как по форме, так и по содержанию. Не дай бог что-то пропустить, не зафиксировать или допустить ошибку! Тут же получишь все материалы на переделку с выговором в придачу. Уголовно-процессуальный кодекс – это, Саня, очень серьезно! Так что запоминай и мотай на ус.

– Да-а… – протянул Васильков, покачав головой. – Много мне еще предстоит намотать. Никаких усов, пожалуй, не хватит.

– Хватит. А будет мало – отрастишь. Мое общение с прокурором Дмитрием Федоровичем Довженко происходило на нервах только первый год, – продолжал Старцев и, затушив в банке окурок, рассмеялся. – Раза три-четыре он меня разворачивал, заставлял переписывать по целой пачке документов. Со временем я поднаторел, меньше допускал ошибок. И Довженко, обнаруживая мое «взросление», стал реже придираться. А в последние месяцы он настолько доверял мне, что и вовсе не открывал мои материалы. Глянет строго поверх очков и грозно поинтересуется: «Все нормально?» Отвечаю на военный манер: «Так точно, Дмитрий Федорович. Комар носа не подточит!» Он молча подпишет и непременно пожелает удачи. Такой вот у нас прокурор, Саша.

– Слушай, ну а если окажется, что Ершов ни в чем не виноват? – засомневался Васильков. – Вдруг у него действительно завалялись лишние карточки, а медикаменты нужны были для семьи? Может же такое случиться?

– Теоретически случиться может всякое. Но как говаривал мой заслуженный дед: один своевременно отпущенный подзатыльник принесет больше пользы, чем десять лет нравоучений. Ничего с этим Ершовым не случится, если мы аккуратно перепроверим все подозрительные факты.

– Да, наверное, ты прав…

В отделе оставались лишь Старцев и Васильков. Все остальные отправились по двум адресам: к участковому по месту жительства Евгения Пантелеевича Ершова и к заместителю директора завода № 41 НКАП (Наркомата авиапромышленности), где данный товарищ числился инженером-технологом.

Все получаемые оперативниками сведения должны были немедленно передаваться по телефону в отдел, где их тщательно анализировали Старцев с Васильковым.

Плечо у Ивана побаливало, хоть он и не показывал виду. Через час ему надлежало явиться на перевязку в медицинский кабинет на первом этаже Управления, потому он и остался в отделе. Васильков же получил от него индивидуальное задание: сидеть на телефоне и записывать поступавшие доклады. А при необходимости звать к аппарату Старцева.

Вначале от участкового позвонил капитан Бойко.

– Здоров, Александр. Сам примешь телефонограмму или начальство позовешь?

– Что-нибудь серьезное?

– Есть кое-что.

– Тогда поговори лучше с Иваном. – Васильков передал трубку товарищу.

– У меня ничего интересного, Иван Харитонович, кроме одного момента, – начал Олесь. – Семья Ершова проживает в большой квартире пятиэтажного дома и состоит из четырех человек: самого Евгения Пантелеевича, его супруги – Ершовой Изольды Сергеевны, сына двадцати семи лет – Ершова Бориса Евгеньевича и тринадцатилетней дочери Елизаветы. Семья, по словам участкового, образцовая, никаких замечаний и нареканий. Однако зимой 1943 года Ершова Изольда Сергеевна была задержана на Тишинском рынке нарядом милиции за попытку продажи продуктовых карточек.

– Да ты что?! – невольно вырвалось у Старцева.

– Вот и я поразился такому совпадению. Сначала лишние карточки у инженера, потом у его супруги.

– Так, ладно, давай дальше. Что там с ее задержанием?

– А ничего. Пустила слезу и отбрехалась. Сказала, будто дома подкопилось немного продуктов, а тут дочка приболела, понадобились деньги на лекарства. В общем, отпустили ее.

– Понятно. Ничего подозрительного за инженером участковый не замечал?

– Ничего.

Информация показалась весьма интересной. Принялись ждать сведений от Егорова. Тот позвонил тридцатью минутами позже, когда Александр заваривал в «столовой» чай.

– Я послушаю. – Старцев сам схватил трубку.

– По Ершову, Ваня, ничего плохого сказать не могу, – устало выдохнул заместитель. – Его портрет несколько лет висит на Доске почета, у него идеальная характеристика, два десятка благодарностей и столько же грамот от Наркомата.

Старцев хорошо знал своего заместителя и по тону его доклада догадался, что это далеко не все.

– Не тяни, – поторопил он. – Выкладывай главное.

– В разговоре с заместителем директора завода я узнал одну интересную деталь: сын инженера Ершова работает на этом же заводе.

Иван недовольно поморщился.

– И что в этом интересного? Мало ли у нас рабочих династий.

– Ты не дослушал. Сын трудится не в цеху и не в конструкторском бюро.

– А где?

– В заводской типографии.

– Где? – округлил глаза Старцев.

– Ты не ослышался, – подтвердил Василий. – На заводе № 41 есть своя типография. Печатает небольшим тиражом заводскую газетку, сопроводительную документацию к выпускаемой продукции, инструкции, агитки и еще разную мелочь. Так вот сынок Ершова – Борис Евгеньевич – заведует этой богадельней. Как следствие, имеет большие полномочия и доступ ко всему оборудованию.

Информация была настолько неожиданной, что Иван на пару секунд потерял дар речи. Придя в себя, напомнил:

– Предупреди замдиректора о необходимости держать язык за зубами. Чтобы ни словом, ни намеком о разговоре с тобой.

– Будь спокоен – припугну.

* * *

Заниматься оперативной разработкой семьи Ершовых по всем правилам сыскной науки не получилось бы. Для нормальной разработки, включающей слежку, прослушивание телефонных разговоров и прочую канитель, требовалось время. Пусть немного – денька два-три – но без них не обойтись. А их Старцеву никто давать не собирался.

Приказ начальника Московского уголовного розыска звучал предельно категорично: «На расследование и поимку зарвавшихся бандитов, а также на возвращение украденных ценностей у тебя, Иван Харитонович, сроку – до вечера пятнадцатого июля. И не забывай ни на минуту: за ходом расследования следит лично товарищ Берия». Этого «напутственного слова» было достаточно, чтобы пахать сутки напролет, не думая о сне, отдыхе и пище.

Вооруженное ограбление трофейного поезда получило такой широкий резонанс в высших эшелонах власти, что на время расследования Ивана Старцева наделили особыми полномочиями. Для ареста подозреваемых, для их допроса или обыска ему не требовалось ни санкций прокурора, ни одобрения вышестоящего начальства. Он мог самостоятельно принять любое решение и исполнить его силами собственной оперативно-следственной группы. Помимо этого, в его распоряжение было передано моторизованное подразделение московского гарнизона Наркомата внутренних дел. В любую минуту Иван мог позвонить командиру роты НКВД капитану Когуту и приказать ему прибыть с бойцами в любую точку Москвы или Московской области.

* * *

Обыск в заводской типографии решено было провести ночью. В отделе на всякий случай оставили Бойко и Кима, все остальные отправились на Авиамоторную улицу, где находилась охраняемая проходная завода. Туда же Старцев попросил Когута направить пятерых сотрудников НКВД. Желательно офицеров.

Ровно в назначенное время муровцы и младшие офицеры НКВД встретились у проходной. Вызванный начальник охраны был поражен ночным визитом многочисленной группы офицеров и людей в штатском. Однако, ознакомившись с предъявленным Старцевым документом, безропотно разблокировал вертушку турникета. Сотрудники быстро прошли на территорию завода.

И тут Васильков, к своему удивлению, увидел совсем другого Ивана. Преобразившись и словно вернувшись на пару лет назад, в военное лихолетье, тот задержался возле начальника охраны и жестким тоном приказал:

– Никому не звонить и о нашем появлении не сообщать до особого распоряжения. Вы меня поняли?

– Понял, – окончательно растерялся начальник охраны.

Спустя минуту группа уже шествовала по заводской территории к местной типографии. Офицеры НКВД остались на проходной, а к сотрудникам оперативно-следственной группы присоединился один из рядовых охранников – высокий и тощий мужик в морском бушлате со споротыми погонами. Вышагивая впереди, он позвякивал связкой ключей и указывал дорогу…

* * *

Типография размещалась в отдельно стоящем одноэтажном здании из красного кирпича. Единственный вход в нее располагался со стороны главной асфальтовой аллеи, где «ночевал» приписанный к печатникам небольшой трофейный трактор с прицепом-тележкой. Этот агрегат подвозил в типографию тяжелые бумажные рулоны и развозил по цехам тиражи готовой полиграфической продукции.

На окнах здания были смонтированы толстые надежные решетки. Крыльцо освещалось электрической лампочкой.

Проверив пломбы, охранник похрустел в замке ключом и, распахнув дверь, пропустил оперативников вперед. Спустя минуту внутри типографии поочередно вспыхнули и другие электрические лампочки. Начался обыск.

Оборудование заводской типографии было старым и по своему оснащению весьма скромным. Такие печатные организации имелись едва ли не в каждом районе Московской области, а также в политотделах воинских соединений. В главном и самом большом по размеру цехе стояли верстаки, похожий на механический пресс типографский станок, мощный резак, еще какие-то механизмы. В соседнем помещении днем трудились наборщики, между двух рабочих мест возле окна стояла огромная строкоотливная наборная машина с потертым клеймом «Ленинград 1932 год». В третьей комнатушке обитали редакторы с корректорами, там, кроме столов и стульев, имелся высокий шкаф и пара школьных плакатов на стенах с выдержками из правил русского языка.

Рядом с главным входом был обустроен склад с рулонами бумаги и длинным столом для готовой продукции. Повсюду, даже в коридорах, громоздились похожие друг на друга деревянные шкафы, этажерки и стеллажи с образцами, трафаретами, макетами и отпечатками…

Старцева интересовал кабинет руководителя. Разослав подчиненных по комнатам, он быстро отыскал запертую на замок дверь.

– Ключ имеется? – спросил он у охранника.

– Нет. Нам сдают на хранение ключ от общего входа. Других у нас нет.

– Ломай.

В глазах охранника мелькнуло непонимание.

– Ломай, я сказал! – повысил голос Старцев.

– Понял, – отходя назад для разбега, проговорил мужик в бушлате.

* * *

Около получаса из всех помещений типографии доносились подозрительные звуки: шелест бумаг, стук, шаги, обрывки разговоров и грохот перемещаемой мебели. Местному охраннику Старцев приказал находиться у входа в здание, сам же с Васильковым пристально изучал кабинет Ершова-младшего.

Попав сюда, бывшие разведчики сильно удивились: обстановка данного закутка, мягко говоря, не соответствовала общему антуражу скромной заводской типографии. У окна располагался массивный письменный стол с удобным креслом из обитого мягкой тканью темного дерева. Сбоку стоял похожий по исполнению и резьбе шкаф. В дальнем углу – маленький диванчик и тумбочка-столик. Изрядную порцию уюта и шарма добавляли мелкие детали: квадратный ковер на полу, пара пейзажей в широких рамках, плотные занавески, лампа под бордовым абажуром на потолке.

Александр по совету друга ничего не трогал, а просто ходил следом и наблюдал. Иван со знанием дела осматривал небольшое пространство и с каждой минутой становился все мрачнее.

– В печатном цехе пусто, – заглянул в приоткрытую дверь Ефим Баранец.

Спустя несколько минут последовал доклад Горшени:

– В складском помещении ничего подозрительного.

– У наборщиков чисто, – появился в кабинете Егоров. – Я пересчитал даже мешочки с литерами – с данными учетных документов все сходится.

Задержавшись, Василий с интересом осмотрелся.

– А неплохо устроилось руководство типографии, – резюмировал он, заглянув в тумбочку.

– Полный набор, – скривился Старцев. – Водочка, коньячок, дорогое марочное вино.

– Он что же, заводской газетенкой на рынке торгует? Откуда средства на антикварную мебель? А на дорогой алкоголь?

В стилизованной под круглый столик тумбочке и впрямь обнаружился приличный ассортимент выпивки. Помимо бутылок здесь были рюмка с фужером, пара шоколадок и стопка банок консервированной рыбы.

– Похоже, Борис Евгеньевич любит пригубить рюмочку-другую, – усмехнулся Егоров.

– Причем в одиночестве, – согласился Старцев. – Второму человеку здесь и разместиться-то негде. Ни стула, ни кресла.

– Да и посуды для гостей не предусмотрено, – добавил Васильков.

– Точно.

Иван успел дважды внимательно осмотреть содержимое тумбочки, шкафа и ящиков письменного стола. В тумбочке, кроме алкоголя, закуски и посуды, не было ничего. Левая половинка шкафа, состоящая из четырех полок, была забита отчетной бухгалтерской документацией. В высокой правой половинке висели плащ на фланелевой подкладке, фетровая шляпа и зонт; внизу на расстеленной газетке стояли почти новые калоши.

В тумбах письменного стола также ничего интересного не обнаружилось. Бумаги, канцелярские принадлежности, перочинный нож, пара ключей, увеличительное стекло, некоторые личные вещи: носовой платок, блокнот и прочая мелочь.

Еще разок проверив шкаф, Старцев ощупал деревянные стенки, отодвинул его и заглянул за тыльную плоскость. Ничего – пыль, паутина, мелкий мусор.

Тогда он переключился на стол: вынул из тумб ящики, хорошенько осмотрел и обстучал их изнутри. После и вовсе прислонил к стенке свою трость, залез под столешницу, включил электрический фонарик, который постоянно носил с собой в кармане.

– Иван, у тебя же рука не в порядке, – напомнил Александр. – Давай лучше я посмотрю.

– Ничего-ничего, – донеслось из-под стола. – Я уж забывать стал про руку…

Чтобы не топтаться без дела, Васильков с Егоровым принялись осматривать стол с внешней стороны. В целом это было добротное изделие из недешевых пород дерева с толстой столешницей, обтянутой бархатистым зеленым сукном.

Через некоторое время Иван вылез наружу и устремился к ящикам.

– Что ищешь? – спросил Егоров.

– Ключи. Где-то я тут видел пару ключей…

– Здесь, – указал Васильков на нужный ящик.

– Попробуем.

Старцев снова исчез под столом.

– Вань, а ты чего там? – поинтересовался Василий. – Нашел замочную скважину?

– Вроде того. Иди сюда – фонарь подержишь.

Заместитель тоже исчез под массивным столом, оставив в одиночестве Василькова. Присев на корточки, тот пытался проследить за развитием ситуации.

К своему удивлению, в центре подрагивающего пятна света Александр заметил нечто похожее на потайную замочную скважину, в которую Иван пытался засунуть тонкий ключ с плоской бородкой.

– Что-то я не пойму, – прокряхтел Егоров, – для чего этот замок?

– Я пока и сам толком не разобрался, – ответил Старцев. – По-моему, он удерживает в неподвижном состоянии столешницу. А если его отпереть…

Наконец ключ попал в отверстие. Иван провернул его в одну сторону, в другую.

– Ну-ка, Саша, пошевели ее, – попросил он.

Распрямившись, Васильков ухватил столешницу за бока и подергал вверх-вниз, влево-вправо. Та скрипнула и внезапно отъехала в сторону, приоткрыв скрытое под ней пространство.

* * *

Хитрость состояла в следующем: один из углов столешницы был прикреплен к боковой тумбе при помощи секретной петли, а замковый механизм намертво фиксировал ее в том положении, в котором письменный стол выглядел самым обычным образом. Когда личинка замка освободила столешницу, та отъехала в сторону. Взорам сотрудников МУРа открылся тайник.

Размер скрытого пространства почти не уступал размерам самой столешницы, но при этом оставался довольно скромным по высоте – не более пяти сантиметров. Тем не менее, он был доверху набит бумагами, печатями и штампами.

– Чего тут только нет! – присвистнул Егоров, поочередно извлекая из углубления листки различного размера, цвета и плотности.

В тайнике хранились отпечатанные страницы паспортов и военных билетов, бланки различных справок (в том числе об отсрочке от призыва), пропуски на въезд в Москву, бланки районных исполкомов Советов народных депутатов, наградные документы, всевозможные формы извещений, продовольственные аттестаты и… продуктовые карточки. Много рейсовых, вещевых и продуктовых карточек. Помимо бумажных подделок под столешницей обнаружились три десятка гербовых, круглых и угловых печатей. Все подделки были выполнены очень качественно, графы оставались девственно чистыми. Вноси нужные данные, шлепай печать и прикрывай готовыми документами любые преступные деяния.

– Ну вот мы и нашли подлую гниду. – Старцев заиграл желваками на скулах. – Василий, зови Игната, пусть делает фотоснимки, составляет опись и акт изъятия. Ты остаешься за старшего.

– Понял, – кивнул Егоров. – А ты куда?

– Я с офицерами отправляюсь к Ершовым.

– Решил брать только сына или обоих?

– Обоих, разумеется. В Управлении на допросе постараюсь их расколоть. В зависимости от ситуации приму следующее решение. – Подхватив трость, он бросил Василькову:

– Поехали, Саша.

* * *

Два черных легковых автомобиля остановились у парадного подъезда добротного пятиэтажного дома, построенного незадолго до начала войны. Из машин вышли Старцев, Васильков и три офицера НКВД, вошли в подъезд, поднялись на третий этаж.

Старцев решительно вдавил кнопку звонка.

Через полминуты послышались торопливые шаги и встревоженный женский голос:

– Кто там?

– Уголовный розыск. Откройте!

Щелкнули замки и задвижки. Протяжно скрипнув, приоткрылась дверь. Сквозь образовавшуюся щель выглянула немолодая женщина.

С тростью, в штатском костюме и перевязанной рукой Старцев впечатления не произвел. Зато вид стоявших за ним хмурых офицеров в синих фуражках с малиновым околышем моментально сделал свое дело. Звякнула цепочка, и дверь полностью отворилась.

Женщина ахнула, всплеснула руками, обернулась и драматическим сопрано позвала:

– Евгений! Проснись, Евгений!

В глубине квартиры вспыхнул свет, в дверной проем высунулась взъерошенная голова заспанного мужчины.

Глава четырнадцатая

Москва

14 июля 1945 года


Потеря Локтя и Боцмана ударила по самолюбию главаря подобно публичной пощечине. Несколько последних лет банда не теряла людей и обстряпывала свои дела с такой ловкостью, что не попадала в поле зрения МУРа и Восьмого отдела НКВД СССР по борьбе с бандитизмом. Можно было с уверенностью сказать, что о существовании банды знал лишь узкий круг посвященных.

А тут – на́ тебе!

Казалось, что может быть проще убийства чересчур въедливого опера? Выследили, выбрали момент, нашпиговали свинцом и утекли глухими московскими переулками. Но не тут-то было. В самый последний момент рядом со Старцевым внезапно появилась неизвестная личность, неплохо владеющая пистолетом. И получите-распишитесь: в банде стало на двух корешей меньше.

Хорошо еще с Сашком не случилось беды. Вечером тринадцатого июля люди Квилецкого привезли в Марьину Рощу знакомого фельдшера – надежного и молчаливого, как мраморное надгробие. Тот промыл и обработал рану на голове Сашка, поколдовал с иголкой и хирургической нитью, перевязал. Ополаскивая под рукомойником руки, успокоил: «Ничего опасного. Ранение касательное, черепная кость не пострадала. Он молод, полон сил, быстро пойдет на поправку. Дайте ему пару дней отлежаться, хорошо кормите и через каждые двенадцать часов меняйте повязку…»

Сашок и вправду преображался с каждым часом: сознания больше не терял, ел с аппетитом и даже во двор «до ветру» ходил без чьей-либо помощи.

Все это происходило на глазах Квилецкого. На следующий день он не выдержал.

– Собирайся, – бросил он Матвею в седьмом часу утра. – Поехали на Петровку.

– Зачем? – обомлел тот.

– Подежурим напротив главного входа. Скоро кумовья на службу съедутся – покажешь мне эту курву.

– Стрелка, который высоко складывал?[36]

– Его самого.

– Так ты же на Ваганьковское мылился – рыжье барыге везти. Мы уже приготовили, упаковали…

– У меня есть в запасе время. Поехали-поехали! И прихвати еще кого-нибудь из наших. Надо решать вопрос, а то как бы не пришлось нам вспомнить молодость и снова бегать по цепу…[37]

* * *

Болтаться по Петровке долго не пришлось. Еще до начала рабочего дня, до стечения основной массы сотрудников входная дверь Управления распахнулась, и вниз по ступенькам проворно сбежал подтянутый мужчина лет тридцати.

– Слушай, кажись, он, – прищурился Матвей. – Это что ж и ночевать не отходил, что ли?..

Близко подходить к зданию опасались, приходилось разглядывать издалека.

Казимир машинально нащупал рукоятку пистолета.

– Точно он?

– Я его секунд пять видел, не боле. Похож вроде. Короткая стрижка, офицерский китель без погон, галифе, хромовые сапоги.

– Наградные колодки были?

– Кажись, были.

– Пошли.

Илюха-татарчонок «нюхал воздух» на ближайшем перекрестке. А Квилецкий с Матвеем двинулись за быстро шагавшим в сторону Страстного бульвара мужчиной.

В такую рань народа на улицах столицы было мало, момент казался удобным.

– Пусть подальше отойдет от ментовки, – прошептал Матвей, заметив, как Квилецкий поправляет торчащий за поясом пистолет. – Лучше обойтись без шума.

При этом в его руке блеснула тонкая заточка.

Главарь не возражал, он сам не любил принимать решения на скорую руку. Остыть, поразмыслить, тогда уж…

Дойдя до перекрестка, мужчина перешел дорогу и решительно двинулся дальше, к Крапивенскому переулку.

– К ловухе[38] метнулся, – подсказал Матвей.

– Откуда знаешь?

– А куды ж еще-то? Она тут одна на всю округу. И открывается аккурат в восемь.

Так и вышло: мужчина дошел до Крапивенского и повернул налево.

Казимир посмотрел на часы:

– Ладно, подождем, когда пойдет обратно.

– Подождем. Вон и подворотня ладная. Будет проходить мимо, тут его и ковырнем.

Нырнув в подворотню, они принялись ждать.

* * *

Знакомая фигура стремительно вывернула из-за угла минут через пятнадцать. Правая рука мужчины оставалась свободной, левой он прижимал к себе три свертка из плотной коричневатой бумаги, в какую обычно заворачивают покупки в продуктовых лавках.

– Приготовься, – скомандовал Казимир. – Как пройдет мимо – выходим и быстрым шагом догоняем. Ты бьешь под лопатку. Я – в горло.

– Годится.

Скоро они услышали шаги и, переглянувшись, принялись прикуривать.

Мимо узкого выхода из двора прошел человек в кителе без погон. Лицо было сосредоточенным, взгляд скользил по асфальту. Видно, кум о чем-то глубоко раздумывал. Стоявших в тени подворотни бандитов он не заметил.

– Точно – он! – горячо зашептал Матвей. – Зуб даю!

Квилецкий кивнул и решительно направился за опером.

Мягко ступая по асфальту, торопились, стараясь побыстрее нагнать жертву.

Далеко позади утреннюю тишину нарушил гул автомобильного двигателя. Ничего. Успеют. Дистанция – десять шагов. Восемь. Шесть…

В ладони Матвея блеснула заточка. Отпустив рукоятку пистолета, Казимир потащил из кармана нож с широким лезвием.

Гул нарастал, но бандиты были уверены: ничто не может им помешать. К тому же им показалось, что автомобиль едет не по Петровке, а поперек – по бульвару.

До жертвы четыре шага. Три. Два…

Мужчина шел, не замечая опасности. Бандиты переглянулись и одновременно ринулись вперед. Еще секунда и… В последнее мгновение Квилецкий перехватил занесенную для удара руку Матвея.

Сзади со Страстного бульвара на Петровку вывернул легковой автомобиль. Набирая скорость, он быстро нагонял мужчин, двигавшихся в сторону Управления московского уголовного розыска.

– Погодь, – шепнул главарь. – Пусть проедет.

Не ковырять же опера на виду у пассажиров легковушки.

Оба слегка приотстали, мужчина мог оглянуться на шум автомобиля. И он действительно оглянулся. Но – после того как машина посигналила и, подворачивая ближе к тротуару, стала сбавлять скорость.

С нескрываемым сожалением посмотрев на шагнувшего к проезжей части опера, бандиты проследовали мимо.

– Александр! – крикнул кто-то из остановившейся машины. – А я смотрю: знакомая фигура со свертками. Ты откуда?

– В магазин бегал, на завтрак кое-каких продуктов закупил.

– Это хорошо! А то живот скоро к спине прилипнет. Поехали.

Легковушка взревела двигателем и покатила дальше, чтобы метров через триста остановиться прямо напротив главного входа в Управление.

– И как ты их учуял? – удивленно бормотал Матвей. – Вот бы вляпались…

– Ничего-ничего, – поправив рукоятку пистолета, процедил Казимир. – Мы с этим Александром еще встретимся.

* * *

– Помнишь, я рассказывал о привезенном из Италии красивом памятнике?

– Женская фигура из белого мрамора под черными пальмами? – спросил молодой человек.

Отец кивнул.

– Конечно, помню. Памятник стоит за Главным поворотом этой аллеи, рядом с могилой мамы. Кажется, под ним покоится Софья Блювштейн.

– Я всегда восхищался твоей памятью, Антон. Да, по легенде, под мраморным памятником захоронена Софья Ивановна Блювштейн.

– А кто она?

– Легендарная Сонька Золотая Ручка. Надеюсь, слышал про такую?

– Сонька? Конечно, слышал! В нашем взводе служил пожилой дядька, Севастьян Амелькин. Он дважды отбывал срок за мелкие хищения и во время передышек развлекал нас рассказами. Хороший был мужик, искренне раскаивался в своем прошлом. Жаль, погиб в сорок четвертом в Польше. – Немного помолчав, молодой человек спросил: – Ты говорил, Софья Блювштейн скончалась в начале века?

Свернув на аллею и дойдя до женского изваяния из белого мрамора, Казимир остановился. Достав папиросу, он по давней традиции положил ее на квадратное основание памятника.

– По официальным данным, она умерла в 1902 году на каторге, – негромко, чтоб не растревожить кладбищенскую тишину, пояснил он. Незаметно оглянувшись по сторонам, продолжил: – Это случилось очень далеко отсюда – на острове Сахалин, поэтому нет оснований полагать, что кто-то привез тело в Москву и захоронил здесь. Сомнительно. Очень сомнительно. Но существует предположение, что Софья бежала с каторги и поездом вернулась в столицу к двум своим дочерям…

Казимир Квилецкий снова встретился с сыном на Ваганьковском кладбище и прогуливался с ним по главной аллее. Это было странное место для редких и столь желанных встреч отца и недавно вернувшегося с фронта сына. Но Казимир объяснил это довольно просто: «Работаю рядом. Да и тихо здесь, спокойно. Воздух чистый…»

Антон не возражал. Отец всегда был заботлив и относился к нему с любовью. Правда, до войны часто видеться не удавалось: юноша учился, Казимир работал и, бывало, уезжал в командировки.

Вернувшись с фронта, сын вдруг обнаружил, что отец здорово изменился.

Во-первых, он постарел и сдал физически. Всего лишь четыре года назад – в середине 1941-го, когда прощались на Белорусском вокзале, – он выглядел подтянутым, осанистым и каким-то породистым. Настоящим кадровым офицером, если бы гражданскую одежду он сменил на военный мундир.

Во-вторых, в характере отца появилась сентиментальность. Он тепло встретил Антона с воинского эшелона, разместил в заранее снятой и отремонтированной квартире, в первый же вечер сводил в ресторан, обеспечил приличными деньгами. И, главное, он готов был проводить с сыном по несколько часов хоть каждый день.

– Ты когда-нибудь расскажешь мне о своей работе? – спросил сын.

– Обязательно. Вот выйду на пенсию и расскажу.

– Это будет не скоро. Тебе ведь нет и пятидесяти.

– Нет, так исполнится, – засмеялся Казимир. – Всего-то год остался.

Обняв молодого человека, он повел его дальше – к скромной могиле с надписью на табличке: «Бринер Александра Николаевна». А заодно перевел разговор в другое русло:

– Послушай, а как бы ты отнесся к предложению уехать из Москвы?

– Куда? Надолго? – не понял Антон.

– Навсегда. И подальше. Где тихо и нет толчеи. Где текут чистые реки и с гор струится хрустальный воздух.

– На Кавказ?

– Можно и на Кавказ. Но я махнул бы еще дальше. Есть прекрасные Балканы. Есть завораживающие воображение Альпы.

Последние фразы молодой человек пропустил мимо ушей, потому что был не готов к подобному предложению.

– Почему тебе захотелось уехать? – не понял он. – Ты ведь никогда не говорил об этом.

– У меня не сегодня появилось это желание. Мы с тобой очень долго не виделись, Антон. Впервые захотелось все бросить и куда-нибудь переехать в далеком сорок первом, когда стали приходить с фронта твои письма. Позже это желание только усилилось.

– А как же мама? – Антон перевел взгляд на могилу. – Ты же говорил, что здесь обустроен семейный склеп.

– Да что склеп, – махнул рукой Казимир. – Какая разница, где похоронят? Земля везде одинаково холодная.

– Папа, Москва – мой родной город. Я здесь родился и вырос. К тому же за годы войны сильно по нему соскучился…

Он хотел рассказать о недавней встрече с одноклассницей Раисой, которая всегда ему нравилась. Но отец опередил:

– Да ладно. Это я так, к слову. Допустил кратковременную слабость. Извини…

Вынув из внутреннего кармана пиджака маленький букетик фиалок, Квилецкий шагнул к могиле супруги и положил цветы рядом с невысоким надгробным камнем. Понурив голову, Антон стоял рядом…

Спустя двадцать минут они попрощались, договорившись встретиться здесь же на следующий день.

* * *

Квилецкий покинул кладбище через главные ворота и оказался на Малой Декабрьской. Осмотревшись, он перебежал перед грузовой полуторкой бывшую Воскресенскую и сразу повернул на Ходынскую.

Матвей ждал на том же месте, где сутки назад дежурила охрана в составе Илюхи-татарчонка и Сашка. Грузный пожилой Матвей выбрал для ожидания ту же лавочку в тени возле длинного двухэтажного барака. Развалившись на ней, он глядел по сторонам и мусолил тлевшую папиросу. Завидев Казимира, выплюнул окурок.

– У меня все на мази, – откашлявшись в кулак, доложил он. И, покосившись на сверток, спросил: – Что барыга?

Квилецкий хлопнул кореша по спине.

– Барыга пожаловал на встречу с мошней[39]. Пошли, расскажу по дороге.

– Кажись, все ладненько, раз ты такой довольный.

– Пошли-пошли…

* * *

После возвращения главаря на хате в Марьиной Роще случилось большое веселье. Да, в криминальной среде поминальных законов не соблюдали, попов для отпевания убиенных не звали и к смерти относились просто.

Не прошло и суток с момента гибели Боцмана и Локтя, а их кореша уже хохотали и обнимались, глядя на пачки купюр, лежащие на куске мятой газеты. Радовались все, за исключением Илюхи-татарчонка, оставленного на Петровке «нюхать воздух». Квилецкий не терял надежды поквитаться со Старцевым и с его неизвестным дружком. Потому Илюхе выпало маяться на жаре.

В зале раздавались восторженные возгласы:

– Вот это мы зашибли шиллинг![40] Теперь пожируем! Это вам не заработок пленных румынов!..[41]

– И сколько здесь? – гудел Матвей, перекидывая с места на место увесистые пачки.

– Пятая часть от полной суммы.

– Солидно. Рыжье-то барыгу впечатлило?

– Мы уединились с ним в тихой части кладбища, – нехотя крутил ложечкой в стакане чая Квилецкий. – Нашли могилку старого еврея, присели на лавочку. Тут я и раскрыл свой барабан[42].

– Отчего же на могиле еврея? – застыл посреди залы дед Гордей.

Квилецкий засмеялся.

– Мантье[43] заявил, будто заключить сделку на могиле старого еврея – хорошая примета. Я спорить не стал. Какая нам разница…

Корешам из банды действительно не было дела до примет и суеверий. На столе лежала очень приличная сумма. А если учесть, что барыга должен был заплатить еще четыре раза по столько же… В общем, в ближайшие год-полтора банда могла позабыть о рисковых налетах и преспокойно жить на широкую ногу.

– Не скаредничал? – любопытствовал Матвей.

– Пару раз пытался сбить цену, но я стоял на своем. Мы и так прилично отступили.

– Верняк…

– Как самочувствие, Сашок? – спросил Казимир малого.

Тот вместе со всеми крутился в комнате. На голове белела свежая повязка, но судя по улыбке и румянцу на щеках, дело шло к поправке.

– Баш[44] малеха гудит; в ногах слабость – долго шариться не могу. А в остальном – порядок, – бодро отрапортовал он.

– Тогда поможешь Гордею.

– А чего надо?

– Гуляем сегодня, – благодушно распорядился главарь.

Решение еще больше распалило народ: комната наполнилась радостным галдежом.

Казимир собрал пачки, завернул их в газету и передал сверток Матвею – надежному хранителю общака.

– Пойду прилягу. Голова что-то побаливает, – сказал он. – Буди, когда к столу позовут.

Обвязывая сверток бечевкой, Матвей кивнул:

– Отдыхай. Разбудим.

* * *

Закрыв за собой дверь в дальней комнате, Казимир сбросил верхнюю одежду и завалился на кровать. Он любил это помещение в закутке на первом этаже большого деревянного дома.

Единственное низкое оконце выходило на задний двор участка, густо засаженный плодовыми деревцами. Благодаря удаленности от залы и сеней в комнатушке всегда было тихо. Из обстановки в ней была удобная кровать, узкий платяной шкаф и маленький столик под окном.

Сон не шел, а насчет головной боли он приврал – просто хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Последние три дня были чересчур насыщенными. Требовалось обмозговать детали. Тем более что Казимиру приходилось изворачиваться и хитрить не только с ушлыми операми из МУРа, но и со своими кровными дружками.

Что ни говори, а пребывание в банде и многолетнее хождение по лезвию бритвы не стало его призванием. Роскошно жить и рисковать он любил, пулям не кланялся, за спинами товарищей не прятался. Одним словом, был примерным главарем настоящей банды. Но когда получил от сына первую весточку с фронта, впервые стал задумываться и задавать себе странные вопросы. Не пора ли завязать с уркаганской жизнью? Не хватит ли сеять вокруг себя зло?

В какой-то момент он понял, что может потерять на войне сына. Может остаться совсем один. Тогда он по-настоящему испугался. Ему пришлось бы до конца жизни делить радости и невзгоды с горсткой воров, убийц и прочего отребья. Этого он никак не хотел.

Напротив, ему вдруг захотелось спокойствия, семейного тепла и возможности просчитать свою жизнь хотя бы на месяц вперед.

В банде ничего этого Квилецкий не имел.

* * *

Сложно сказать, сколько он проспал. Вначале лежал на спине, закинув руки за голову. Смотрел в серый потолок, вспоминал, размышлял, планировал и… не заметил, как отключился.

Проснулся от шума и встревоженного голоса.

– Беда, Казимир! – ввалился в комнату Матвей. – Беда! Вставай!

– Что случилось?

– Ершей захомутали.

Квилецкий натурально подпрыгнул, словно старый уркаган харкнул в него ядом.

– Как захомутали? Когда?

– Илюха только что прибыл. Говорит: самолично видел, как Ерша на Петровку привезли.

Главарь быстро натянул брюки, застегнул ремень, накинул рубаху и босиком выскочил в коридор.

Илюха сидел на краю длинной лавки и распутывал затянутый на шнурках узел. Темные волосы на голове были влажными, грудь ходила ходуном.

– Ты давно вернулся? Когда Ершей видел? – стал его пытать Казимир.

– Только что с Петровки… пешком… – отвечал Илюха. – Я напротив «воздух нюхал», ждал Старцева и того… второго мясника. А тут подкатывают две черные машины. Двери главного входа отворяются, и легавые выводят на улицу Ершей – сначала младшего, за ним старшего. У обоих на руках манелы[45], морды опущены.

Стол был почти накрыт. Главарь опустился на стул, взял откупоренную бутылку водки, приложился к горлышку. Шумно выдохнул:

– Куда их повезли?

– Не знаю, – пожал плечами татарчонок. – Машины по Петровке поехали в сторону центра.

– Видать, ночью повязали, – кашлянул Матвей. – До обеда допрашивали на пчельнике[46], а опосля на Лубянку отправили в «чрезвычайку».

– Смотри, как легаши за нас взялись! – проворчал кто-то из корешей.

Другой поддержал:

– И ведь не блины пекли[47], а ксивы рисовали.

– Кто ж теперь белое-черное[48] соорудит?

– А завод?[49] – волновался дед Гордей. – Завод-то накрыли али как?

– Этого не скажу, – качал вихрами Илюха. – Не знаю…

Квилецкий молчал. Со стороны казалось, будто хлебнув на пустой желудок водки, он быстро захмелел и отключился. Однако это было не так.

Брякнувшая о столешницу бутылка заставила всех замолчать. В установившейся тишине главарь произнес спокойным и совершенно трезвым голосом:

– О хате в Марьиной Роще Ерши не знают, так что сидим ровно. Младший никого из наших не видел. Со старшим встречались трое: я, Матвей и Боцман. Последнего уже закопали. Значит, нужно держать фасон[50].

Матвей подвинул свой стул поближе.

– Фасон, говоришь? Это дело. И что ты предлагаешь?

– Нанести упреждающий удар.

– Вот это мне по нраву, – заулыбался пожилой уркаган. – Давай подробнее.

– Сашок, подойди ближе, – приказал главарь.

Малой послушно сел напротив.

– Матвей и ты, Сашок, – поочередно посмотрел в глаза корешам Квилецкий. – Вы знаете в лицо двух мясников – Старцева и его дружка Александра. К тому же видели бабу, с которой второй рисует дружбу. Верно?

– Само собой, – закивал Матвей.

Сашок подтвердил:

– При встрече в переулке узнал бы.

– Вот и отлично. Тогда слушайте сюда…

Глава пятнадцатая

Москва

14 июля 1945 года


Отец и сын Ершовы были раздавлены происходящим. И если у Евгения Пантелеевича, когда он прощался с супругой Изольдой Сергеевной, лишь едва заметно тряслись руки, то сынок Борис откровенно плакал.

Покончив с арестом Ершовых, Старцев оставил для производства обыска в квартире Егорова, Баранца и Кима. Строго наказал им приглядывать за Изольдой Сергеевной и ее дочерью Елизаветой, чтобы те не подходили к телефонному аппарату и никому не звонили.

Затем арестованных спустили по лестнице, вывели из подъезда и усадили в разные машины. Через пятнадцать минут поездки по ночной Москве привезли на Петровку, где сотрудники НКВД передали их муровской охране и отбыли в распоряжение капитана Когута.

– Старшего – в одиночную камеру предвариловки. Проследить, чтобы не было контактов, – негромко распорядился Старцев. – Младшего в допросную.

Васильков очень хотел поприсутствовать на предстоящем допросе и недвусмысленно сигнализировал об этом Ивану взглядом.

– Добро, – согласился тот. – Сейчас перекурим и начнем.

Так называемая «допросная» находилась через пару помещений от кабинета группы Старцева. Она использовалась всеми оперативно-следственными группами Управления, и порой для проведения допроса образовывалась очередь.

Однако Старцеву и здесь был дан «зеленый свет». Едва он изъявил желание побеседовать с арестованными, допросную освободили и привели в нее младшего Ершова.

* * *

– Слушай, надо взбодриться. Давай заварим крепкого чая, – предложил Иван, зайдя в кабинет.

– Давай. Я тоже постоянно зеваю. – Васильков подхватил чайник и направился к дежурному за кипятком.

Вернувшись, плеснул в приготовленный Иваном стакан с заваркой. Подождав пару минут, друзья разлили напиток по кружкам.

– Ты поначалу просто сиди и слушай. Не вмешивайся, а подмечай детали: как допрашиваемый себя ведет, ровным ли голосом отвечает, не путается ли в показаниях, – наставлял Иван, протянув товарищу кусочек комкового сахара. – Мы с тобой на фронте столько «языков» с вражеской территории доставили, а сами-то допросы редко практиковали. Приходится восполнять упущение.

– Верно. Но тогда наша задача была посложнее.

– Это с какой стороны поглядеть, – качнул головой Старцев. – Тут порой такие упертые экземпляры попадаются, что сидишь перед ним и думаешь: «Да лучше бы мне приказали всю твою малину с боем взять!»

– Неужели упрямее фрицев?

Шумно отхлебнув из кружки, Иван уверенно кивнул. Васильков вздохнул:

– Вот видишь: и для заполнения этого пробела мне придется сесть за парту.

– За парту сесть никогда не поздно. Я подскажу тебе несколько основных правил допроса, пока у нас есть время. А ты слушай и запоминай.

– Давай.

– Первое и основное правило: допрос является следственным действием по сбору доказательств участия того или иного лица в установленном преступлении. Вот сегодня во время обыска в заводской типографии наша группа обнаружила фальшивые документы. Мы догадываемся, кто организовал фабрикацию и поставил ее изготовление на поток, но доказательства причастности Ершовых к этому делу пока нет. Так вот, наша задача состоит в том, чтобы в отведенные Уголовно-процессуальным кодексом сроки эти доказательства получить.

– Ясно.

– Второе: помещение для проведения допросов у нас оборудовано по всем правилам – никаких лишних и отвлекающих предметов. Стол, два стула, в дальнем углу штатное место писаря, фиксирующего вопросы и ответы. И – голые стены, обитые мягким материалом серого цвета.

– Зачем мягкий материал? – не понял Васильков.

– Чтоб тишина была при допросе – ни шагов из коридора, ни гула проезжающего по улице транспорта. Арестованный должен чувствовать, что жизнь для него остановилась, понимаешь? И ее продолжение зависит только от него самого.

Александр усмехнулся:

– Хитро придумано.

– Слушай дальше. Перед тем как начнешь работать, побеспокойся, чтоб никто не вломился в допросную с какой-нибудь ерундой, типа: «Саня, дай закурить!» или «Тебя какая-то девушка к телефону!» Подобные, не относящиеся к делу реплики моментально сведут на нет все твои усилия. Правда, в Управлении с этим строго: если помещение для допросов занято, никто туда без особой надобности носа не сунет. Тем не менее – мотай на ус.

– Мотаю…

Допив чай и немного прогнав сонливость, друзья направились в «допросную», возле которой уже поджидал конвой и арестованный. По дороге Старцев закончил последние наставления и прихватил штатного писаря.

– Встань у окна, позади младшего Ершова. Так будет лучше, – негромко посоветовал Иван Александру, когда они вошли в помещение. И, обернувшись к двери, скомандовал: – Введите арестованного!

* * *

Допрос Старцев вел мастерски. Лишь в самом начале Борис Ершов неправдоподобно изображал невинную овечку. Затем, по мере того как опытный следователь доставал из колоды тяжелые козыри, подследственный безнадежно «поплыл». Когда же Иван разложил перед ним свежие снимки вскрытого тайника под столешницей рабочего стола, заведующий заводской типографией побледнел и закрыл лицо ладонями.

– Я виноват… Я не хотел… Что теперь делать?.. Могу ли я рассчитывать на снисхождение?.. – твердил он дрожащим голосом.

– Можете. Но только в случае вашего искреннего раскаяния и активного содействия следствию, – без лишней строгости, но твердо ответил следователь.

– Хорошо, гражданин следователь. Я согласен. Спрашивайте. Я готов ответить на все ваши вопросы.

С этого момента допрос пошел по накатанной колее: Иван задавал вопросы, младший Ершов отвечал, сидевший в дальнем углу писарь фиксировал ответы в протоколе допроса.

Ну а Васильков стоял у окна и «мотал на ус».

* * *

Закончив с Борисом Ершовым, Старцев приказал отвести его в камеру.

– Товарищ майор, я могу идти? – Писарь протянул Ивану готовый протокол.

– У нас перерыв. Через пятнадцать минут приведут следующего.

Кивнув, писарь исчез за дверью.

– Интересно, что там с обыском у них на квартире? – Старцев глянул на часы. – Закончили или нет?

– Давай позвоним и узнаем, – предложил Васильков.

– Ладно, не будем дергать мужиков. Егоров знает свое дело – пусть спокойно работает. Слушай, Саня, ты не мог бы сбегать в магазин, купить что-нибудь пожевать?

– Так скоро же старшего Ершова приведут.

– Не переживай, в начале допроса ничего интересного не будет. Вернешься как раз к самому интересному.

– Могу, конечно. Тем более, и у меня в желудке пусто.

– Вот и отлично. В ящике моего стола лежит общая касса – мы каждый месяц скидываемся по двести целковых на продукты. Возьми сколько надо и вперед.

– Слушай, так, может, перекусим, тогда уж и возьмемся за старшего Ершова? – предложил Васильков.

– Нет, брат, сначала работа, а потом все остальное. И время поджимает, сам понимаешь.

– Да, верно. А где тут ближайший магазин? – остановился в дверях Александр.

– Крапивенский переулок, сразу за Страстным бульваром налево. Там в сорок четвертом открылась коммерческая лавка со свободной продажей продуктов по повышенным ценам. Мы туда часто бегаем.

– Знаю. Заходил однажды.

* * *

Поход в продуктовый магазин Александр почти не запомнил. Несмотря на солнечную безветренную погоду и далеко не ранний час (что-то около восьми), невыносимо хотелось спать. Выйдя на улицу и повернув в сторону Страстного бульвара, он попытался посчитать, сколько времени находится на ногах без сна и отдыха.

Простейшие действия с цифрами давались ему с трудом. Пересекая бульвар, он бросил это занятие и принялся размышлять об арестованных Ершовых и их возможной связи с бандой налетчиков. Так незаметно и дошагал он до нужного переулка.

Повернув налево, заметил неброскую вывеску продуктовой лавки и небольшую, человек семь-восемь, очередь у крыльца. Лавка только что открылась, народ потихоньку просачивался внутрь.

– За мной мужчина с палочкой занимал, – оповестила пожилая женщина в сатиновом платочке «в горошек».

Васильков кивнул и достал из пачки папиросу…

«Все, происходящее по уголовному делу, а именно: фальшивые карточки в кармане убитого бандита, Валин рассказ о старшем Ершове, выход на типографию его сына – может быть цепочкой элементарных совпадений. Бандиту достались карточки случайно, а Ершовы просто делали фальшивки, не имея связи с бандой, – размышлял он, щурясь от яркого солнца. – И тогда все наши титанические усилия окажутся напрасными. По крайней мере, относительно вооруженного грабежа трофейного поезда».

Сбоку на тротуаре послышался равномерный стук. Обернувшись, Александр увидел старичка с палочкой. Прихрамывая, тот спешил к медленно двигавшейся очереди.

Женщина в платочке уточнила:

– Вот этот.

Васильков сделал шаг назад.

– Пожалуйста, ваше место.

– Нет-нет, я встану за вами, – запротестовал интеллигентный старичок. – Вы молоды, у вас дела. А мне спешить некуда. Так что прошу вас…

* * *

По площади магазинчик был совсем небольшой. Посередине от стены до стены стоял прилавок, позади него почти до потолка высились стеллажи, полки которых были заполнены наполовину. Хозяйничала в лавке дородная розовощекая женщина в застиранном белом халате.

– Следующий! – выкрикивала она и отработанными движениями ставила рядом с весами товары. Затем щелкала костяшками счетов и называла цену. Покупатель расплачивался и протискивался к выходу.

– Следующий!

Попав внутрь, Александр стал с интересом изучать ассортимент. Он действительно однажды заходил сюда, собираясь купить папиросы. Цены тогда неприятно удивили – они практически соответствовали высоким ценам на московских рынках. Но, как говорится: не хочешь – не покупай, а хочешь – не выступай.

Здесь был представлен хлеб ржаной из обойной муки по двадцать четыре рубля за буханку. Колбаса полукопченая «Краковская» по четыреста пятьдесят рублей за килограмм. Масло сливочное несоленое – по шестьсот. Яйца – по пятьсот двадцать рублей за десяток. Печенье «Рот-Фронт» из муки высшего сорта. Чай черный байховый «Грузинский» по двести пятьдесят рублей за пачку. Соль помола № 1. Мука пшеничная второго сорта. Пшено толченое. Макароны. Пятидесятиградусная водка по сто девяносто рубликов за пол-литровую бутылку.

Разобравшись с ценами, Васильков почесал затылок. Общую кассу в ящике стола Старцева он не тронул, потому как денег в нее сдать не успел и вообще услышал о ней впервые. Решил купить продукты на свои, сделав, таким образом, первый взнос. Решил, да не рассчитал – в карманах лежало рублей четыреста. Вроде приличная сумма – Валентина, работая врачом, столько получала в месяц. Однако в коммерческих лавках на такие деньги было не разгуляться.

Дождавшись своей очереди, Александр попросил:

– Мне, пожалуйста, полкило «Краковской», буханку хлеба и двести граммов сливочного масла.

Поначалу ему хотелось присовокупить папиросы – все ребята из группы были курящими – однако, посчитав наличность, табак из списка пришлось исключить.

Дородная тетка быстро взвесила продукты.

– Четыреста десять, – назвала она сумму.

Васильков протянул четыреста рублей купюрами и принялся рыться в карманах в поисках мелочи. Нашлось еще шесть рублей с копейками.

Вздохнув, покраснел, намереваясь отказаться от хлеба, но продавщица внезапно подвинула к нему все три свертка.

– Забирай, служивый, потом занесешь. Следующий!

* * *

Возвращаясь в Управление, Александр вновь размышлял над перипетиями непростого уголовного дела. Первый допрос младшего Ершова прошел в его присутствии; он слышал все вопросы и ответы – от первого до последнего. Иван виртуозно провел дознание и, похоже, выведал у подследственного все, что тот знал.

Накануне войны Борис Евгеньевич окончил Московский полиграфический институт и с самого начала трудовой деятельности работал в типографии завода № 41 НКАП. Практически все, кто находился в штате оборонных предприятий, имели «бронь» – освобождение от военной службы. Было такое освобождение и у младшего Ершова.

Далее по ходу допроса выяснилось, что липовые документы – от ручного набора литер на верстаке до непосредственной печати и обрезки – он изготовлял лично без привлечения помощников. В это легко верилось. «Если в преступных деяниях можно обойтись без лишних свидетелей, то лучше все делать самому», – вероятно, так прокомментировал бы этот факт Иван.

Но он не комментировал. Он вообще не проявлял никаких эмоций, а только спрашивал, спрашивал и спрашивал, не давая руководителю типографии ни одной минуты на отдых и на приведение в порядок беспомощно метавшихся мыслей. Порой линия допроса делала замысловатый поворот и уходила далеко в сторону от основной темы. В такие моменты Александр понимал: Иван нарочно отвлекает и путает арестованного.

В конце длительной беседы выяснилось, что липовые документы продавались старшим Ершовым за большие деньги. Правда, куда и кому продавались, младший Ершов не знал.

– И это, вероятнее всего, тоже правда, – обмолвился Старцев, когда арестованного увели из «допросной». – Этот пацан – мелкий винтик в серьезном механизме. А скоро нам предстоит сразиться с настоящим противником.

* * *

На Петровке Василькова нагнал автомобиль с Егоровым, возвращавшимся после обыска на квартире Ершовых.

– Садись, Александр! – крикнул Егоров с переднего сиденья. – А я смотрю знакомая фигура со свертками. Ты откуда?

– В магазин бегал, на завтрак кое-что закупил.

– Это хорошо! А то живот скоро к спине прилипнет. Поехали…

До входа в Управление оставалось не более трехсот метров, но Васильков все же плюхнулся на заднее сиденье.

– Ты один? А где Ефим с Константином?

– Оставил на квартире Ершовых, пусть приглядывают за бабами, – объяснил Василий. – Нельзя, чтобы они сейчас предупредили сообщников.

– Думаешь, они в курсе?

– Кто знает? Но мы должны просчитывать все варианты наперед.

– Что по обыску?

– Глухо, – отмахнулся Егоров. – Все перевернули – ничего, что могло бы заинтересовать.

Автомобиль тормознул напротив каменных ступенек центрального входа. Егоров с Васильковым поднялись в подъезд, предъявили дежурному офицеру пропуска и направились в кабинет.

Олесь Бойко с Игнатом Горшеней изучали обнаруженные при обыске фальшивые документы. На одном рабочем столе в беспорядке лежали листы разного формата, на другом покоились несколько аккуратных стопок и пара страниц подробной описи.

– Допрос начался? – Васильков сложил свертки в «столовой».

– Минут пятнадцать назад.

– Тогда я пошел.

– Подожди, Саша, я с тобой, – догнал его Егоров.

Опоздание на допрос Василькова было заранее согласовано со Старцевым, поэтому когда он осторожно приоткрыл дверь в «допросную», товарищ оглянулся и кивнул, приглашая войти.

Александр с Василием неслышно просочились внутрь и встали у окна позади старшего Ершова. Иван вопросительно глянул на Егорова.

«Ничего», – развел тот руками.

* * *

– …Я повторяю, гражданин следователь, фамилий этих людей мне никто и никогда не называл. Двоих я знал по именам и то не уверен, что они настоящие. Третьего вообще называли «Боцманом». Может, профессия у него морская была. Может, просто кличка.

– Говорите, всего их было трое?

– Трое. Но на встречи со мной всегда приходили два человека.

– Значит, того, который вам показался главным, звали…

– Казимир, – уверенно ответил Ершов.

– Попытайтесь описать его внешность. Только поточнее. Для нас важна каждая деталь, даже самая мелкая. И помните: чем значительнее окажется ваша помощь следствию, тем меньше шанс получить высшую меру.

Замечание подействовало. Инженер-технолог принялся с такой поспешностью и точностью описывать троих бандитов, что бедный писарь в углу «допросной» едва успевал записывать.

* * *

Допрос завершился часа через два. Старцев забрал у писаря протокол, инженер Ершов безропотно поставил на нем свою подпись, после чего охрана увела задержанного в камеру.

Иван вместе с Васильковым и Егоровым вернулись в кабинет. Пора, наконец, и позавтракать.

К трем часам дня в кабинете была в сборе вся группа, за исключением Баранца и Кима. Их сменили в квартире Ершовых сотрудники НКВД, оперативники с минуты на минуту должны были подъехать в Управление.

Все сгрудились вокруг «столовой». Готовый чай разлили по кружкам, нарезали свежий хлеб и колбасу. Соорудив бутерброды, начали с аппетитом есть.

– Вот сейчас перекусим, и еще сильнее захочется спать, – со знанием дела заявил Егоров.

– Предлагаешь вообще не есть? – в шутку спросил Старцев.

Внезапно в кабинет пожаловал комиссар Урусов.

Отложив провизию, муровцы вытянулись в струнку.

– Иван Харитонович, как продвигается следствие? – поинтересовалось начальство.

Старцев прислонил к стенке трость, взял со своего стола папку с уголовным делом и доложил:

– Прошедшей ночью арестованы инженер-технолог Ершов Евгений Пантелеевич и его сын – Борис Евгеньевич. Заведуя типографией, сын тайно изготовлял фальшивые бланки различных документов, а отец за приличное вознаграждение снабжал ими банду.

– Ту банду, которая осуществила вооруженный налет на трофейный поезд? – придирчиво поинтересовался комиссар.

– Мы практически уверены в этом.

– Готов выслушать ваши доводы.

– У нас имелись словесные портреты некоторых бандитов, принимавших участие в налете на поезд. Старший Ершов встречался с тремя членами банды, всех троих он подробно описал. К сожалению, внешность двух из них – «Матвея» и «Боцмана» – показаниями свидетелей налета на поезд не подтверждается.

– Почему?

– Описание свидетелями рядовых бандитов сильно разнится – не запомнили они их. Зато главарь банды, приехавший на перрон в генеральской форме, описан с предельной точностью. Вот, послушайте… – Старцев раскрыл картонную папку и зашелестел подшитыми страницами. – Словесный портрет «генерала», сделанный членом трофейной бригады майором Серафимом Дружининым: «Высокий (примерно метр восемьдесят пять), солидный, с правильными чертами лица и с поставленным командным голосом». А так охарактеризовал его директор Пушкинского музея Сергей Меркулов: «За короткое общение с ним у меня не появилось и тени сомнения в том, что я разговариваю с настоящим генералом. Внешность у него весьма приятная и запоминающаяся. Статный, подтянутый; несмотря на возраст (от сорока пяти до пятидесяти лет), этот человек почти не имеет лишнего веса». И в заключение несколько конкретных деталей от начальника охранного подразделения капитана Вейнштока: «Высокий лоб, внимательный взгляд выразительных серых глаз, волнистые темные волосы с очевидной сединой на висках, прямой нос, тонкие губы и волевой подбородок».

– Так, понятно, – удовлетворенно хмыкнул комиссар. – А что о нем рассказал арестованный инженер Ершов?

Старцев перевернул несколько страниц.

– Полученный в процессе допроса Ершова словесный портрет полностью совпадает с предыдущими. Вот, Александр Михайлович, зачитываю: «Довольно высокий, сантиметров на пятнадцать выше меня (рост Ершова сто семьдесят два сантиметра). Подтянутый, осанистый, солидный. Лицо правильное, славянское. Высокий лоб, темные, слегка волнистые волосы с сединой на висках. Серые выразительные глаза, тонкие губы, волевой подбородок. Если бы не его манера разговаривать, то я бы предположил, что он – кадровый офицер чином не ниже полковника».

– Действительно, один в один, – согласился комиссар. – А что, кстати, он сказал про его манеры?

Старцев зачитал другие строчки из протокола допроса: «Говорил он складно, ровно, но иногда допускал типичный бандитский жаргон. Причем такой… ядреный».

– Ясно. Еще что-нибудь?

– Самое главное, Александр Михайлович, – устало улыбнулся Иван и достал фотографию. – Это труп бандита, которого удачно подстрелил наш стажер майор Васильков. Помните, два трупа, обнаруженные в брошенном автомобиле «ГАЗ М‑1» темного цвета с номерным знаком «МА 55–40»?

– В Старослободском переулке?

– Именно. Так вот, старший Ершов опознал в нем бандита, с которым иногда приходил на встречу главарь банды.

– Неплохо. Неплохо, Иван Харитонович. Успехи вашей группы воодушевляют. – Комиссар Урусов довольно улыбнулся. Однако на том похвалы и закончились. Нахмурив брови, он предупредил: – Но по-настоящему успешным я назову ваше расследование тогда, когда банда будет ликвидирована, а похищенные ценности из коллекции Генриха Шлимана будут лежать на моем столе. Что касается направления, в котором работает ваша группа, оно представляется мне верным. Продолжайте.

– Понял вас, Александр Михайлович.

– И последнее, – обвел комиссар строгим взглядом присутствующих. – Прошу не забывать об отпущенном наркомом сроке расследования. Полномочий, Иван Харитонович, у вас много, а времени мало. Крайне мало!

* * *

Васильков не показывал вида, но на самом деле был горд и счастлив, что дважды сумел помочь группе в расследовании очень сложного преступления.

Вначале он заметил небольшие огрехи в продуктовых карточках: непропечатку некоторых элементов шрифта, смещение граф и линий, обрезанный край текста. Подозрения усилились после тщательного изучения таких же карточек, принадлежащих маме и Валентине. В тех документах полиграфического брака не было.

С подачи Василькова специалист Московской фабрики Гознака распознал в бандитских карточках фальшивки. Оперативники и следователи группы Старцева зацепились за данный факт, и здесь Александру снова подфартило: цепкая память своевременно выудила из своих анналов рассказ невесты о давнем пациенте Ершове, великодушно предложившем ей обменять на медикаменты свои «лишние» карточки.

И вот эта цепочка случайных совпадений привела к искомой банде. Да, пока оставалось лишь гадать о месте ее дислокации. Туманной представлялась и судьба похищенного золота – время шло, и бандиты могли от него избавиться. Тем не менее, уголовный розыск получил подробное описание главаря банды и оперативно разослал составленный словесный портрет по всем районным отделениям милиции Москвы и Московской области.

* * *

После визита комиссара Урусова сотрудники группы Старцева принялись рыться в картотеке в поисках человека, похожего на главаря банды. Картотека содержала данные только тех, кто хоть раз попадал в поле зрения уголовного розыска.

– Не ищите преступника по имени Казимир, – наставлял подчиненных Старцев, – оно может быть вымышленным. Прежде всего, нас интересует внешнее сходство.

Первым обнаружил подходящего кандидата Бойко.

– Вот послушайте, – склонился он над карточкой. – Елиферов Федор Пантелеевич, 1898 года рождения. Рост – метр восемьдесят два. Русский. Уроженец… ну это к делу не относится. По возрасту и росту подходит. И судя по фотоснимкам – тоже.

Народ собрался вокруг Олеся. На двух фотографиях в фас и профиль был запечатлен мужчина средних лет. Большинство примет из словесного описания действительно соответствовали фотографиям. Большинство, но не все.

– У него абсолютно прямой волос, – покачал головой Старцев. – А в свидетельских показаниях фигурирует волнистый.

– Ну да, – поддержал Егоров, – не делает же главарь перед налетами термозавивку нагретыми на керогазе щипцами.

Еще один кандидат попался Горшене.

– Иван Харитонович, взгляните, – позвал он.

Старцев навис над раскрытой папкой. И вскоре сделал вывод:

– Похож. Вот только лоб гражданина Панкратова высоким никак не назовешь. Как считаете, товарищи?

Потом муровцы обсуждали третьего кандидата, потом четвертого, пятого… Но все они по каким-либо либо критериям отвергались, до тех пор пока самый младший из коллектива не произнес занятную фразу:

– Иван Харитонович, а вас уркаганы по имени Казимир категорически не устраивают?

Тот поглядел на лейтенанта, повел плечами.

– Ты нашел Казимира?

– Да, вот имеется такой… Казимир Железнов. И на фото мужик, очень похожий на описанного Ершовым.

Иван сорвался с места, быстро подошел к столу Константина Кима. Вначале он внимательно изучал фотографии, после принялся вслух читать имевшийся в карточке материал:

– 16 декабря 1933 года осуществлен вооруженный налет на сберкассу № 28 по адресу… Проезжавший мимо милицейский патруль своевременно обнаружил признаки преступного деяния и сделал все возможное для пресечения… В результате завязавшейся перестрелки один бандит (Петр Фатеев, кличка «Фитиль») был убит, второй (Казимир Железнов) ранен. Получивший ранение Железнов забаррикадировался в помещении сберкассы и отстреливался, пока не потерял сознание. В этот же день Железнов был помещен в тюремный лазарет, где содержался и по мере выздоровления допрашивался следователем Сазоновым А.Е. Вечером 31 декабря 1933 года Казимир Железнов напал на охранника, убил его острым металлическим предметом и совершил побег.

Распрямившись, Старцев поскреб небритую щеку, прошелся взад-вперед и задумчиво произнес:

– Вот что я скажу, товарищи: судя по фото и почерку, Железнов и «генерал» с перрона Белорусского вокзала – один и тот же человек.

* * *

Около семи вечера в Управление позвонили из Дзержинского райотдела и сообщили, что один из участковых инспекторов несколько раз видел человека, похожего на описанного в сводке. Сигнал нельзя было оставлять без внимания, и на север столицы немедленно выехали трое: Старцев, Васильков и Бойко.

Встретил их начальник отдела – сорокалетний подполковник с двумя рядами орденских планок на кителе. Представившись, уважительно поглядел на тросточку и висевшую на перевязи руку Старцева. Проводив в кабинет, предложил присесть и вызвал по телефону участкового.

Пока того ждали, начальник отдела поведал:

– Участковый – капитан Жигуленко Анатолий Евграфович. Фронтовик, коммунист, очень ответственный человек. Был бы другим – ни за что не послал бы блюсти порядок в таком районе, как Марьина Роща.

В дверь постучали.

– Да, – разрешил подполковник.

В кабинет вошел плотный мужчина в милицейской форме. В руке он держал офицерскую планшетку, стоптанные ботинки были покрыты слоем пыли.

– По вашему приказанию прибыл, – доложил он.

– Садись, Анатолий Евграфович. Вот товарищи из уголовного розыска интересуются твоим знакомцем.

– Да каким там знакомцем! – отмахнулся широкой ладонью участковый. – Трижды я его видел.

У него был говор, характерный для коренных жителей Ярославской или Владимирской области. Некоторые слова они произносят через жесткое «а» – «харашо», «малако», «карыто». Зато другие через протяжное «о» – «дрова», «корова»…

– Майор Старцев, Московский уголовный розыск, – представился участковому Иван и, положив перед ним два фотоснимка, попросил: – Анатолий Евграфович, взгляните на фотографии: этого человека вы встречали на своем участке?

Жигуленко выудил из нагрудного кармана кителя очки и склонился над фотографиями.

– Определенно он. Только здесь он лет на десять-двенадцать моложе.

– Расскажите поподробнее, где и при каких обстоятельствах вы с ним встречались?

Бойко, не дожидаясь указаний, развернул ученическую тетрадку и приготовился записывать за участковым.

– Первый раз возвращался я по улице Складочной с завода «Станколит». Там бухту стальной проволоки ночью украли. Дождь прошел, иду краем дороги, чтоб грязь не черпать, а навстречу машина легковая лужу переползает. Темная «эмка». Я отошел подальше от дороги, чтобы не обрызгала, и встал за куст. Машина мимо проехала. Внутри четверо. Впереди с водителем как раз этот важный гражданин сидел.

– Почему вы решили, что это он? – спросил Старцев. – Вы же, получается, его мельком видели?

– Не скрою: в тот день я этого гражданина не шибко рассмотрел. Я тогда просто подивился, что поехали они не на завод. Я-то думал: начальство какое пожаловало, по поводу кражи. А «эмка» мимо заводских ворот прошмыгнула и – через переезд. Но дальше повернула не направо к Миусскому кладбищу, а налево – на Стрелецкую. Тогда мне это удивительно стало, потому и запомнил.

– Значит, при следующей встрече вы уже присмотрелись к нему получше?

– Так точно. Второй раз мы повстречались месяца через два. Снежок лег, морозец ночью ударил. Я с помощником пьяного дебошира из общежития Комбината твердых сплавов в участок доставлял. И тут глядь – опять знакомая «эмка». Я велел помощнику остановиться, а сам прикуриваю и веду наблюдение.

– Так-так, Анатолий Евграфович, интересно, – подался вперед Старцев. – И что же вы увидели?

– Машина, как и в первый раз, была полна – четыре, стало быть, человека. Водитель молодой – лет двадцати семи, жиганского вида. А рядом с ним тот самый гражданин, только теперь уже одет не по-летнему, а в темном пальто и каракулевой шапке.

– Где произошла встреча и куда поехал автомобиль?

– Нетрезвого буяна мы вели по Пятому проезду Марьиной Рощи. Машина, стало быть, появилась слева на Шереметьевской и следовала поперек нашего курса в сторону Сущевки.

– Хорошо. О третьей встрече что можете сказать?

– В последний раз мы столкнулись нос к носу опять же на Стрелецкой. Я, стало быть, двигался от опорного пункта сюда в отдел, а гражданин в компании пожилого мужчины неторопливо следовал пешочком от Шереметьевской к кладбищу.

– К Миусскому?

– Так точно.

– Понятно. Еще что-нибудь известно по данному гражданину?

– Пожалуй, нет, – уверенно мотнул головой участковый. – Все, что помнил, – изложил.

– Тогда, Анатолий Евграфович, еще вопрос: в какое время дня происходили ваши встречи с этим человеком?

– Э-э… – задумался тот на пару секунд. – На «Станколите» я опросил народ. Это несколько часов… Вторично, стало быть, с дебоширом с комбинатского общежития добирался… И с опорного в отдел шел, когда уж смеркалось. Выходит, товарищ майор, каждый раз во второй половине дня. Ближе к вечеру.

– А как вы думаете, он возвращался откуда-то или…

– Возвращался, – уверенно заявил Жигуленко.

– Почему вы так считаете?

– Так машина же!

– Что машина?

– Машина была грязной. Первый раз грязь, второй раз – снег и опять же грязь. А в последний раз вид у гражданина был уставший.

– Олесь, зафиксировал? – глянул Старцев на Бойко.

– Да.

– Что ж, позвольте вас поблагодарить за помощь и откланяться, – опершись на трость, поднялся Иван.

Он крепко пожал руку сначала участковому, затем начальнику райотдела. И следом за товарищами покинул душный кабинет.

* * *

В Управление вернулись затемно. Тяжело поднимаясь по главной лестнице, Бойко посетовал:

– Сейчас бы стаканчик кофе.

– Да, устали и спать жутко хочется, – согласился Старцев. Хлопнув товарища по плечу, пообещал: – Будет тебе, Олесь, кофе. Обещаю! А если золото в срок вернем – два литра коньяка всей команде поставлю.

– Ого! – засмеялись Васильков с Бойко. – Тогда без отдыха работаем до победного…

Так с шутками, в неплохом расположении духа дотопали до кабинета. Распахнув дверь, Старцев вошел в рабочее помещение первым. И удивленно застыл. За столом возле телефона в одиночестве сидел лейтенант Ким.

– Не по-онял, – протянул Иван. – А где остальные?

Костя поднялся, виновато посмотрел сначала на Василькова, потом на Старцева и тихо сказал:

– Тут, товарищ майор, позвонили… В общем, такое дело… В семь часов вечера на Восьмой улице Соколиной Горы неизвестными похищена молодая женщина – Валентина Новицкая.

Александр побледнел. Рука инстинктивно прошлась по поясному ремню.

– Так, – быстро соображал Иван. – Егоров уже там?

– Так точно. Он, Баранец и Горшеня помчались туда сразу после звонка.

– Звони дежурному! Пусть подает еще одну машину!

– Слушаюсь, Иван Харитонович!

– Саня, Олесь, поехали!

Глава шестнадцатая

Москва

14–15 июля 1945 года


Вечером четырнадцатого июля Валентину задержали в больнице срочные дела. Впрочем, она и не торопилась – Александр был сильно занят, встретиться в ближайшее время не получалось.

Освободившись, женщина попрощалась с коллегами и направилась по Восьмой улице Соколиной Горы к ближайшей остановке. Стемнело, время было позднее, народа на улицах заметно поубавилось. Валя планировала поскорее доехать до дома, поужинать и заняться глажкой перестиранного белья.

Пройдя квартал от южных ворот больницы, Валентина вынуждена была замедлить шаг. Обогнавший ее темный автомобиль вдруг резко остановился, из него вышли два офицера и направились к ней.

Конечно, женщина удивилась. Буквально вчера на этой же улице она встречалась с двумя офицерами Московского уголовного розыска: Александром Васильковым и его фронтовым товарищем Иваном Старцевым. И сегодня к ней подошли двое: моложавый старший лейтенант и пожилой майор.

– Вам необходимо проехать с нами, – неприятным голосом проскрипел старший по званию.

Валентина заволновалась:

– Зачем?

– Так нужно.

– Пожалуйста, объясните, что происходит? – пролепетала она.

Ей доводилось слышать, что при аресте подозреваемых сотрудники правоохранительных органов должны предъявлять удостоверения. Эти же явно торопились и при этом нервно оглядывались по сторонам.

– Все объяснения услышите в Управлении, – грубо схватил ее за руку майор.

– Что вы делаете? Оставьте меня! – запротестовала Валя.

И тут же получила сильный удар в лицо, после чего все вокруг поплыло, а земля стала уходить из-под ног.

* * *

Черный «Wanderer W23» неторопливо ехал с восточной окраины Москвы в сторону Марьиной Рощи. Баранку крутил Сашок. Форма сержанта НКВД сидела на нем мешковато, отчего выглядел он еще смешнее. Несуразности его облику добавляла белеющая на голове повязка.

Рядом с Сашком в генеральском мундире сидел Квилецкий. Вот кому форма была к лицу. Любой человек, включая военных и милиционеров, заглянувший в кабину немецкого автомобиля, ни на секунду не усомнился бы, что нарушил покой настоящего боевого генерала.

На заднем диване у левой дверцы расположился Матвей с майорскими погонами на плечах. У правой – «старший лейтенант» Илюха-татарчонок. Между ними сидела похищенная женщина; ее крепко связанные руки были накрыты легким летним плащом. Получив удар в лицо, она потеряла сознание. Это было на руку бандитам: чем тише ведет себя жертва, тем лучше.

Половину задуманного Казимиром плана они выполнили.

Во-первых, дождались, пока знакомая двух ненавистных мясников покинет больницу. Во-вторых, имелось серьезное опасение, что Матвей сумеет ее опознать. Ведь видел он ее то издалека, то из проезжавшей мимо машины. Опознал. И на том спасибо. В-третьих, бабу удалось без проблем впихнуть в машину. Даже толком и пикнуть не успела – получила в баш и заткнулась. Теперь сидит и лишь изредка постанывает.

Оставалась вторая половина плана, согласно которой требовалось без помех вернуться в Марьину Рощу.

– Давай с переезда сразу направо, – посоветовал Матвей шоферу. – Сущевка вся фонарями светится, а на Водопроводном завсегда темень.

– На Водопроводном без рессор останемся, – возразил Сашок.

– Рессоры заменить можно! – осерчал Матвей. – А по светлым улицам у них соглядатаев, что болвашек[51] – на каждом углу! Раз свезло – получил в баш по касательной, думаешь и все – с фартом породнился?

Сашок замолк.

– Поворачивай направо, – спокойно распорядился Квилецкий. – Лучше ухабистая дорога, чем крест…[52]

* * *

Постановление Народного комиссара обороны от 9 июня 1945 года разрешило командному составу армии-победительницы свободно приобретать в личную собственность трофейные немецкие автомобили. Правда, существовал негласный табель о рангах, благодаря которому генералитет получал самые роскошные авто, старшие офицеры претендовали на машины среднего класса, ну а младшим доставались малолитражки и мотоциклы.

Согласно этому постановлению, Квилецкий обеспечил себя неплохим немецким автомобилем «Wanderer W23», выпущенным в 1939 году. Довольно мощный, скоростной, правда, слегка поцарапанный с левого борта. Множество раз он имел возможность прикупить авто поновее и пошикарнее. К примеру – «Maybach SW38». Но Казимир понимал: таких машин в Москве немного, он будет выделяться, привлекать внимание. А «Wanderer» удобен, хорош и в то же время растиражирован.

* * *

– Фу-ух, – перевел дух Матвей, когда миновали последнюю из освещенных фонарями улицу – Шереметьевскую.

Автомобиль затрясло на неровностях темной Стрелецкой. Затем они повернули налево и, наконец, остановились у хаты. Здесь предстояло выгрузить добычу.

– Гордей, ты не слышишь, что ли? – рявкнул Матвей на открывшего калитку деда.

– Чего?

– Колокольчик заливается![53] Уйми пса!

– А, это я мигом…

Сашок не стал глушить двигатель и ждал, когда кореша вытащат бесчувственную жертву. Илюха ловко подхватил ее под руки, а пожилой Матвей замешкался. У него сбилось дыхание и не получалось вытащить в дверной проем женские ноги.

Малой выскочил, оттеснил Матвея…

Квилецкий курил и придерживал створку калитки. Когда процессия проходила мимо, усмехнулся:

– Сашок, ты взялся помогать, чтобы облапать ее?

Тот поудобнее перехватил ношу.

– И для этого тоже.

– Дай-ка ключи – машину сам отгоню.

– В левом кармане…

Казимир выудил из кармана малого связку ключей, уселся на водительское место и погнал «Wanderer» в соседний квартал глухого тупичка, где тот по обычаю ночевал в гаражной тиши.

* * *

Вернувшись через полчаса, Квилецкий направился в облюбованную дальнюю комнату, чтобы переодеться и отдохнуть. Женщину временно положили под лестницу, ведущую на второй этаж. Кореша собирали на стол.

Столкнувшись в коридоре с Матвеем, главарь бросил:

– Бороха[54] на тебе. Приглядывай, чтоб наши ей в копилку[55] не лезли.

– А что ж мне с ней делать-то? – подивился тот. – Они ж, кобели, не успокоятся, пока буфера[56] не потискают!

– Отначь[57], а корешки пусть за ужином буснут[58] хорошенько.

– Где ж я ее отначу?

– Придумай что-нибудь. Устрой кичман[59] в подполе. Да не переживай – она здесь ненадолго. Завтра придумаем, как от нее избавиться.

– Чего с ней церемониться? Ляпнуть[60], да дело с концом, – недовольно пробурчал старый уркаган.

– Так и сделаем. – Казимир направился в темноту длинного коридора.

– Ты вечерять-то подойдешь?

– Нет. Посплю лучше…

Закрывшись в комнате, Казимир снял со шкафа большой фибровый чемодан. Уложив его на кровать и открыв крышку, принялся поспешно паковать личные вещи. Покончив с аккуратно сложенным новеньким гражданским костюмом, он вдруг замер, прислушиваясь…

Из залы доносились гитарные аккорды и сочный баритон Илюхи-татарчонка, выводившего куплеты о продажной Марьянке:

Но вот однажды всех нас повязали,

Нас было семеро фартовых огольцов,

Мы крепко спали и ничего не знали,

Когда легавые застали нас врасплох…

Завершив сборы, Квилецкий поставил чемодан под окно. Менять генеральский мундир на штатскую одежду он не стал, проверил магазин «браунинга» и сунул в карман горсть запасных патронов.

Костюмчик серенький, колесики со скрипом

Я на тюремный халатик променял.

За эти восемь лет немало горя видел,

И не один на мне волосик полинял…

Спустя минуту главарь выключил в комнате свет и распахнул створки небольшого окна. В последний момент он вдруг остановился, будто вспомнив о чем-то важном.

Вернувшись к шкафу, он на ощупь отыскал старый серый пиджак и вынул из его кармана толстую пачку писем от сына, перехваченную бечевкой.

А через восемь лет я вырвался на волю,

А ты такая же, как восемь лет назад.

Так расскажи мне, Марьяна, по порядку —

С каких же пор ты плавишь огольцов?..

На сей раз сборы были окончательно завершены.

Трижды осенив себя крестом, Казимир перемахнул через низкий подоконник, подхватил чемодан, поправил фуражку и пошел через сад к дальнему забору.

На другом конце дома светились два открытых окна залы, где гуляли кореша. Сквозь пьяные возгласы был хорошо слышен приятный баритон Илюхи:

Раздался выстрел, Марьяна пошатнулась,

И тихо-тихо упала на песок.

Она упала, глаза ее закрылись —

Не будешь больше плавить огольцов!

* * *

Ранним утром следующего дня Казимир, одетый в новенький темный костюм, в очередной раз встретился с сыном на тенистой аллее Ваганьковского кладбища.

– Давненько я не вставал в такую рань, – поежился Антон от пронизывающей свежести.

– Я хотел подойти сюда еще раньше, да кладбищенский сторож открывает ворота только в шесть.

Молодой человек до сих пор не понимал, зачем в прошлый раз отец назначил эту встречу на шесть пятнадцать утра.

– Я уволился с работы, – объяснил тот. – Ушел, так сказать, на пенсию.

– Ты серьезно?

– Разумеется. С прошлым покончено. Во всяком случае, туда, где жил и работал, я больше никогда не вернусь. Так что теперь слово за тобой.

– Подожди… это как-то связано с твоим предложением уехать из Москвы?

– Да. И я еще раз настойчиво прошу тебя подумать над этим.

– И куда конкретно? – без энтузиазма спросил Антон.

– Вначале на западную окраину Москвы. Там в Серебряном бору нас дожидается моя машина с запасом бензина. Предлагаю отправиться в сторону Белоруссии.

– А что там?

– Недалеко от польской границы живет один человек, мой давний сослуживец. Остановимся у него. Поживем пару дней, подумаем, куда и как дальше.

Сын стоял в задумчивости. По выражению лица было видно, что предложение отца не стыковалось с его планами.

– Ты напрасно беспокоишься – мы наведаемся в Москву, – заверил Казимир. – Мы с тобой еще не раз придем к этой дорогой нам могиле, не раз положим на нее свежие фиалки.

– Машина, польская граница, сослуживец, – повторил Антон. – Ты же говорил, что никогда не служил в армии.

– Мне многое предстоит тебе объяснить. Но сейчас у нас мало времени, я скажу лишь самое главное, – обнял его отец и сделал несколько шагов по аллее в сторону женской фигуры из белого мрамора под черными металлическими пальмами.

– Ты, Антон, потомственный дворянин из знатного и древнего рода.

– Я – дворянин?..

– Граф. Ты вырос у двоюродной бабушки, бывшей актрисы оперетты Михелины Михайловны. Помнишь?

– Конечно, – подивился сын. – Бабушка была строгим, но прекрасным и чутким человеком.

– А фамилию ее назвать можешь?

Молодой человек наморщил лоб…

– Нет, – признался он спустя некоторое время. – Она не получала писем, документов ее я никогда не видел.

– Ее фамилия – Блювштейн.

– Блювштейн? Кажется, я слышал в ее разговорах с подругой эту фамилию. Постой… Как же я сразу не догадался? Значит… – Молодой человек медленно перевел взгляд на табличку под мраморным изваянием. В глазах горело любопытство.

– Все верно: Сонька Золотая Ручка – твоя прабабушка по материнской линии.

– Я что-то не пойму. Мама носила фамилию Брин. Ты – Железнов. Почему же у меня фамилия – Квилецкий?

– Прогуляемся до конца аллеи, – предложил отец.

Неторопливо вышагивая по пустынной кладбищенской дорожке, Казимир начал посвящать сына в тайны, о которых тот даже не догадывался…

Глава семнадцатая

Москва

14–15 июля 1945 года


Старцев с Васильковым очень надеялись на то, что оперативно прибывший на Восьмую улицу Соколиной Горы отыщет какие-то следы или найдет свидетелей похищения Валентины.

– Как же так? При чем здесь она? Сволочи… Я на днях сделал ей предложение. Она согласилась, мы даже назначили дату свадьбы… – кусал по дороге губы Александр.

Иван понимал состояние друга. Пройдя с первого до последнего дня тяжелейшую Отечественную войну, он вернулся в мирную Москву и вместе с миллионами других советских граждан надеялся больше никогда не испытывать ужасов несправедливых потерь, предельных встрясок и переживаний. А тут такое…

– Мы что-нибудь придумаем, Саня, – всячески пытался подбодрить его Старцев. – Ты, главное, держись, не раскисай. Мы должны раздавить этих гадов. В их же норе!..

– Да, мы должны найти выход, – очнулся Васильков. – Она заканчивает в шесть, если не дежурит. Правда, иногда задерживается. Но все равно выходит с больничной территории засветло. Сейчас ведь в девять темнеет, верно?

– Верно, верно. Сейчас все выяснится, – приобнял Иван товарища. – Уверен, Егоров на месте уже поработал. У Васи знаешь, какая хватка! Я когда начал работать стажером, он еще в старлеях ходил, но уже имел большой опыт и числился среди сыскарей настоящим зубром! На фронт знаешь, как просился? Каждую неделю рапорта писал, а его не отпускали. Ценили за хватку и прозорливость. Многому я у него научился, очень многому…

Служебная «эмка» мчалась по узким улочкам северо-восточного пригорода. Перемахнув по мосту Яузу, она свернула в Мейеровский проезд. Пронеслась до Восьмой улице и, наконец, подкатила к южным воротам больницы на Соколиной Горе.

Прямо напротив ворот стоял другой автомобиль с номерами Управления московского уголовного розыска. Возле него, что-то обсуждая между собой, курили Егоров, Баранец и Горшеня. Завидев подъехавших товарищей, Василий тотчас подошел с докладом:

– Пока, мужики, обрадовать нечем. Врач инфекционного отделения Валентина Новицкая покинула корпус около девяти вечера. С двумя коллегами по отделению – врачом-инфекционистом Ниной Карпиной и постовой медсестрой Инессой Болотовой – она дошла до южных ворот, попрощалась и в начале десятого направилась в сторону ближайшей автобусной остановки. В этот момент с территории больницы вышла сестра-хозяйка Терещенко Анастасия Ивановна. Она-то и заметила, как возле Новицкой остановилась черная легковая машина. Из нее вышли два офицера и практически сразу же, применив силу, повели Валентину к машине.

– Марка машины? Номерные знаки Терещенко запомнила? – перебил Старцев.

– Нет. Просто «темная и такая чистая, что аж блестела».

– Понятно. Давай дальше.

– Дальше, собственно, все. Терещенко вернулась обратно в отделение и позвонила в милицию.

– Молодец тетка – не испугалась, – оценил Иван.

– Я с ней переговорил, – продолжал Егоров. – Она заявила, что хорошо знает Новицкую и считает ее образцовым врачом и настоящим советским человеком. Поэтому возмутилась «арестом» и побежала звонить.

Васильков нетерпеливо вмешался:

– Хотелось бы опросить коллег Валентины – Карпину и Болотову. Может быть, кто-то звонил ей с угрозами или приходил.

– Я уже разговаривал с ними, – заверил Егоров. – Сразу добыл адреса у дежурного врача и послал за ними Горшеню.

– Вот видишь? Я тебе говорил, что Василий зря времени терять не станет, – вмешался Старцев. – И что же коллеги Валентины?

– Да ничего. Сегодня у них был обычный рабочий день. Никаких личных звонков, никаких подозрительных посетителей. Валентина Новицкая нервозности не выказывала, участвовала в двух обходах, затем в плановом порядке принимала больных. От семи до девяти занималась обработкой помещений, замещая отсутствующего медицинского дезинфектора. В общем, все как всегда.

Александр насторожился:

– А по какой причине отсутствовал дезинфектор?

– Тот, что работал здесь раньше, не вернулся с фронта. А нового пока не нашли.

– Так… – нервно постучал тростью по асфальту Старцев, – у тебя здесь все?

Егоров кивнул:

– Да, закончили, собирались в Управление.

– Поехали. Там все обмозгуем и примем решение…

* * *

Мозговали так, словно действие происходило в штабном блиндаже близ линии фронта. Во всяком случае, именно такая картинка всплыла в памяти Александра, когда вся оперативно-следственная группа майора Старцева расположилась вокруг двух составленных вместе столов.

На них разложили подробную карту северной части Москвы. Но начали с того, что Иван пересказал товарищам разговор с участковым инспектором Жигуленко. Затем он взял в руки ученическую тетрадку, в которой Бойко записал показания участкового, и все принялись за работу.

– Перед первой встречей с подозреваемым Жигуленко возвращался по улице Складочной с завода «Станколит», – зачитывал Старцев.

Егоров отыскивал на карте нужную улицу, а неплохо владевший чертежным карандашом Костя Ким начинал чертить линию. Остальные пытались сообразить, в какой именно квартал Марьиной Рощи возвращались бандиты.

– Однако повстречавшаяся ему «эмка» с группой неустановленных лиц проследовала не на завод, как предполагал Жигуленко, – сообщал Старцев, – а проехала мимо заводских ворот и далее, через железнодорожный переезд. Участковый подумал, что пассажиры «эмки» направляются на Миусское кладбище, но машина повернула налево, на Стрелецкую улицу.

– Готово, – изобразил маршрут Ким.

Товарищи оценивающе рассматривали кривую линию с двумя одинаковыми изломами. Первый приходился на переезд, второй – на пересечение Первой Новотихвинской и Стрелецкой.

– Слушаем дальше. «Второй раз мы повстречались месяца через два. Снежок… морозец… доставляли пьяного дебошира из общежития Комбината твердых сплавов в участок… глядь – опять знакомая «эмка». Я велел помощнику остановиться…» Так. «Водитель молодой… рядом с ним тот важный гражданин», – зачитывал Иван, стараясь побыстрее добраться до обозначенных участковым координат. – Ага, вот: «нетрезвого буяна мы вели по Пятому проезду Марьиной Рощи». Значит, Пятый проезд. Нашли?

– Да, – откликнулся Егоров.

– «Машина появилась слева на Шереметьевской и следовала поперек нашего курса в сторону Сущевки».

Хорошо знавший Марьину Рощу Егоров разжевывал Киму маршрут:

– Вот комбинат и общага. Участковый двигался от общаги в отдел, который он по старой памяти называет «участок». А «эмка» появилась слева на Шереметьевской.

Костя нарисовал длинную прямую линию, соединившую по названной улице железнодорожную ветку и Сущевский Вал.

– И последняя встреча, – объявил Старцев, – произошла на той же Стрелецкой. Участковый двигался от опорного пункта в отдел, а интересующий нас гражданин в компании пожилого мужчины неторопливо следовал пешком от Шереметьевской к Миусскому кладбищу.

– Опорный пункт Марьиной Рощи обозначен синим квадратом. Шел с опорного в райотдел, – ткнул пальцем в карту Василий. – А гражданин с мужиком попались ему навстречу…

На этот раз карандаш оставил на карте горизонтальный жирный след, после чего Ким медленно положил инструмент.

Все смотрели на получившуюся фигуру.

Первым подал голос Васильков:

– Стрелецкая. Все их маршруты вели на Стрелецкую.

– Определенно Стрелецкая, – согласился Бойко.

– Если конкретно, то десяток небольших кварталов частного сектора по ее четной стороне и столько же по нечетной, – уточнил Егоров.

Старцев подвел итог:

– Согласен. Сколько нам понадобится личного состава для оцепления?

– Район поисков ограничен четырьмя улицами: Первая Новотихвинская, Полковая, Шереметьевская и 2-й проезд Марьиной Рощи, – по-военному четко произнес Васильков. – Площадь района приличная. Потребуется по два отделения на каждую из четырех улиц. Плюс два-три отделения для прочесывания переулков и тупиков. Итого – не менее роты.

Посмотрев на часы, Иван подошел к телефонному аппарату.

– Годится. Начало операции назначаю на два часа ночи.

Подняв трубку, он намеревался позвонить комиссару Урусову, чтобы доложить о результатах расследования и попросить поднять по тревоге военизированное подразделение НКВД. Но едва он крутанул ручку аппарата, как в дверь постучали.

– Товарищ майор, только что сообщили с поста, расположенного на пятом километре Звенигородского шоссе, – доложил вошедший в кабинет дежурный по Управлению. – Минут десять назад старшиной Сибирцевым на посту был остановлен для проверки темный автомобиль «Wanderer W23». За рулем сидел мужчина в форме генерал-майора НКВД. Он показал старшине удостоверение, сказал, что очень торопится, и уехал. Старшина задержать его не решился.

– Мужчина в автомобиле был один?

– Так точно. Этот факт старшине и показался подозрительным.

– Какого примерно возраста был генерал?

– Лет пятидесяти. Или около этого.

– Черт… – процедил Иван. – Это он. Сто процентов – главарь банды!

* * *

Спустя несколько минут вся группа стояла на улице у парадного входа в Управление. Ждали грузовики с вооруженными бойцами НКВД.

Старцев отвел Василькова в сторонку и негромко сказал:

– Саня, я тебя прекрасно понимаю! Ты сейчас весь на нервах, переживаешь за Валентину, коришь себя за мнимую вину перед ней. Поэтому настоятельно прошу: не езди в Марьину Рощу!

– Как это «не езди»? – кипятился Александр. – Вы, значит, там будете рисковать, подставляться под бандитские пули, а я – что?

– А что ты?

– Предлагаешь мне отсиживаться на телефоне в кабинете?

– Зачем же отсиживаться на телефоне? Я хочу предложить тебе другое ответственное задание.

– Какое? – опешил Васильков.

– Я приказал дежурному связаться с милицейскими постами, расположенными в Московской области за Звенигородским шоссе. Необходимо дождаться хотя бы одного доклада, чтобы с относительной точностью понять, куда этот гад намылился. Затем организовать его преследование и захват. Если главарь решил бежать из Москвы на машине, то, возможно, тебе придется воспользоваться самолетом, чтобы перехватить его в районе Рославля, Смоленска или Великих Лук.

– Ты серьезно?

– Тут не до шуток, Саша. Надеюсь, что захваченное золото из «Клада Приама», или как его там…

– Из коллекции Генриха Шлимана.

– Точно! Очень надеюсь, что оно находится в автомобиле главаря.

Александру пришлось согласиться:

– Ладно. Это другое дело. Хотя мне хотелось бы…

– Мне, Саня, сейчас больше всего хотелось бы завалиться спать часов на тридцать. Так что придержи свои желания до лучших времен. И потом я за два последних года тоже глаз наметал: кому и какую работенку лучше подкинуть. Помнишь, как ты обычно перед рейдом за линию фронта говаривал?

– Помню, – вздохнул товарищ. – Я по глазам вижу, кто сегодня к фашисту «в гости» пойдет, а кто в блиндажике варить похлебку останется.

– Вот-вот…

* * *

Грузовики появились в дальнем конце Петровки через двадцать минут. Прежде чем запрыгнуть в дежурную машину, Старцев разделил группу. Хорошо знающего Марьину Рощу Егорова, а также Кима и Горшеню он забрал с собой.

– Олесь, Ефим, – подозвал он двух других сотрудников. – Вы вместе с Васильковым займетесь поиском и нейтрализацией главаря банды. Здесь внизу останется грузовик с дежурным отделением солдат и легковая машина. Как только поступит сигнал – действуйте! Руководить операцией будет Васильков – ему, как бывшему разведчику, разобраться в подмосковных перелесках проще. Задача ясна?

– Так точно.

– Все, действуйте.

Махнув водителям грузовых автомобилей, Иван запрыгнул в служебную «эмку».

– Погнали. Вверх по Петровке, через Садовое, дальше поворот на Селезневскую и по Лазаревскому переулку на Шереметьевскую.

– Понял, товарищ майор. – Водитель воткнул первую скорость.

Возглавляемая Старцевым колонна двинулась по указанному маршруту. Вторая колонна, которую вел Василий Егоров, должна была прибыть на Первую Новотихвинскую.

* * *

К двум часам ночи три стрелковых взвода рассредоточились вдоль пустынных улиц, полностью охватив и заблокировав большой район Марьиной Рощи. Бойцы четвертого взвода сомкнулись по Стрелецкой, разрезав территорию на две равные части.

Старцев и Горшеня, прихватив с собой солдат, принялись прочесывать южную часть заблокированного района. Егоров, Ким и другая группа солдат отправились проверять северную.

Шли по приказу Старцева бесшумно, искали бандитскую малину. Ее могла выдать легковая машина темного цвета, разудалая гулянка или стоящий на стреме оголец.

Жители кварталов давно спали, кроме злющих кобелей никто не тревожился. В одном из кварталов на лай собаки на улицу вылетел пьяный бугай с черенком от лопаты. Приметив в переулке пару темных силуэтов, он смело ринулся на них. А когда нарвался на бойцов с автоматами, резко заткнулся и сник.

– И что с ним теперь делать? – шепотом спросил Игнат Горшеня. – Может, отпустить?

– Не получится отпустить – как бы не раскрыть операцию. С нами пойдет, – распорядился Старцев.

Бойцы связали бугаю руки, вставили в рот кляп и повели в темноту…

* * *

Холостые проходы продолжались до тех пор, пока отряд не свернул в 3-й Стрелецкий проезд.

«Проездом» этот переулок значился лишь на картах да еще на редких ржавых табличках. На самом деле это был глухой тупик с кривыми ответвлениями. Вокруг жуткая темень, под ногами колея из застывшей грязи, время от времени – все тот же лай собак.

– Слышь, Харитоныч, – шепотом позвал Игнат.

– А?

– На колею обратил внимание?

– Явно от легковушки.

– Вот и я о том же. Откуда в таком захолустье легковые автомобили?

В глубине одного из ответвлений Иван заметил огоньки светившихся окон. Приказав бойцам оставаться в проулке, он прихватил с собой Горшеню и осторожно двинулся на свет.

Чем ближе муровцы подходили к большому двухэтажному дому, заслонявшему высоким коньком часть звездного неба, тем очевиднее становилось, что внутри дома в самом разгаре развеселое гульбище. И участвуют в нем не простые граждане, а блатной народец.

– На гитаре бренчат, – прошептал Игнат, когда они прошли вдоль высокого забора и остановились в пяти шагах от калитки. – И поют.

– Да, – так же тихо ответил Иван. – Приятный баритон.

– Постой, так это ж… Ну точно!

– Чего?

– «С одесского кичмана»!

Старцев прислушался… На самом деле пели про кичман. Разве что голос и манера исполнения не были похожи на знаменитого Леонида Утесова.

С одесского кичмана бежали два уркана.

Бежали два уркана да с конвоя —

На Сонькиной малине они остановились,

Они остановились отдохнуть…

– Черт с ним, с кичманом. – Иван пихнул подчиненного в бок. – Надо хорошенько все тут разведать, чтобы одним разом накрыть «малину».

Оба прильнули к щелям в заборе и принялись рассматривать дом и передний двор…

Разудалая песня доносилась из комнаты на первом этаже. Комната представлялась огромной – с фасадной стороны дома из нее выходили на переулок аж четыре окна. Все они светились, створки были распахнуты. Расположившаяся за длинным столом компания дружно пила и закусывала, нещадно дымила папиросами. Дым в комнате стоял такой, что табачный запах доносился до Старцева и Горшени, сидевших за забором.

* * *

Один герой гражданский,

Махновец партизанский —

Добраться невредимым не успел.

Он весь в бинтах одетый и водкой подогретый,

И песенку такую он запел…

Пока баритон выводил историю беглецов с кичмана, Иван изучал пространство между забором и домом, тускло освещенное желтым светом из окон. Игнат переместился к другой щели и пялился по верхам. Старцев хотел шикнуть на него, но тот приложил палец к губам.

– Харитоныч, глянь наверх.

– Куда?

– Там под коньком балкончик. На балкончике кто-то есть.

Иван снова прильнул к щели…

– Верно. Огонек цигарки. Глазастый ты. Молоток.

Старцев сделал шаг в сторону, собираясь подойти ближе к калитке и заглянуть за угол дома. Но шорох разбудил кобеля. Рыкнув, тот угрожающе зазвенел цепью.

Муровцы замерли и на несколько секунд перестали дышать.

Кобель поворчал, прошелся по двору и угомонился.

– Ну что, Харитоныч? – подал голос Горшеня. – Нашли «малину»? Возвращаемся?

Тот жестом пригласил коллегу присесть под забором.

– Есть одна загвоздка.

– Какая?

– А что, если эти люди никакие не бандюганы, а простые работяги с компрессорного завода «Борец» или со «Станколита». Представь, что у кого-то из них сегодня юбилей или получка. Вот собрались они, пьют самогон, закусывают, слушают блатные песни – это ж не запрещено. Сверху курит папаша юбиляра или его тесть, потому что уснуть не может. И тут мы с тобой при поддержке автоматчиков штурмуем их дом со стрельбой, отборным матом и побоями. Как тебе такая картина?

– Умеешь ты, Иван Харитонович, нарисовать мрачное будущее. Что же теперь делать-то?

– Думаю, надо послушать.

– Кого?

– Ну не песню же про кичман – сидящих за столом. У меня слух после двух легких контузий хреновый. Да еще этот баритон мешает. А ты молодой, ушастый – послушай, о чем они болтают.

– Попробую, – привстал Игнат.

Он приложил ухо к щели в заборе.

– Ну? – торопил Старцев.

– О деньгах что-то… Цифры какие-то обсуждают.

– Это нормально. Сколько живу, не встречал людей, довольных своей зарплатой. Что еще?

– Молодой кто-то… Про своих бывших баб рассказывает.

Иван разочарованно качнул головой.

– Это тоже в пределах допустимого. Неужели ошиблись?

– О барыгах судачат. Типа, везде ломят цены.

– И это нормально. Я бы сам этих рыночных торгашей каждый месяц суток на пять оформлял. Для профилактики.

– Сейчас о золоте прошлись.

– О золоте? – встрепенулся Старцев. – А ну, подробнее.

– Косточки перемывают барыге, купившему у кого-то из них золото.

– Вот это уже интересно. Слушай дальше. Внимательно слушай.

– Опять молодой. Про баб. Нет, про конкретную бабу… Ту, что недавно привезли из города… не подпускает-де к ней Матвей.

Услышав это, Иван сделал слишком резкое движение, порываясь встать. Искалеченную осколками ногу прострелила острая боль, отчего он глухо застонал.

С территории участка тотчас послышался грозный лай сторожевого кобеля. Пришлось муровцам с крайней осторожностью скоренько ретироваться.

* * *

По команде Старцева оцепление стянули ближе к подозрительному кварталу. Теперь оно стало плотнее и надежнее. Для штурма командир роты НКВД капитан Когут отобрал обстрелянных бойцов – бывших фронтовиков. Он и сам успел прилично повоевать, получив последнее ранение при штурме Кенигсберга.

– Всего двадцать четыре бойца, – доложил он. – Отряд из шести человек заблокирует задний двор со стороны соседнего квартала. Остальные пойдут с 3-го Стрелецкого.

– Неплохо, – оценил Старцев. – Когда будете готовы?

– Да хоть сейчас.

– Значит, так, капитан, еще раз напомните своим людям о находящейся внутри дома молодой женщине, которую бандиты похитили сегодня вечером. Чтоб никаких гранат и беспорядочной пальбы. Перекрытия в доме деревянные, любой выстрел в потолок чреват последствиями.

– Понятно, предупрежу.

– Иван Харитонович, а как же наша проблема? – напомнил Горшеня о сидящем на балконе дозорном.

– Это не проблема, – ответил Иван и повернулся к капитану: – Нож есть?

– Вам какой?

– Любой. Главное – не слишком легкий.

Когут подозвал старшину. Тот предложил на выбор пару хороших ножей. Взвесив их на ладони, Иван выбрал подходящий.

– А как же ранение? – кивнул капитан на перевязанную руку.

– Ничего, я здоровой попробую. Значит, поступим так. Нужный нам дом находится по левой стороне метрах в ста двадцати от начала проулка. Без шума добираемся до места. Я выбираю момент и обезвреживаю дозорного на балкончике. Его крик или падение послужит сигналом к штурму. Задача ясна?

– Ясна, майор.

– Все. Тогда на исходную.

Выбранная для штурма группа бойцов, усиленная двумя муровцами, двинулась к двухэтажному дому.

* * *

Прижимаясь к заборам с левой стороны проулка, Старцев шел первым. За ним пробирался Горшеня, далее с интервалом в полтора-два метра следовали бойцы. Замыкал колонну капитан Когут.

Фонарей не включали. Двигались медленно, без шума. Впрочем, в двухэтажном деревянном доме ничего бы не услышали: там все так же звенела посуда, слышались смех и пьяные выкрики. Все так же бренчала гитара, а приятный молодой баритон исполнял песню о нелегкой уркаганской судьбе:

Я с детства был испорченный ребенок, о боже ж мой!

На папу и на маму не похож.

Я женщин обожал уже с пеленок – ша!

Жора, подержи мой макинтош!..

Дохромав до огороженного высоким забором участка, Иван обернулся и прошептал:

– На месте.

Горшеня передал команду – бойцы подтянулись ближе и остановились.

Для полной уверенности Старцев продвинулся еще немного вперед, отыскал в заборе щель и осмотрелся. Интересовало наличие дозорного на балкончике под козырьком: по-прежнему он сидит и курит или устал отбиваться от комаров и спрятался внутри?

Тлеющего огонька муровец не заметил, а человеческий силуэт на фоне давно потемневшего дерева отыскать оказалось непросто.

Тщательно ощупывая концом трости неровную поверхность засохшей грязи, Иван сделал один шаг назад, второй, третий…

Наконец, балкончик и пространство под коньком крыши появились над верхним обрезом сплошного забора. «Если на стреме сидит глазастый оголец, то осторожного движения в проулке он не заметит, – рассуждал Старцев. – А возрастной жиган не увидит просто идущего по проулку человека. Скорее, понадеется на слух и чутье собаки».

Глаза пообвыкли к темноте. Все бойцы находились под забором и ждали условной команды Старцева, а тот, стоя посреди проулка, изо всех сил пытался разглядеть силуэт человека. Пытался, но не мог…

Вдруг под козырьком вспыхнула спичка. От неожиданности Иван едва не присел. На пару секунд пламя осветило лицо и руки немолодого мужчины. Этого муровцу хватило сполна.

Уркаган еще не успел нормально раскурить папиросу, как с силой пущенный нож со свистом пролетел десяток метров и пробил стальным клинком височную кость. Старик умер мгновенно, не издав ни крика, ни стона. Как такового сигнала к штурму не последовало, но находящиеся рядом бойцы поняли, что к чему, и разом навалились на калитку. Четверо ринулись обходить строение слева, четверо – справа. Четверо били стекла на фасаде и лезли в дом через окна, остальные – врывались внутрь через дверь. Где-то звенел цепью и заливался грозным лаем кобель, покуда громкая очередь из ППШ не угомонила его.

* * *

Разбудить пальбой спящий район не пришлось. Опытные бойцы дело знали. Один из них через окно дал очередь по печке – разлетевшиеся на мелкие кусочки изразцы мигом заставили блатарей упасть на пол. Другой боец забросил внутрь гранату с вывинченным взрывателем и с диким криком «ложись!» первым забрался в залу через окно.

Сопротивление оказал лишь один – матерый, в годах. Он выскочил на шум в коридор из боковой комнатушки. Наткнувшись на группу солдат, пальнул, не целясь, из «нагана», и тут же, изрешеченный пулями, отлетел в конец коридора.

Старцев с пистолетом в руке ходил по многочисленным комнатам в поисках Валентины. Горшеня с парой бойцов обследовал второй этаж.

Пленницы нигде не было.

Пришлось вернуться в коридор, рассекавший первый этаж на две равные части. В середине коридора толпились бойцы.

– Что случилось? – поинтересовался Иван.

– Капитан Когут убит, – тихо сказал старшина.

– Что? Как убит?

– Этот, – кивнул старшина на труп пожилого бандита, – пальнул с перепугу точно в голову.

– Почитай всю войну прошел, – тяжело вздохнул кто-то из бойцов. – И тут на́ тебе, в мирное время…

Играя желваками, Старцев направился в залу. Несколько бойцов с автоматами на изготовку стерегли лежащих возле стены бандитов. Выбрав самого молодого, с перевязанной головой, майор выхватил пистолет и присел возле него на колено.

Схватив парня за светлые вихры, Иван хорошенько долбанул его башкой об пол.

– Где женщина, которую вы похитили на Восьмой улице Соколиной Горы?

Оголец взвыл, но отвечать не торопился.

Последовало два удара – еще более резких, чем первый.

– Повторяю вопрос: где женщина?

Вой сменился всхлипываниями.

Тогда Старцев ровным, но зловещим голосом пообещал:

– Разок, видно, тебе повезло. А вот сегодня удача отвернулась. Знаешь почему? Потому что пристрелили тебя. При попытке к бегству. Понял?

При этом он трижды жахнул из пистолета в половую доску в сантиметрах от перекошенной бандитской рожи.

– И-и-и… – заверещал оглушенный и перепуганный оголец. – Я не винова-ат, нача-альник. Она-а в по-одполе-е…

– Где вход?

– В коридо-оре… Рядом с комнатой Матве-ея…

– Пожилого?

– Да-а…

Опершись на трость, Иван поднялся и зашагал в коридор.

* * *

Через несколько минут он стоял над черневшим проемом открытого подпола, помогая подняться по деревянной лестнице ослабшей и замерзшей Валентине.

Вытянув бывшую пленницу за руку, майор тут же накинул ей на плечи свой пиджак. Она едва держалась на ногах.

– Пойдемте, я провожу вас до машины, – предложил Старцев.

Она растерянно оглядывалась по сторонам.

– Где Саша? Почему его нет с вами?

– Он очень хотел принять участие в вашем освобождении, – объяснял Иван, ведя ее к выходу. – Но сейчас он выполняет важное задание в другом месте. Не переживайте. Скоро вы с ним увидитесь.

– Вы говорите об этом, чтобы меня успокоить?

– Нет, что вы! То есть и для этого тоже. Просто в некоторых вопросах Саша разбирается лучше меня…

Он вывел женщину на крыльцо, помог спуститься по ступеням. Она никак не могла успокоиться: испуганно озиралась по сторонам, дрожала, изредка всхлипывала.

– Между прочим, Валя! – нарочито бодрым голосом объявил Иван. – Александр поведал мне по секрету о том, что скоро его холостяцкой жизни придет конец. Это правда?

Валентина впервые улыбнулась.

– Правда.

– И будто бы со свадьбой уже определились?

Она кивнула.

– Так назовите же дату, – шепотом попросил он. – Честное слово – никому не скажу.

– Суббота, четвертое августа, – негромко сказала она.

Сделавшись серьезным, Старцев признался:

– Отлично. Поздравляю. И еще, я искренне рад за своего друга.

Через четверть часа Валентина в сопровождении старшего лейтенанта Горшени ехала в свое общежитие на служебной машине с номерами Московского уголовного розыска.

Иван Старцев вернулся в дом. Скоро сюда должны были прибыть все сотрудники его оперативно-следственной группы для допроса арестованных бандитов и производства детального обыска двухэтажной «хаты».

Все, за исключением Василькова, Бойко и Баранца.

Глава восемнадцатая

Москва

15 июля 1945 года


Служебная легковушка была старенькой: внутри все дребезжало, а двигатель даже на пологих подъемах натужно выл. Однако при желании она все-таки могла ехать быстрее. Подводила ползущая за ней полуторка с сержантом в кабине и тринадцатью бойцами в кузове. Эта застуженная «старушка», вероятно проехавшая пол-Европы, выжимала из себя последние силы.

Сидя рядом с водителем, Васильков то и дело оборачивался и, глядя через маленькое заднее стекло, цедил сквозь зубы:

– Ну, давай же, поднажми! Немного осталось!..

Все трое: Васильков, Бойко и Баранец целый час провели в отделе возле телефона. Они сидели, словно на иголках, в ожидании вестей от дежурного. Но вестей не было. И тогда Александр принял решение: «Едем!»

Когда, наконец, добрались до расположенного в конце Звенигородского шоссе милицейского поста, небо на востоке начало светлеть.

– Старшина Сибирцев! – козырнул подошедший к автомобилю милиционер.

– Здравствуйте. Майор Васильков, следователь-стажер Московского уголовного розыска, – представился Александр, пожимая старшине руку.

– Вы по поводу проехавшего по шоссе генерала?

– Да.

– Значит, не зря я всполошился?

– Не зря, старшина. Скажите, в котором часу вы его остановили?

– Около полуночи. Точнее сказать не могу, – он виновато развел руками, – не поглядел на часы.

Олесь Бойко вынул из планшетки фотографии арестованного несколько лет назад Казимира Железнова.

– Похож на вашего генерала?

Небо светлело, однако выглянуть из-за линии горизонта солнце еще не успело. Старшина включил карманный фонарик и внимательно изучил фотографию. Почесав коротко стриженный затылок неуверенно сказал:

– Пожалуй, он. Только наш постарше будет – годков пятьдесят с гаком.

– В кабину не заглядывали? – подключился к разговору Ефим Баранец.

– Заглядывать не решился, но заприметил на заднем сиденье чемодан. Большой такой. Фибровый. Светло-коричневый. И вроде как угол канистры.

Муровцы переглянулись.

– Старшина, вспомните, что генерал говорил и как себя вел.

– Обыкновенно, – пожал тот плечами. – Я как заметил генеральские погоны, так и проверять его не решился. Однажды вот так остановил одного хозяйственника из 6-й гвардейской армии, так меня потом в Особый отдел таскали. Всего-то и был полковник, а тут цельный генерал.

– И все-таки постарайтесь вспомнить, – настаивал Васильков. – Нас интересуют любые детали.

– Остановился его «Wanderer» чуток подальше, чем ваша машина. Я сразу на нее обратил внимание: почти новенькая, краска так и играет. Из кабины генерал не выходил. Стекло в его дверце было опущено, так он мельком показал удостоверение и заторопился. Недовольно буркнул: «Некогда мне, старшина, тут с тобой беседы разводить. Дела у меня срочные в области».

– Так и сказал?

– Слово в слово. Беспокоился он – это заметно было. Я подумал, и вправду торопится. Ну и козырнул, дескать: счастливого пути.

– Спасибо, старшина, – поблагодарил Васильков и на прощание предупредил: – Если вдруг снова его увидите на своем участке, немедленно сообщите по команде.

– Слушаюсь, товарищ майор…

* * *

И снова служебная муровская легковушка бежала к западу от Москвы. Позади натужно гудел двигатель старенькой полуторки с отделением солдат в кузове. Проехали Звенигородское шоссе. Бойко шуршал картой, Баранец подсвечивал ему фонарем.

– Куда он мог намылиться?.. – сам себя спрашивал Олесь. – Через километр от поста есть поворот налево в Нижние Мневники. Вот он, подъезжаем.

Легковушка приняла вправо и остановилась. Сзади прижалась к ней полуторка.

– Это тупик, – напомнил Ефим. – Дальше с Мневников дороги нет.

– Так здесь кругом тупики, за исключением одного пути.

– Какого?

– Через километр Хорошевский мост в Серебряный Бор. А перед ним поворот направо, на Живописную. По ней он легко доберется до Волоколамского шоссе, а там ищи ветра в поле.

Васильков возразил:

– Если бы у него имелся такой план, он давно бы им воспользовался. А милицейские посты с Волоколамского сообщили, что черный «Wanderer» мимо них не проезжал.

– Тоже верно. Тогда у него остались два варианта: либо нырнуть налево в Нижние Мневники, либо поехать прямо через мост в Серебряный Бор.

– Либо свалиться в реку, – добавил Баранец. – Этот вариант представляется мне самым предпочтительным.

Чиркнув спичкой, Александр прикурил.

– А вы бы как поступили?

– Сложный вопрос. Мы же не знаем, что у него на уме.

В это время водитель служебной легковушки – пожилой ветеран Петр Степанович, – протирая лобовое стекло ветошью, произнес:

– Вы уж меня извините, товарищи следователи, что вмешиваюсь. Я до войны не раз в этих местах рыбачил с приятелем. Так вот, ежели спрятаться и пережидать, то надежнее в Серебряном Бору. Там настоящие леса и народу проживает немного. А Нижние Мневники – что? Большое село на безлесной луке. Там чужаку от глаз не скрыться. Тем более на автомобиле.

– Вот мы и определились. Спасибо за ценную подсказку, Петр Степанович, – уважительно проговорил Васильков. – Тогда курс на Серебряный Бор…

* * *

Перемахнув через мост канала Хорошевского спрямления Москвы-реки, легковушка и полуторка въехали на остров Серебряный Бор. В эту же минуту позади над столицей показался край ярко-оранжевого солнца.

Сразу за мостом справа виднелись длинные старые сооружения – то ли конюшни, то ли казармы. Дорога раздваивалась: влево к прибрежным лугам уходила грунтовка; прямо вел плохонький асфальт, терявшийся в густом смешанном лесу.

– Ого, – невольно подивился Бойко необъятным размерам леса. – Я и не представлял, что остров такой огромный.

– Остров большой – гектаров двести, – подтвердил водитель.

– Как же мы тут отыщем главаря? – вторил ему Баранец. – Сюда батальон пехоты нужен, чтоб засветло все прочесать.

– Если он здесь – отыщем, – уверенно пообещал Васильков. И попросил водителя: – Тормозните, Петр Степанович.

Легковушка остановилась, едва съехав с моста.

Александр распорядился:

– Олесь, бери пару автоматчиков и оставайся дежурить возле моста. На виду не болтайтесь. Лучше схоронитесь под кустами и внимательно следите за дорогой. Заметите черный «Wanderer», попытайтесь остановить. Не подчинится, стреляйте по колесам. И помните: главарь нужен живым.

Кивнув, капитан Бойко покинул кабину легковушки и направился к грузовику…

* * *

По просьбе Василькова автомобили по лесной дороге ехали неторопливо. Сам Александр во все глаза смотрел по сторонам и, если замечал нечто похожее на просеку, по которой мог проскочить «Wanderer», сразу же просил остановиться. Покинув кабину, он внимательно осматривал следы на грунте. Только убедившись, что в лес с разбитого асфальта в этом месте никто не сворачивал, давал команду двигаться дальше.

Так продолжалось до тех пор, пока не появился отвратительный запах тины.

– Заболоченные протоки, – объяснил Петр Степанович. – Никто их не чистит, они разливаются, вот и гниет древесина. Глухие здесь места.

– Куда же ведет дорога?

– На краю острова стоит несколько домишек и опять же заливные луга по-над берегом.

– Притормозите-ка, – попросил Васильков.

Машина встала аккурат на том месте, где изломанный асфальт окончательно сменился обыкновенным глинистым грунтом.

Бывшего разведчика заинтересовала колея, уходящая влево – как раз туда, где, по словам пожилого водителя, находились заболоченные протоки.

Вначале он осмотрел сломанную ветку придорожного куста. Затем присел на корточки и тщательно изучил следы протектора автомобильных шин. Отломив кусочек засохшей грязи, Александр размельчил его пальцами и даже понюхал. Неподалеку нашел несколько примятых растений.

Он вернулся к легковушке, в кабине которой терпеливо дожидались сослуживцы.

– «Wanderer» здесь, – кивнул он на едва заметный поворот с грунтовки. – Но самого главаря рядом с машиной нет.

– Как нет? – удивился Баранец.

– Так. Спрятал автомобиль и ушел.

– Куда?

Васильков улыбнулся:

– Это по следам ботинок узнать трудно. Ну что, товарищ старший лейтенант, выгружаемся. Пора приступать к работе…

По приказу Александра возле машин остались только водители. Оба были вооружены автоматами и при появлении преступника могли дать отпор. Все остальные отправились следом за майором.

* * *

В это утро майор Васильков мысленно вернулся на пару лет назад в пригород Рыльска, в одну из опорных точек южного плацдарма Центрального фронта. Там тоже был густой смешанный лес, там тоже пришлось искать умного и коварного врага. Причем врага требовалось захватить живьем, чтоб получить от него ценнейшие сведения. Одним словом, сейчас все напоминало июль 1943-го.

Неспокойные мысли Александра раз за разом переносились в Москву, в район Марьиной Рощи, куда отправилась вооруженная группа бойцов НКВД под началом Старцева. Незаметно вздыхая, Васильков задавался одними и теми же вопросами: «Как они там? Сумели отыскать бандитское логово? Если отыскали, то удалось ли спасти Валентину?»

Ответов пока не было. Тем не менее, Александр был благодарен Ивану, потому что именно в Серебряном Бору довелось вспомнить фронтовую специальность разведчика. Его любимое и понятное до мелочей дело. А за делом, как известно, некогда предаваться унынию, некогда думать о плохом.

Бесшумно следуя сбоку от колеи, Васильков машинально «читал» следы автомобиля и взрослого мужчины, прошедшего в обратном направлении всего несколько часов назад. Не забывал он изучать и прилегающее к едва заметной просеке пространство. Через каждые десять-пятнадцать метров майор останавливался и смотрел вперед. Коллеги и бойцы шли строго за ним, старательно выполняя приказ не шуметь, не ломать веток и не курить.

Отдалившись от оставленных на дороге машин метров на двести, Александр внезапно остановился и вскинул вверх левую руку. Отряд прекратил движение.

– Что случилось, Александр Иванович? – тихо спросил Ефим.

– Пришли, – ответил тот.

Баранец беспокойно завертел головой.

– Куда пришли?

– Машина впереди. Неужели не заметил?

Только теперь молодой офицер обратил внимание на темневший неподалеку большой куст.

– Это не куст, – пояснил опытный разведчик. – Это замаскированный автомобиль. Видишь, верхние ветки с обломанными черенками?

Баранец удивился:

– Ну, Александр Иванович, вы и глазастый!

* * *

Несмотря на уверенность, что главарь покинул Серебряный Бор, к машине осторожно подобрались с двух сторон. Мало ли что может случиться? Всего не предусмотришь.

Бойцы окружили замаскированный «Wanderer». Сержант откинул пару больших разлапистых веток, и в лучах поднимавшегося над лесом солнца блеснул лакированный бок немецкого автомобиля.

Далее началась работа оперативно-следственной группы. Но прежде, повинуясь фронтовой привычке, Александр расставил вокруг дозоры.

– Внутри фибровый чемодан, канистра и хромовые сапоги, – радостно сообщил Ефим. – Значит, это точно машина липового генерала! Старшина говорил про эти вещи.

– Хромовых сапог он не видел.

– Они же темные. Мог и не заметить.

Баранец хотел потянуть за блестящую ручку и распахнуть дверцу, но Васильков его остановил:

– Не трогай!

Тот замер, растерянно хлопая ресницами.

– Почему?

– Не забывай, с кем имеешь дело, – оттеснил его майор. – В таких случаях всегда надо опасаться «сюрпризов». Открыл, не проверив, и…

– Понял, – согласился старлей.

Осмотрев кабину снаружи, изучив дверцу, они все-таки открыли замок и получили доступ к находившимся внутри вещам.

Как и предполагалось, в канистре оказался бензин. А вот чемодан разочаровал.

– Вещи. Обычные вещи, – поморщился Баранец. – Генеральский мундир, свитер, рубашка, исподнее, перевязанная бечевкой пачка писем, два галстука, пяток платков… И совершенно непонятно, где золото.

– Я бы тоже задал главарю вопрос на этот счет, – сказал Александр.

Он сидел рядом на корточках и, судя по потерянному виду, не ожидал увидеть в чемодане одежду и прочие вещи, не имеющие отношения к золотым изделиям из коллекции Генриха Шлимана. До сего момента в его голове складывалась относительно четкая картина: забрав золото, главарь пытается ускользнуть из Москвы. При этом оставалась масса непонятных моментов. Почему, к примеру, бандит решил сбежать из Москвы один? Зачем сделал остановку в Серебряном Бору и спрятал здесь машину? Куда и с какой целью скрылся? Теперь, после фиаско с чемоданом, пропало четкое представление ситуации.

На всякий случай муровцы осмотрели весь автомобиль.

Поначалу повезло – в перчаточном ящике Ефим обнаружил деньги. Новенькие советские красновато-серые пятирублевки в шести плотных пачках.

– Прилично, – оценил он. – Тысячи три.

И все же для главаря банды, завладевшей несколькими килограммами золотых изделий, такая сумма показалась скромной. Принялись искать дальше.

Сзади под запасным колесом находилась крышка небольшого багажника, но внутри Васильков увидел лишь домкрат, ручной насос, автомобильный инструмент и прямоугольную банку немецкого технического масла.

Под крышками капота отдыхал давно остывший шестицилиндровый двигатель. Под задним сиденьем имелось углубление, но в нем лежала только ветошь.

– А может, он побоялся, что машину обнаружат, и припрятал золото где-то рядом? – предположил старлей.

– Запросто, – без энтузиазма отозвался Александр. – Если закладка рядом, мы ее найдем. А если где-то дальше, придется серьезно прочесывать лес.

– И что же мы предпримем?

– Ближайшую округу мы, конечно, осмотрим, – поднялся Васильков. – А вообще я думаю так: главарь хорошо подготовился к отъезду из Москвы, а потому следует ждать его появления.

* * *

По приказу Василькова служебную легковушку и полуторку отогнали подальше от неприметного поворота. Местность вокруг немецкого автомобиля он проверил сам, осторожно пройдясь по спирали до удаления сорок – сорок пять шагов.

Увы, в подлеске и кустарнике ничего найти не удалось.

Впрочем, хоть Александр и прошелся по округе, про себя версию Ефима Баранца всерьез не воспринял. Главаря до определенной поры что-то удерживало в Москве. И это «что-то» было настолько для него важным, что он прилично рисковал, оттягивая момент отъезда. Ну а золото матерый преступник, скорее всего, намеревался забрать в последний момент или же хорошенько его припрятал до лучших времен. В любом случае, все пути к похищенному золоту вели через главаря.

– Живьем, товарищи. Только живьем, – проверяя назначенные огневые точки, повторял Васильков. – Сначала громкий и четкий приказ сдаться. В случае неповиновения – предупредительная очередь поверх головы.

Главаря он ожидал со стороны дороги. Тем не менее, бойцов расположил вокруг автомобиля. «Wanderer» заново забросали ветками, поправили, как было изначально. Затем Александр лично назначил место каждому бойцу, указал сектор обзора, помог с маскировкой.

И, устроившись под кустом рядом с коллегой из МУРа, принялся ждать…

* * *

В районе одиннадцати часов со стороны дороги послышались приглушенные мужские голоса. Кто-то шел вдоль колеи, в точности повторяя путь муровцев и бойцов НКВД.

Приготовив оружие, засада замерла…

Голоса приближались. Вскоре, раздвинув кусты, на дороге появились двое. Пятидесятилетний мужчина в ладно сшитом темном костюме шел налегке. За ним шагал молодой парень в светлой рубашке. На согнутой правой руке он нес пиджак, на левом плече его висел выгоревший на солнце армейский вещмешок.

– Ничего-ничего. Обоснуемся на новом месте и заживем, – приглушенно приговаривал первый. – Захочешь, подыщу тебе нормальную работу. Или учиться пойдешь в университет.

– Выучиться бы неплохо, – отвечал парень. – Я только не понимаю, для чего такая спешка?

– Это он, – прошептал Баранец.

– Вижу. Сиди здесь, – ответил Васильков и ужом прошмыгнул на соседнюю позицию.

Когда до лежащих в засаде бойцов оставалось шагов двадцать, сержант крикнул:

– Стоять! Руки вверх!

Неизвестные бросились на землю.

– Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Приказываю бросить оружие и сдаться!

В ответ прозвучал пистолетный выстрел.

– Отец, ты же обещал! – послышался надрывный голос молодого парня.

Слова заглушила автоматная очередь. Пули защелкали по стволам деревьев, сверху посыпалась листва и мелкие ветки. Несколько бойцов короткими перебежками обходили незнакомцев слева и справа.

Пистолет выстрелил еще дважды.

– Отец!

– Антон, я им живым не сдамся!

Автоматы ударили сразу с трех точек. Бойцы по-прежнему стреляли поверх голов, стараясь не задеть лежащих на земле людей.

Внезапно молодой вскочил и, пригнувшись, побежал прочь. Его мелькавшая за деревьями белая рубашка была хорошо видна.

– Прекратить огонь! – крикнул Васильков.

Перекатившись за ближайшее дерево, он поднял на секунду голову и, почти не целясь, выстрелил.

Вскрикнув, парень упал.

– Антон! – крикнул пожилой.

Парень не откликался.

Несколько долгих секунд в лесу было тихо.

И вдруг снова щелкнул пистолетный выстрел.

– Черт… – прошептал Васильков. – Неужели застрелился?..

Он медленно поднялся в полный рост и направился в сторону неизвестных.

Антон оказался жив – пуля, как и задумал Александр, задела широкую мышцу левого бедра, не причинив серьезного вреда. Правда, ранение было болезненным, и к тому же при падении парень сильно приложился головой о землю.

С его отцом – главарем банды – дело обстояло намного хуже. Он лежал, уткнувшись лицом в траву, правая ладонь сжимала потертый «браунинг». Из небольшого отверстия в правом виске крупными каплями стекала темная кровь.

Когда Васильков взял его запястье, сердце главаря еще слабо билось. Через минуту пульс пропал.

Глава девятнадцатая

Москва

15 июля 1945 года


В районе полудня муровцы и бойцы НКВД отправились в обратный путь.

Служебная легковушка ехала первой. Рядом с Петром Степановичем сидел хмурый Васильков. На заднем сиденье расположились два бойца с автоматами, охранявшие раненого Антона. На ноге у него была бинтовая повязка, руки были спутаны веревкой. По испачканному лицу текли слезы.

Следующим трясся на кочках неровной дороги немецкий «Wanderer», управлял которым Ефим Баранец. Все приготовленные для дальней поездки вещи оставались на месте: фибровый чемодан, канистра, хромовые сапоги.

Замыкала колонну полуторка. В ее кузове на узких лавках сидели солдаты, у заднего борта лежало бездыханное тело Казимира.

У моста колонна остановилась и подобрала Бойко с бойцами.

– Взяли главаря? – воодушевленно спросил он Ефима. – Мимо нас несколько грузовых на остров проехало. Мы не стали тормозить – на вас понадеялись.

Нажав педаль газа, Баранец расстроенным голосом поведал:

– Застрелился, гад. Мы не успели ничего сделать. Крепкий попался орешек… С ним еще сынок был, убежать хотел, но Васильков его аккуратно в ногу подстрелил. В общем, взяли сынка, только он, похоже, не в курсе папашиных дел.

Олесь тоже сник.

– А я уж думал, все, закончили с этим делом. Вот черт… Теперь вся надежда на Харитоныча.

* * *

Спустя сорок минут колонна остановилась у парадного подъезда Управления московского уголовного розыска. Пока выгружались, из кабинета примчались Старцев и остальные сотрудники группы.

Первым делом Иван кинулся к фронтовому товарищу.

– С Валентиной все в порядке. Освободили и отвезли в общежитие. На ней ни царапинки, только перенервничала.

– Фух, – выдохнул Васильков. – Спасибо, дружище. Только вот мне тебя обрадовать нечем.

– Выкладывай. Мы уже тут извелись. Надо у начальства рации пробивать, чтоб оперативно переговариваться.

Бойко с Баранцом тем временем опустили задний борт полуторки. Все сгрудились у открытого кузова.

– Колоритный типаж. Такого трудно не узнать, – проговорил Иван. – Значит, тайну золота он унес с собой?

– Выходит, так, – сказал Александр с нотками вины в голосе. – Он нас и близко к себе не подпустил. Как увидел, что автоматчики окружают, так и загнал себе пулю в лоб. Ни секунды не дал на размышление.

– Понятно.

– У вас, значит, тоже осечка?

Старцев заметил, как два бойца помогли вылезти из машины раненому молодому человеку.

– Тоже осечка… А это кто еще?

– Сын его, Антон. Шел вместе с отцом к спрятанной в лесу машине. Я хотел с ним поговорить по дороге, но он сильно расстроен смертью отца. Замкнулся, не отвечает.

– Василий! Пусть его осмотрит врач и в «допросную»! – распорядился Иван. И повел Александра к подъезду, заканчивая на ходу рассказ о результатах работы в Марьиной Роще. – «Малину» нащупали быстро, подготовились, провели штурм. У них была в разгаре знатная гулянка – почитай все сидели за столом. Хлопнули одного, правда, и сами потеряли командира роты капитана Когута… Нормальный был мужик, фронтовик… Отыскали Валентину – она в подполе сидела. Потом перевернули весь дом: от подпола до чердака. Нашли богатый арсенал, боеприпасы, с килограмм золотых и серебряных украшений с камешками, крупную сумму денег. А золото из коллекции Шлимана как в воду кануло. Полчаса назад закончил допросы по первому кругу. Двое раскололись. Говорят, будто главарь загнал все золото оптом какому-то барыге за Даниловской заставой. Будто этот барыга давно специализируется на скупке редких краденых драгоценностей. Надо будет раскинуть мозгами и проверить по картотеке.

Выслушав друга, Васильков окончательно помрачнел.

– Все в голове перемешалось… Сколько у нас осталось времени?

– Сегодня последний день. В восемнадцать ноль-ноль комиссар Урусов будет докладывать наверх о результатах.

– Получается, что я видел главаря последним, – пробормотал Александр. – Держал в руках нить расследования, мог узнать, где золото, и бездарно упустил единственную возможность.

– Ты, Саня, не кори себя за смерть Железнова, – приобнял его Иван. – Что мы можем сделать, если человек надумал свести счеты с жизнью? Ничего. Мы же не всесильны. Ты и так много сделал: организовал отличную армейскую операцию, в результате которой отыскал главаря и его машину. Это же – как иголку в стоге сена! А до этого дважды сдвинул расследование с мертвой точки.

За разговором они дошли до кабинета.

– Есть хочешь? Предлагаю выпить по кружке крепкого чаю. А потом в «допросную», займемся бандитским сынком.

* * *

К началу допроса Антон привел себя в порядок и выглядел намного лучше, чем часом раньше. Рану врачи обработали, перевязали, и теперь о незначительном повреждении говорила лишь испачканная кровью левая брючина. Молодой человек умылся, отряхнул от травы и пыли одежду.

Конечно, мысли о недавней смерти отца не оставляли его. Однако замкнутость прошла, и на вопросы он отвечал охотно.

Старцев сидел перед ним за столом. Штатный писарь занимал свое место в углу «допросной». У второго окна – чуть позади допрашиваемого – стояли трое: Васильков, Егоров и Бойко.

Антон только что вкратце рассказал автобиографию. Все присутствующие внимательно, не перебивая, выслушали его.

– Значит, лишившись матери, вы с полутора лет воспитывались у двоюродной бабушки? – уточнил Старцев.

– Да, у бывшей актрисы оперетты Михелины Михайловны Блювштейн.

– А она знала, чем занимается ваш отец?

– Разумеется, нет, – удивленно и в то же время уверенно ответил молодой человек. – Она была интеллигентным и правильно воспитанным человеком. Никто об этом не знал.

– Когда отец рассказал вам о своей принадлежности к преступному миру?

– Я же говорил: сегодня утром. Он почему-то назначил встречу на шесть пятнадцать и очень торопился. Только позже я догадался: он хотел побыстрее уехать из города…

Василькову ужасно хотелось спать. Веки закрывались сами собой, голова падала на грудь. Ровно в таком же состоянии пребывали и другие муровцы. И все же они старались держаться.

Александр невольно наблюдал за арестованным сыном главаря и за Иваном. Друг, как ему казалось, не доверял показаниям Антона и всячески старался подловить его на какой-нибудь неточности.

– Хорошо. Допустим, вы не знали и даже не догадывались об истинном лице своего отца. Но почему же вы не поставили в известность правоохранительные органы, когда обо всем узнали?

Вопрос поставил парня в тупик.

– Трудно сказать… – мотнул головой арестованный. – Он любил меня и очень хорошо относился…

В этот момент дверь «допросной» приоткрылась, из коридора заглянул Горшеня, недавно отправленный Старцевым к военному комиссару Москвы. Игнат неслышно просочился внутрь и положил на стол картонную папку с личным делом Антона Квилецкого.

Развязав тесемки, Иван раскрыл папку и начал знакомиться с характеристиками и другими, представленными в личном деле, материалами.

* * *

Через полчаса отношение Старцева к сидевшему перед ним парню кардинально изменилось.

– Как же ты так, Антон? – потеплевшим голосом спросил он. – Прошел всю войну, от первого до последнего дня. Артиллерист, младший сержант. Получил осколочное ранение. Награжден орденом и двумя медалями.

– Простите… – Глаза парня снова наполнились слезами. – Но я не мог предать отца. Не мог…

Это был тяжелый момент. Наступила тишина. И даже писарь, повидавший в «допросной» всякое, перестал писать, поднял голову и с сочувствием смотрел на молодого человека.

Однако время поджимало. До шести вечера, когда Урусов должен доложить наркому о результатах расследования, оставалось немного.

– Антон, нам нужна твоя помощь, – мягко произнес Старцев.

Тот мимолетно коснулся пальцем щеки, распрямился:

– Я готов рассказать все, что знаю.

– Припомни, не упоминал отец в разговоре с тобой золото?

– Золото? Нет. О деньгах говорил. Будто у него есть накопления и нам на первое время хватит. А какое вас интересует золото?

Переглянувшись с коллегами, Иван спросил:

– Ты про вооруженное ограбление трофейного эшелона на Белорусском вокзале слышал?

– Которое с перестрелкой? Дня три-четыре назад?

– Да.

– Конечно, слышал. Весь город об этом говорит.

– Так вот, налет был совершен бандой твоего отца.

Антон в изумлении отшатнулся назад.

– Моего отца?!

– Да, не удивляйся. Я так полагаю, ты еще многого про него не знаешь. Несколько человек из охраны эшелона убиты и ранены. Кроме того, похищено несколько килограммов золотых изделий из ценнейшей коллекции немецкого археолога Генриха Шлимана. Эта коллекция, называемая специалистами «Золотом Трои» или «Кладом Приама», попала в нашу страну в качестве компенсации за нанесенный Германией ущерб. А твой отец, видимо считая, что пострадал от войны больше других, решил распорядиться ей по своему усмотрению. – Иван Харитонович говорил тихо, но очень убедительно. – И вот более сотни людей: оперативников, следователей, водителей, офицеров и солдат сбились с ног в поисках пропажи. Четверо суток без сна и отдыха.

Антон молчал. Уставившись в одну точку на краю письменного стола, он играл желваками и о чем-то размышлял.

Старцев намеренно не мешал ему.

Наконец, молодой человек очнулся. Посмотрев в глаза следователю, он уверенно сказал:

– Я знаю, где золото.

* * *

В половине пятого два служебных легковых автомобиля с номерными знаками Московского уголовного розыска подкатили к главным воротам Ваганьковского кладбища. Один из сторожей, узнав представителей правопорядка, мигом распахнул тяжелые чугунные створки. Машины проехали по центральной аллее и свернули на одну из примыкавших аллей.

– Дальше нам нужно на Щуровскую дорожку, но туда мы не проедем, надо пешком, – сказал Антон.

Автомобили остановились. На потрескавшийся асфальт аллеи выбрались Старцев, Васильков, Антон, Егоров, Бойко и Горшеня.

Указав направление, молодой человек повел следователей дальше…

Маршрут закончился возле необычного памятника, огороженного невысокой чугунной оградой. Из светлого куска мрамора умелый скульптор высек изящную женскую фигуру в длинном старомодном платье с закрученным вокруг ног подолом. Женщина стояла под тремя черными металлическими пальмами. На массивном постаменте виднелась наполовину стертая табличка, на которой едва читалась фамилия «Блювштейн».

Чуть задержавшись у захоронения своей прабабушки, Антон подошел к одной из соседних могил. Она выглядела куда скромнее: горизонтальная плита, невысокое надгробие. На табличке значилось: «Бринер Александра Николаевна».

Старцев встал рядом с Антоном.

– Твоя мама?

– Да, – тихо ответил молодой человек. – Это наш родовой склеп, устроенный отцом.

– Что-то не похоже на склеп. Скорее, обычная могила.

– Отец специально построил неприметный склеп, чтоб он не привлекал внимания посторонних. Золото должно быть здесь, под плитой.

Пораженный Иван кашлянул в кулак, подозвал сотрудников и приказал с максимальной аккуратностью отодвинуть горизонтальную плиту. Сам же достал пачку папирос, предложил закурить Антону.

Тот молча взял папиросу и присел на большой камень, специально вкопанный в землю вместо лавочки…

Под плитой оказалась чернеющая пустота склепа. В обширном пространстве на каменном постаменте стоял гроб Александры Бринер. Рядом виднелся постамент для второго гроба.

– В склепе ничего нет, – сообщил Бойко.

– Надо хорошенько проверить, – оттеснил его Егоров и полез вниз.

Очень скоро из-под земли донесся его радостный возглас:

– Есть! Под гробом спрятано несколько тяжелых свертков! Принимайте…

Вскоре на поверхность были извлечены шесть увесистых свертков из специальной промасленной бумаги. В четырех были тщательно упакованы изделия из коллекции Генриха Шлимана: браслеты, височные кольца, шейные украшения, диадемы, налобная золотая лента и ладьеобразная чаша. Были и мелкие вещицы: бусины, бисер, пластины сердцевидной формы, серьги…

В пятом свертке муровцы обнаружили малахитовую шкатулку с ювелирными изделиями общим весом более двух килограммов.

Здесь же оказались пачки советских купюр на сумму в несколько десятков тысяч рублей.

– Сколько работаю в МУРе, никогда не видел столько награбленного, – упаковывая раскрытые свертки, ворчал Егоров. – Это ж уму непостижимо! Тут квартальная зарплата огромного завода!

– Или годовой бюджет райцентра, – поддержал его Бойко.

* * *

Пока оперативники приводили могилу в порядок, Васильков и Старцев курили неподалеку.

– Что ж теперь с ним будет? – негромко спросил Александр, кивнув в сторону Антона. – Осудят парня?

– Думаю, осудят. Много, конечно, не дадут, но… годик-полтора посидеть придется.

– Да, жизнь – штука сложная.

– Согласен. Не дай бог оказаться на его месте, перед таким выбором…

Молодой человек все так же сидел на камне и будто не замечал копошащихся рядом людей. Его взгляд был прикован к маленькому букетику фиалок, лежащему под невысоким надгробием. Цветы были совсем свежие. Вероятно, ожидая его рано утром, отец, по обычаю перекрестившись, аккуратно положил их на камень.

Старцев затушил папиросу и поглядел на часы.

– Семнадцать с четвертью. Надо выдвигаться. Пока доедем в Управление, пока перенесем ценности в кабинет Урусова…

Почувствовав на плече чью-то руку, Антон очнулся от невеселых дум.

Рядом стояли Старцев и Васильков.

– Поехали, Антон. Пора.

Парень тяжело поднялся и, не оглядываясь, побрел к соседней аллее, где стояли автомобили.

Эпилог

Москва

4 августа 1945 года


Вечером в первую субботу августа в столовой Управления московского уголовного розыска был накрыт огромный П-образный стол. На подоконниках благоухали цветы, глухую стену украшал длинный плакат с поздравлением от коллектива Управления. В углу на столе стоял граммофон, рядом на стульях лежали аккордеон и гитара.

Помимо родственников, на свадьбу Александра и Валентины были приглашены муровцы и медработники из больницы на Соколиной Горе. Всего за столом уместилось более шестидесяти гостей.

Невеста была в красивом белом платье, жених – в элегантном черном костюме.

В семь вечера – едва гости успели занять места – в столовую спустился комиссар Урусов. Подняв бокал с шампанским, он произнес короткую речь, пожелав молодым долгой, счастливой и безоблачной совместной жизни. Затем извинился и, сославшись на дела, удалился.

Гости пили, закусывали, кричали «Горько!» и танцевали.

В разгар веселья слово взял свидетель со стороны жениха – Иван Старцев. Рана на его правом плече зажила, рука прекрасно работала. А вот без тросточки он пока не обходился.

Опершись на спинку стула, он произнес:

– Позвольте и мне, фронтовому товарищу Александра, от своего имени и от имени нашей оперативно-следственной группы поздравить молодых с радостным и знаменательным событием! Пусть их жизнь под мирным небом будет спокойной, долгой и счастливой! Горько!

Под рукоплескание гостей Александр обнял Валентину и припал к ее губам…

Когда жених с невестой закончили целоваться, Иван продолжил:

– И еще одна приятная новость.

Все притихли, с любопытством глядя на Старцева.

– Александр, позволь поинтересоваться: сколько у тебя боевых орденов?

Васильков слегка покраснел и, преодолевая неловкость, ответил:

– Семь.

По залу волной прокатился одобрительный гул.

– Семь, товарищи! – Старцев поднял вверх указательный палец. – Семь боевых орденов, добытых в рискованных рейдах по тылам противника! Так вот. За блестящее выполнение задачи по возвращению похищенных золотых изделий из коллекции Генриха Шлимана руководство Московского уголовного розыска представило всех сотрудников нашей оперативно-следственной группы к правительственным наградам. Так что, Александр, коли на кителе восьмую дырку!

Последние слова Старцева потонули в шуме аплодисментов и громких поздравлений.

* * *

Около полуночи гости потянулись к выходу. Невеста прощалась с подругами. Старцев с Васильковым решили перекурить в фойе столовой.

– Молодцы, ребята. Как же я за вас рад! – приговаривал Иван. – И пара вы красивая, и свадьба у вас получилась замечательной.

– Сам-то когда женишься? – улыбался в ответ товарищ.

– Успею, Саня. Вот встречу такую же девушку, как твоя Валентина, и сразу женюсь! Обещаю!..

Друзья докуривали папиросы.

– Слушай, давно хотел спросить, да все не получалось, – задержался у выхода Иван. – Как тебе работа в МУРе?

Васильков удивился:

– Важная и нужная работа. Уж куда интереснее, чем в слесарном цеху.

– А моя оперативно-следственная группа тебя устраивает?

– Конечно. Хороший коллектив, отличные ребята. Почему ты спрашиваешь об этом?

– Да понимаешь, – приобнял Старцев друга, – боюсь, заберут тебя из моей команды.

– Кто заберет? Зачем?

– Ну, мало ли? На повышение, к примеру. Или еще куда. Ты ж мужик видный, способный. Вон как ловко у тебя стало получаться. В общем, не хочу я, чтоб ты из моей группы уходил.

– Не переживай, – успокоил Васильков. – Никуда я не денусь. Если только сам не выгонишь.

– Правда? – обрадовался Иван.

– Разве мы когда-нибудь обманывали друг друга?

– Тогда до понедельника?

– До понедельника.

Товарищ хитро подмигнул:

– Смотри не опаздывай! – и скрылся за дверью.


Тревожная весна 45-го

Примечания

1

Грелка – чайная.

2

Мокрый грант/д – грабеж с кровопролитием.

3

Газ – керосин.

4

Господин Блинов – туз.

5

Балабас – облом, неудача.

6

Горох в волыне – патроны в нагане.

7

Вывинтить гайку из апельсина – выдернуть чеку из гранаты.

8

Крокодил – поезд.

9

Взять на шарапа – взять приступом, проявить смелость, отвагу.

10

Делатель ремарок – фальшивомонетчик.

11

Вертеть вола – лгать, выкручиваться при дознании.

12

Академия – заключение, тюрьма.

13

Городушник – магазинный вор.

14

Блатоватый – берущий взятки тюремный служащий.

15

Власть на боку – револьвер в кобуре.

16

Занятая барышня – пишущая машинка.

17

Блохач – часовой, ночной караульщик.

18

Рыжовье (рыжа, рыжье) – золото.

19

Герище – чердак.

20

Раздуванить – разделить награбленное.

21

Гомузом – продажа краденного оптом.

22

Икряный (мохнатый) – богатый.

23

Буланый – рубль.

24

Кивала – народный заседатель в суде.

25

Кум – опер, следователь.

26

Бирка – паспорт, документ.

27

Отбыть на лаван – закрыться от властей.

28

Блатная музыка – жаргон, условный воровской язык.

29

Следячий выдел – Уголовный розыск.

30

Ключай (клюй) – следователь.

31

Кобель – простак, деревенский мужик, рабочий.

32

Клюквенный квас – кровь.

33

Баклан – неопытный человек.

34

Мясник (мосер, мусор) – агент угрозыска.

35

Бикса – женщина, проститутка.

36

Высоко складывать – ловко убивать.

37

Бегать по цепу – воровать постиранное белье с веревки.

38

Ловуха (ловмуха) – торговая лавка.

39

Мошня – портфель.

40

Зашибить шиллинг – обокрасть денежный ящик.

41

Пленные румыны – простаки, обычные мужики, ничего не получающие за свою работу.

42

Барабан – чемодан небольшого размера.

43

Мантье – скупщик краденого.

44

Баш – голова.

45

Манелы – кандалы, наручники.

46

На пчельнике – в угрозыске.

47

Блины печь – подделывать денежные купюры.

48

Белое-черное – документ на чужое имя.

49

Завод – место, где фабрикуются фальшивые деньги, документы.

50

Держать фасон – вести себя достойно, гордо.

51

Болвашка – постовой милиционер.

52

Крест – конец, смерть.

53

Колокольчик заливается – собачий лай.

54

Бороха – женщина.

55

Копилка – женский половой орган.

56

Буфера – женские груди.

57

Отначить (отколоть) – припрятать, утаить.

58

Буснуть – выпить спиртного.

59

Кичман (кичеван) – тюрьма.

60

Ляпнуть – убить.


home | my bookshelf | | Тревожная весна 45-го |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу