Book: Самый страшный след



Самый страшный след

Валерий Георгиевич Шарапов

Самый страшный след

Глава первая

Смоленск

Сентябрь 1941 года

«…Руководству города Смоленск и его районов приступить к эвакуации. Кроме гражданского населения, раненых военнослужащих и особенно детей, чьи родители ушли на фронт, позаботьтесь о вывозе партийных архивов и государственных ценностей. Организуйте эвакуацию так, чтобы не спровоцировать панику и сохранить порядок…»

В третий раз ознакомившись с телефонограммой за подписью Сталина, Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко подошел к распахнутому окну и резким движением расстегнул тесный воротничок рубахи.

Сентябрь сорок первого года выдался жарким. Окна душного кабинета выходили на мощеный перекресток двух центральных городских улиц. Под ослепительным солнцем блестели трамвайные рельсы, однако последний трамвай простучал по их стыкам давненько — Пантелеймон уже позабыл, когда на совещании в горкоме он проголосовал за прекращение работы общественного транспорта. Транспорт и вправду стал бесполезен. Зачем нужны трамваи, если рельсовые пути постоянно страдают от бомбежек? Если в городе не осталось работающих промышленных предприятий и людям некуда было спешить по утрам?

Немецкие войска стремительно приближались к пригороду Смоленска. Наиболее дееспособные соединения и части Красной армии пытались их задержать, остатки других — разбитых и измотанных — тянулись через город к восточной окраине.

Первые налеты немецкой авиации случились на третий день войны. Первой по-настоящему массированной бомбардировке город подвергся в ночь с 28 на 29 июня. На городские кварталы было сброшено около двух тысяч зажигательных и более сотни крупных фугасных бомб. В результате был разрушен центр Смоленска, сгорело свыше шестисот жилых домов. Заброшенные накануне немецкие диверсионные группы с окрестных высот корректировали работу бомбардировщиков, благодаря чему налет имел высокую эффективность. Практически весь город был объят пламенем, выгорело несколько центральных улиц. После этого бомбардировки стали систематическими.

Вспомнив те нелегкие времена, Пономаренко вздохнул, поморщился. Выглядел он крайне уставшим и разбитым. Последние сутки ему пришлось контролировать окончание эвакуационных работ завода № 35 НКАП СССР. Секретный и очень нужный авиационный завод перебрасывали в город Куйбышев — подальше от линии фронта. Свою семью и большую часть вещей Пантелеймон Кондратьевич отправил в Москву еще раньше. Сам же планировал покинуть Смоленск сегодня. Ему надлежало прибыть в Вязьму, где располагалось руководство тылового обеспечения 16-й армии РККА.

С улицы в кабинет затягивало раскаленный воздух. А вместе с ним залетали звуки, от которых у Пантелеймона холодело в груди. Помимо непрекращавшейся канонады, доносилось урчание моторов и скрип колес проезжавших телег, топот брезентовых солдатских башмаков и причитания женщин, резкие окрики командиров и плач детей. Кто мог, тот спешно покидал город — пешком, на подводах, на автомобилях. Страх и нервозность гражданского населения ощущались уже с июля, когда ожесточенные бои докатились до западной Смоленщины. А уж к сентябрю под нараставшие раскаты канонады люди и вовсе перестали верить в то, что город выстоит.

Пономаренко промокнул платком быстро вспотевшую шею и отметил за окном некую перемену. Основной поток бежавших от неприятеля солдат и мирных жителей иссяк. Колыхаясь на неровностях старой брусчатки, по пустынной улице медленно катила последняя кибитка, верно принадлежавшая цыганскому табору. Вместо лошадей ее тянули и толкали мужчины в разноцветных рубахах.

Зазвонил телефонный аппарат. Пантелеймон нащупал трубку, поднял ее и сиплым голосом ответил:

— Районный комитет ВКП(б), Пономаренко на проводе.

— Пантелеймон Кондратьевич! — послышался в трубке знакомый голос.

Звонил водитель служебного авто Величко — тридцатилетний нерасторопный мужчина родом из Львова.

— Пантелеймон Кондратьевич, вы меня слышите?!

— Да слышу я тебя! Остынь, — поморщился тот от сильного треска. — Ты где запропастился?

— В гараже! Вы же сами приказали! Сколько брать бензина?

— Заправляй полный бак. И прихвати несколько дополнительных канистр. Мы должны доехать до Вязьмы. Понял меня?

— Так точно. Чего ж не понять?..

— Ты к себе домой заехал?

— Нет. Сейчас заправлюсь и заеду.

— Поторопись. Я жду…

Пономаренко повесил трубку, сгреб со стола пачку папирос. Потрясая спичечным коробком, он вдруг втянул голову в плечи и машинально присел — в небе послышался нараставший противный свист, знакомый еще с финской войны.

Он не ошибся: в квартале от здания райкома разорвался артиллерийский снаряд. Дружно хлопая крыльями, в небо тотчас взлетели сотни городских птиц.

— Пора ехать. Опять этот увалень задерживается! Вечно он все делает в последний момент!.. — проворчал Пантелеймон, не попадая спичкой по коробку.

Кое-как прикурив, он выпустил в открытое окно клуб дыма.

На улице стало непривычно тихо: ни автомобилей, ни подвод, ни солдат, ни женщин с детьми и баулами. И даже канонада, почти дошедшая до западной окраины Смоленска, почему-то ум олкла.

От гнетущей и пугающей тишины стало не по себе. Толкнув створку окна, Пономаренко хотел вернуться к столу, но задержался, уловив сквозь листву слабое движение.

Приглядевшись, он заметил неуклюже бежавшего по мощеной дороге священнослужителя. Ноги его путались в длинной рясе, темный головной убор норовил слететь с седой головы.

«Поп, что ли? А он-то куда торопится? — подивился про себя Пантелеймон. — Видать, тоже решил бросить паству и смыться подальше на восток. Знать, не один я такой. Все о своей шкуре в первую очередь думают…»


Москва

Август 1945 года

— Опять эти цыгане! — ворчал майор милиции, подшивая в папку только что составленные документы. — Ну что за люди, ей-богу! Спасу от них нет. Всю войну драпали от нацистов; тише воды ниже травы были. А теперь опять за свое…

Бухнула деревянная дверь. В проем ввалился запыхавшийся оперуполномоченный Ивлев, только что вернувшийся из села Челобитьево.

Старший следователь Мытищинского УВД закрыл картонную папку и вопросительно глянул на капитана.

— Прибыл, товарищ майор.

— Ну и?

Ивлев снял фуражку, тяжело опустился на стул.

— Провел повторный осмотр места преступления. Все перерыл. Ничего. Разве что вот это…

Он выудил из брючного кармана аккуратно сложенный платок, развернул его, извлек из складок какой-то предмет и положил его на стол. А пустым платком принялся промокать вспотевшие лоб и шею.

Подавшись вперед, следователь внимательно осмотрел со всех сторон темно-зеленую металлическую пуговицу.

— От финского мундира М36, — заключил он.

— А я подумал: немецкая.

— Нет, от мундира финского пограничника или егеря. Повидал я такие в тридцать девятом. Добротная формяжка из тонкого сукна мышиного цвета, зеленые пуговицы с благородным отливом, у пограничников — эмблемы в виде головы медведя с мечом, а в петлицах розочки вместо наших кубарей.

— Розочки? — подивился относительно молодой капитан.

— Именно. И где же ты нашел эту пуговицу?

— В кулаке убитого была. Еле разжал одеревеневшие пальцы.

Майор напомнил:

— Там было двое убитых. Давай поточнее.

— У Якова Чернова.

— У цыгана, значит. Но ведь на священнике была простая рубаха, а не финский мундир?

— Так.

— Значит, цыган оторвал ее у кого-то другого?

— Выходит, так, — согласился оперуполномоченный. И добавил: — Я тоже не могу понять, откуда она взялась и что произошло в доме священника.

— А мы должны понять, Ивлев. Обязаны! — Старший следователь поднялся со стула и прошелся по небольшому кабинету. — Этим странным убийством знаешь кто заинтересовался?

— Кто? — почти шепотом спросил капитан.

Майор не ответил. Он лишь многозначительно поглядел в потолок, и этого оказалось достаточно.

Офицеры закурили. Старший следователь застыл в задумчивости у окна, его подчиненный покусывал губы и сосредоточенно глядел в пол…

* * *

Поначалу преступление, совершенное в селе Челобитьево Мытищинского района Московской области, не показалось сыщикам чем-то примечательным. Произошедшее под Москвой представлялось простым и очевидным следствием людской алчности. Во время войны и сразу после нее таких преступлений случалось множество.

Семидесятилетний настоятель местной церкви отец Илларион потратил около двух лет, собирая пожертвования для возведения нового здания церкви взамен старого, наполовину разрушенного. Стены, возведенные из красного обожженного кирпича три столетия назад, честно отслужили свой срок и ныне просели, пошли трещинами, местами обвалились. Сумма на новую церковь накопилась значительная, однако для начала строительства ее не хватало, и сбор продолжался. Вероятно, священник стоптал не одну пару обуви, обходя ближайшие селения и встречаясь со своей паствой. Причащал, крестил, отпускал грехи и просто беседовал, поддерживая в трудные часы.

Меж тем в начале сорок пятого года близ железнодорожной станции Мытищи расположился цыганский табор численностью до полутора сотен душ. Во время войны, спасаясь от нацистов, цыгане мыкались от смоленских лесов до черных муромских болот. Теперь же осели в мирном Подмосковье. Женщины из табора по традиции «оккупировали» местные рынки, где с выгодой выменивали вещи. Мужчины занимались ремеслами: одни шили сапоги, другие чинили конскую упряжь, третьи выжигали алебастр и доставляли его на местные стройки. Дети младшего возраста были предоставлены сами себе, подростки занимались лошадьми.

Расстояние от Мытищ до Челобитьева было небольшим — менее пяти верст, да и слухами земля русская всегда полнилась. В общем, согласно милицейской версии, прознали цыгане о церковной казне и задумали обогатиться без излишней натуги. Ближайшей ночью они прибыли в село, вломились в дом отца Иллариона и стали требовать ключи от церквушки, где хранились пожертвования. Старик оказался не робкого десятка и ключи не отдал. Тогда молодчики из табора начали его избивать. Но и тут священник Русской православной церкви сумел за себя постоять.

Окончилось все печально и вместе с тем предсказуемо: отец Илларион пал под натиском нападавших и вскоре скончался от ран и побоев; также истек кровью и погиб от случайного ножевого ранения и один из нападавших — цыган Яков Чернов.

В другой раз это дело у следствия не задержалось бы. Ведь даже найденная в кулаке цыгана пуговица от финского военного мундира главной версии не противоречила. В дом старца ввалились несколько цыган, после пререканий началась борьба, в ходе которой смертельно раненный Чернов, вероятно, оторвал пуговицу от мундира одного из сообщников. Может, теряя силы, пытался устоять на ногах или еще как.

Казалось бы, что еще нужно? Все логично. Все гладко. Оставалось лишь внезапно нагрянуть в табор, произвести обыск и арестовать наиболее подозрительных. Ну а дальше по накатанной стезе: холод и страх одиночных камер, урезанная пайка, изматывающие допросы. Как правило, данная тактика срабатывала без сбоев. Слабые духом ломались сразу. Другие держались неделю-две. Некоторые — особо стойкие — выдерживали до месяца, а затем все равно подписывали любые протоколы.

Но с данной схемой пришлось повременить, потому что в скорейшем расследовании убийства священника было заинтересовано самое высокое начальство. Это означало одно: предстать перед судом должны только те, кто на самом деле повинен в преступлении.

* * *

Яркое солнце почти не проникало в обшитый ценными породами дерева кабинет. Плотные портьеры были сдвинуты, и лучи через оставленные тонкие щели едва освещали выстланный красными коврами пол. В большом кабинете было тихо. Лишь настенные часы тускло поблескивали маятником и размеренным перестуком отсчитывали минуты.

Хозяин кабинета Лаврентий Павлович Берия очинял сломанный карандаш. Слева от него горела настольная лампа, рядом с ней в письменном приборе торчало не менее десятка новеньких остро отточенных карандашей. Однако нарком с удовольствием предавался любимому занятию. Напротив него на мягком стуле скромно расположился один из секретарей ЦК ВКП(б), отвечавший в том числе за идеологию. На эту должность он заступил недавно, и это ощущалось по робости и его неспокойному, растерянному взгляду.

— Вам, полагаю, интересно, почему я лично занимаюсь этим делом? — Нарком опробовал подушечкой указательного пальца остроту отточенного грифеля.

Секретарь ни словом, ни движением не выказывал данного интереса. Те несколько минут, что он находился в этом кабинете, его терзал единственный вопрос: зачем всемогущий нарком его вызвал? Услышав историю о недавнем убийстве священника на окраине Москвы, секретарь слегка успокоился.

— Да, Лаврентий Павлович. Признаться, я немного озадачен, — произнес он тихим взволнованным голосом. — В Московском уголовном розыске наверняка имеются опытные следователи, которым вы могли бы поручить это дело и не заниматься им лично.

— Конечно, у нас такие есть. И я сегодня же дам им задание. А вас я пригласил вот зачем. — Берия сверкнул стеклами пенсне. — Мы победили в очень тяжелой и продолжительной войне, во время которой не всегда успевали наводить порядок у себя тылу. Всякое здесь случалось. Но на то имелись веские причины: ослабленный состав районных отделов, вызванный отправкой на фронт самых опытных сотрудников; неиссякаемый поток беженцев; неразбериха; другие заботы — голод, раненые. Но сейчас, слава богу, трудные времена закончились, и каждое преступление должно расследоваться максимально тщательно, а каждый преступник должен понести заслуженное наказание. Это во-первых… — Берия говорил медленно, тягуче, словно выдавливая из себя звуки, из которых складывались слова. При этом, не поднимая на собеседника взгляда, он поглаживал пухлыми пальцами карандаш. — Во-вторых, как ни крути, а православная церковь тоже приложила немало сил для нашей общей победы. И мы не должны забывать об этом.

— Да-да, Лаврентий Павлович, — впервые осмелился перебить его секретарь. — Церковь заняла правильную позицию, пробуждая и укрепляя патриотические чувства среди верующих.

— Совершенно верно, — кивнул Берия. — И верующих настраивала на победу, а их в нашей стране все еще много. Очень много. Слышали, наверное, такую поговорку: на войне атеистов не бывает?

— Конечно, Лаврентий Павлович.

— Не на пустом месте появляются такие поговорки. Также не следует забывать и о материальной поддержке, которую церковь оказала государству. Епархии переливали в металл колокола, жертвовали церковную утварь и крупные денежные суммы. А некоторые священники принимали активное участие в партизанском движении. Поэтому, суммируя все вышесказанное, мы обязаны в кратчайшие сроки найти преступников, зверски убивших в Мытищинском районе настоятеля одной из церквей — отца Иллариона. Найти и покарать их по всей строгости нашего закона.

— Полностью с вами согласен, Лаврентий Павлович.

— Это хорошо, что вы согласны, — посмотрел на собеседника Берия. Взгляд его был настолько пронзительным, что собеседник на секунду задержал дыхание.

— Я могу как-то посодействовать? — робко поинтересовался он.

— Не только можете, но и должны в соответствии с новыми обязанностями. Я потому и пригласил вас, чтобы посоветоваться. Как вы считаете, не следует ли напечатать в двух-трех центральных газетах статьи о происшествии в селе Челобитьево и о том, что партия и правительство взяли расследование под свой личный контроль с тем, чтобы убийцы не ускользнули от правосудия?

— Это хорошая идея. Я готов обдумать ее и дать поручения соответствующим периодическим изданиям.

— Обдумайте и дайте. Только не торопитесь. Нельзя этими статьями спугнуть преступников.

— Я готов, Лаврентий Павлович, представить вам для ознакомления черновики статей через неделю.

— Договорились. Жду вас в следующий вторник.

Кивнув, секретарь ЦК ВКП(б) удалился. А нарком, глянув на циферблат настенных часов, бросил отточенный карандаш на стол и вызвал помощника.

— Комиссара Урусова ко мне, — распорядился он. — Срочно!

— Слушаюсь, товарищ нарком.

Через двадцать пять минут начальник Московского уголовного розыска Александр Михайлович Урусов вошел в кабинет Берии.

* * *

— Вот такая, значит, картина, товарищи, — остановился у своего стола майор Иван Старцев. Постукивая кончиком трости по ножке стула, он добавил: — И вот что я еще скажу. Никогда я не видел комиссара Урусова таким мрачным и озабоченным. Не иначе задачу ему ставили там. — Иван многозначительно кивнул в сторону ближайшего окна, из которого были видны башни Кремля.

— И сколько же нам дали времени, Харитоныч? — мрачно пробасил капитан Егоров.



— Ровно пять дней. В следующий понедельник утром я обязан доложить Урусову результаты.

— Вот это да, — присвистнул капитан Бойко.

Старшие лейтенанты Баранец и Горшеня тоже не выказали восторга. Лишь фронтовой товарищ Старцева майор Васильков распахнул створки окна, уселся на широкий подоконник, закинул в рот папироску и по-деловому предложил:

— Стало быть, надо быстренько изучить дело, побеседовать со следователем из Мытищинского УВД, встретиться с участковым из Челобитьева и начинать работать.

Иван с благодарностью посмотрел на друга:

— Вот это другой разговор. Распределяем обязанности и приступаем…

* * *

Оперативно-следственная группа майора Старцева в Московском уголовном розыске по праву считалась одной из сильнейших. Основной костяк сложился еще в начале войны. Старцев влился в нее в сорок третьем, а всего через год возглавил, заняв должность старшего следователя. Последним пополнением стал майор Васильков, зачисленный в группу стажером после демобилизации в июне сорок пятого года. Группе поручали расследование самых запутанных и, казалось бы, безнадежных преступлений. Офицеры неплохо с этим справлялись.

Случались, правда, у сыщиков Старцева и неудачи, как, например, с одним из скупщиков краденого, обитавшим возле знаменитого Хитрова рынка. За ним долго следили — хотели взять скупщика с поличным. А в самый ответственный момент нагрянувшие с ордером на арест муровцы обнаружили в квартире еще теплый труп с перерезанным горлом. Вместе с убитым скупщиком канули в небытие и все сведения, в которых так нуждались следователи МУРа.

Но куда чаще группа Старцева одерживала в борьбе с матерыми преступниками победы. К примеру, около трех недель назад ей удалось раскрыть «глухое» дело — вооруженный налет на трофейный эшелон, прибывший в Москву из Берлина. В бронированном вагоне трофейная команда перевозила так называемую коллекцию Шлимана, состоящую из нескольких тысяч золотых предметов.

Бандиты и их главарь Казимир Квилецкий хорошо подготовились к налету: переоделись в форму офицеров НКВД, обманным путем проникли в бронированный вагон и завладели ящиком с самыми крупными предметами коллекции. На платформе завязалась перестрелка, но бандиты все-таки ушли, забрав добычу. И вот за пару недель оперативно-следственная группа буквально из ничего соткала полотно доказательной базы, благодаря которой банда Квилецкого была полностью уничтожена, а утраченная часть золотой коллекции вернулась государству.

Кабинет, в котором трудились опера и следователи Старцева, находился в управлении по адресу: Петровка, 38. Он представлял собой обширное помещение прямоугольной формы с небольшим закутком слева от двери. Его офицеры шутливо называли столовкой, в которую точно по размерам поместился старинный кухонный стол, покрытый клетчатой клеенкой. На столе стояли кружки, баночка с сахаром, керамическая солонка и слегка помятый алюминиевый чайник, а в закрытой картонной коробке хранились пара луковиц и чеснок. Вдоль длинной противоположной стены с тремя высоченными окнами размещались рабочие столы сотрудников. Начальственный стол Старцева стоял на отшибе — аккурат под портретами Иосифа Сталина и Феликса Дзержинского. Торцевые стены кабинета прятались за рядами деревянных шкафов и стальных сейфов, в которых хранилась объемная картотека на самых выдающихся представителей московского криминального мира.

В этом кабинете с навсегда прокуренным воздухом сыщикам приходилось проводить большую часть своей жизни.

Сам Иван Старцев родился и вырос в рабочем районе на юго-западе столицы. Звезды на небосклоне сложились удачно: добротный пятиэтажный дом, в котором довелось поселиться его семье, за некоторым исключением населяла интеллигенция: преподаватели школ и рабфаков, инженеры, врачи, командиры Красной армии. Правда, ситуации и скандалы в этих благонравных семьях случались исправно, так что черт на здешних именинах отплясывал бы с радостью. Однако со стороны все выглядело чинно.

Затесались среди элиты и те, кого советская власть перевоспитать не смогла, а патронов на них за незначительные проделки расходовать не захотела. Это была парочка алкоголиков с подружкой-воровкой по имени Роза и некий Колобай с восхитительной уголовной рожей. Воспитанные жильцы предпочитали с разудалой компанией не связываться. И только одна бабушка в рюшечках — бывшая учительница французского языка — каким-то непостижимым образом оказывала на них влияние и утихомиривала буйные посиделки. Когда ей надоедали пьяные песни об уркаганах с одесского кичмана, она надевала свой любимый чепчик, завязывала в балетный бант тесемки, спускалась со второго этажа и звонила в дверь, за которой разгорался шабаш. Открывал, как правило, Колобай с решительным настроем порезать любого, кто осмелится сказать что-то против. Но за дверью оказывалась старушка с тщедушной внешностью «силь ву пле». С театральной драмой она произносила несколько фраз, мешая русские слова с французскими, гордо поворачивалась и уходила по ступеням в небеса. Так, по крайней мере, казалось в дым пьяному Колобаю. Постояв с минуту в оцепенении, он на цыпочках возвращался в квартиру, и гулянка в скором времени прекращалась.

— Вот что значит интеллигентность, образованность и знание иностранных языков, — смеялись соседи Ивана.

Он запомнил это навсегда. Потому, наверное, и ценил образованность и всестороннюю эрудицию своего фронтового друга Александра Василькова.

* * *

— …Итак, товарищи, в течение первого часа предлагаю ознакомиться с вещдоками и материалами предварительного следствия. Объем там небольшой, поэтому после ознакомления каждый выскажет свои соображения и версии по поводу убийства. — Опираясь на тросточку, Старцев прохаживался мимо своего рабочего стола.

На столешнице лежали тонкая картонная папка с недавно начатым уголовным делом и несколько предметов, называемых вещдоками. По сути, это было все, с чего приходилось начинать сложнейшее расследование.

Иван продолжал:

— Затем поступим следующим образом: в полном составе выезжаем в Мытищинский район, там делимся на три группы. Вася Егоров и Ефим Баранец встречаются с участковым и осматривают место преступления — дом погибшего отца Иллариона. Следаки вы опытные, уверен, ни одна деталь от вашего внимания не ускользнет. Мы с майором Васильковым отправимся к железнодорожной станции и аккуратно понаблюдаем за табором и окрестностями станции.

— А мы? — спросил капитан Бойко.

— У тебя с Горшеней и Кимом будет непростая задача. Вы должны будете прогуляться по селу Челобитьево и по возможности побеседовать с представителями местного населения. Всем все понятно? Вопросы имеются?

План был понятен. Лишь лейтенант Ким, ерзая на скрипучем стуле, уточнил:

— Можно не только погулять, но и в гости к кому-нибудь постучаться.

— О твоем незваном приходе, Константин, назавтра будет судачить все село. Поэтому отставить лишнюю инициативу. Обычная прогулка по окраинам села. Приехали к кому-то в гости, посидели, выпили, пошли подышать воздухом. На улице повстречали случайного прохожего, попросили огонька, разговорились. Заодно, кстати, позыркайте по сторонам — вдруг где мелькнет финский мундирчик! Уяснил, «юнга»?

— Так точно.

— Так-то лучше…

Костя Ким был самым молодым сотрудником в группе — взгляд еще полыхал азартом, словно у революционера. Несмотря на восточную внешность, он был москвичом в четвертом поколении. С первых дней войны юноша осаждал районный военкомат и рвался на фронт. Не пустили. Тогда он записался добровольцем в отряд по тушению пожаров, которые вспыхивали в столице после каждой ночной бомбардировки. Так он и воевал с немецкими «зажигалками», покуда в сорок третьем году не окончил среднюю школу.

Прихватив пахнущий типографской краской аттестат, он опять примчался к военкому в надежде, что его немедленно отправят на передовую. И снова не повезло: призыв семнадцатилетних к тому моменту был прекращен. Обидевшись на весь мир, Костя так хлопнул дверью военкомата, что все четыре винта старого английского замка дружно выскочили наружу.

На крыльце его окликнул мужчина средних лет в офицерской шинели без погон.

— Я не первый раз тебя здесь вижу. Кто таков? — строго спросил он.

Костя растерялся и приготовился к взбучке, но ответил четко и по форме, словно много лет прослужил в армии.

— Константин Ким, выпускник средней школы номер сорок два.

— Так. И что же? Почему околачиваешься в военкомате и хлопаешь дверьми?

— Отец и два старших брата на фронте. Я тоже хочу защищать Родину и второй год пишу рапорты. А военком постоянно отказывает. То говорит, что надо окончить школу. Теперь, когда я принес аттестат, заявляет, что отправит на фронт, когда мне исполнится восемнадцать!

Юношеская искренность и рвение мужчине понравились. Поинтересовавшись оценками в аттестате, здоровьем и отношением к дисциплине, он подобревшим голосом сказал:

— Знаешь, Константин, мне поручено сформировать экспериментальный отряд курсантов для обучения в Центральной школе милиции. Не фронт, конечно, но служба — не менее ответственная. Нужны крепкие, смышленые, преданные партии и народу молодые люди. Пойдешь?

Ким попросил на раздумье сутки и на следующий день принес начальнику курса Аркадию Дробышеву (так звали мужчину в шинели) рапорт о зачислении в школу милиции. Летом сорок четвертого года Константин успешно сдал выпускные экзамены и, надев милицейскую форму с погонами младшего лейтенанта, получил направление в Московский уголовный розыск.

Глава вторая

Смоленск

Сентябрь 1941 года

В этот день жители Смоленска впервые увидели в деле немецкие пикирующие бомбардировщики и штурмовики Юнкерс Ю-87 «Штука». Ранее эти самолеты барражировали над позициями наших войск, защищавших восточные и южные подходы к городу. Теперь же, когда обороняющиеся силы иссякли, штурмовики принялись за мирное население Смоленска.

Хищный внешний вид этого самолета действовал на людей деморализующе. Эффект усиливали «растопыренные», словно орлиные когти, шасси, разрывающий сознание вой сирены при заходе на цель и потрясающая точность бомбометания. Поговаривали, будто опытные пилоты могли попасть бомбой в верхний башенный бронелист советского танка, который не отличался большой толщиной и прочностью.

В жаркий сентябрьский день город покидали последние беженцы, те, кто решил эвакуироваться на восток — подальше от наступавших немецких полчищ. От городского вокзала и товарной станции спешно отъезжали поезда. По дорогам мчались грузовые и легковые автомобили. По обочинам, глотая белесую пыль, шли измотанные солдаты вперемежку с гражданским населением.

Самолеты появились внезапно. Вероятно, это был один из тактических приемов, которые немецкие асы отработали по наземным целям в Мазовии, Западной Пруссии, Верхне-Силезском промышленном районе или в Западной Галиции. Чтобы их не было слышно, к Смоленску самолеты подобрались на небольшой высоте. А у самого города взмыли ввысь, готовясь нанести прицельные бомбовые удары.

Среди покидавших город началась паника. А когда первые бомбы разметали в клочья булыжную мостовую и обрушили двухэтажный кирпичный дом на Большой Советской, люди, шедшие к мосту через Днепр, и вовсе бросились в разные стороны.

На северо-восточной окраине — аккурат между лесом и железной дорогой — покидал стоянку цыганский табор. Мужчины спешно готовили кибитки и запрягали лошадей, женщины и дети сворачивали шатры и укладывали пожитки в большие узлы.

Заметив интенсивное движение возле железной дороги, пара «Юнкерсов» отвалила от общего строя, набрала высоту и выполнила свою классическую атаку. Две бомбы разорвались на опушке леса, повалив высокое дерево. Два других взрыва прогремели в людской гуще. И тотчас все кругом перемешалось: мечущиеся лошади, перевернутые повозки, кричащие женщины и дети…

Одну из кибиток готовил к дальней поездке высокий статный цыган по имени Яков. Молодая жена и двое детей едва успели залезть в повозку, наполненную узлами, как неподалеку грохнули взрывы. Два могучих жеребца вырвали поводья и понесли вдоль железной дороги к городу. Крича и размахивая руками, Яков побежал следом, пытаясь догнать кибитку и остановить лошадей…

В тот же час по западной городской окраине передвигались последние уцелевшие красноармейцы — уставшие, перепачканные, в выцветших и насквозь пропитанных потом гимнастерках, многие в окровавленных бинтах.

Одним из последних шел маленький мужичок с темным от загара и пыли лицом. Он был единственным выжившим солдатом восьмой роты 39-го запасного стрелкового полка. Болтавшаяся на плече трехлинейка то и дело стучала прикладом о его правую ногу; пилотки на голове не было, зато имелась скатка из растерзанной осколками шинели, которая то и дело норовила сползти с плеча. Обеими руками солдат тащил за собой станковый пулемет. Второй номер расчета погиб, из боеприпасов оставался приспособленный к станку последний короб с полной патронной лентой.

Окончательно сбив дыхание, солдат повернул в тень неказистого деревянного сруба. Пристроив пулемет, он тяжело опустился рядом на завалинку, достал кисет с остатками табачка и клочками газетной бумаги. Неторопливо свернул самокрутку, закурил.

Весь вид его говорил о невероятной усталости, о нежелании двигаться дальше: устремленный под ноги пустой взгляд, безвольно висящие кисти натруженных рук, струившиеся по лбу и щекам капли пота.

Досмолив окурок, он вздохнул, посмотрел в небо, тяжело поднялся и, подхватив пулемет, зашагал дальше…

Если бы в эту минуту его сгорбленную фигуру увидел кто-то из горожан, то, покачав головой, определенно прошептал бы: «Не дойдет…»

Тем временем давно гремевшая на западе канонада начала понемногу затихать. Растерзав и прорвав последнюю оборону, в город со стороны Александровского пруда вошли передовые подразделения вермахта.

Немецкие солдаты шли уверенно, с едкими шутками на устах. Это позже, наткнувшись под Москвой на ожесточенное сопротивление советских войск, немецкое командование кардинально изменит тактику наступления. В соответствии с этими изменениями вначале плацдармы будут обрабатываться артиллерией и авиацией, и только после этого вперед с максимальной осторожностью пойдет пехота. А пока гитлеровцы смело, нисколько не таясь, вышагивали по нашим дорогам.

С такой же наглой самонадеянностью вошли в Смоленск и солдаты 106-й пехотной дивизии 20-го армейского корпуса. Свеженькие, в едва успевших запылиться коротких сапогах. Закатанные рукава серых полевых мундиров, окрашенные в камуфляж каски, карабины «маузер», пулеметные ленты и самодовольные улыбочки на «правильных» арийских лицах. Шли неторопливо, размеренным шагом, поглядывая по сторонам в поисках легкой наживы. Шли до тех пор, пока из заросшего акацией палисадника, что отделял улицу от старого деревянного дома, не застучал пулемет.

Пуля мощного винтовочного патрона, используемого в старом добром «максиме», с небольшой дистанции могла прошить насквозь два-три человека. А дистанция, на которую подпустил фрицев мужичок-пулеметчик, была именно такой — метров сорок-пятьдесят.

В первые же секунды колонна немецких солдат буквально растаяла: кто упал замертво, кто корчился в предсмертных судорогах, кто в паническом приступе ужаса залег в придорожной канаве.

Мужик водил стволом пулемета и разил свинцом вражеские тела, пока не кончилась лента. Все двести пятьдесят патронов одним нажатием на гашетку. Одной длинной очередью.

Когда дымящийся пулемет умолк, он не вскочил и не побежал. Он просто перевернулся на спину и несколько секунд с наслаждением смотрел в бездонное синее небо. И даже не вскрикнул, когда подбежавшие немцы с перекошенными от злобы лицами начали колоть его штыками…

Он нашел свой рубеж и не сдал его. Устав от череды поражений и бесконечного отступления, пулеметчик обосновался в палисаднике и решил стоять до конца. Ведь терпение и ненависть — это субстанции из двух сообщающихся сосудов. Когда в одном заканчивается терпение, ненависть в другом начинает переливаться через край.


Москва

Август 1945 года

Старинное село Челобитьево раскинулось вдоль тракта, соединяющего Москву с окрестными селами Бородино, Ховрино, Беляниново, Погорелки. Ко дворам, расположенным по левую руку от тракта, вплотную подступал густой лес. По правую руку блестели заросшие ковылем поля, прорезаемые тропинками до самых Мытищ.

Изучив скудные материалы только что начатого уголовного дела, а также осмотрев вещдоки в виде ножа, пуговицы, клока волос и окровавленной одежды, оперативно-следственная группа отправилась в эти края на двух служебных автомобилях.



На развилке перед Челобитьевом остановились. Бойко, Горшеня и Ким покинули первый автомобиль и потопали пешком к деревенской околице для начала так называемой прогулки. Остальные поехали по назначенным адресам: Егоров с Баранцом — к участковому и в дом погибшего отца Иллариона, Старцев с Васильковым — поближе к железнодорожной станции Мытищи.

* * *

Александр Васильков с Иваном Старцевым во время войны служили в одной разведывательной роте. Командовал ею Васильков, а Старцев был взводным. Тем не менее разница в должностях не помешала им стать настоящими друзьями. Одному богу известно, сколько раз их жизни висели на волоске и сколько раз они спасали друг друга.

— Цыганский табор расположен прямо у «железки» метрах в четырехстах к северо-востоку от станции, — развернув на ходу подробную карту северного Подмосковья, показал Иван. — Как думаешь, откуда лучше понаблюдать за табором?

Друзья шагали вдоль железнодорожной насыпи. Местность была открытая, и обоим хотелось поскорее ее пересечь, однако из-за хромоты Ивана быстро идти не получалось. Слева в зелени садов утопали скромные домишки местного населения; до станции оставалось метров триста.

Даже не взглянув на карту, Александр проворчал:

— Пока сюда ехали, я ее наизусть выучил.

— И что скажешь?

— Вань, ты чего меня терзаешь, будто сам не знаешь ответа?

— Знаю, конечно. Но для пущей уверенности хотелось бы услышать мнение старого разведчика.

— Лучше понаблюдать за табором из того лесочка, что маячит впереди и слева. Больше тут нигде не спрячешься.

Левее станции, над насыпью и сверкавшими на солнце рельсами, действительно темнели кроны деревьев.

— Согласен. А заброшенные строения с севера?

— Вряд ли. В развалинах наверняка обосновались цыганские подростки.

— Ты прав. Про детей я как-то не подумал… — Старцев спрятал карту. — Вот видишь, какое дельное замечание выдал! Я в МУРе начал забывать некоторые приемы разведки.

Через несколько минут друзья протиснулись меж ветвей кустарника и вошли в прохладную лесную тень. У обоих машинально включились выработанные во фронтовой разведке навыки: остановившись, они внимательно осмотрели видимое пространство и прислушались.

«Никого», — глянул на товарища Старцев.

«Двигаемся дальше», — жестом предложил тот и первым зашагал к противоположной опушке.

Ощупав концом трости перемешанную с листвой траву, Иван захромал следом…

* * *

Иван был среднего роста, имел худощавую, но при этом статную фигуру с широкими плечами. Лицо скуластое, треугольной формы, с цепким взглядом выразительных карих глаз. Пышный чуб, вечно выбивавшийся из-под офицерской фуражки, ныне стал покороче и местами посеребрился.

Сложное осколочное ранение Старцев получил седьмого июля сорок третьего года. Серпантин человеческой памяти причудлив и сложен, но эту дату друзья запомнили на всю жизнь.

В ту ночь группа из шести разведчиков, перейдя линию фронта, возвращалась в расположение своих войск после выполнения важного задания. Наши дивизии удерживали рубеж обороны в районе города Рыльска и крайне нуждались в разведданных о численности и составе прорывавшейся немецкой группировки. Разведчики добыли нужные сведения, но темной безлунной ночью никак не могли отыскать важный контрольный ориентир — высокую березу, одиноко возвышавшуюся на краю обширного минного поля. Проход в нем подчиненные Василькова проделали накануне: несколько ночей подряд незаметно покидали окопы, преодолевали ползком полторы сотни метров и аккуратно искали установленные фрицами «сюрпризы». К данному спасительному коридору командир и вел своих товарищей.

С первой попытки выйти к ориентиру не получилось: форсировав реку и пройдя берегом, повернули на восток у камышовых зарослей, но оказались в незнакомом месте. Посовещавшись, вернулись к руслу и начали путь сначала. Со второго раза уткнулись точно в толстый ствол березы. Далее оставалось обнять матушку-землю и проползти по ней метров четыреста. Задача сложности не представляла, если бы время от времени на немецких позициях не вспыхивали мощные прожекторы. Несколько ярких лучей хищно шарили по равнине, и если кому-то из фрицев чудилось в ночи что-то подозрительное, то тишину моментально разрывал дробный стук пулеметных очередей.

Первым по проходу в минном поле полз сержант Курочкин — глазастый и сообразительный парень с Южного Урала. Двигался он медленно, на ощупь отыскивая воткнутые в землю короткие веточки ивы, обозначавшие границы безопасного коридора. Курочкин сам их устанавливал, когда группа готовилась к вылазке и производила разминирование. Потому и двигался первым.

Следом за Курочкиным полз Васильков, далее — остальные бойцы небольшой группы. Замыкал движение Старцев. Работа замыкающего всегда требовала тонкого слуха и повышенного внимания. Иван с ней неплохо справлялся.

Когда до края минного поля оставалось не более сотни метров, длинная очередь впилась в землю рядом с нашими бойцами. Один из них приглушенно вскрикнул.

Зацепило Сидоренко — крупного тридцатилетнего одессита. Этот великан зря никогда не кряхтел, поскольку был предельно терпеливым. «Видать, досталось», — поняли товарищи.

Ближе других к нему оказался Старцев. Он и бросился помогать.

Пуля угодила в брюшную полость. Отвратительное ранение — опасное для жизни из-за большой кровопотери и очень болезненное. Держась за подреберье, Сидоренко катался по земле.

Луч прожектора проплыл в опасной близости. Иван навалился на раненого, обхватил его, чтоб тот не шевелился, но обуздать его силищу не вышло. Одессит крутанулся и, задев торчащую из земли веточку ивы, сломал ее.

Иван еще раз попытался затащить Сидоренко обратно в коридор. Не вышло.

Васильков отправил на помощь двух ребят, однако те не успели — в кромешной тьме грохнул взрыв противопехотной мины. После немецкие прожектористы будто сошли с ума — ярко-желтые лучи минут десять метались по полю; не унимались и пулеметчики.

А Васильков и три его товарища из последних сил тащили раненых сослуживцев в расположение родной дивизии. Через четверть часа они добрались до первой линии окопов, где передали Старцева и Сидоренко в руки санинструкторов…

Потом командир роты Васильков неоднократно пытался выяснить судьбу друга: звонил в медсанбат, обращался к командиру полка. Но в окрестностях Рыльска началась такая заваруха, что начальству стало не до раненых.

Меж тем Иван Старцев с Петром Сидоренко попали в хирургическое отделение эвакогоспиталя города Мичуринска, где несколько недель проходили лечение. Одессит полностью выздоровел и снова отправился на фронт. А вот Ивану не повезло: несколько осколков фашистской мины раздробили кости ноги, и врачам пришлось делать несколько сложнейших операций. В результате ногу спасли, но часть ступни все же ампутировали.

На фронт Иван больше не попал.

Встретились друзья в июле сорок пятого в Москве. Пехотную дивизию, в составе которой Александр дошел до Берлина, расформировали, солдат и офицеров демобилизовали. Александр вернулся в родной город в воинском эшелоне, через неделю отдыха наведался в Московское государственное геологическое управление, из которого был призван в армию. Однако управление еще не вернули из Семипалатинска, куда оно было эвакуировано в сорок первом, пришлось устраиваться на один из оборонных заводов на улице Авиамоторной.

Работа за слесарным верстаком ему не нравилась. До войны Александр был геологом, на фронте быстро переквалифицировался в разведчика. А тут приходилось изнывать от однообразия. Изо дня в день одно и то же, одно и то же…

И вот как-то раз, отстояв свою первую смену, Александр по дороге домой забрел в пивной павильон «Пиво-воды». Взял пару кружек пива, встал у стойки. Вокруг тьма народу, шум, дым коромыслом. И вдруг кто-то настойчиво окликнул его по имени.

Он поначалу не поверил своим глазам — перед ним, опираясь на тросточку, стоял Ванька Старцев. Обнялись, вышли на воздух. Присев на лавочку, разговорились…

А спустя несколько часов, уже перед расставанием, Иван вполне серьезно предложил боевому товарищу попробовать себя в уголовном розыске. Так и началась их совместная работа в МУРе.

* * *

В лесу не было ни души. Бывшие разведчики спокойно прошли до северо-восточной опушки и выбрали удобное место для наблюдения. Дистанция от невысоких пограничных кустов до цыганских кибиток и шатров составляла метров двести.

Легкий ветерок почти не ощущался. Из-за палящего солнца над железной дорогой струился разогретый воздух, и даже в лесу на приличном расстоянии от «железки» витал крепкий запах просмоленных шпал.

Людей за насыпью можно было сосчитать по пальцам. Пожилая полная женщина развешивала по веревкам выстиранную одежду. Крепкий бородатый цыган возился с деревянным колесом от кибитки. Между шатрами дымило угасающее кострище, вокруг него бегала и резвилась детвора.

— Где же народ-то? Спит, что ли? — подивился Александр.

Иван процедил:

— Старики точно отдыхают. Перетрудились, мать их в поясницу. А молодежь, видать, на станции орудует…

Александр удивленно посмотрел на товарища. Судя по тому, каким тоном он отозвался о «трудовой деятельности» обитателей шатров и кибиток, особым уважением они у него не пользовались.

Направляясь к лесочку, офицеры проследовали мимо железнодорожной станции и заметили там несколько молодых цыганок, ожидавших появления пассажирского поезда. Там же бегала ватага цыганских детишек.

Из покрытых пылью темно-зеленых пассажирских вагонов на станции Мытищи обычно выходили тридцать-сорок жителей небольшого городка, ежедневно отправлявшихся в Москву на заработки. Но даже среди этой малости находились те, кто был не прочь узнать свое будущее или судьбу не вернувшихся с войны близких.

Некоторые цыганки носили на запястьях связки разноцветных бус и монисто и за небольшие деньги предлагали эти украшения проходившим мимо женщинам. Проще других поступали облепленные младенцами матери. Раскинув многочисленные юбки, они усаживались в придорожную пыль и клянчили у прохожих «на пропитание деткам». Не оставались без дела и юркие босоногие прохвосты от шести до двенадцати лет. Если кто-то из отъезжавших или прибывших изволил зевать или отвлекаться на разговоры, они тут же оказывались рядом, нацеливаясь на «бесхозные» вещички.

— Ну-ка, проверим одежку. — Подняв предусмотрительно прихваченный бинокль, Старцев принялся рассматривать висящие на веревках тряпки.

— Надеешься увидеть финский мундир без пуговицы? — поинтересовался Александр.

— Не надеюсь, а мечтаю, Саша. К сожалению, пуговицы отсюда не разглядеть, а в остальном… Если мы сегодня заметим его на каком-нибудь цыгане, дело завтра же будет передано в суд.

Да, о такой находке действительно можно было лишь мечтать.

Но, увы, на веревках висели цветастые блузки и юбки, светлые мужские рубахи и темные шаровары, платки и непонятные лоскуты материи…

В общей сложности наблюдение за табором длилось более полутора часов. Сначала Старцев с Васильковым изучали цыганский быт из крайних кустов подлеска. Затем, прячась за высокой насыпью, перебрались на другую позицию, чуть севернее. С нового места открылся вид на небольшой круглый пруд, куда молодые цыганские мужчины и подростки изредка водили поить лошадей.

Наблюдение не дало никаких практических результатов. Ни подозрительных личностей, ни странного поведения, ни шикарных обновок, купленных на добытые преступным путем деньги. И ни одного финского мундира.

— Напрасно потратили время. — Васильков спустился с насыпи и уселся на землю. — Обычные люди. Живут, как привыкли. Не судить же их за это.

— Судить пока не за что. А вот про «обычных людей» это ты зря.

— Не понял. Чем они отличаются о других?

Старцев внезапно вскипел:

— Да они только и смотрят, что плохо лежит! И ни одного лишнего движения на благо страны не сделают! Будь моя воля — всех бы принудительно заставил работать на заводах или в колхозах! По крайней мере, сейчас, когда страна от войны оправляется.

— Что ж, я не против, чтоб они работали. Только одного волевого решения маловато.

— Почему это маловато? — посмотрел на друга Иван.

— У них, брат, ни национальности, ни паспортов, ни жилья. И никакого социального статуса. Кого ты будешь принуждать к работе, если основная масса цыган не является гражданами СССР?

— Насчет паспортов спорить не буду. Но с чего ты взял, что у них нет национальности?

— Потому что не существует такого народа, цыгане. Ты разве не знал?

Старцев пожал плечами и глянул на часы.

— Первый раз слышу. Поясни. У нас еще есть минут десять-пятнадцать.

— «Цыгане» — собирательное название нескольких этнических групп, проживающих в десятках различных стран мира. И дело не только в этом. Никто не может точно сказать, сколько их в каждой стране…

* * *

Перепись цыган в СССР ни разу не давала точной статистической картины. Документов у них не было; ведя кочевой образ жизни, табор за год менял до десяти стоянок. Все это вносило в учет изрядную путаницу. К примеру, перепись 1926 года зафиксировала на территории СССР более шестидесяти тысяч цыган, а следующая перепись, состоявшаяся через одиннадцать лет, выявила их всего две с половиной тысячи.

Революция, Гражданская война и первые годы советской власти стали для всех слоев цыганского общества нелегким испытанием. Больше других досталось зажиточным цыганам: купцам, земле- и домовладельцам. Характер и ментальность не позволяли им вступать в открытую конфронтацию. Жизнь для них всегда оставалась дороже материальных благ, и поэтому даже оседлым цыганам, потерявшим все нажитое, приходилось уезжать с насиженных мест и начинать все с нуля.

«Раскулачивала» советская власть и менее зажиточных: забирала лошадей, кибитки, имущество. Но все потуги оказались напрасными — цыгане не желали становиться на путь социализма и раз за разом возвращались к привычной свободной жизни.

Большевики допустили серьезную ошибку, надеясь на то, что беднейшее цыганское большинство станет их союзником. По своей сути цыгане были аполитичны и не восприимчивы к классовой розни, так как наличие богатых людей всегда помогало им выживать. Ведь мелодичные цыганские романсы и зажигательные танцы всегда неплохо оплачивались денежной ресторанной публикой, и при этом обе стороны были довольны друг другом. Так называемое взаимовыгодное приспособление.

Поэтому в начале тридцатых годов Советская власть начала практиковать массовые облавы и высылку цыган в Сибирь и северные регионы страны. Поутихла эта волна лишь за два-три года до начала Великой Отечественной войны.

* * *

— …Саня, я всегда гордился дружбой с тобой. Ты начитанный, образованный, культурный… черт, даже не знаю, какой еще… Короче, умный! — выслушав товарища, сказал Иван. — Твой рассказ о цыганах, конечно, интересен. Только видишь ли, в чем дело… Я ведь тоже по духу интернационалист, да только сволочей не перевариваю. А сволочей среди них предостаточно.

— Ты о тяге цыган к воровству и нежелании трудиться на благо общества?

— Так точно. И не учитывать подобные качества этого с позволения сказать «народа» я в своей работе не имею права. Не имею! Ты вот сейчас распекался об их разнесчастной судьбе: дескать, и национальности такой нет, и притесняли их всячески… Может, оно и так. Да только мне сейчас вспомнился доклад комиссара Урусова в сорок четвертом году.

— Ты мне не рассказывал об этом. Что за доклад?

— Урусова тогда только назначили начальником МУРа. Собрал он весь свободный личный состав в актовом зале и, прежде чем обозначить задачи, мобилизовать, так сказать, поведал историю о Кузьме Песочникове. Слышал о таком?

— Нет.

— Песочников — старый большевик, руководил в 1918 году восстанием рабочих и солдат в Мурманске. Там же несколько лет боролся с контрреволюцией и саботажем. А умер в блокадном Ленинграде от голода. При этом знаешь какую он занимал должность?

— Нет, конечно, — мотнул Васильков головой.

— Он заведовал большим продовольственным складом. Понимаешь, Саша? Под его началом был забитый продуктами склад, а он умер от истощения. Ни крошки не взял! Потому что это общенародное, социалистическое. Вот это я понимаю: гражданин! Человечище! Глыба!

Довод был сильным. Переваривая услышанное, Васильков молчал.

Старцев поднялся с насыпи, отряхнул галифе. И кивнул в сторону табора:

— Так что не надо защищать этих оборванцев. Мне до фени, какая у них национальность и есть ли ей название. До фени цвет кожи, язык, обычаи и какие они поют своим детям песни на ночь. Меня гораздо больше интересует их асоциальный образ жизни и то, что им вменяется серьезное преступление. Вот за эти вещи я с них три шкуры спущу! А станут нормальными, так я с ними за руку здороваться буду.

Александр поднялся вслед за товарищем, оглянулся на шатры и кибитки. В расположении табора ничего не изменилось: та же полная пожилая цыганка с тазиком белья, тот же бородатый мужик с колесом от кибитки и те же дети, веселящиеся возле потухшего костра.

— Пошли, — проговорил Иван. — Пора возвращаться.

* * *

В условленное время муровцы встретились на уже знакомой развилке дорог перед Челобитьевом, от которой разъехались в разные стороны в начале дня. Достав папиросы, прямо на обочине устроили рабочее совещание.

Первым о результатах проделанной работы доложил Егоров:

— Встретились с участковым, вместе с ним проследовали к месту преступления. Участковый — смышленый молодой парень. Младший лейтенант. Повоевать не успел, но дело знает и к обязанностям относится ответственно. В его присутствии проверили печати на двери и оконных ставнях, открыли дом и произвели полный осмотр. В горнице видны следы борьбы: перевернуты стол с лавкой, разбит стакан, валяется алюминиевая посуда. К слову, другой в доме и нет. Внутри вообще все очень скромно, если не сказать бедно.

— Внутри все так, как было в день преступления?

— Да, участковый уверяет, что никто ничего не трогал.

— Ладно, — кивнул Старцев, — это мы еще выясним у следователя из района. Продолжай.

— На полу в горнице свежие пятна крови. Повсюду следы поспешного обыска: выпотрошенный фибровый чемодан, верхняя одежда с вывернутыми карманами, с деревянных полок над столом сброшены книги. Книг, кстати, много — преобладают церковные, но имеется и классическая литература. По докладу участкового, преступники искали ключи от входной двери в церковь и от металлического сейфа, расположенного в небольшом помещении за иконостасом.

— В церкви были?

— Да, в ней тоже побывали.

— Я так понимаю, в доме погибшего священника вы ничего интересного не обнаружили?

— Мы все тщательно осмотрели, прошарили все углы и щели, прощупали одежду — ничего, — развел руками Егоров.

Старцев вздохнул:

— Тогда валяй про церковь.

— Осмотрели ее снаружи и внутри. Стены из старого красного кирпича, кладка толстая, добротная, но с южной стороны пошли вертикальные трещины — стена стала разрушаться. Короче, ничего удивительно, что отец Илларион задумал строить новое здание. Входная дверь — добротная, металлическая, на массивных петлях, с надежным запором. Совладать с такой без ключей, да еще чтобы тихо, не получится, вот преступники и нагрянули домой к священнику.

— Где, ты сказал, находился сейф?

— Значит, так. Внутреннее пространство церкви состоит из трех помещений. Вначале попадаешь в крошечный притвор. За ним начинается просторная средняя часть с иконостасом. По центру иконостаса устроена красиво расписанная дверь — Царские врата. За дверью — алтарь, совмещенный со служебным помещением.

Старцев поморщился:

— Вася, мы не в семинарии. Давай ближе к делу: сейф находится в алтаре?

— Да, рядом со столом, накрытым шелковой скатертью.

— Вскрыт без взлома?

— Ни одной царапины — открыт ключом. Ключ остался в распахнутой дверце. Денег внутри сейфа следователи из района не обнаружили. На полках в беспорядке лежат несколько старых книг, журнал с записями о смертях и крещениях, расписки, накладные на дрова и уголь. Все помещения осмотрели, ничего ценного для следствия не обнаружили.

— Отпечатки обуви?

— Дождей давно не было, вся грязь на улице высохла, поэтому — никаких следов.

О засушливом августе в Московской области знали все. За последние две недели с неба не упало ни одной капли дождя.

Вздохнув, Иван задал последний вопрос:

— Что об убитом говорит участковый?

— Характеризует исключительно с положительной стороны. Порядочный, добросердечный, уравновешенный. Всегда чем мог помогал прихожанам.

Бросив в пыль окурок и затушив его каблуком сапога, Старцев повернулся к капитану Бойко:

— Выкладывай, Олесь, что у вас?

* * *

Олесь Бойко походил на доброго молодца из русской народной сказки: рост под два метра, белокожий, рыжеватые кудри, немереная силушка. «Кровь с молоком» — обычно говорили о таких людях.

На левой руке Олеся отсутствовали два пальца — средний и указательный, а вся ладонь и запястье пестрели мелкими шрамами. Его судьба некоторым образом повторяла нелегкий путь Старцева: фронт, ранение, долгое лечение в госпитале, назначение в тыл. Серьезное отличие состояло лишь в том, что Иван начинал службу в пехоте, затем за живой ум и отвагу был переведен в разведку, где быстро получил офицерское звание и стал командиром взвода. Олесь же был призван на службу в тридцать седьмом году в отдельный стрелковый батальон войск НКВД, занимавшийся охраной особо важных промышленных предприятий. Полтора года провел на фронте, покуда не нарвался на ушлую немецкую ловушку.

После прорыва блокады Ленинграда в январе сорок третьего года рота НКВД, которой командовал старший лейтенант Бойко, захватила небольшой населенный пункт Никольское. В селе квартировал немецкий инженерный батальон. После боя Олесь вместе с другими офицерами осматривал брошенную противником технику и избу, где размещался штаб.

Обстановка внутри говорила о том, что гитлеровцы уносили ноги из насиженного места впопыхах и с невероятной скоростью. На вбитых в стену гвоздях висели серые офицерские шинели и фуражки с черными околышами. На столах были разложены карты, стояли чашки с еще теплым кофе. И даже функционировал телефонный аппарат.

Пнув валявшуюся на полу каску, Бойко подхватил со стола автоматический карандаш и приказал собрать карты — их следовало поскорее отправить в вышестоящий штаб.

Пока взводный собирал брошенные бумаги, Олесь с интересом рассматривал редкую вещицу — блестящий металлический карандаш с прорезью и крохотной бусинкой на боку.

Автоматические карандаши немецкого, чешского, британского, реже американского производства среди офицеров Красной армии ценились очень высоко. Легкое движение, и показавшийся из отверстия тонкий грифель готов к работе. Можно разлиновать чистый лист, чтобы написать письмо на родину или составить рапорт начальству. Можно сделать отметки на карте или заполнить наградной лист.

Грифель из отверстия тонкого носика не торчал, и старший лейтенант всячески пытался его выдвинуть. Сначала он поддел ногтем бусинку, но та не двинулась с места. Затем потряс карандаш, слушая, как внутри что-то тихо пощелкивает. После внимание привлек бакелитовый наконечник. Бойко повернул его и… в руке бахнул взрыв!

Мощности заряда миниатюрной мины-ловушки для летального исхода, разумеется, не хватило. Однако на убийство любопытного красноармейца немецкие инженеры-изобретатели и не рассчитывали. Оторвет такому ладонь — и то хорошо. Цель будет достигнута. Ведь безрукого инвалида на фронт больше не отправят.

Олесю повезло. Разорвавшийся в его руке заряд не причинил большого вреда, оторвав лишь половину среднего пальца и частично раздробив указательный. Правда, в госпитале пришлось поваляться около двух месяцев — многочисленные швы на ладони и предплечье гноились и плохо заживали.

После госпиталя молодого старлея вызвали к командиру дивизии НКВД. Тот поздравил с выздоровлением, вручил боевой орден за молниеносный штурм села Никольское и простуженным голосом проинформировал:

— Оставить тебя в дивизии не могу — заключение врачей не позволяет.

— Но у меня же левая рука повреждена, товарищ генерал! — возразил Бойко. И продемонстрировал здоровую правую: — Вот поглядите! Могу стрелять, как и раньше!

Тот оставался неумолим.

— Кадровое управление предложило два варианта дальнейшей службы. На твой выбор: начальником автопарка при Управлении НКВД города Ленинграда или Московский уголовный розыск.

Олесь хорошо знал нрав комдива. Если тот принимал решение, спорить с ним было бесполезно. Только себе хуже.

— С автопарком понятно. Это как завхоз на рабфаке, — вздохнул он. — А что за работа в МУРе?

— Там есть должность оперативника. Полагаю, твоей пытливой натуре эта работа будет в самый раз.

— Согласен, товарищ генерал. Отправляйте в МУР.

— Ну и славно. Только будь там поосторожнее — не хватай что попало…

Позже, уже работая в уголовном розыске, Олесь узнал о немецких «сюрпризах» практически все. Ведь различными путями эти хитроумные смертоносные вещицы добирались и до нашего тыла. Видел он заминированную упаковку из-под горохового концентрата. Довелось обезвреживать мину в виде тюбика с кремом для бритья, а также красивую блестящую шкатулку-копилку. Однажды начальство показало и вовсе уникальный предмет — коробок спичек. Осторожно изучая его, сыщики думали, будто внутри находится заряд, но вместо него там оказались обычные на первый взгляд спички. Правда, при ближайшем рассмотрении некоторые из них слегка отличались: сразу за серной головкой под тонкой маскировочной бумагой скрывался небольшой заряд, способный лишить зрения того, кто брался прикуривать такими спичками.

* * *

В Москву на Петровку возвращались молча. Коротко обсудив с товарищами добытые сведения, Иван попросил каждого проанализировать их и предложить свою версию убийства отца Иллариона.

По большому счету, ничего нового выезд оперативно-следственной группы майора Старцева в окрестности города Мытищи не дал. Разве что оперативники получили возможность воочию «полюбоваться» на стоянку цыганского табора, на скромный домик погибшего священника да на старую церковь.

Посланные на прогулку по селу Бойко, Горшеня и Ким нарисовали на совещании весьма унылую картинку. Около шестидесяти процентов ушедших на фронт из Челобитьева мужчин обратно не вернулись. Селение и до войны-то считалось небольшим, бедным, а теперь и вовсе усохло: из пятидесяти дворов четверть пустовала, пугая прохожих зарослями лебеды да темными «глазницами» разбитых окон. Из населения преобладали пожилые женщины и глубокие старики. В Челобитьеве работы не было вообще; редкие трудоспособные жители копались в своих огородах, плотничали или по-соседски — за пару мешков картошки — подряжались на ремонт крыш или печей, на рытье колодцев.

Молодухи искали работу в Москве или в ближайших подмосковных городках. Единственная торговая лавка, устроенная на центральной улочке рядом с почтовым отделением, открывалась на час-полтора трижды в неделю. Каждый раз у обитой цинком двери вырастала очередь из местных сельчан, которые моментально раскупали доставляемые грузовиком хлеб, крупу и водку. По большим праздникам скудный ассортимент лавки разбавлялся мороженой рыбой, макаронами и консервами.

Посреди этой беспробудной серости воскресное посещение церкви, где проводил торжественные богослужения уважаемый всеми настоятель церкви отец Илларион, являло собой редкое и благостное просветление. Голос пожилого священника обладал красотой и силой. Его службы собирали практически все население округи.

Последним этапом совещания в чистом поле стало обсуждение и анализ. Выговорись. Выплеснули все, что накопилось, и поехали в управление…

Трясясь на кочках Медведковской улицы, муровцы молчали. Каждый думал о своем, но мысли так или иначе возвращались к убийству священника из небольшого села.

Когда автомобиль пересек железнодорожные пути и поехал по Марьиной Роще, сидящий рядом с водителем Старцев набрал полную грудь воздуха и на протяжном выдохе произнес:

— Не-ет, граждане, это определе-енно цыгане. Других вариантов не вижу. Хоть лопни.

Не видели вариантов и Васильков с Егоровым, расположившиеся на потертом дерматине заднего дивана. Всем казалось, будто истина лежит на поверхности: слухи о накопленной в церковной кассе сумме долетели до табора, благо расстояние небольшое — всего шесть верст. Яков Чернов загорелся желанием завладеть деньгами и с подручными вломился в дом священника. На месте возникла потасовка, в результате которой смертельные травмы получили отец Илларион и сам Чернов.

— Тем не менее белые пятна в этой истории остаются, — слабо возразил Васильков. — И самое большое из них — тело погибшего цыгана. Почему подручные не забрали его?

— Испугались, — с завидной уверенностью предположил Егоров.

— Чего?

— Смерти своего подельника. Не рассчитывали на серьезное сопротивление старика, а тут — бац! Получите-распишитесь.

— Или слишком спешили обчистить церковную кассу, — подсказал Старцев.

Александр не унимался:

— Но ведь тело соотечественника — это серьезная улика. И подсказка для следствия. Не будь этой подсказки, нам и зацепиться было бы не за что.

— Это мы с вами понимаем, а они… Ладно, не будем спорить, — примирительно сказал Старцев. — Сейчас прибудем в управление, сходим в столовку, перекусим горяченького и придумаем, как заполучить подтверждение нашей версии про цыган.

Глава третья

Смоленск

Сентябрь 1941 года

На стуле рядом с большим письменным столом дожидался собранный саквояж с документами и самыми необходимыми вещами. Его хозяин вот уже несколько минут не находил себе места — метался по кабинету.

Какого-то смысла в этих перемещениях не было, так как мысли в голове путались, и он никак не мог сообразить, что же делать в этой крайне опасной ситуации. Водитель служебного автомобиля по фамилии Величко отправился в гараж еще утром. Он должен был проверить состояние машины, заправить бензином полный бак, взять пару запасных канистр и необходимый инструмент.

Затем он намеревался завернуть к себе домой за личными вещами и прибыть на пересечение улиц Большой Советской и Социалистической к зданию районного комитета ВКП(б). Перекресток хорошо просматривался из окон кабинета, лишь парочка деревьев закрывала пышными кронами тротуар и уходящую влево улицу. Но сколько за последние полчаса Пономаренко ни выглядывал в открытое окно — ни Величко, ни его, Пономаренко, служебного автомобиля не было.

Перегнувшись через подоконник, Пантелеймон Кондратьевич в очередной раз посмотрел на проезжую часть.

Никого. Возле подъезда по-прежнему стоял грузовик, в кузов которого два работника райкома складывали документы из архива. С краю у откинутого борта уже скопилось десятка два перевязанных бечевкой толстых бумажных стопок.

— Ну, сколько можно ждать?! Где носит этого пройдоху?! — раздраженно проговорил Пантелеймон Кондратьевич, вытряхивая из пачки папиросу.

Чиркнув спичкой и выпустив клуб дыма, он резко отвернулся от окна с распахнутыми створками. В городе стояла зловещая тишина, от которой по спине пробегал неприятный озноб. Еще несколько минут назад в километре от городского центра гремела канонада, а мимо здания райкома тянулась бесконечная вереница солдат и гражданского населения, ехали грузовые автомобили, громыхали колесами запряженные лошадьми телеги. А теперь все звуки прекратились, и от этого Пантелеймону стало не по себе.

Внезапно послышались торопливые шаркающие шаги — кто-то быстро шел по пустому коридору райкома.

Служебного автомобиля внизу не было, значит, Величко по коридору идти не мог. Тогда кто?..

Пантелеймон Кондратьевич повернулся к двери и напрягся; правая ладонь инстинктивно нащупала рукоятку спрятанного в кармане брюк «браунинга».

Человек поравнялся с кабинетом, и тотчас раздался громкий стук в дверь.

Пономаренко сунул руку в карман и нервно выкрикнул:

— Войдите!

Дверь распахнулась, и в кабинет мягкой, но решительной походкой вошел священник в длинной покрытой пылью рясе. Пантелеймон Кондратьевич тотчас узнал его: это был тот поп, что недавно метался по площади. Дыхание его было частым и глубоким. Из-под черной скуфьи выбивались мокрые от пота пряди седых волос.

— Здравствуйте, — торопливо вымолвил он. — Не вы ли отвечаете за эвакуацию в нашем городе?

— Кто вы и что вам нужно? — неприязненно спросил Пономаренко.

— Отец Илларион, настоятель храма Иоанна Богослова. Я вот по какому делу. Вам должно быть известно, что недалеко от нашего храма находится временный военный госпиталь.

— Допустим, известно. И что?

— Так ведь про него забыли! — еще больше взволновался старик.

Взгляд его наткнулся на пустой письменный стол, на стоявший рядом новенький саквояж с пухлыми боками. Он без труда сообразил, что хозяин кабинета тоже намеревается отбыть в восточном направлении. И потому заговорил еще быстрее:

— Повсюду эвакуация, люди покидают город. Говорят, будто ворог у Александровского пруда, а про раненых красноармейцев забыли! Как же так, уважаемый? Как же так?!

Старик появился совершенно некстати. Еще более некстати он начал задавать свои въедливые и несвоевременные вопросы. Несвоевременные потому, что Величко, несмотря на врожденную расхлябанность, приказы начальства все же выполнял. Это означало, что в любую секунду за окном послышится знакомое урчание мотора служебной «эмки».

— У меня нет больше автомобилей для эвакуации, — отрезал Пономаренко.

— Как нет? Под вашим окном у подъезда стоит почти пустой грузовик! Он способен вывезти два десятка раненых солдат!

— Это невозможно. Грузовик отправляется в тыл с важными документами.

— С какими документами?

— С очень важными! — отрывисто повторил партийный функционер. — И вообще… это не вашего ума дело!

— Но позвольте, — голос священника дрогнул. — Неужели какие-то бумаги важнее человеческих жизней?

— Не лезьте куда не следует, святой отец, иначе быстро смените рясу на робу! — прошипел Пантелеймон Кондратьевич, явно намекая на распространенную в стране практику расправ с инакомыслящими. Ткнув папиросой в пепельницу, он одним движением раздавил ее и отвернулся.

Священник понял, что секретарь райкома не желает дальше разговаривать, и тем не менее сдаваться не собирался.

— Умоляю вас, — негромко сказал он. — Возьмите в автомобиль хотя бы десятерых. Я сам с санитарами размещу их в кузове и не потревожу ваших документов. Вы спасете десять жизней. Слышите: целых десять жизней! Только прикажите водителю завернуть к госпиталю!

В запасе у отца Иллариона оставалась парочка сильных, как ему казалось, доводов. Один из них касался партийной совести, второй намекал на личное знакомство с товарищем Шульгиным из Центрального комитета. Священник ни разу в жизни не воспользовался фактом давней дружбы с членом ЦК, но в данную минуту он был настолько возмущен бездействием и равнодушием Пономаренко, что намеревался сделать и это.

Внезапно на улице послышалась тарахтение двигателя. Пантелеймон Кондратьевич встрепенулся и подбежал к окну.

«Эмка»! К подъезду подъезжала его служебная «эмка»!

Подхватив саквояж, секретарь устремился к двери.

Вознамерившись удержать его, отец Илларион поднял руку, но силы были неравны: сорокалетний Пантелеймон с легкостью оттолкнул старика и выскочил в коридор…

Не удержав равновесия, священник упал.

Потом, тяжело поднявшись, он подошел к окну и выглянул на улицу. Рядом с грузовиком стояла темная легковая машина. Выскочивший из нее водитель бросился к подъезду райкома.

Священник окликнул его, но гул летевших высоко в небе самолетов, постепенно нарастая, заглушил все другие звуки. Что происходило в подъезде здания, он не знал. Увидел лишь, как Пономаренко с водителем быстро вернулись к автомобилю. Секретарь пристроил на заднем диване среди других вещей свой саквояж. Сам же по-хозяйски уселся впереди. Хлопнули дверцы. Выпустив клуб дыма, «эмка» плавно набрала скорость и, повернув к восточной окраине, исчезла за ближайшим углом.

Тотчас загудел и грузовик. Вытянув руку, старик слабым голосом крикнул:

— Постойте! Куда же вы?! У вашей машины почти пустой кузов!..

Но — где там! Сидевший в кабине водитель и работник райкома его не слышали. Вскоре и этот автомобиль исчез за поворотом.

Оторвавшись от широкого подоконника, отец Илларион распрямился, покачал головой и поплелся к распахнутой двери. Проходя мимо письменного стола, он заметил скомканную бумажку. Осторожно развернув ее, он увидел сверху надпись крупными буквами: «Телефонограмма».

Обратившись к свету и прищурив подслеповатые глаза, священник прочитал:

«Руководству города Смоленска и его районов приступить к эвакуации. Кроме гражданского населения, раненых военнослужащих и особенно детей, чьи родители ушли на фронт, позаботьтесь о вывозе партийных архивов и государственных ценностей. Организуйте эвакуацию так, чтобы не спровоцировать панику и сохранить порядок. И.В. Сталин».

Внизу под текстом виднелась косая размашистая запись: «Принял в 11 часов 22 минуты. Пантелеймон Пономаренко».


Москва

Август 1945 года

Отсутствие улик, прямо указывающих на цыган, обсуждали везде: и за обедом, и поднимаясь из столовки по лестнице в отдел, и перекуривая возле открытого окна.

Большинство склонялось к радикальному решению проблемы: внезапному визиту в расположение табора и тщательному обыску. Ход расследования контролировался лично наркомом Берией. Благодаря данному факту полномочий у группы имелось с избытком, и соответствующий ордер прокурор выдал бы по первой же просьбе.

Почему обыск? Да просто потому, что других вариантов никто не видел.

— Нет, не годится. Ну неужели вы не понимаете главного? — кипятился Старцев и, обращаясь к сыскарям-ветеранам, вопрошал: — Вася, Олесь, вы уже столько лет работаете в МУРе!

Те недоуменно переглядывались.

— А что такого?

— Это же цыгане! Украденных из церковного сейфа денег мы у них никогда не найдем. Или вы думаете, что преступники прячут их под облучком какой-нибудь кибитки? Не смешите меня!

— А иконы? Думаешь, они так быстро успели их продать?! — столь же рьяно возражал ему Егоров. — Там, по описанию свидетелей, золота — килограмма на полтора!

— Если и попадется какая из украденных икон, они моментально найдут объяснение!

— Это какое же?

— К примеру, скажут, что купили ее или выменяли у местного алкаша. И попробуй доказать обратное.

— И докажем!

— Докажем, Вася! Обязательно докажем! — кивая, подошел к нему Иван. — А как насчет сроков, поставленных комиссаром? Управимся в оставшиеся четверо суток?

Возражение было серьезным. Егоров и Бойко молчали подобно школярам, не выучившим урок.

— Давайте думать, — вновь нахмурился Старцев. — Мы должны найти выход.

Докурив, народ разошелся по кабинету. Кто-то уселся за рабочий стол, кто-то принялся рассматривать большую карту СССР, висевшую на стене между шкафами.

Все молчали. Первым подал голос Васильков:

— Иван, а ты помнишь события на реке Северский Донец?

— На реке… Северский Донец? Да… вроде… помню, — неуверенно ответил он. Через секунду его осенило: — Ты про тот наш спектакль?

— Ну, конечно! Что, если сработать по той же схеме?

— А это мысль, Саня! Ну-ка, мужики, подгребайте ближе. Сейчас мы вам расскажем одну занимательную историю…

* * *

Стрелковая дивизия, в состав которой входила разведрота Василькова, до переброски под город Рыльск принимала участие в Харьковской наступательной операции. Тяжелое было время. Немец хоть и стал регулярно получать по зубам, все одно пока не тушевался: либо пер вперед, либо упрямо держал позиции, покуда из тыла шли эшелоны со свежим подкреплением и новенькой техникой.

Разведчики обосновались в густом лесу, что темнел квадратом на левом берегу Северского Донца. Через неширокое русло виднелись кварталы Лисичанска, кишащего немецкими солдатами и офицерами 30-го армейского корпуса.

После нескольких суток упорных боев установилось затишье. Изредка над головами пролетали самолеты или постреливала дальнобойная артиллерия. Однако пехота наслаждалась передышкой: отсыпались, мылись в блиндажах, приспособленных под бани, стирали формяжку…

Васильков с небольшой группой прошвырнулся по лесистому берегу, произвел кое-какие наблюдения и был готов в составе своей роты выполнить любой приказ начальства. Хоть во вражеский тыл на разведку, хоть за «языком»…

На третий день его и в самом деле вызвал в штабную землянку командир полка. Вот только задачу он поставил необычную.

— Такое дело, Александр Иванович. В первом батальоне из хозяйственного взвода пропал водовоз, — устало сказал подполковник Дробыш. И, почесав затылок, уточнил: — Ну, как пропал… Поехал за водой на бережок напротив болотистого острова и исчез. Напрочь исчез. Лошадь отыскалась: стоит по колено в воде, запряженная в повозку. Наполненная на треть бочка тоже на месте. А служивого нет.

— Может, утоп? — предположил Васильков, не понимая, что, собственно, хочет от него начальство.

— Хорошо, если бы так.

— Не понял, товарищ подполковник. Что ж в этом хорошего?

Тот в ответ лишь вздохнул:

— Чаю хочешь?

— Спасибо, я только что пообедал.

— Понимаешь, из Особого отдела дивизии шибко хотят получить прямой и ясный ответ: утонул солдат или перебежал к фрицам. Полчаса назад я беседовал с полковником-особистом…

Васильков неплохо знал командира полка, так как воевал под его началом более года. Судя по всему, он получил от полковника из Особого отдела взбучку и теперь был расстроен.

«Да уж, — подумал Александр, — с НКВД лучше не связываться. Только попади им на карандаш — замучают вопросами-допросами…»

— Если предположить самое худшее, то немцы ничего с этого «языка» не поимели, — пожал плечами Васильков, пытаясь поднять дух старшего товарища. — Что может рассказать водовоз из хозяйственного взвода?

— Видишь ли, они харчи получают на весь батальон. А зная объем харчей и норму потребления, любой фашист в момент сделает нужный вывод.

Теперь настала очередь Василькова чесать затылок.

— Мелководье у берега проверили? — спросил он.

— Нет. Опасаюсь посылать туда людей. Вдруг с другого берега работает снайпер?

— Да-а… задачка.

— То-то и оно. Надо как-то выкручиваться, Саша, — сказал Дробыш. — Подумай. Чем черт не шутит — вдруг придет какая умная мысль?

Мысль пришла через несколько минут.

По просьбе разведчика подполковник показал на подробной карте место, где пропал водовоз, угостил папиросами. Вместе они выкурили по одной, и Александр внезапно просиял:

— Придумал!..

Спустя полчаса разведчики уже суетились на небольшой поляне, обустроенной землянками и подобием кухни. Разведка всегда держалась особняком: жили в самостоятельно выкопанных блиндажах, готовили пищу и питались тоже отдельно от основных сил полка и дивизии. Также отдельно снабжались картами, боеприпасами, обмундированием, медикаментами. Это происходило потому, что распорядок у разведчиков был исключительно свой, не согласованный с общим распорядком соединения. Получив приказ, они могли тихо собраться и, не привлекая внимания, уйти за линию фронта. Столь же тихо они возвращались после выполнения заданий.

На этот раз бойцы роты Василькова придирчиво оценивали новый наряд командира взвода Старцева. Перед этим пришлось помучиться, выбирая подходящую по размеру солдатскую формяжку. Желательным условием также было ее затрапезное состояние.

Наконец нашли самую затасканную, выгоревшую, с большими заплатками на правом локте гимнастерки и на заднице галифе. Иван быстро переоделся и крутился перед маленьким зеркалом, прикрепленным к стволу березы.

— Отлично сидит. Но рожа все равно холеная, — оценил Васильков.

— Рожу попрошу не обсуждать! — огрызнулся Иван. — Другой у меня все равно нет.

Вместо ответа командир роты испачкал ладони в пыльной траве и обтер их об лицо Старцева. А сверху на получившееся безобразие нахлобучил помятую бесформенную пилотку.

— Вот теперь красавец! Жалко военкоров с «лейками» поблизости нет. Еще бы не кормить тебя пяток дней, вообще бы шикарно получилось.

— Предлагаю воздержаться от экспериментов! И так сойдет. — Старцев забрался на телегу и, устроившись на лавочке перед бочкой, хлестнул кнутом по лошадиному крупу: — Выдвигайтесь, ребятушки. А я потихоньку поехал к месту…

К берегу реки направилось пятнадцать разведчиков, отобранных Васильковым. Пойти хотели все, но командир посчитал, что слишком многочисленное подразделение неприятель быстро заметит.

Обогнав трясущуюся по лесной тропинке повозку, бойцы осторожно подошли к берегу. Растянувшись цепью, они ползком заняли скрытные позиции в зарослях у самой воды. Прямо напротив, через узкую протоку, темнел поросший ивняком и кустами вытянутый островок. Александр обратил на него внимание пять дней назад во время первого рейда по берегу. Тогда, стоя в густом подлеске с биноклем в руках, он отметил выгодное положение острова. Если двум-трем бойцам с рацией перебраться на него через мелководье, то они окажутся ближе к противнику на добрую сотню метров. Отличная позиция для разведки! Замаскируйся, наблюдай за перемещениями немецких подразделений и информируй по радио штаб полка.

Однако ничто не мешало и неприятелю проделать такой же фокус со своего берега. Именно эту версию Васильков и взял на вооружение, предложив подполковнику Симбирцеву проверить ее с помощью «живца».

— А если фашист не клюнет? — на всякий случай поинтересовался Дробыш.

— Не клюнет, тогда спокойно прочешем мелководье. Отыщем тело пропавшего водовоза, и вы спокойно доложите об этом в Особый отдел.

На самом деле версий исчезновения солдата имелось несколько. К примеру, у него могло прихватить сердце — бойцу было далеко за сорок. Если так, он наверняка упал с повозки в воду и захлебнулся. Ну а дальше тело затащило течением под коряги или вовсе унесло на стремнину.

По другой версии, его мог выследить снайпер. В этом случае конец был точно таким же.

Третья версия заключалась в захвате водовоза группой немецких разведчиков.

Наконец, четвертый и самый печальный вариант предусматривал предательство. Задумал водовоз нехорошее, приехал на бережок, снял сапоги, разделся и зашел в воду. А там, переплыв реку, добровольно сдался в плен неприятелю. В это не хотелось верить (командиры и сослуживцы отзывались о нем положительно), но и сбрасывать со счетов такой фортель было нельзя.

Заняв позиции, разведчики затаились. Почти все отобранные Васильковым бойцы вооружились винтовками. Дистанция до островка была плевой, но пистолетный патрон все равно был слабоват для поражения живой силы, укрывшейся в дальнем кустарнике.

Телегу с бочкой ждали минут пять. За это время спокойно осмотрели остров.

«Никого», — просигналили с левого фланга.

«Чисто», — вторил ему правый фланг.

Наконец послышался скрип колес. Сквозь просвет в крайних кустах показалась лошадь, за ней, переваливаясь с боку на бок, катилась телега.

— Тпр-ру! Стой, окаянная! — нарочно громко скомандовал Старцев.

Зайдя по колено в воду, лошадь послушно остановилась, опустила голову и стала пить. Иван же по-хозяйски и так, будто занимался этим всю жизнь, принялся черпать воду ведром с привязанной к его дужке веревкой. Зачерпнув воду, он поднимал его, подносил к бочке, опрокидывал. И снова швырял в реку подальше от телеги…

Глядя на боевого товарища, Васильков не переставал удивляться его безрассудной смелости.

Вернувшись час назад из штаба полка, командир разведроты обрисовал подчиненным ситуацию и с ходу предложил созревшую идею. Те одобрили план, а Старцев, опередив других, вызвался в «водовозы».

— Да я ж из крестьянской семьи, братцы! — объяснил он свое решение и продемонстрировал широкие рабочие ладони. — Вот, поглядите! Я ж и косой, и тяпкой, и лопатой, и топором…

Александр возражать не стал — Ванька и вправду идеально подходил на эту роль.

А сейчас, поглядывая на друга, и явственно ощутил беспокойство: «Вдруг и вправду на другом берегу засел снайпер? Вдруг в эту самую секунду его указательный палец поглаживает спусковой крючок?»

Однако кругом стояла напряженная тишина: ни выстрелов, ни взрывов, ни треска ломающихся веток. Лишь старое помятое ведро на длинной веревке равномерно шлепало по водной глади.

И вдруг лежащий слева от Василькова боец прошептал:

— Командир, куст прямо перед нами.

Васильков перевел взгляд на кустарник, которым порос ближний бережок острова. Один из кустов действительно шевелился не в такт другим, качавшимся под дуновениями слабого ветра.

По цепочке справа передали:

— Наблюдаем движение!

Тут Александр и сам заметил проступившие сквозь листву контуры фрица в серо-зеленой камуфлированной форме. Присев на четвереньки, тот медленно приближался к воде.

— Приготовились, — поднял винтовку Васильков.

Иван продолжал размеренно черпать ведром речную водицу и наполнять бочку. Конечно же, краем глаза он наблюдал за берегом длинного лесистого островка. И, конечно же, от него не укрылось, как в воду практически одновременно заходят шесть немецких солдат из диверсионного подразделения. Каски под сеткой, камуфляж, удобная портупея с подсумками и кинжалами, пистолеты-пулеметы со складными прикладами…

Старцев безраздельно доверял своим товарищам, а потому не подавал виду и продолжал играть свою роль.

Команду «Огонь!» Васильков никогда не подавал. Так уж у разведчиков повелось, что командой служил первый прицельный выстрел командира. Так случилось и на этот раз.

Первый же залп советских разведчиков раскидал пятерых диверсантов. А шестой — крайний слева — получил по пуле в руку и в ногу.

Старцев мигом оказался в воде и помчался к подранку. Схватив немца за шиворот, он вернулся к повозке и вскоре исчез в лесу. Васильков с товарищами хорошенько «обработали» из винтовок кусты на островке и тоже покинули берег.

Операция прошла успешно и без единой потери. Доставленный в штаб немецкий «язык» рассказал, как сутки назад в составе только что уничтоженной диверсионной группы он захватил на реке советского водовоза. Получив точные данные из «первых рук», Особый отдел дивизии успокоился и больше не терзал вопросами командира стрелкового полка.

Подполковник Дробыш в долгу не остался. Ровно через две недели Иван Старцев за проявленные героизм и отвагу в боях под Лисичанском получил орден Красной Звезды.

* * *

Обсудив с оперативниками идею Василькова о «театрализованной постановке», Старцев отправился к комиссару Урусову, поскольку для воплощения задумки нужна была не только его поддержка, но и значительная помощь.

Отложив другие дела, комиссар принял Старцева, выслушал, задал несколько вопросов. И — одобрил план, так как других вариантов, как продвинуть расследование, не усматривал.

Не откладывая в долгий ящик, он связался по телефону с Московской епархией и тут же выслал автомобиль за ее представителем…

* * *

— …Мы с большим уважением относимся к вашей работе, — поставленным голосом начал прибывший пожилой архиерей, — и были бы чрезвычайно признательны, если бы ваши усилия по поиску заблудшего преступника увенчались успехом. Мы готовы оказать любую помощь, Александр Михайлович, кроме той, которая вынуждает нас лгать пастве.

Урусов и Старцев переглянулись. Хорошая идея, обещавшая существенно облегчить и ускорить расследование, внезапно наткнулась на непредвиденное препятствие.

— В чем же, по-вашему, заключается эта ложь? — удивленно спросил комиссар.

— Вы хотите, чтобы представитель епархии заявил о намерении возвести в Мытищинском благочинии новый храм. Но ведь это ложь, так как у епархии нет средств на строительство. Увы, приходится признать, что мы пока не в состоянии найти деньги даже на ремонт центральных московских храмов. Зачем же говорить о возведении новых в благочиниях и обманывать прихожан напрасной надеждой?

— Да, но от вас не требуется громких обещаний, — возразил Урусов. — Всего-навсего нужен слух, о распространении которого позаботимся мы сами. Это во-первых. А во-вторых, необходим приезд вашего представителя на место, где якобы намечено строительство храма.

Несколько секунд архиерей сидел неподвижно, поджав тонкие губы, и молчал. Очнувшись от глубоких раздумий, он качнул высоким головным убором.

— Что ж, тему строительства на завтрашнем епархиальном совете мы затронем. Дальше, как говорится, слухами земля полнится. А вторую вашу просьбу мы определенно выполнить не сможем. Простите, Александр Михайлович, при всем нашем уважении… Ни патриарх, ни его наместник, ни викарные епископы взять на себя подобное не решатся. Простите великодушно…

* * *

— Это все, Иван Харитонович, чем я смог тебе помочь. Дальше думай и фантазируй сам, — сказал начальник МУРа, когда архиерей откланялся. — Действуй смело, решительно, но в рамках. Понял меня?

— Так точно, — кивнул Старцев и тоже покинул кабинет.

После этого сотрудники оперативно-следственной группы сидели до поздней ночи в своей большой комнате. Прихлебывая свежезаваренный чай, они последовательно решали целый ряд задач, связанных с воплощением задуманной операции.

После того как архиерей решительно отказался прислать в Мытищинский район представителя епархии, главной задачей стал поиск такового среди своих сотрудников. Старцева забраковали моментально. Да он и не возражал — с его крестьянской внешностью можно было изображать водовоза, но никак не священника высокого сана. К тому же подводила проклятая хромота.

Егоров откровенно недолюбливал попов. Конечно, ради общего дела он примерил бы рясу, но как выразился Старцев: «Сыграть нужно душевно и правдиво. Так, чтобы последняя деревенская дворняга поверила».

Трехпалый Бойко тоже не годился. Где пострадал священник? Неужто на фронте? Или по пьяни куда руку сунул? В общем, не нужны были в этом деле лишние подозрения и вопросы.

Остальные относительно опытные сыскари: Баранец, Горшеня, Ким — не подходили по возрасту. Самому старшему из них недавно исполнилось двадцать восемь, а сыграть требовалось как минимум сорокалетнего.

Оставалась последняя кандидатура — Васильков. Его возраст хоть и был далек от сорока, но все остальные требования подходили идеально.

* * *

Разрешение Урусова на всякого рода фантазии открывало перед Старцевым широкий простор. Первым делом он спустился в подвал, где по соседству с тиром размещался склад вещдоков. Это было бесконечно длинное помещение с рядами одинаковых деревянных стеллажей, отчасти напоминавшее камеру хранения Казанского вокзала.

Там Иван пробыл минут сорок, после чего припер в отдел подрясник, рясу, клобук, панагию, невероятной красоты наперсный крест и несколько икон в шикарных золотых окладах. Все это добро только что было взято им под расписку у начальника склада.

— Вот, надевай, — велел он Василькову, выкладывая «трофеи» на стол.

— Ну как же так?.. Да я ж это, никогда… Я и в Бога-то не верую и ни одной молитвы не знаю… — жалобно противился Васильков.

— Давай-давай, — поторапливал его Иван.

— Я даже не знаю, как все это и надевать-то.

— Для начала нужно раздеться, — едва сдерживая смех, начали советовать товарищи, — снять с себя все мирское.

— Отставить шуточки! — шикнул на них Старцев. — Лучше помогите человеку.

Кое-как дело сделалось. Минут через десять бравый майор превратился в священнослужителя. Ким и Горшеня притащили из вестибюля большое зеркало, установили его у стенки. Васильков крутился перед ним, неловко одергивая непривычную для себя одежку, вздыхал, поднимал то одну ногу, то другую…

— По-моему, неплохо, — отступив назад, оценил Иван.

— Чего ж «неплохо»? Совсем не похож!

— Что тебе не нравится? Высок, статен, голос поставленный, говоришь складно.

— А волосы? А усы? А борода? Я же не поп, а этот… как его?

— Расстрига, — подсказал Бойко.

— Точно — расстрига!

Старцеву пришлось согласиться:

— Да, с этим надо что-то делать…

* * *

Александр Васильков попал на фронт едва ли не с первого дня Великой Отечественной. Ввиду того, что в сороковом году он успел окончить Московский геологоразведочный институт, в райвоенкомате ему вручили мешковатую полевую форму с кубарями младшего лейтенанта в петлицах и направили на передовую в должности командира взвода.

В части времени на раскачку никто не дал — сразу же представили ротному и дали поредевший взвод испуганных и смертельно уставших солдат. Уже на третий день остатки стрелкового полка оказались в окружении. Пришлось с боями, неся тяжелейшие потери, прорываться к своим.

Отступая на восток, Александр привыкал к тяготам и лишениям, а также учился военному делу. Ему, выпускнику гражданского вуза, этих знаний и навыков чертовски не хватало. Правда, бывший геолог оказался понятливым и прилежным учеником. Сообразительность, наблюдательность, отличная память, профессиональное владение картографией и неплохая физическая подготовка позволили ему довольно быстро превратиться в настоящего кадрового офицера.

В августе сорок первого года на переформировании вышедших из окружения частей Васильков получил очередное звание и был зачислен взводным в только что сформированную пехотную дивизию. А через два месяца комдив вручил ему перед строем первую боевую награду. В начале сорок второго старший лейтенант Васильков уже командовал взводом разведки.

Эта служба была ему по душе. Ночные переходы через линию фронта, рейды по тылам противника, засады, диверсии, охота за «языками»…

Так, в разведке, он и закончил войну. Уже командиром роты, майором.

* * *

Спешно привезенный из Государственного академического Малого театра гример заканчивал работу. Кабинет был хорошо освещен, по центру перед зеркалом сидел Васильков, вокруг него ходил пожилой лысеющий мужчина с волшебными руками. Александр прямо на глазах превращался в статного старца. Точнее, в настоящего служителя православной церкви.

Примолкшие сотрудники оперативно-следственной группы тихонько расползлись по дальним углам и с застывшим удивлением на лицах наблюдали за происходящей метаморфозой. Собственно, вся работа заняла не более получаса, причем часть этого времени гример потратил на обсуждение будущей внешности Василькова. Поняв, что от него требуется, мастер тотчас приступил к работе и минут за двадцать «соорудил» из сыщика священника.

— Готово, — сказал он, делая шаг назад и критически осматривая свое произведение.

— Охренеть, — прошептал Старцев. — Саня, теперь я знаю, как ты будешь выглядеть через сорок лет.

Гример усмехнулся и принялся укладывать свои инструменты в саквояж.

— Вы внимательно наблюдали за моей работой и, надеюсь, поняли основные правила грима? — поинтересовался он у «священника».

— Да, Аристарх Николаевич, суть уловил, — кивнул тот.

— Вот и отлично. Теперь можете накладывать грим самостоятельно. Парик, бороду и усы я вам оставляю, как вы просили. Также оставляю клей с кисточкой и тональную краску двух оттенков. Третий оттенок — самый светлый — простите, забираю с собой. Он в ужасном дефиците, а у нас завтра премьера.

— Примите огромную благодарность, Аристарх Николаевич, от лица всего уголовного розыска. — Старцев пожал ему руку. — О реквизитах прошу не беспокоиться. Как только закончим операцию, немедленно все вернем в полной сохранности. И пожалуйста, о нашей встрече никому ни слова.

— Да-да, понимаю. Будьте покойны — об этом не узнает ни одна живая душа.

Отправив гримера на «муровском» автомобиле в театр, Иван позвонил Урусову и доложил о готовности. Комиссар пожелал лично посмотреть на главное действующее лицо и вскоре уже входил в кабинет оперативно-следственной группы.

Загримированный Васильков произвел на него сильное впечатление. Задав ему пару вопросов и убедившись, что «обедни тот не испортит», Урусов пригласил всех к разложенной на столе карте.

— Использовать в операции прогремевшее в уголовной хронике Челобитьево было бы нерезонно — преступники сразу почуют неладное. Поэтому предлагаю поступить следующим образом. — Начальник взял карандаш и обвел маленькое село, соседствовавшее с Челобитьевом с северной стороны. — Я уже навел кое-какие справки по Мытищинскому району и считаю это местечко наиболее подходящим для осуществления вашей задумки.

— Бородино, — склонившись над картой, прочитал Егоров.

— Да, одноименное. Бородинское сражение 1812 года произошло не здесь, а западнее — в нынешнем Можайском районе у деревни Бородино, — пояснил комиссар. — А это село такое же бедное и позабытое богом, как Челобитьево. Более того, в нем до сих пор нет церкви. Вот на этом, я считаю, вы и должны сыграть.

Старцев оценил предложенное комиссаром местечко:

— Неплохая деревушка. И Мытищинский табор неподалеку.

— Именно! Значит, и слухи о прибытии епископа долетят до злодеев моментально.

Урусов говорил напористо и с жаром. Имея огромный опыт службы в ВЧК, в Красной армии и в Уголовном розыске, он умел скоординировать работу подчиненных, зарядить их энергией.

— И последнее, — сказал он, ткнув острием карандаша в один из кварталов маленького села. — Здесь проживает мой знакомый по фамилии Липовой. Семен Михайлович Липовой. Надежный человек, участник Гражданской войны. Став инвалидом, он посвятил свою жизнь религии. Его мы и попросим приютить московского «священника». Согласны?

Возражений не последовало. Присутствующие приступили к обсуждению деталей.

* * *

Следующим утром у парадного подъезда Управления Московского уголовного розыска стояли три служебных автомобиля. Один из них — самый представительный, чистый и блестящий относительно новой краской — выделил для операции лично комиссар Урусов.

О намеченном плане знал только узкий круг работников МУРа. Поэтому действовали молниеносно, без лишних свидетелей: новоявленный наместник патриарха в сопровождении охраны быстро покинул здание управления и нырнул в кабину сияющего черной краской автомобиля. Рядом с ним устроился Василий Егоров в добротном штатском костюме, изображавший «важное лицо из идеологического отдела Московского обкома партии». Во втором автомобиле заняли места сопровождающие их должностные лица. В третьем разместилась охрана.

Взревели моторы, колонна двинулась в сторону северной окраины Москвы.

Глава четвертая

Смоленск

Сентябрь 1941 года

Служебная «эмка» бодро неслась по улочкам Смоленска, обгоняя последние обозы и небольшие группы людей, покидавших город пешком. За ней, едва поспевая, тряслась полуторка, в кузове которой прыгало три десятка перевязанных бечевкой стопок документов. Помимо наспех загруженных бумаг, в кузове не было ничего.

Придерживая правой рукой дребезжащую дверцу, Пономаренко смотрел на водителя «эмки». У Степана Величко имелась странная манера управления автомобилем, подчас здорово раздражавшая Пантелеймона Кондратьевича. Когда улица или загородная дорога были свободны, а машину не донимали поломки, Степан расслабленно откидывался на спинку сиденья, расправлял плечи и становился похожим на сытого барина. Если же в пути появлялись проблемы, к примеру, ямы с ухабами, плохое освещение ночной дороги, малый запас топлива или перебои в работе мотора, то Степан подавал свой корпус вперед, словно сидел не на удобном диване, а на хромой табуретке. И чем помеха была серьезнее, тем плотнее он ложился грудью на руль. В такие моменты Величко напоминал не выучившего урок второгодника, прячущегося от взгляда строгого учителя.

Сегодняшнюю ситуацию Величко считал не просто трудной, а катастрофической. Он никогда не ходил с винтовкой в атаку, не нюхал пороху, не слышал свиста пуль. А тут вдруг такое! В городе рвутся снаряды и бомбы, в небе то и дело появляются самолеты с черными крестами, армия и население поспешно уходят…

Примчавшись из гаража к зданию райкома, Степан остановил «эмку» рядом с грузовиком и кинулся к подъезду. Столкнувшись в дверях с Пономаренко, он обрадовался и тут же принялся рассказывать, как только что рядом с его машиной разорвался снаряд:

— Жахнуло, Пантелеймон Кондратич, так, шо аж уши заложило! Весь правый борт осколками посекло! Стекла вдребезги! Вы только полюбуйтесь, на что мы теперь похожи…

Волнуясь, он всегда неистово жестикулировал, словно наглядно мешая русские и украинские слова.

Однако шеф в этот тревожный час не был расположен к разговорам даже на такие темы. Бросив на заднее сиденье саквояж, Пономаренко приказал обеим автомашинам немедля отправляться в путь.

И вот теперь «эмка» мчалась по улицам Смоленска, изредка обгоняя небольшие группы солдат и горожан. Грузовик безнадежно отставал. Позади все еще слышались взрывы, а в ясном небе почти не прекращался гул пролетавших самолетов. Их Величко опасался больше всего остального.

То и дело косясь на разбитые взрывной волной стекла машины, он тяжело вздыхал и еще ближе прижимался к «баранке». В городе еще можно было спрятаться от бомб, а на открытом пространстве за восточной окраиной Смоленска уже не спрячешься. Там любая машина представляла собой лакомую для пилотов люфтваффе цель.

— Хватит трястись! — недовольно проворчал Пономаренко. — Смотри внимательно на дорогу, жми на газ, и все будет нормально!

— А шо грузовик? — жалобно протянул Величко, поглядывая в зеркало заднего вида. — Потеряли ведь, а там архив.

— Никуда он не денется. Велено ехать до Вязьмы, значит, там и встретимся…

Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко был тощ и бледен лицом. Под глубоко посаженными глазами и тонким ястребиным носом выступали пухлые, почти женские губы. Буйную юность он провел на фронтах Гражданской войны: говорили, будто отважно воевал против донских казаков в составе кавалерийской бригады, о чем свидетельствовал приколотый к лацкану пиджака орден боевого Красного Знамени. После победы молодой Советской республики партия командировала Пономаренко на Урал, где строился знаменитый Магнитогорский металлургический комбинат. Там же на «Магнитке» молодой Пантелеймон стал секретарем комсомольской организации участка.

Работа эта сразу пришлась ему по вкусу. Не пыльная, свой чистенький кабинет, четкий график. Зарплата чуть поменьше, чем у работяг, зато имелись преференции в виде добротного продуктового пайка, денежных премий и поездок в Москву на всевозможные конференции и съезды.

В 1927 году его перебросили на Украину, где закипала другая великая стройка — Днепрогэс. Там он дорос до руководителя небольшой партийной организации и с тех пор держался за подобные должности так, будто никакой другой работы в огромной стране и не существовало.

В марте 1932 года Пантелеймона Кондратьевича назначили руководить парторганизацией одного из районов только что образованной Харьковской области. Это было значительное продвижение вверх по карьерной лестнице, но, забравшись на очередную ступеньку, он вдруг осознал, что из героя Гражданской войны постепенно перерождается в чиновника, и потому предпринял последнюю попытку вернуть уходящую бескорыстную молодость.

В первых числах декабря 1939 года он написал рапорт, в котором просил направить его в одну из частей, задействованных в боях против финской армии. Партийное руководство удовлетворило просьбу отважного коммуниста и, присвоив Пономаренко звание «батальонный комиссар», отправило его на Карельский фронт.

Через три месяца конфликт угас, и Пантелеймона вызвали в Москву. В те времена такой вызов мог окончиться плачевно, но Пономаренко повезло: за участие в боях Зимней войны высокое кремлевское начальство вручило ему медаль «За боевые заслуги». А в довершении предложило два варианта будущей карьеры: либо он получает в петлицу третью «шпалу» полкового комиссара и остается в армии, либо возвращается на «гражданку» к руководящей партийной работе.

Вдоволь хлебнув военного лиха, Пономаренко выбрал второе и после недельного отпуска был направлен в Смоленск, где возглавил организацию коммунистов самого большого городского района.

* * *

Некоторое время ехали вдоль железной дороги. Слева еще мелькали крыши одноэтажных строений. Но вот последняя утопающая в зелени улочка городской окраины осталась позади, и «железка» плавно отвернула вправо. Где-то на горизонте еще темнели узкие полоски пролесков, виднелись овраги. Но уже все шире простиралась открытая равнина, изрезанная вдоль и поперек грунтовыми дорогами.

Оставляя за собой клубы пыли, «эмка» мчалась на восток. Редкие пешие попутчики, покинувшие город, оглядывались и отходили в сторону, пропуская спешащий автомобиль.

В паре километров от города Пономаренко заметил впереди светлую фигуру. Когда машина подъехала ближе, мужчины увидели молодую женщину. Одной рукой она держала маленького ребенка, другой толкала перед собой коляску с узлами.

— Цэ жинка офицера из Смоленского гарнизона. Я ее помню, — сообщил Величко. — Прихватим?

На заднем сиденье «эмки» покачивались два полных чемодана и саквояж. При желании там легко мог бы уместиться еще один пассажир с вещами.

В небе опять нарастал низкий гул авиационных моторов.

Пономаренко высунул сквозь разбитое стекло голову и взглянул вверх. Вдалеке — южнее Смоленска — по направлению на восток медленно плыла армада тяжелых бомбардировщиков с крестами на плоскостях.

— Не останавливайся, — глухо сказал он водителю.

Обдав женщину горячей пыльной волной, автомобиль пронесся мимо.

* * *

Как и ожидалось, первые подразделения вермахта вошли в Смоленск с юго-запада, со стороны Александровского пруда. Это были солдаты 106-й пехотной дивизии 20-го армейского корпуса. Свеженькие, не успевшие еще понести значительных потерь.

Засада, устроенная нашим пулеметчиком, стала для гитлеровцев звонкой оплеухой, но долго они над этой неудачей не горевали. Похоронив более двух десятков солдат и примерно столько же отправив в госпиталь, они продолжили поход на захваченный город.

Хозяйственный взвод под прикрытием вооруженных мотоциклистов отправился в центр на поиски подходящих зданий для размещения штаба дивизии. Остальные подразделения рыскали по дворам городских кварталов, подхлестываемые азартом и желанием поквитаться с врагами рейха.

Большинство из оставшихся горожан предпочитали прятаться по домам, но все же находились любопытные или смельчаки, желающие поглазеть на представителей новой власти.

А она — эта новая власть — не церемонилась. Разбившись на группы по шесть-восемь человек, нацисты останавливали, поверяли документы и обыскивали буквально каждого прохожего. Искали евреев, цыган, коммунистов, комиссаров и отбившихся от своих частей красноармейцев. При малейшем подозрении людей расстреливали на месте.

Весь остаток дня и всю ночь в узких улочках Смоленска металось эхо выстрелов.


Москва

Август 1945 года

— …Я однажды часов сорок подряд не спал, — припомнил военное лихолетье Бойко.

Разговор об отдыхе и сне вяло тянулся минут пятнадцать. Встали затемно, за день на свежем воздухе намаялись. Немудрено, что под вечер после сытного ужина все жутко хотели спать.

Костя Ким встрепенулся:

— И как же ты, Олесь, себя чувствовал?

— Не поверишь: очень хотелось жрать. И с координацией стало плохо — по окопам ходил, как после кружки чистого спирта.

— Случалось похожее состояние. Но полтора суток без сна — это, братцы, так… баловство. Да — тяжеловато. Да — трудно сосредоточиться. Мозги работают не так, мешки под глазами… — перечислял Старцев, жуя травинку и глядя в угасавшие небеса.

— А у вас, Иван Харитонович?

— Что у меня?

— Ну, сколько вам доводилось обходиться без сна?

— В одной из разведок случилось нам с Саней Васильковым серьезно вляпаться — трое суток глаз не смыкали.

— А что значит «вляпаться»? В засаду, что ли, попали?

— Нет, не в засаду. Обложили нас фрицы в одном болотистом лесочке. Сами сунуться боялись, но и выпускать нас не хотели. Ну а мы отсиживались на кочках и ждали помощи. Дежурили, глаз не смыкали. Если бы уснули — кранты обоим, — признался Иван. — Пакостное, доложу я вам, состояние. Ни есть, ни пить не хотели, потому как тошнота подкатывала. Влажность жуткая, руки-ноги — холодные. Комары величиной с помойную муху. Провалы в памяти, галлюцинации…

Разговор между сыскарями о сне и отдыхе зашел неспроста. Три автомобиля с «наместником патриарха», с охраной и «важным лицом из идеологического отдела обкома партии» прибыли в село Бородино около десяти часов утра. А Старцев, Бойко, Баранец, Горшеня и Ким приехали в его окрестности еще затемно.

Побродив в предрассветных сумерках, они выбрали поляну на краю леса, где можно было спокойно отсидеться днем. Затем определись с местом ночной засады в непосредственной близости от дома, где проживал инвалид Липовой — давний знакомец комиссара Урусова.

Пока все складывалось в соответствии с планом, который сообща придумали сотрудники МУРа. Утром с позиции на опушке леса они с помощью бинокля наблюдали за автомобилями, важно подрулившими к центру села — перекрестку двух главных улиц. Видели, как из машин вышли высокие гости, как тотчас вокруг них стал собираться местный народ, для которого это было великим событием в невеселой и однообразной жизни. Заметили сыщики и то, как с крыльца старого бревенчатого дома медленно спустился на костылях пожилой мужчина.

Согласно тому же плану, в центре небольшого села состоялся спонтанный сход. «Заведующий идеологическим отделом Московского обкома партии» представил «наместника». Тот, в свою очередь, произнес короткую речь, главной мыслью которой стала благая весть о скором строительстве церкви. Затем он бережно распеленал и показал прихожанам несколько привезенных старинных икон в золотых окладах. Это были настоящие шедевры русской православной иконописи, изображавшие Илию-пророка, святителя Николая, великомученицу Параскеву, Успение Матери Божией и Преображение Господне. Все они, по заверению «наместника», будут переданы епархией в дар местной церкви на праздничной литургии в честь окончания строительства и освящения храма.

Закончился сход объявлением обкомовского работника о торжественной закладке первого камня, которая состоится через два дня — в день завершения Успенского поста. «Наместник» до закладки вместе с дарами поселялся в доме инвалида Липового.

— Костя, а чего это ты про бессонницу заговорил? — ленивым голосом спросил Бойко.

— Так в засаде же будем сидеть. Спать-то нельзя.

— Ну, это ночью. А днем на опушке леса спи сколько влезет.

Старцев добавил:

— Да и недолго нам здесь куковать. Торжественная закладка первого камня назначена на послезавтра. Стало быть, всего две ночи. Не помрем…

* * *

Больше за световой день в селе ровным счетом ничего не произошло. Продолжая наблюдать за околицей, сотрудники МУРа отметили лишь одну незначительную деталь: повышенный интерес сельчан к дому инвалида. И это было им на руку. На других улочках ситуация оставалась относительно спокойной. Изредка там появлялась какая-нибудь баба с качавшимися на коромысле ведрами или пробегала ватага местной детворы. А возле жилища Липового случилось настоящее паломничество.

— Лишь бы он чего лишнего им не ляпнул, — опустил бинокль Бойко.

— Сашка-то? — встрепенулся Старцев. — Он своими знаниями любого попа за пояс заткнет! Не зря же до войны институт окончил…

День догорел незаметно. В сумерках собрали шмотки и скрытно переместились на новую позицию поблизости от прямоугольного участка Липового.

Иван со знанием дела разместил подчиненных так, чтобы он могли контролировать подходы к участку со всех сторон. Чтобы, как говорится, ни одна мышь не проскочила.

Сумерки быстро сменились непроглядным мраком. Село растворилось, исчезло в тихой подмосковной ночи. В редких избах засветились окна, где-то в центре села на пересечении двух улиц желтой звездочкой вспыхнула на столбе единственная лампа под круглым металлическим «абажуром».

Сидели тихо. Очень хотелось курить, но Старцев на инструктаже строжайше запретил это делать. «Запомните, — сказал он без намека на шутки, — ночью тлеющий огонек папиросы виден за пятьсот метров, вспыхнувшая спичка легко различается с километра, а свет электрического карманного фонаря — с двух. Отсутствие дисциплины в этом вопросе сгубило не одну разведгруппу. Это я вам как опытный разведчик заявляю…»

Каждый час Иван покидал свою позицию и наведывался к товарищам. Никто не дремал, все исправно несли службу в ожидании, когда к дому инвалида пожалуют жадные до золота цыгане. Однако те не появились ни через два, ни через три, ни через четыре часа.

Когда небо на востоке начало светлеть, а вдали стали просматриваться контуры леса, Старцев приказал сниматься с позиций и возвращаться на опушку.

* * *

— Иван, вот скажи честно: неужели тебе нравилась служба в разведке? — негромко поинтересовался Егоров.

Вопрос удивил. Затушив о каблук окурок, Старцев посмотрел на заместителя и так же тихо ответил:

— Конечно, нравилась. А как же иначе? И сейчас, не задумываясь, пошел бы в разведроту под команду Сашки Василькова.

— Что в этой службе такого привлекательного?

— Вася, помимо того, что разведка всегда принадлежала к фронтовой элите, она еще во все времена считалась первейшим делом. На фронте две наиважнейшие профессии: разведчик и повар. Вот дурака с папье-маше вместо мозгов можно встретить в любом роду войск. А среди разведчиков и кашеваров — никогда. Потому что только они поставляют пищу для размышления и для желудка. Усек?

Василий скривил тонкие губы, из чего Старцев заключил, что ничего он не усек…

Бойко, Горшеня, Баранец и Ким отдыхали после бессонной ночи, Старцев с Егоровым вызвались дежурить первыми.

В семь утра Урусов прислал из управления провизию на целый день: пшенную кашу с гуляшом, хлеб, сладкий чай и печенье. Исполнив роль «заведующего идеологическим отделом Московского обкома», Егоров как раз и привез продукты на служебном автомобиле, приказав водителю остановиться подальше от Бородина — на грунтовке у противоположного края леса. Пришлось тащить продукты через лес, зато потом вся честная компания с удовольствием перекусила и устроилась на отдых. Дежурить решили на всякий случай. Вдруг кто-то из цыган отважится на грабеж средь бела дня? Ну, и на тот случай, если кто из сельчан отправится в лес за хворостом. Негоже было попадаться им на глаза.

— Мы сейчас, между прочим, как раз и занимаемся делами разведки: скрытно прибыли в нужный район, заняли позицию, ведем наблюдение и всецело готовы к появлению противника, — пояснил Старцев. — Или вот тебе другой пример. Представь, что дивизия или корпус готовится к наступлению, а свежих данных об обороне противника нет. Умный и заботливый командир, чтобы напрасно не положить людей в атаке, обязательно отправит через линию фронта пару-тройку разведывательных групп для уточнения расположения и численности противостоящих сил.

— Выходит, встречались и неумные командиры?

— Я ж тебе говорю: всяких хватало. Глупых и пустых людей везде в достатке. Помню, должность начальника штаба нашего полка с полгода занимал один отвратительный тип — майор Брагин. Всех разведчиков нашей роты считал ненормальными. Сам из-за пьянства подыхал от цирроза печени, а нам, посмеиваясь, выговаривал: «На хрена вам сдалась такая опасная служба? Что вам там — за линей фронта — медом намазано? Ну, получили вы удовольствие от рискованного марш-броска, а дальше-то что?..» Я на его идиотские вопросы даже не отвечал.

— Помер?

Старцев зевнул в кулак.

— Застрелился в медсанбате, когда понял, что жить осталось несколько часов.

— М-да… — Егоров потянул из пачки следующую папиросу. Прикуривая, заметил, как товарищ остервенело трет кулаками глаза. — Засыпаешь?

— Есть такое дело.

— Ложись, Иван. Я же ночь нормально спал: дома на мягкой кровати. Ложись, я подежурю…

* * *

Василий Егоров был высок, крепок и пользовался у женщин неизменным успехом. Такие яркие мужики им всегда нравились: красивые, спокойные, уверенные в своих силах. К тому же умные и немногословные — умеющие ясно выражать свои мысли.

Егоров был единственным в группе сотрудником, который ни дня не служил в Красной армии, а сразу начал карьеру в милиции. Был, правда, еще Костя Ким, по стечению обстоятельств угодивший после школы в Центральную милицейскую школу. Но до того, как надеть форму курсанта, он целый год обивал пороги военкомата, пытаясь попасть на фронт.

Егоров родился в 1915 году в большой крестьянской семье. Семья проживала в центре Ленинградской области — в бедном селе, только что переименованном из Саблина в Ульяновку. Пятнадцатилетним пареньком Василий с отличием окончил восьмилетку в Колпине и по ходатайству районной комсомольской организации был направлен в Ленинградскую школу среднего начальствующего состава рабоче-крестьянской милиции.

Учеба Василию пришлась по вкусу. Обладая хорошей памятью и смекалкой, учебные предметы он схватывал на лету; не было вопросов и с дисциплиной — парень воспитывался в строгости и порядке.

Успешно сдав выпускные экзамены, он получил звание младшего лейтенанта и направление в один из районов Ленинградской области, где за месяц до этого был застрелен бандитами участковый инспектор.

Работать молодому участковому предстояло в районном центре, больше напоминавшем большую деревню, чем маленький город.

В районе уже несколько лет орудовала банда некоего Голяма, занимавшегося угоном скота и грабежами крестьян, возвращавшихся с городских и пригородных базаров Ленинграда. Поговаривали, будто нелюди из этой банды и расправились с предыдущим инспектором. Егоров поклялся найти негодяев и привлечь их к ответственности.

Едва ли не каждый день, рискуя жизнью, он в одиночку мотался на лошади по бескрайним полям, пролескам и оврагам. Увы, безрезультатно. Он искал свидетелей, навещал потерпевших, опрашивал их, записывал приметы преступников. Несколько раз, переодевшись в гражданскую одежду, Василий посещал базары, где продавали излишки. Все было тщетно. Банда каким-то необъяснимым образом все время от него ускользала.

Помог случай и необыкновенная наблюдательность Василия.

Приехав однажды на базар южного пригорода, он обратил внимание на дородную торговку, на прилавке которой постоянно лежали куры, гуси и куски свежей говядины. Другие торговцы, распродав товар, собирали пожитки и уезжали с базара, а у этой женщины мясо не переводилось.

«Занимается перекупкой», — сделал вывод младший лейтенант. На следующий день он оделся попроще и проследил за торговкой. Проживала она на окраине города в своем собственном доме.

По результатам наблюдений Егоров составил обстоятельный рапорт и передал его начальству. За домом установили круглосуточное наблюдение, и вскоре это принесло плоды.

Было замечено, как после полуночи к ее воротам исправно подъезжала подвода, в которой под мешковиной лежали куски нарубленного мяса и готовая к продаже птица.

Привозившего мясо мужика немедленно арестовали. Он оказался трусоватым перевозчиком награбленного и дал подробные показания, благодаря которым уголовный розыск оперативно вышел на банду Голяма.

Банда обитала в одном из лесистых районов Ленинградской области. Отправленный туда батальон НКВД как по нотам разыграл армейскую операцию: окружил лес и в течение часа полностью уничтожил бандитов.

За рвение и существенную помощь в ликвидации опасной банды Василий Егоров был награжден серебряным портсигаром и через полгода переведен в Ленинградский уголовный розыск. А перед самой войной его и еще несколько офицеров перевели в столицу для усиления Московского уголовного розыска.

* * *

Поздно вечером, доев остатки провизии и впрок покурив, отдохнувшие муровцы двинулись знакомым маршрутом к позициям возле дома инвалида Липового. Вся операция по устройству засады была рассчитана на двое суток; растягивать ее на больший срок не имело смысла, было понятно: Московская епархия находится в относительной близости от села Бородино, и любой ее представитель вместо долгого ожидания закладки первого камня на месте может просто приехать сюда к нужному сроку.

Вчерашняя ночь прошла впустую. Теперь сыщики связывали свои надежды с ночью грядущей.

Добравшись до участка Липового, они разошлись в разные стороны и расположились на знакомых позициях.

В томительном ожидании прошел час, другой, третий.

Старцев все чаще поглядывал на старые немецкие часы с фосфорными стрелками, затем переводил взгляд на восток, где вскоре просветлеет небо, и тихо вздыхал. Надежды, что преступники клюнут на наживку, с каждой минутой таяли.

Когда справа от позиции Ивана послышался шорох, похожий на тихие осторожные шаги, он подумал, что это кто-то из его коллег. Наиболее скептически к засаде относился Егоров. Почему-то его Иван и ожидал увидеть.

Каково же было удивление Старцева, когда вместо рослой фигуры Василия из темноты появилось что-то щуплое и невысокое.

«Кто это? Преступник? Заплутавший сельчанин? Неужели сработало?..» — удивился Старцев и решил подпустить незнакомца поближе.

Карманный электрический фонарик был зажат в левой ладони, большой палец поглаживал металлический полозок, готовый подвинуть его вверх. Правая ладонь сама собой потянула из-за пояса пистолет…

— Стоять! — вырос перед незнакомцем Иван.

Одновременно с командой он ослепил лицо неизвестного ярким фонарным лучом. Испугавшись, тот приглушенно вскрикнул и отпрянул назад.

— Стоять, я сказал! — повторил майор, хватая его за руку.

Сноп света продолжал метаться по смуглому лицу молодого мужчины с яркой цыганской внешностью.

Первым на помощь подоспел Горшеня. Выхватив из кармана веревку, он завернул цыгану руки и ловко связал их за спиной. Тут же подбежали и другие.

— Проверьте там, — приказал Старцев, кивнув в темноту, откуда появился цыган.

* * *

Трое муровцев с фонарями прочесали поле, отделявшее село Бородино от грунтовой дороги на Мытищи. Увы, никаких сообщников задержанного найти не удалось.

Тем временем Старцев уже начал первый допрос, называемый у сыщиков горячим. Только что арестованный человек, как правило, растерян, мысли его не собранны, «линия защиты» не подготовлена. Да и психологически не каждый бывает готов к такому повороту. Потому и торопятся следователи задать главные вопросы, пока подозреваемый не пришел в себя.

— Значит, зовут тебя Роман? — продолжал слепить его фонарем Старцев.

— Роман, — щурясь, кивнул парень.

— Сколько лет?

— Девятнадцать.

— Из табора?

— Да.

— Куда ты направлялся?

На этот вопрос прямого ответа не последовало. Парнишка со скуластым лицом, с темными живыми глазами и копной черных как смоль волос попытался вырваться из цепких рук муровцев.

Реакция насторожила.

— Отвечай на вопрос или худо будет! — повысил голос Иван.

— Я не сделал ничего плохого! Коня искал, начальник, — начал оправдываться цыган.

— Брось болтать, сукин сын! Кто по ночам лошадей ищет? А ну, выкладывай все начистоту!

Тот упрямо мотнул головой и замолчал.

— Так, вызывай машину, — приказал Старцев стоявшему рядом Горшене. — Повезем его в управление. Сдается мне, что убийство священника в Челобитьеве — его рук дело.

Услышав это, молодой человек проглотил образовавшийся в горле ком и, округлив выразительные карие глаза, затараторил:

— Зачем так говоришь, начальник?! Я никого пальцем не тронул и никогда не бывал в Челобитьеве!

— А сюда зачем приперся? — напирал Иван.

— К девчонке знакомой шел, начальник!

— К какой еще девчонке?

— В доме напротив живет. — Роман показал на сруб, что темнел через дорогу от дома инвалида Липового. — Только прошу: родителям ее не говори! Отец у нее больно строгий! Убьет! Сначала ее, а потом меня!..

Еще минуту назад Старцева переполняла уверенность, что перед ним, по крайней мере, один из тех преступников, которые были причастны к смерти отца Иллариона. Теперь же, глядя на растерянного парня и полагаясь на приличный опыт сыскаря, Иван склонялся к его невиновности.

— Как зовут девушку? — на всякий случай поинтересовался Старцев.

— Катерина Куницына.

— Отца?

— Куницын Матвей Федорович.

— Проверь, — приказал Иван стоявшему рядом Горшене.

Кивнув, Игнат направился к указанному дому…

* * *

Небо окрасилось в светло-голубые тона — на востоке вставало солнце. С восходом просыпались и окрестные деревеньки.

Посовещавшись с Егоровым, Васильковым и Бойко, Старцев принял решение завершить операцию в селе Бородино. Ранним утром по звонку из сельсовета в Бородино прибыл служебный транспорт — старый скрипучий автобус «ГАЗ-03-30». В его салоне разместилась вся оперативно-следственная группа, включая переодетого в церковное платье Василькова и временно задержанного цыгана по имени Роман.

По сути, задерживать паренька было не за что — Горшеня подтвердил сведения об обитателях дома напротив. Главу семейства звали Игнат Федорович, его восемнадцатилетнюю дочь — Екатерина. Мальчишка познакомился с ней пару месяцев назад, и теперь они тайком от ее родственников встречались по ночам. Нечасто — раз или два в неделю. Одним словом, ничего криминального.

Однако отпускать цыгана Старцев не торопился. Зачем? Ведь при определенном подходе с его помощью можно было получить интересные данные.

— …Никто в нашем таборе в это не верит, — отрезал Роман после вопроса о возможном убийстве православного священника руками погибшего Чернова.

— Но ведь его труп обнаружен рядом с убитым священником, — настаивал Старцев.

— Ну и что! Может, он его защищал от настоящих убийц! А по-вашему выходит: если цыган — значит обязательно преступник!

— Ты не кипятись, — успокоил парня сидящий на соседнем сиденье Васильков. — Мы как раз занимаемся этим делом, чтобы выяснить истину. Вот и помоги нам разобраться. Помоги отвести подозрения от своих сородичей.

— Как помочь-то?

Иван воодушевился:

— Для начала расскажи, что говорят об этом убийстве в таборе.

— Плохо говорят. Нехорошие, злые люди отняли жизнь у священника. А дядя Яша Чернов таким не был. Он давно знал Иллариона.

— Давно? — вскинул брови Старцев. — Ну-ка, расскажи об этом подробнее.

— Я не могу об этом рассказать, потому что мало знаю. Кхамало знает. Он как-то ночью у костра рассказывал историю про их давнюю дружбу.

— Кто такой Кхамало?

— Уважаемый человек в нашем таборе. Правда, очень старый — скоро девяносто лет исполнится.

— Это интересно. Сейчас в управлении все подробно изложишь, и мы тебя отвезем обратно, — пообещал Иван.

Раскачиваясь и скрипя на кочках рессорами, старый автобус вырулил с проселка на асфальт пригородной улицы. Далеко на востоке полыхало зарево рассвета, а за истертыми ветошью стеклами автобусных окон медленно проплывали коробки просыпавшихся кварталов…

* * *

Время поджимало. На все расследование комиссар Урусов выделил пять дней, два из которых уже пролетели.

Допрос задержанного длился полтора часа. Сыщики методично вытягивали из цыгана сведения, способные помочь в расследовании убийства.

В конце концов они узнали, что старик Кхамало долгое время был цыганским бароном, но за год до окончания войны добровольно сложил с себя полномочия в пользу Якова Чернова. Молодой барон имел в таборе немалый авторитет. Его уважали, любили и даже побаивались. Он не хотел неприятностей с милицией и строго запрещал противоправные действия, хотя и закрывал глаза на мелкие проступки соплеменников: гадание, карманное воровство, попрошайничество. И, напротив, всячески поощрял честный заработок. К примеру, во время долгой стоянки под Владимиром он сговорился с местной артелью и силами молодых мужчин из табора помогал валить строевой лес. А на стоянке у Покрова знакомый мастер из местных обучал цыганских мальчишек плотницкому делу.

Скорее всего, Роман говорил правду. Сомнения в его искренности оставались у недоверчивого Старцева только в первые минуты допроса. Но чем дольше он слушал паренька с горящими глазами, тем меньше оставалось этих сомнений.

— Едем в табор, — приказал он около восьми часов утра. — Мне не терпится поговорить со стариком Кхамало.

Подчиненные его хорошо понимали: разговор по душам с Кхамало может многое прояснить. Как бы это ни выглядело странно, но встреча со стариком оставалась едва ли не единственной путеводной ниточкой в расследовании преступления.

Свободных служебных автомобилей в гараже не нашлось — все находились в разъездах. Пришлось снова воспользоваться видавшим виды автобусом. Расселись по местам, поехали в сторону северной окраины. Лица сыщиков были сосредоточены; молодой цыган не скрывал радости близкого освобождения и, глядя в окно, улыбался началу солнечного дня.

Проехав часть пути вдоль знакомой железной дороги, автобус остановился на краю поля сразу за станцией. Внимание Старцева и Василькова привлекло суматошное движение в цыганском стане. Сутками ранее они скрытно наблюдали за табором и ничего подобного не замечали. Жизнь здесь текла спокойно, размеренно.

— Что у вас там происходит? — спросил Иван растерянного паренька.

Тот удивленно пожал плечами:

— Сам не пойму.

— Ну-ка, пошли…

Старцев вышел из автобуса первым, за ним с подножки спрыгнул цыган, следом высыпали остальные.

Табор снимался, цыгане в спешке покидали обжитую стоянку.

— Марко, что случилось? — крикнул Роман своему ровеснику.

Тот запрягал лошадь. Увидев друга в окружении незнакомцев, замер.

— Марко, со мной все в порядке! Скажи, что происходит?

— Ночью кто-то пробрался в шатер Кхамало и зарезал его, — ответил тот. И, помолчав, добавил: — Мы решили уйти отсюда. Навсегда.

Глава пятая

Смоленск

Сентябрь 1941 года

Прихрамывая, отец Илларион спустился по каменной лестнице и покинул здание райкома. Канонада на западной окраине города стихла, теперь то в одной части города, то в другой слышались одиночные винтовочные выстрелы.

Священника охватило недоброе предчувствие. Подобрав рясу и позабыв об ушибленном колене, он быстрым шагом направился в сторону своего храма.

По дороге он не встретил ни одного человека. Часть горожан покинула Смоленск, а те, кто остался, предпочитали на улице не показываться. Зато на полпути к храму отец Илларион столкнулся с тремя немецкими солдатами.

— Halt! — вскинул один из них винтовку.

Другой что-то сказал с кривой усмешкой и подошел к священнику. Поняв команду, Илларион остановился и стал судорожно искать в глубоком кармане документы.

Немецких солдат советские документы не интересовали. Старший, с серебристым галуном вокруг погон, осмотрел со всех сторон складки рясы, затем заинтересовался висевшим на груди крестом. Однако, поняв, что тот сделан из меди, сплюнул в пыль, что-то процедил сквозь зубы и вместе с остальными пошел дальше вдоль улицы.

Выдохнув, отец Илларион перекрестился, поправил одежду и нырнул за угол. До храма и находившегося рядом госпиталя оставалось два квартала.

* * *

Чем ближе он подходил к старому дому из красного кирпича, тем неспокойнее становилось на душе.

Двухэтажный госпиталь опоясывал подковой небольшой заросший зеленью двор. До войны в этом здании поочередно размещались Вторая городская больница, Центральная детская поликлиника, туберкулезный диспансер. Военный эвакогоспиталь здесь открылся спустя неделю после начала войны.

Священник много раз проходил мимо этого приятного глазу, умиротворяющего душу дворика. Кроны вековых дубов отбрасывали густую тень на асфальтовую аллею, рассекавшую двор посередине; по обе стороны от аллеи были устроены деревянные лавочки, на которых коротали время выздоравливающие красноармейцы и младшие офицеры.

В госпитале вечно царила свойственная лечебным учреждениям суматоха. Со стороны улицы у служебного входа частенько стояла еле живая полуторка, из кузова которой выгружали бидоны и ящики с продуктами, а взамен закидывали тюки постельного белья, отправляемого в прачечную.

Иногда вместо грузовой машины отец Илларион встречал тут темно-зеленый фургон с большими красными крестами на боках; этот автомобиль доставлял с передовой в госпиталь новые партии раненых. Во дворе разрешалось находиться выздоравливающим, и те в хорошую погоду рассаживались по лавкам и травили анекдоты. На крылечках и в фойе нянечки драили швабрами полы. Врачи чинно курили в облюбованном уголке возле урны, а старшая медсестра строгим голосом выкрикивала фамилия раненых, которым следовало прибыть в процедурный кабинет.

Отец Илларион приближался по улочке ко двору и не слышал ни одного привычного звука — ни урчания автомобильных моторов, ни смеха выздоравливающих, ни громких команд старшей медсестры. Совсем другие звуки наполняли пространство над городом. То металось эхо далекой стрельбы, то раздавались крики женщин или детей, то высоко в небе гудели армады пролетавших бомбардировщиков. Здесь же, в госпитальной округе, сохранялась удивительная тишина.

Грузовых автомобилей у служебного входа не было. Два часа назад старший военврач отправил на них в тыл часть тяжелораненых, однако на восточной окраине города пилот немецкого «Юнкерса» заметил ехавшие машины и сбросил несколько бомб; одна угодила точно в кабину полуторки. Вторую машину — фургон с большими красными крестами — он расстрелял из пулеметов.

Ничего этого священник не знал.

Свернув за угол, он с удивлением обнаружил пустующий двор. Ни раненых, ни врачей, ни санитарок. Легко раненные и те, кто мог самостоятельно передвигаться, заблаговременно покинули госпиталь в сопровождении медицинских сестер. Однако в палатах лежали еще достаточно «тяжелых» красноармейцев, а в стенах двухэтажного здания оставались лечащие врачи.

Пройдя по тенистой аллее к внутреннему входу, отец Илларион не увидел ни одной живой души. Деревянная дверь была приоткрыта и покачивалась под дуновением легкого ветра.

Он осторожно вошел в темную прохладу и сразу почуял странный запах. Пахло не хлоркой, не лекарствами и не перевязочным материалом, а кислой гарью. «Уж не порох ли? — подумал святой отец. — Неужели в госпитале стреляли?! Кто осмелился?»

Поднявшись по короткому лестничному маршу на первый этаж, он повернул в коридор. Лампы освещения не горели, но сквозь приоткрытые двери палат и кабинетов пробивался дневной свет.

Отец Илларион сделал несколько шагов и, схватившись за сердце, остановился. Сквозь висевший в коридоре сизый дым он увидел лежащих на полу санитарок. На их безупречных белых халатах виднелись красные пятна, на полу растеклась лужа темной крови.

Он не был знаком с этими женщинами, но неоднократно видел их, проходя мимо госпиталя к храму. Вот и сейчас, постояв над ними и прочитав молитву, осторожно обошел бездыханные тела и отправился дальше коридором.

Старик заглядывал в помещения и тихо стонал, заставая одну страшную картину за другой. Все раненые и все оставшиеся приглядывать за ними медицинские работники были безжалостно расстреляны. Повсюду была кровь, разбитая посуда, осыпавшаяся штукатурка. И — лежали тела убитых…

Священник обошел первый этаж, тяжело дыша, поднялся по лестнице на второй. Он вымаливал у Бога чудо и надеялся отыскать среди десятков убиенных хотя бы одного выжившего.

Тщетно. Все находившиеся в госпитале раненые, медсестры и врачи были мертвы.


Москва

Август 1945 года

Два громких выстрела в воздух заставили цыган прервать шумные сборы и обратить внимание на группу стоявших на краю поля мужчин. Меж тем юный Роман переговорил с пожилым цыганом, который в силу возраста, вероятно, занимал сейчас главенствующее положение в таборе.

Цыган выслушал молодого человека, недоверчиво посмотрел на незнакомцев и двинулся в их сторону. Старцев спрятал за пояс пистолет и, кивнув подчиненным, пошел навстречу…

Переговоры состоялись на «нейтральной территории» — между готовящимися к отъезду кибитками и стоящим на краю поля старым автобусом. Представившись, Иван первым делом в резкой форме приказал прекратить подготовку к отъезду. Шандор (так представился пожилой цыган) что-то крикнул соплеменникам. Суматоха тотчас прекратилась.

— Что можешь сказать о погибшем Якове Чернове? — задал муровец первый вопрос.

— Ничего плохого не скажу, начальник. В нашем таборе есть разные люди. — Цыган обернулся и поочередно стал показывать рукой на мужчин. — Этого зовут Тамаш, он любит выпить, а захмелев, выдумывает всякие небылицы. Петша ревнив и постоянно избивает свою жену. Эмилиан очень злобен и может кинуться в драку по любому пустяку. А Яков был хорошим человеком — спокойным, рассудительным, добрым.

— Он давно знал погибшего священника, отца Иллариона?

— Вот этого, начальник, я сказать не могу. Ты же не хочешь, чтобы я тебе врал?

— Не хочу.

— Поэтому я промолчу. Об этом Кхамало ведал.

— Почему он ведал, а ты — нет?

— Кхамало с рождения был в этом таборе. А я прибился полтора года назад, после того как фашисты расстреляли мою семью на Северном Кавказе…

Взгляда Шандор не отводил, отвечал прямо, не виляя. Задав еще несколько вопросов, касающихся убийства в Челобитьеве, Старцев перешел к допросу по поводу недавней смерти Кхамало и одновременно дал команду Егорову с Бойко осмотреть тело погибшего.

В общей сложности обстоятельный разговор длился минут сорок.

В результате переговоров решили следующее: табор остается на этом месте как минимум до окончания расследования двух убийств — православного священника отца Иллариона и цыгана Кхамало. Старцев гарантировал, что до решения суда цыган никто, кроме сотрудников следственной группы, не побеспокоит. Шандор, в свою очередь, пообещал полное содействие следствию и то, что из табора не исчезнет ни один человек.

— Смотри, старик. Дело очень серьезное, — пожал на прощанье его руку Иван. — Вздумаешь шутить — из-под земли достану. И тогда уже будем говорить в другом месте.

Шандор снова рассыпался в обещаниях. На том и расстались.

* * *

Расследование снова зашло в тупик.

Вернувшись из Мытищинского района, группа до поздней ночи совещалась в кабинете. Гоняли пустой чай, доели из газетного кулька последние сухари и думали, гадали, выдвигали всевозможные версии.

Следующий день выпадал на воскресенье, но Старцев объявил его рабочим и пригласил сотрудников к девяти утра прибыть в управление. Небольшое послабление он сделал лишь троим: Василькову, Егорову и Горшене.

— Вы у нас люди семейные. Вам дозволительно с утра позаниматься хозяйством, — сказал он. — Ну а к полудню прошу прибыть на службу. И желательно со свежими головами — будем дальше думать…

Воскресным утром Васильков и в самом деле отправился на рынок и по магазинам за продуктами. Погодка выдалась отменной, народу на улицах в ранние часы выходного дня было немного. Александр бережно вел супругу Валентину под руку, поддерживал разговор, а мысленно то и дело возвращался к расследованию убийства.

На сегодняшний день следствие топталось на месте и было не способно даже с относительной точностью указать на предполагаемого преступника. Чернов и отец Илларион давно знали друг друга, но данный факт вовсе не исключал возможности их обоюдной неприязни или внезапно вспыхнувшей ссоры с летальным исходом. Причиной ссоры могла стать крупная сумма денег или другие разногласия. Имелась и прямо противоположная версия событий в Челобитьеве, согласно которой на обоих напал с ножом некто третий, а после кровавой расправы попытался представить дело как драму с обоюдным убийством.

Вчерашнюю смерть старика Кхамало, унесшего с собой в могилу тайну дружбы Чернова со священником, было затруднительно отнести к какой-либо версии. Его, как нежелательного свидетеля, мог убрать тот же «третий». А могли зарезать сородичи по тысяче неведомых сыщикам причин.

Накануне в Мытищах Иван Старцев намекнул Шандору, что неплохо бы провести собственное расследование внутри табора. Старцев с группой, безусловно, сумел бы разобраться в интригах и хитросплетениях внутри таборных отношений, однако на это потребуется время. А его у сыщиков оставалось все меньше и меньше.

— Саша, ты меня слушаешь? — вдруг спросила супруга.

— Конечно, Валюша. — Он легонько сжал ее локоток. — Ты говорила, как вчера оперировала тяжелобольную женщину.

Она недоверчиво посмотрела на мужа.

— И какое у нее заболевание?

— Перитонит, вызванный разрывом аппендикса. Ты сказала, что операция была очень сложной и продолжалась около пяти часов. Утром ты звонила в клинику, женщина в сознание не приходит. Так?

— Верно. Но это меня больше всего и удивляет, — пробормотала молодая женщина.

— Почему?

— Мне казалось, ты думаешь о чем-то своем и совершенно меня не слышишь.

Он приобнял ее и нежно прижал к себе.

— Да, признаюсь, иногда я думаю о работе. Но тебя, родная, я слышу всегда…

* * *

С Валентиной Новицкой Васильков познакомился в августе сорокового года — примерно за десять месяцев до начала войны. В тот день он возвращался поездом с северного Урала, где вместе с друзьями из геологической партии искал железорудные месторождения. Партия проторчала «в поле» с ранней весны, а домой возвращалась в конце августа. Все прилично устали и мечтали об отдыхе.

На маленьком полустанке Владимирской области в плацкартный вагон поднялась молодая девушка с чемоданом. Ее место оказалось неподалеку от компании геологов, и Александр помог ей пристроить багаж на верхней полке. Сели рядом, понемногу разговорились.

Оказалось, что девушка учится в медицинском институте и во время студенческих каникул ездила к престарелой бабушке в деревню. Узнав, что молодой попутчик по профессии геолог, Валентина пришла в восторг и засыпала его вопросами о трудной, но романтической профессии. Одним словом, весь оставшийся до столицы путь они провели в дружеской беседе.

Расставаться на вокзале не хотелось. У обоих сложилось такое впечатление, будто они знали друг друга множество лет. Обменялись координатами: Александр чиркнул на листке блокнота номер рабочего телефона, а Валентина продиктовала адрес квартиры, где снимала с подругой небольшую комнату.

Новицкая была скромной и порядочной девушкой.

«Не позвонит», — сразу понял Васильков. И денька через три, отоспавшись, отдохнув и приведя себя в порядок, решил наведаться к ней сам.

Он подарил ей букетик ромашек и пригласил прогуляться по вечерней Москве. Валя хоть и не показывала вида, но очень обрадовалась визиту молодого человека. И с радостью согласилась погулять.

Так начались их долгие и крепкие отношения.

Александр ушел на фронт в июне сорок первого, случилось это как-то неожиданно и быстро. Они даже не успели толком попрощаться — Валя отпросилась с дежурства и прибежала на вокзал, где пыхтел паром его воинский эшелон. Обнимая друг друга, они поклялись встретиться в Москве после войны. И встретились. Правда, чего это обоим стоило…

Александр вернулся с фронта, получив несколько ранений и побывав у той черты, за которой гуляла смерть. Досталось и Валентине. Ее мама отправилась в эвакуацию в райцентр под Владимиром. Туда же съехались и две другие ее сестры со своими детьми и внуками. В общем, народу в небольшом домике собралось немало — шесть взрослых женщин и семеро детей в возрасте от года до четырнадцати. Всю эту ораву надо было чем-то кормить. Огород с плодовым садом, конечно, здорово помогал, однако требовалось и что-то посерьезнее овощей и фруктов.

К слову сказать, Валиной маме и одной из ее сестер тогда здорово подфартило — их приняли на работу в единственный цех, где пекли пирожки и булочки, которые продавали на улицах райцентра. Сестры работали в разные смены и приноровились после рабочего дня выносить в складках фартука по одному промасленному пирожку. Дома, добавляя то немного капусты, то свеклы, то картошки, из пары этих пирожков варили похлебку для всей огромной семьи. В общем, выживали как могли.

И вот однажды какой-то доброхот донес на маму Валентины. Ее арестовали и куда-то увезли. Родственники сообщили о несчастье Валентине, прервавшей на время войны учебу в медицинском институте и сейчас работавшей медсестрой в одной из московских клиник.

Валя знала о тяжелейшем положении своей семьи, да и других жителей маленького райцентра под Владимиром. Знала, что если бы не эти проклятые пирожки, то они бы умерли от истощения.

Проплакав несколько часов, она умылась и стала собираться с мыслями. Валентина никогда не писала писем и жалоб, никогда и ни у кого ничего не просила. А тут села за стол, взяла чистый лист бумаги и сочинила подробное письмо на имя Иосифа Виссарионовича Сталина.

Вспоминая об этом поступке, она до сих пор не могла понять, откуда у нее нашлись слова, а главное — откуда взялась смелость. Наверное, она слишком остро чувствовала несправедливость ареста мамы и тети. Ведь все мужчины из ее большой семьи ушли на фронт; двое к тому времени уже погибли, один пропал без вести. Да и сама Валентина в московской клинике по двенадцать часов в сутки ухаживала за ранеными офицерами и солдатами. Все это она и описала в своем обращении.

Через шесть дней маму и тетю отпустили со словами: «Благодарите вашу Валентину. Освобождаем по ее письму…»

* * *

Первым открывался продуктовый рынок, туда молодая супружеская пара и держала путь.

Прилавки магазинов в послевоенной Москве постепенно заполнялись товарами и продуктами, потому и цены на рынках — весьма ощутимые в годы войны — неизменно ползли вниз. К примеру, кусок первосортной говядины средней упитанности в конце сорок четвертого года стоил в коммерческом магазине триста двадцать рублей, а на рынке торговец и вовсе мог запросить четыреста — четыреста пятьдесят. А все потому, что в обычных магазинах мяса по государственной цене (двенадцать рублей за килограмм) найти было невозможно. В июле-августе сорок пятого оно все чаще стало поступать в продажу, и это моментально сказалось на коммерческих ценах, опустившихся к концу года до ста пятидесяти рублей за килограмм.

Первым делом супруги прошлись по рядам, где, помимо мяса, торговали птицей и рыбой. Если мясо с птицей худо-бедно в магазинах появлялись, то с поставкой свежей рыбы пока было неважно. В центральных гастрономах Москвы изредка выбрасывали в продажу сельдь «Мурманскую» чанового посола или мороженую кильку, которую привозили в виде больших брикетов и разбивали на каменных прилавках молотками.

У одного из продавцов Валентина приметила только что привезенную речную рыбу. Свежую, крупную. Такой в Москве не было всю войну. Подошли, выбрали понравившегося судака. Попросили взвесить.

— Два с половиной килограмма, — объявил продавец. — На двести семьдесят пять рубчиков.

— За двести пятьдесят отдашь? — спросил Александр.

Торгаш покосился на беременную Валентину, затем на орденские планки Василькова и махнул рукой:

— Забирайте.

Поблагодарив его, пара отправилась дальше. Овощи, муку, крупу и хлеб супруги намеревались купить в магазинах по дороге домой, а в соседних рядах их интересовали фрукты и ягоды.

— Кажется, я вижу хорошие яблоки, — обрадовалась Валентина. — Подожди меня здесь…

Она протиснулась к прилавку, возле которого толпились покупатели, Александр с сумкой остался стоять в сторонке.

— …Здрасте вам через окно! Я знал двух румын — таки они были умные! А ви шо такое? Из-под какого Житомира ви сюда прибыли?..

Доставая из кармана папиросы, Васильков прислушался.

Стоявший неподалеку за прилавком старый еврей сердился на двух покупательниц средних лет. В роте Василькова служил один одессит — шутник, балагур, смельчак и любитель выпить. Вспомнив его забавный говор, майор невольно улыбнулся.

Еврей торговал абрикосами, орехами и еще чем-то сушеным. Цены на все это были очень высокими, и покупательницы просили уступить. Еврей не соглашался.

— Не надо мне этих подробностей! Я, гражданки из Житомира, честный маланец и гешефт выше колен не задираю, — красноречиво стоял он на своем. — Посмотрите, какой тут ажур! Этот товар прошлой ночью отдыхал под стук колес в мягком вагоне типа «люкс». А вчера еще висел на деревьях. Так шо, ви будете брать или будем разговаривать дальше?..

Делая неторопливые затяжки, Александр был не прочь дослушать торг до конца, он и вправду с удовольствием внимал одесскому говору, но неподалеку вдруг нарисовался странный усатый тип. Он смело протиснулся к тому же прилавку, где выбирала яблоки Валентина.

— Добренький денечек. — Сдвинув набок кепку, он вытер рукавом вспотевший лоб. Отодвигая очередного покупателя, этот тип приговаривал: — Я извиняюсь… очень сильно спешу… Времечка совсем нет… Позвольте…

Васильков всегда крайне настороженно относился к людям, говорящим до предела противным голосом: дребезжащим, вкрадчивым и одновременно заискивающим, грешащим уменьшительно-ласкательными формами: небушко, полюшко, человечек, деточка, денечек… Разило от такого общения чем-то слащавым, ненастоящим. Мужика этого Александр никогда не видел, он был в этом абсолютно уверен — уж такую обиженную богом внешность он наверняка бы запомнил. Скверно пошитый костюмчик из дерюги, застиранная косоворотка, на ногах пыльные матерчатые штиблеты. На голове помятая кепка из далеких двадцатых годов. И подобострастная улыбка на усатом лице.

«Не в себе дядька, — решил Васильков. — Вот и лезет по головам».

— …Послухайте, шо вам из-под меня надо?! — взревел за соседним прилавком еврей, доведенный дамочками до крайнего отчаяния.

Васильков невольно отвлекся, повернул голову и заметил, как две недовольные женщины шарахнулись от возмущенного торгаша.

Вслед им неслись проклятия:

— Ваша простота начинает нравиться! Аж два раза не собираюсь дарить вам свой товар! Отдохните от этой мысли!..

Сыщик посторонился, пропуская женщин. Сделав последнюю затяжку, Александр бросил окурок в железную урну и принялся искать в толпе супругу.

Валя все еще стояла у прилавка. Странный тип, растолкав локтями покупателей, приблизился к ней почти вплотную.

Александр покачал головой и вдруг замер. Мгновение назад ему показалось, будто в левой руке наглого плешивого мужика блеснуло лезвие ножа.

Он интуитивно шагнул вперед… Так и есть! Правая ладонь его была спрятана в кармане брюк, а в левой он держал нож с недлинным лезвием. Рука была слегка согнута в локте, мужик явно готовился нанести колющий удар.

«Он точно ненормальный!» — сыщика осенила догадка.

Александр ринулся вперед и в три прыжка оказался позади плешивого. Первым резким ударом он «осушил» мышцу плеча вооруженной руки. Обычно таким приемом разведчики пользовались в рукопашной, когда нельзя было шуметь. После удара рука пострадавшего фрица повисала, словно плеть, он не мог ею действовать еще несколько минут.

Второй удар справа пришелся мужику по уху. Не так чтобы сильно, но ощутимо — мятая кепка отлетела в сторону.

Взвизгнув, тип отскочил от прилавка, толпа вокруг тотчас разволновалась и пришла в движение. Кто-то отпрянул, боясь оказаться в центре хулиганской заварухи, кто-то, наоборот, придвинулся и теперь напирал, боясь пропустить интересные события.

Александр прикрыл супругу таким образом, что она оказалась между ним и прилавком.

— Валя, ты как? — спросил он, доставая из кармана удостоверение.

— В порядке. А что случилось? — взволновалась она.

— Сейчас… сейчас…

Взглядом он искал хулигана, но того и след простыл. Только сбитая с плешивой головы кепка сиротливо валялась на грязном асфальте.

— Уголовный розыск. — Васильков предъявил собравшейся вокруг толпе раскрытое удостоверение. — Прошу разойтись.

Люди начали расходиться, а он все всматривался в дальние ряды в поисках исчезнувшего сумасшедшего. Затем подобрал кепку, взял Валентину под руку и повел ее к выходу.

* * *

Прибыв в управление, Александр рассказал товарищам о происшествии на базаре и показал прихваченную с места происшествия кепку.

— М-да, — промычал Старцев, рассматривая трофей. — Внешность его запомнил? Описать сумеешь?

— Тщедушный такой, сморщенный. Морда неприятная с торчащими рыжими усами, манеры заискивающие, сюсюкает, когда говорит…

— Погоди-погоди, так не пойдет, — остановил товарища Иван. — Я же тебе недавно объяснял правила составления словесного портрета.

— Да-да, сейчас… — кивнул Александр. И, сосредоточившись, приступил к подробному описанию: — Мужчина. На вид лет сорок — сорок пять. Тип лица — европейский. Рост средний, худощавое телосложение. Голова большая, слегка наклоненная вперед; череп округлый. Затылка, к сожалению, не видел. Волосы редкие, средней длины, прямые, темно-русые.

— Короче говоря: плешивый, — уточнил Иван.

— Точно. Лицо широкое, овальное. Кожа лица — жирная розовая. Меж бровей и под глазами мелкие морщины. С цветом глаз не разобрался — он на меня не глядел. Да, и еще одна деталь…

— Какая?

— Он левша.

— Почему ты так решил?

— Правую руку он постоянно держал в кармане брюк. А нож был в левой.

— Вот это уже лучше. Хорошая наблюдательность, — похвалил Старцев. — Но, пожалуй, я тебя расстрою: к нашему расследованию этот тип отношения не имеет. Не исключаю, что он обычный городской сумасшедший, а благодаря твоим действиям предотвращено нападение на Валентину или на другого случайного прохожего.

* * *

Сыщики продолжали упорно работать над расследованием двух убийств. Во второй половине дня Ким и Горшеня копались в архиве, выискивая уголовные дела, в которых фигурировали лица цыганской национальности. Олесь Бойко отправился в Московскую епархию, чтобы получить сведения о погибшем отце Илларионе. Егоров с Баранцом к пяти вечера вернулись из Мытищ, где встречались со стариком Шандором. Старцев и Васильков в который раз раскладывали по полочкам имеющиеся факты и пытались распутать сложнейший клубочек…

Увы, дружная команда муровцев снова топталась на одном месте. Или найденные в архивах уголовные дела с фигурировавшими в них цыганами датировались слишком давними сроками, или преступники не имели отношения к остановившемуся в Мытищах табору.

Шандор за минувшую ночь не сомкнул глаз: опрашивал соплеменников, ездил в райцентр Щелково, где с середины прошлого года стоял табор его родственника. Тот слышал об убийстве в Челобитьеве, но помочь ничем не мог. Не нашел Шандор в таборе и финского военного мундира, о котором ему рассказал Старцев. Не разжился он данными и по поводу нападения на старика Кхамало. Одно лишь Шандор твердил с неизменной уверенностью: никто из его табора на такое дело пойти не мог.

Ничего не получалось и у Старцева с Васильковым. На столе в центре кабинета второй день «красовались» вещдоки: нож, которым был убит священник; окровавленная одежда, пуговица от финского мундира; клочок грубой материи, вырванный из верхней одежды; пучок непонятно кому принадлежавших спутанных волос. Рядом покоились документы: протоколы осмотров мест преступления, многочисленные показания прихожан и церковных чинов из Московской епархии. Два майора потратили несколько часов на рассуждения и споры, но так и не пришли к единому мнению.

В семь вечера Иван решительно поднялся из-за рабочего стола:

— Все, граждане, кабинетная работа себя исчерпала. Пора действовать!

Связавшись с дежурным по управлению, он заказал два служебных автомобиля и стрелковое отделение в качестве сопровождения для поездки в Мытищи.

— Не верю я этому Шандору. Надо лично перетрясти цыганские шатры и кибитки. Прекрасно понимаю, что если священника убили цыгане, то все следы давно заметены, но… чем черт не шутит? Поехали.

* * *

В Мытищи прибыли в девятом часу вечера. Практически одновременно к табору подъехали на двух мотоциклах начальник Мытищинского РОВД, старший оперуполномоченный этого же отдела и участковый инспектор.

Бойцы НКВД высыпали из кузова грузовика и окружили табор. Молодые цыгане еще сидели у горящих костров, а старики и совсем маленькие уже отдыхали. При появлении большого количества вооруженных автоматами сотрудников милиции в стане цыган началась паника.

Обеспокоенный Шандор что-то крикнул соплеменникам и вышел навстречу сыщикам.

Вместо приветствия Старцев приказал всем цыганам собраться на краю поля у дороги.

Шандор попытался выяснить причину позднего визита, но наткнулся на гневный окрик майора. Пришлось подчиниться. Он передал приказ начальства, соплеменники потянулись к указанному месту.

Вооружившись фонарями, сыщики приступили к обыску…

* * *

Он длился около двух часов. Искали улики, так или иначе связанные с убийством отца Иллариона: пропавшие из церкви иконы, окровавленную одежду, финские мундиры, крупные денежные суммы.

Как и предполагалось изначально, доскональный шмон ничего не дал. Находили множество интересных вещей, по которым у местных правоохранителей моментально возникали вопросы. Холодное оружие, два револьвера, обрез винтовки Мосина, боеприпасы, пара сигнальных ракет, комплект новенькой офицерской формы советского образца, подозрительные пакеты с высушенной травой, несколько украденных паспортов, другие документы. И ничего, что было связано с преступлением в селе Челобитьево.

Пришлось заканчивать. Попрощавшись с местными милиционерами, оперативники сели в машины и поехали в сторону Москвы.

В районе Марьиной Рощи остановились.

— Все, товарищи, разъезжаемся по домам, — подытожил Иван. — Надо как следует выспаться. Завтра рабочий день. Всем прибыть в управление к девяти утра.

Два служебных автомобиля разъехались в разные стороны.

* * *

Дома Александр сел ужинать. Что ни говори, а за целый день он прилично устал и совсем уж неприлично проголодался. Видя состояние супруга, Валя хлопотала возле него, но старалась поменьше говорить и не лезть с расспросами. Зачем? Поужинает, выпьет стакан крепкого чаю, расслабится и сам все расскажет.

Так и случилось. Сделав несколько глотков горячего напитка, Александр откинулся на спинку стула, полез в карман за папиросами и… достал пуговицу от финского мундира, которую раньше машинально сунул в карман.

— Вот, — бросил он на стол вещдок. В ответ на вопросительный взгляд супруги пояснил: — Третий день решаем задачку. Откуда она взялась? Почему оказалась в кулаке убитого цыгана? И где найти мундир, к которому она была пришита?

Валентина осторожно взяла пуговицу двумя пальчиками. Подошла под оранжевый абажур, внимательно рассмотрела. И вдруг огорошила признанием:

— А я ведь недавно видела человека в потертом френче серо-зеленого цвета. Я тогда еще подумала: странная форма — не советская и не немецкая. И пуговицы на этом френче были точно такие же.

— Ты не могла ошибиться? — замер Васильков.

— Вряд ли, — мотнула головой супруга. — Пуговицы были необычные, раньше я таких не видела, — поэтому они и привлекли мое внимание.

— Когда ты видела этого человека?

— Три дня назад. Ты помнишь, в нашей клинике нет травматологического отделения, но есть соответствующий пост. Так вот, я дежурила на этом посту с медсестрой Алехиной, и одним из пациентов в тот день был человек во френче. Он обратился с порезом правой ладони.

— Так… ты оказала ему медицинскую помощь, и он ушел? — изумленно прошептал Александр.

— Да.

Он в волнении вскочил со стула, едва не опрокинув стакан с чаем.

Факт выглядел очень соблазнительным, но нельзя было сбрасывать со счетов и элементарное совпадение.

Население Москвы к середине сорок пятого года составило восемьдесят процентов от довоенного — три с половиной миллиона человек. Мужчин из этого числа набиралось чуть более трети — почти миллион двести, половина из которых прошла через пекло двух последних войн. Глупо было бы предполагать, что среди этих шестисот тысяч фронтовиков не нашлась бы сотня-другая практичных, решивших прихватить с фронта в виде трофея формяжку из добротного сукна.

Тем не менее только что родившаяся версия требовала скорейшей проверки и всестороннего анализа.

У Валентины была прекрасная память. В надежде на это Александр осторожно поинтересовался:

— Фамилию пациента ты, случайно, не запомнила?

— К сожалению, нет, Через мой кабинет ежедневно проходят десятки пациентов, разве всех упомнишь? — виновато пожала плечами супруга. И тут же поспешила успокоить: — Но его фамилия записана в журнале приема. Если надо, завтра же утром уточню.

— А внешность его описать сможешь?

— Ну, не так чтобы основательно, но опишу.

— Давай, Валюша! Диктуй!

Он схватил чистый листок бумаги, карандаш и приготовился записывать.

* * *

Минут через десять Александр уже спешил по коридору большой коммунальной квартиры. Телефонный аппарат находился на стене возле общей кухни, по дороге в голове майора рождались самые смелые предположения.

Время было позднее, все соседи спали. Наверняка спал и Иван. Но позвонить ему и поставить в известность о внезапном озарении следовало обязательно.

Набрав номер квартиры Старцева и прикрывая трубку ладонью, Васильков приглушенным голосом рассказал ему о своем открытии.

— Представляешь, — добавил он в конце, — Валя детально описывает внешность пациента с резаной раной ладони, а у меня перед глазами как живой встает тот странный тип с базара.

— Утрешний? — уточнил Старцев. — Который с ножом?

— Именно, Ваня, утрешний, с ножом! Тот, что внезапно появился и так же внезапно исчез. Только рыжие усы в ее описании отсутствуют.

— Усы в преступном мире — не проблема. А как же рана на руке? Выходит, у твоего плешивого ее не было?

— В том-то и дело, что я не видел его правую руку! Он постоянно прятал ее в кармане.

— Так-так-так… — заинтересованно проговорил Иван. — Стало быть, неспроста этот тип появился возле вас. Неспроста!

— Что делать будем?

— Как что? Который час?

— Половина второго ночи.

— Черт… Поздновато, однако… Твоя Валентина согласится доехать с нами до клиники?

— Конечно, согласится! Она у меня женщина понятливая!

— Вот и здорово, Саша! — обрадовался Старцев. — Собирайтесь и ждите. Минут через тридцать я подскочу на служебной машине.

Глава шестая

Смоленск

Сентябрь 1941 года

Вывалившаяся из общего строя пара «Юнкерсов» прошла вдоль железной дороги и сбросила несколько бомб небольшого калибра. Набирая скорость и зловеще покачиваясь, они упали между железной дорогой и лесом, где долгое время стоял немногочисленный цыганский табор.

Две бомбы разорвались рядом с опушкой леса, отчего с оглушительным треском рухнуло высокое дерево.

Другая пара бомб угодила в центр поляны, где люди торопливо снимались с насиженного места и готовились эвакуироваться на восток.

В один миг все вокруг перемешалось: встающие на дыбы лошади, переворачивающиеся повозки, горящие шатры, кричащие люди и летящие комья земли.

За минуту до налета Яков Чернов помог жене забраться в подготовленную к поездке кибитку. Следом поднял и передал ей двух малолетних детей. Оставалось погрузить несколько узлов, и можно было трогаться в путь — следом за растянувшимся вдоль железной дороги обозом. Понимая надвигавшуюся с запада опасность, люди тем не менее оставались собранными и спокойными; они сворачивали шатры, проверяли сбруи, укладывали в повозки имущество… Откуда-то издалека доносилась канонада, но она их не пугала. И вдруг все разом переменилось — в небе послышался нарастающий гул моторов и отвратительный вой падающих бомб.

Почти одновременно грохнули четыре взрыва: два ближе к лесу, а два в самой гуще метавшегося народа.

Два молодых жеребца вырвали из рук Якова поводья и понесли вдоль железной дороги к городу. Позабыв об узлах, Яков бросился следом, но вскоре понял: обезумевших коней, впряженных в кибитку, ему не догнать.

Взбежав по откосу на железнодорожную насыпь, Яков остановился. От тяжелого дыхания грудь ходила ходуном; он был растерян, напуган и не понимал, как быть дальше.

Между тем самолеты, описав первый круг, заходили на следующую атаку. Но Яков будто не замечал их. Остатки табора — те, кто не успел прижаться к железной дороге и двинуться на восток, рассыпались по большой поляне; некоторым повезло, и они успели спрятаться в лесу.

Позади снова раздались разрывы. Яков, сообразив наконец, куда понесли кони и какой дорогой их сподручнее догнать, побежал в сторону северо-западной окраины города.

* * *

Поздним вечером, когда в городе стихли выстрелы и догорели несколько деревянных домов, отец Илларион попрощался с алтарником Акимом и осторожно покинул храм Иоанна Богослова, бессменным настоятелем которого прослужил двадцать последних лет.

Помимо него, в храмовой прислуге числились двое: диакон Филарет и послушник Аким. Диакон был сильно хвор, о нем отец Илларион побеспокоился загодя, отправив его вместе с тремя престарелыми родственниками из прифронтового Смоленска в Ново-Никольское под Вязьмой. Хотел отправить и блаженного Акимушку, но тот наотрез отказался, сетуя, что храм останется без должного присмотра.

Потому-то нынче Илларион и негодовал от равнодушия и трусости местной власти. Разве нельзя было, располагая временем и большим количеством транспорта, побеспокоиться о людях и с разумной расторопностью вывезти их в безопасное место?

— Все можно сделать вовремя и по уму, коли совесть имеется, — крестясь, шептал священник. — А у таких нелюдей, как Пономаренко, ее отродясь не было…

Скромный домишко его находился в квартале от храма на кривой и горбатой улице Красина. Ранее, ежели отцу Иллариону не встречались по пути прихожане, дорога в один конец занимала минут восемь-десять. Теперь же, когда в городе находились оккупанты, приходилось идти осторожно: с оглядкой, прислушиваясь к каждому звуку.

В левой руке отец Илларион держал крохотный сверток, в котором находились лоскут чистой белой материи, сложенный в несколько раз марлевый бинт, пузырек йода, пара кусков крупной поваренной соли. Все это предназначалось для лечения раненого красноармейца, спрятанного три часа назад в невзрачном сарае на дальнем краю участка.

Улицы в городе оставались пустынными, артиллерийская канонада откатилась дальше на восток вслед за отступавшими войсками Красной армии. Вступившие в город части вермахта занимались размещением и хозяйственными вопросами, оставив рыскать по улицам патрули и наряды военной полиции.

Ничего этого отец Илларион не знал. С юных лет посвятив свою жизнь служению Богу, он был далек от всего мирского и тем более от военного.

Преодолев половину пути, он вдруг резко остановился — впереди скрипнула калитка. Небо давно утеряло краски, вдоль улиц не горел ни один фонарь, и поэтому полагаться приходилось только на собственный слух.

За одну секунду сознание потрясли самые страшные предположения: немецкий патруль, квартирмейстеры, активизировавшиеся бандиты…

С тем же скрипом калитка закрылась, послышались торопливые шаги, и через секунду из темноты вынырнула могучая мужская фигура.

Священник тотчас узнал одного из прихожан — Григория Грошева.

— Григорий? — шепотом окликнул его священник. — Ты почему здесь?

— Отец Илларион?.. — испуганно пробормотал тот. — Да я вот… к знакомому заходил.

Священник заметил на горбу у Григория больших размеров узел.

— К какому знакомому? Здесь живут Ильины. Они ушли из города — я сам видел.

— Вроде да… ушли… Так я это… — мямлил здоровяк.

Наконец отец Илларион прозрел и негромко воскликнул:

— Григорий, неужто мародерствуешь?

— А вам-то что, преподобный? — шепотом взвился мужик. — Какая вам разница? Не я возьму, так немец придет и разграбит!

— То немец, а сейчас грабишь ты! Как же тебе не стыдно?! Вот вернутся Ильины, а ты у них все подчистил!

— Стыдно — не стыдно… — проворчал Григорий. — Потом Бог рассудит. Я, можа, для Ильиных и стараюсь — спасаю их имущество от немчуры…

С этими словами он шагнул в сторону и исчез в непроглядном мраке…

Священник знал крутой норов здоровяка Грошева. Знал, что он часто прикладывался к рюмке и в пьяном виде терял над собой контроль: то скандалил с соседями, то поколачивал супружницу Анастасию. Догадывался священник и о том, что отныне нажил себе врага.

Однако надо было поскорее проведать и накормить раненого красноармейца. Перехватив поудобнее сверток, отец Илларион зашагал в сторону дома.

* * *

Около полудня красноармеец, получивший на позициях легкое ранение в ногу, одним из последних ковылял по улицам Смоленска. Заполненные людьми и грузами автомобили проносились мимо. Сжалился и остановился только один старичок, управлявший подводой.

— Хромаешь, служивый? — приподнял он в знак приветствия выцветший картуз.

— Да, зацепило слегка, — отмахнулся тот.

— Давай мы тебя до станции Духовской доставим. Там, я слышал, санитарный поезд дожидается.

Солдат удивленно посмотрел на груженую подводу.

— Так куда ж?

Подвода и впрямь была доверху забита пожитками, среди которых еле помещались старуха, молодая женщина и двое детишек.

— А мы Пелагею попросим пешочком прогуляться. А, Пелагея?

Предложение было адресовано молодой женщине. Та принялась неуклюже сползать с телеги, и тут только солдатик заметил ее выпуклый живот.

— Э, нет, сиди на месте, бабонька, — остановил он ее. — Спасибо сердечное, отец, но я уж сам как-нибудь.

— Ну, как знаешь.

— Сколько до станции?

— Да верст пятнадцать будет. Дойдешь?

— Доковыляю.

— Ну, бывай, солдатик. Но, милая!..

Хлестнув лошадь вожжами, старик двинулся дальше. Перемалывая раскаленную пыль, заскрипели тележные колеса.

Красноармеец захромал следом…

Однако долго он идти не смог — от большой потери крови начала кружится голова, одолевала слабость. Оглядевшись по сторонам, он отыскал тенек под ивой, присел и принялся разматывать обмотки, чтобы промыть рану водой из фляги…

Рана кровоточила, распухла и болела все сильнее. Прижав к ней последний кусок чистого подшивочного материала, красноармеец намотал обмотку, поднялся и попытался продолжить путь. Не вышло. Сделав несколько шагов, он почувствовал, как повязка снова набухает, а в башмаке собирается горячая влага.

Солдатик снова остановился и завертел головой. Дорога была пуста — последние автомобили и подводы уже покинули Смоленск.

Сунув руку в карман, боец извлек три последние обоймы к трехлинейной винтовке. Пятнадцать патронов. И больше ничего — ни гранат, ни штыка, ни ножа.

Тяжело вздохнув, он принялся обдумывать свое незавидное положение…

Идти, превозмогая боль и через каждую сотню шагов отдыхать? Далеко ли так уйдешь? Немец-то рядом — на дальней окраине города. Постучаться в какой-нибудь дом, попросить, чтобы спрятали? Но хорошо ли подвергать чужие жизни опасности?

Сунув патроны обратно в карман, солдатик хотел было закурить, да вовремя вспомнил, что кисет опустел еще утром.

— Эх-х… — простонал он, — что за жизнь, растудыт ее…

Внезапно он заметил вдалеке странную фигуру, пересекающую переулок.

— Поп, что ли? — прикрывшись ладонью от солнца, пробормотал красноармеец. И что есть силы закричал: — Эй! Святой отец! Погодите! Вы меня слышите?!

Москва

Август 1945 года

Пока ехали на служебном автомобиле в клинику, Валентина еще раз подробно описала внешность подозрительного пациента, а также рану, с которой тот обратился за медицинской помощью.

— На какой ладони, вы говорите? — поинтересовался Старцев.

— На правой.

— А как он ее объяснил?

— Довольно просто, — припоминала Валентина. — Он сказал, что получил ее из-за собственной неосторожности во время работы в столярной мастерской.

— В столярной мастерской… А где она находится, не сказал?

— Местом работы мы не интересуемся.

— Ясно…

Иван задал еще несколько вопросов, потом замолчал. Так и доехали до знаменитой клиники на Соколиной Горе.

Дежурные медики из «травмы» удивились позднему визиту Валентины в сопровождении оперативников Московского уголовного розыска. Тем не менее к ситуации отнеслись с пониманием и предоставили всю необходимую учетную документацию.

— Вот он. Полоскаев Иван Демидович, одна тысяча девятьсот первого года рождения, — отыскав нужную запись, прочитала Валентина. — И адрес.

Старцев принял из ее рук журнал и дважды перечитал строчки, написанные простым карандашом. Пожевав губами, спросил:

— Запись целиком с его слов?

— Да.

— То есть документов при обращении вы не требуете?

— Нет, конечно, — пожала плечами молодая женщина. — По инструкции документы нужны только при оформлении в стационар. А также при обращении пациентов, проживающих в данном районе. На каждого из них в регистратуре заведена персональная карточка. В экстренных случаях (а Полоскаев пришел со свежей резаной раной) мы обязаны оказывать помощь без каких-либо документов. При подозрении на криминальный характер травмы должны сообщить в милицию. Но в данном случае был хотя и глубокий, но обычный бытовой порез.

Старцев поглядел на товарища.

— Это означает, Саша, что он мог назвать любую фамилию и придумать любой адрес. Буквально первый пришедший на ум.

Ознакомился с записью и Васильков.

— Печатников переулок, дом десять, квартира восемь, — прочитал он. И тут же преобразился: — Так это ж рядом с нашим управлением! Там пешком — минут пять!

— Может, и пять, — хмуро отозвался Иван. — Сейчас проверим, не сомневайся.

Связавшись по телефону с дежурным по управлению, Иван вызвал к означенному адресу участкового инспектора. Затем сыщики отвезли домой Валентину, оттуда поехали в Печатников переулок.

Дом под номером десять представлял собой старое трехэтажное строение с узкой металлической калиткой, прилепленной к правой боковой стене. Время было позднее, ни одно окошко в доме не светилось.

Участковый инспектор — высокий старший лейтенант лет двадцати шести — дожидался возле дома. Представившись, сыщики отворили калитку, прошли вдоль стены и оказались в небольшом, наполненном зеленью дворе.

— Нам, должно быть, в первый подъезд, — определил Старцев, заметив со стороны небольшого дворика две деревянные двери.

Вошли в подъезд. На каждом этаже располагалось по три квартиры. Поднялись по длинным каменным пролетам на третий.

Под звонком квартиры № 8 висел список из трех фамилий: «Огурцов В.М. — 1 звонок; Петренко А.И. — 2 звонка; Кац А.Х. — 3 звонка».

— Как мы и думали: никаких Полоскаевых здесь не значится, — вздохнул Старцев. — Вы вот что, товарищи, приготовьте на всякий случай оружие. Мало ли…

Васильков и участковый послушно достали пистолеты. Иван вынул из нагрудного кармана удостоверение сотрудника МУРа и, однократно нажав на кнопку, проворчал:

— Но мы все же потревожим сладкий сон товарища Огурцова…

Через некоторое время за дверью послышались шаркающие шаги. Провернулся ключ в замке, дверь приоткрылась. В образовавшейся щели появилось заспанное лицо мужчины лет шестидесяти.

— Вам кого? — недовольно спросил он. Заметив развернутое удостоверение Старцева, хозяин открыл дверь пошире и пролепетал: — Уголовный розыск? Слушаю вас, товарищи.

* * *

К служебному автомобилю возвращались молча. Забрезжившая было надежда превратилась в прах. Как Иван и предполагал, ни о каком Полоскаеве обитатели данной квартиры не слышали. Открывший дверь Огурцов совершенно не походил на странного типа с базара.

— Ничего общего, — коротко ответил Васильков на вопросительный взгляд Старцева.

Не нашел он сходства с плешивым типом и в двух других разбуженных соседях — Петренко и Каце.

На всякий случай сыщики и участковый прошлись по комнатам и поглядели на остальных жильцов. Плешивого среди них определенно не было. На все вопросы о нем испуганные домочадцы недоуменно пожимали плечами.

У машины муровцы поблагодарили участкового, постояли, покурили. И решили не разъезжаться по домам, а ехать в управление.

— Шестой час, — поглядел Иван на часы. — Все равно не усну.

— Та же история, — отмахнулся приятель.

— Тогда поехали в отдел. Во-первых, на всякий пожарный надо пробить фамилию «Полоскаев». Шансов мало, но сделать это мы обязаны.

— А что во-вторых?

— Во-вторых, Саня, заварим чайку покрепче и подумаем…

* * *

К девяти утра в отделе управления собралась вся оперативно-следственная группа Старцева. Два майора намеревались коротко пересказать коллегам суть ночных похождений, но в кабинет неожиданно вошел комиссар Урусов.

Поздоровавшись с сотрудниками, он присел за один из столов и приказал:

— Доложите о ходе следствия.

Пришлось Старцеву вместо короткого пересказа разворачивать длинное и подробное описание событий последних дней.

Комиссар внимательно слушал доклад, делая по ходу пометки карандашом в небольшом блокноте размером в половину ученической тетради. Иногда он прерывал доклад майора и выяснял интересующие его детали.

— Да-а, непростое выходит дельце, — вздохнул он, когда Иван закончил. — Стало быть, странный пациент с резаной раной как в воду канул?

— Так точно.

— А ведь на базаре он появился не случайно — я в этом уверен. Скорее всего, он следил за сотрудником уголовного розыска. За вами, товарищ майор. — Комиссар указал карандашом на Василькова. — И в ходе слежки сделал неожиданный и крайне неприятный для себя вывод: супругой сыщика, который ведет расследование убийства священника, является врач, обрабатывавший его рану и запомнивший его внешность. И, дабы она не описала его мужу, он выбирает удобный момент и пытается незаметно напасть на нее в толпе.

Переваривая услышанное, сотрудники молчали. Только что на их глазах Урусов с легкостью выстроил логическую цепочку.

«Вот что значит опыт!» — многозначительно поглядел на фронтового друга Старцев.

— Жаль, что вам не удалось его задержать. Без относительно точных координат в большом городе отыскать такого ловкого и умного преступника практически невозможно. Как сами-то считаете?

Все находившиеся в кабинете прекрасно осознавали этот факт. А Старцев, помимо всего прочего, нервничал еще по одной причине. Всеми уважаемый Александр Михайлович Урусов имел одну не слишком приятную для подчиненных привычку: выслушав отчет о проделанной работе, он тут же интересовался планом следующих оперативно-следственных действий. «Ну-с, товарищи, и что вы собираетесь предпринять дальше?» — обычно спрашивал он, когда впереди брезжил тупик. Вот этого зловещего вопроса Иван сейчас и опасался больше всего, потому что впервые за все время работы в МУРе не имел на него ответа.

— Согласны, товарищ комиссар, — твердо заявил Иван, решив про себя идти ва-банк. — Отыскать этого прыткого типа будет крайне сложно.

Заканчивая фразу, он краем глаза заметил, как Васильков незаметно показывает ему клочок бумаги с какими-то каракулями.

Тем временем Урусов ухмыльнулся и… произнес свою традиционную фразу:

— Ну-с, товарищ Старцев, и что же вы собираетесь предпринять дальше?

Придумывать действия на ходу не следовало — начальник МУРа категорически не одобрял легкомысленного подхода к следственной работе и всяких там импровизаций с фантазиями. Он придерживался твердого убеждения, что любой этап оперативно-следственной деятельности необходимо продумать и тщательно проанализировать.

Иван сделал вид, будто обдумывает ответ, а сам краем глаза косился на клочок бумаги, который Александр осторожно ему показывал.

Слегка прищурившись, он довольно быстро разглядел нарисованные православный крест над могилкой, окруженной частоколом оградки. «Кладбище!» — осенила догадка. И тут же заработала мысль…

— Хотим, товарищ комиссар, наведаться сегодня в село Челобитьево, — бодро проговорил Старцев.

— Цель? — нахмурился Урусов.

— На сегодня назначены похороны отца Иллариона.

— Разве? Положено ведь на третий день.

— Положено. Но мы упросили представителей Московской епархии отсрочить похороны. Епархия пошла навстречу и дала нам на все про все лишние сутки.

— Да-да, ты по это докладывал, — припомнил комиссар. — Просто не думал, что так быстро пролетят четыре дня. Понятно. И что вы хотите выяснить на кладбище?

— Пока у нас нет, товарищ комиссар, других зацепок. А раз так — нужно использовать любую возможность. Вдруг в толпе проявится тот плешивый тип? В общем, хотим постоять в сторонке, поглазеть. Да и отец Илларион, говорят, человеком был хорошим, сугубо положительным. Проводим его в последний путь по-человечески.

— К сожалению, у нас нет времени провожать в последний путь всех хороших людей. Их ведь на самом деле гораздо больше, чем плохих?

— Так точно.

— Ну а понаблюдать за поведением людей на похоронах — дело нужное. Что ж. — Урусов поднялся из-за стола. — Поезжайте. Потом доложите о результатах.

Дойдя до двери, он вдруг остановился.

— Кстати, майор, — посмотрел он на Василькова. — За супругой теперь смотрите в оба — одну в город не отпускайте. Если понадобится помощь в охране на время расследования — обращайтесь. Помогу.

Проводив начальство, Иван облегченно выдохнул. И сразу засобирался.

— Давайте, граждане, распределим обязанности. Кто поедет на похороны, кто будет работать здесь…

В Челобитьево отправились Старцев, Васильков и Егоров. Остальные под командой Бойко остались в столице, где принялись обзванивать и объезжать московские клиники. Им было поручено побеседовать с медперсоналом, а также просмотреть журналы обращений за медицинской помощью. Раз плешивый с базара оказался не простым сумасшедшим, а, возможно, одним из убийц отца Иллариона, то им следовало заняться всерьез.

Ставя подчиненным задачу, Старцев надеялся нащупать его след. По рассказам Валентины. рана правой ладони оказалась довольно глубокой, одной обработки и перевязки для полного выздоровления было явно недостаточно. «Стало быть, — решил Иван, — он обязательно обратится к врачу еще раз».

* * *

— Спасибо, Саня. Мысль наведаться в Челобитьево на похороны священника пришла тебе очень вовремя, — поблагодарил по дороге в село Старцев. И признался: — Я уже, честно говоря, все мозги сломал над этим ребусом. Такое состояние, будто стакан чистого спирту хватанул.

— Не стоит благодарности, — ответил Васильков. — А состояние знакомое. У самого почти такое же.

Егоров поддержал:

— Часиков шесть поспать бы не помешало. Для нормальной работы башки.

— Отдохнем, братцы, отдохнем, — выщелкнул из пачки папиросу Иван. — Вот покончим с этим дельцем, обещаю выбить у начальства каждому по отгулу…

Успели вовремя. Едва свернули на сельскую улицу, где находился дом отца Иллариона, сразу же заметили большое скопление народа.

— Ого! — невольно воскликнул водитель — пожилой старшина. — У нас под Тулой в сороковом так комиссара хоронили, героя Гражданской.

Остановились поодаль, чтобы не мешать процессии пройти по узкой улице. Муровцы вышли из машины, закурили. Не привлекая внимания, переместились поближе к деревянному дому, у крыльца которого на табуретках стоял гроб с отцом Илларионом.

Покойный выглядел сухощавым глубоким старцем. Лицо и ладони его при жизни были настолько смуглыми, что даже смерть не смогла окрасить их бледностью. Глаза его были закрыты, уста сомкнуты. Руки с вложенной иконой лежали крестообразно на груди.

Несколько женщин голосили рядом с гробом. Остальные прихожане стояли молча на незначительном удалении. Мужчины с суровыми лицами молчали, женщины то и дело промокали глаза платочками. Присутствовали на похоронах и представители Московской епархии.

— Глядите в оба, — предупредил товарищей Старцев.

Сыщики растворились в толпе и принялись осторожно рассматривать присутствующих. Васильков уже встречался со странным типом на московском базаре, а Старцев и Егоров были знакомы с его внешностью благодаря подробному словесному портрету, составленному тем же Васильковым.

По окончании панихиды гроб с усопшим подняли и вынесли со двора. Сформировавшаяся сама собой процессия направилась в старую церковь, где предстояла процедура отпевания. Шествие дало ясную картину того, сколько народу прибыло для прощания с отцом Илларионом.

— Человек пятьсот, не меньше, — негромко поделился впечатлением Егоров.

— Я поражен, — ответил Васильков. — В Челобитьеве вместе с детьми проживает сто сорок человек. Значит, остальные пришли из окрестных сел и приехали из Москвы.

— Выходит, так…

* * *

Гроб с покойным разместили посередине церкви, лицом к алтарю. По четырем сторонам разожгли лампады. Священнослужитель из Московской епархии прочитал над гробом каноны и Псалтырь. Затем начался обряд отпевания…

После заупокойной литии процессия, ожидавшая у главного входа, направилась на кладбище. Несущие гроб менялись через каждую сотню метров — благо от желающих подставить плечо отбоя не было.

— Никого похожего не заметил? — услышал Васильков шепот Старцева за спиной. Не оборачиваясь, ответил:

— Если бы заметил, дал бы знать.

— И у нас с Василием пусто…

До деревенского кладбища процессия добралась к двум часам дня. Гроб опять поставили на табуреты; знавшие отца Иллариона люди выстроились в очередь, чтобы проститься.

Вскоре над кладбищем полетела прощальная лития. Сильный и красивый голос молодого епископа из Москвы прямо-таки вынимал душу. Другой священник осыпал землей саван почившего, мужики установили сверху крышку, вбили несколько гвоздей и пропустили понизу длинные рушники.

Гроб медленно опустился в свежую могилу. Следом полетели капли елея и первые комья земли.

* * *

Сыщики стояли в отдалении от могилы и наблюдали, как постепенно пустеет кладбище. Лица их были угрюмы, во взглядах — пустота и усталость. Они провели среди провожавших более полутора часов и не заметили ни одного человека, хотя бы отдаленно напоминавшего плешивого типа с пораненной правой ладонью.

В полуголодном сорок пятом году поминки в день погребения по апостольской традиции устраивались редко. Когда хоронили одиноких — провожать их, кроме соседей, было некому. Ежели хоронили таких людей, как отец Илларион, то найти средства и продукты на большое количество провожавших возможности не было. Обошлись без поминальной трапезы и на этот раз.

— Пошли, чего тут делать? — проворчал Егоров и побрел меж могилок к дороге.

Васильков оглянулся по сторонам. Возле могилы священника оставались два человека: поправлявшая вокруг холмика цветы пожилая женщина и одноногий инвалид лет тридцати, опиравшийся на самодельный деревянный костыль. Ногу он явно потерял на фронте, потому как одет был в выцветшую гимнастерку и подпоясан солдатским брезентовым ремнем. Все остальные уже направились в деревню.

Старцев порывался покинуть кладбище вслед за Егоровым, однако в последний момент задержался.

— Подождите-ка, — негромко сказал он.

Перекрестившись, женщина направилась по кратчайшему пути в Челобитьево, одноногий солдат, сгорбившись и опираясь на костыль, остался у деревянного креста.

— Сдается, солдатик неплохо знал погибшего священника. — Иван достал из кармана пачку папирос и зажигалку. — Как думаете, братцы?

— Очень похоже, — согласился Егоров.

Поддержал и Васильков:

— Уж больно расстроен он его смертью. Согласно документам, родственников отец Илларион не имел. Значит, знакомец.

— Вот и я так же думаю. Пойду предложу закурить, может, вытяну чего…

* * *

— Сермягин моя фамилия. Рядовой Сермягин из пятой роты 39-го запасного стрелкового полка.

— А звать как?

— Иван Лукич.

— Тезка, значит. И по ранениям мы с тобой, выходит, почти что братья. Я тоже в сорок третьем узкую тропинку с противопехотной миной не поделил, — кивнул Иван на свою тросточку. — Майор Старцев Иван Харитонович. Из фронтовой разведки.

Быстро найдя общий язык, фронтовики пожали друг другу руки. Еще подходя к незнакомцу, Старцев с удивлением увидел текущие по его загорелому обветренному лицу слезы. Редкое явление для зрелых мужиков, прошедших войну.

— А мне и воевать-то довелось совсем малеха — с июня по сентябрь сорок первого. Начал в 100-й стрелковой дивизии под Минском, потом отступал с остатками батальона до Смоленщины, там влился в состав 39-го полка и оборонял Смоленск, покуда не зацепило.

— Это что ж, так серьезно зацепило? — кивнул Старцев на пустую подвернутую штанину галифе. — Кость, что ли, раздробило?

Солдат глубоко затянулся и в сердцах выдохнул:

— Да кабы так! Ежели бы я знал, что эта сука меня без ноги оставит! Чиркнуло-то по самому мясу. Я и боли-то толком не почуял и после еще семь верст пешком отмахал…

Васильков с Егоровым в начале разговора оставались на приличном удалении. Затем, пуская по ветру табачный дымок, стали потихоньку приближаться к свежему захоронению. Движение не укрылось от Сермягина. Покрутив головой, тот вопросительно глянул на Старцева.

— Не волнуйся, — успокоил тот. — Эти ребята со мной. Мы из МУРа.

Достав удостоверение Московского уголовного розыска, он развернул его перед ивалидом.

— Ты, Иван Лукич, верно, слышал, что отец Илларион помер не своей смертью?

— А то как же! Тут только об этом и судачат. Найти бы этого гада! Я бы лично ему шею свернул вот этими руками!.. — Он потряс в воздухе натруженными ладонями.

— Вот и мы, Ваня, хотим его найти. Очень хотим! Помоги нам, а?

— Да я бы с радостью! Только чем же? Как помочь-то? — оживился Сермягин.

— Расскажи, к примеру, давно ты был знаком с отцом Илларионом?

— Почитай, с сорок первого года. С сентября, как немец нашу оборону под Смоленском прорвал.

— А при каких обстоятельствах вы познакомились?

— Это можно рассказать, — взгляд его сразу потеплел. Правая рука нырнула в бездонный карман галифе и выудила оттуда поллитровку со стограммовым граненым стаканчиком и свертком. — Я тут… в общем, помянуть хотел отца Иллариона. Не откажете?

— Зачем же отказывать? С покойным мы знакомы не были, но уверены: человек он был честный, правильный.

— И, главное, с доброй душой, — добавил Васильков.

Глаза у Сермягина снова повлажнели.

— Вот это вы сейчас правильно сказали, — кивнул он и принялся ковырять на бутылочном горле сургучную пробку. — Если бы не он — не стоять мне сейчас тут и не разговаривать с вами…

— Давай помогу, — предложил Егоров.

Солдат отдал ему бутылку, стаканчик вручил Василькову. Сам же развернул газетный сверток, в котором оказался ломоть ржаного хлеба, пучок зеленого лука, головка чеснока да пара яиц.

Приняв наполненный стаканчик, Сермягин оглянулся на свежий могильный холмик, обрамленный полевыми цветами, смахнул ладонью слезу и тихо произнес:

— Земля тебе пухом, отец. До смертного часа буду тебя помнить…

Опрокинув стопку, он отломил кусочек хлеба, понюхал и стал жевать. Потянулся к предложенной папиросе.

Старцев, Васильков и Егоров тоже поочередно помянули отца Иллариона.

Затянувшееся молчание прервал рассказ Сермягина.

— Пуля порвала мне мышцы ниже колена. Как я ни перетягивал рану обмотками, кровь все одно текла. Да так, что в башмаке хлюпало, за мной только темный след по дороге оставался. Доковылял я кое-как до Смоленска, прошел его кружной улицей вдоль железной дороги. И тут чую, не могу дальше идти. Ноги ватные, в глазах туман, пустой живот наружу выворачивает. Присел я в тенек под ивой, допил последнюю воду из фляги, посчитал патроны для моей трехлинеечки… В общем, доложу я вам, положение мое было хреновым. Хоть снимай ботинок и стреляйся. И вдруг вижу, дорогу позади меня перебегает священник в рясе. Думал, померещилось от кровопотери. Пригляделся: точно — священник…

Дойдя до этого момента, Сермягин запнулся, посмотрел в чистое небо и севшим от тяжелых переживаний голосом произнес:

— Видать, Боженька тогда увидел мои страдания и послал мне его в помощь.

— Отец Илларион? — тихо спросил Васильков.

— Да, он…

Глава седьмая

Смоленск

Сентябрь 1941 года

Беззвучно открыв калитку, отец Илларион проскользнул на участок, отделенный от дороги узким палисадником. Сразу за палисадником стоял простенький деревянный домишко с неказистым крыльцом. Вдоль дома тянулась тропинка на задний двор, на дальнем краю которого, за яблонями, виднелся кривой сарайчик для хранения садового инструмента и старого велосипеда.

Под мышкой старик держал сверток с лоскутом чистой хлопчатобумажной материи, марлевым бинтом, пузырьком йода и парой кусков поваренной соли. За всем этим, невзирая на темноту и смертельную опасность, настоятелю пришлось бежать в храм, где он изредка оказывал прихожанам первую медицинскую помощь.

Поднявшись по ступенькам крыльца, священник тихо отпер замок и вошел в сени. Не зажигая керосиновой лампы, что стояла у крохотного оконца, он прошел в горницу…

Еще засветло отец Илларион возвращался из райкома и обнаружил на одной из улиц Смоленска раненного в ногу красноармейца. Тот истекал кровью, ослаб и не мог самостоятельно передвигаться. Пришлось отцу Иллариону взвалить его на себя и, хоронясь у почерневших заборов, с большим трудом тащить к дому.

Стоявший на берегу Днепра храм находился дальше от городского центра, поначалу старик хотел отнести красноармейца туда. В храме был послушник Акимушка — добрый и заботливый человек. Он бы присмотрел, поухаживал за раненым. Но Илларион был наслышан о бесчинствах немецких солдат в захваченных городах и понимал, что от обысков и арестов православный храм никого не убережет.

Красноармейца он спрятал в своем сарае. Сразу же, пока позволяло естественное освещение, осмотрел рану, промыл ее и наложил временную повязку из чистой материи. Оставив бойцу ломоть хлеба с кружкой сладкого чая, побежал в храм к Акимушке за йодом, солью и перевязочным материалом.

* * *

Оказавшись в горнице, священник первым делом задернул занавески, потом подпалил фитиль керосиновой лампы — без ее слабого желтоватого света он не нашел бы, что требовалось для врачевания раны. Затем он вскипятил воду и начисто отмыл небольшое керамическое блюдо, на дно которого уложил два куска поваренной соли. Залив их горячей водой, тщательно размешал и опустил в насыщенный соляной раствор лоскут чистой хлопчатобумажной тряпицы.

Прихватив лампу, отец Илларион перетащил в сарай керамическое блюдо, йод, бинт и старую ватную телогрейку, в которой зимой расчищал перед крыльцом снег.

Кровотечение Ивану Сермягину (так назвался красноармеец) к тому времени удалось остановить. Он съел хлеб, выпил сладкий чай и чувствовал себя немного лучше.

— Как ты себя чувствуешь? — Отец Илларион приложил ладонь к его лбу.

— Получше. Спасибо вам, отец.

— Много не говори. Сил у тебя пока маловато.

Жара не было. Священник переложил инструмент из угла сарая и, постелив там телогрейку, устроил удобную лежанку.

— Перебирайся сюда. Тут будет поудобнее.

Сермягин переполз на новое место, а старик установил рядом лампу, снял с его ноги повязку и обработал йодом голень вокруг раны. Дав йоду подсохнуть, он вынул из раствора хлопчатобумажную ткань, слегка отжал ее и наложил на рану.

Красноармеец сдавленно застонал от боли, но потом, чтобы не закричать во все горло, зажал рот ладонью.

— Терпи, сын мой, терпи. Я знаю: это верное средство, — приговаривал священник. — Оно поможет избежать гангрены. Дня через три-четыре рана очистится и начнет подживать…

— Терплю, отец, терплю. Кто вы? Рассказали бы о себе. И вам дело, и мне отвлечься.

Отец Илларион присел рядом на край телогрейки, вздохнул и принялся рассказывать о своей жизни…

* * *

Два последующих дня немногочисленные жители оккупированного Смоленска старались не покидать своих домов. Фронт с канонадой и бомбежками ушел на восток, однако в городе спокойствия не добавилось: по улицам и переулкам беспрестанно тарахтели стаи мотоциклистов, рыскали патрули. Изредка гремели выстрелы и слышались отрывистые команды на «лающем» немецком языке. Солдаты и офицеры задерживали всякого, кто казался им подозрительным. Врывались в дома, устраивали обыски и допросы.

Этого-то и боялся отец Илларион. Потому сидел тихо дома и впервые за долгие годы не отправился на службу в храм. К чему? Все равно часть прихожан покинула город, а оставшиеся вряд ли отважились бы выходить на улицу.

Бог миловал — никто из оккупантов за это время не обратил внимания на скромный деревянный домишко с сатиновыми занавесками на подслеповатых окнах. Относительное спокойствие предоставило священнику возможность ухаживать за раненым красноармейцем: регулярно осматривать рану и кормить нехитрыми продуктами, которые имелись в запасе.

Рана на ноге Сермягина не воспалялась, но и не спешила затягиваться. Покраснение вокруг исчезло, рваные края стали белесыми. Боли Иван практически не ощущал: лишь при неудачном движении или задевая покалеченное место во сне, приглушенно стонал.

Отец Илларион никогда по-настоящему не врачевал, а медицинская помощь, которую он оказывал прихожанам, ограничивалась весьма скудным набором: обработкой и перевязкой ссадин и порезов, изготовлением настоек от мигрени, слабости или закупорки кишечника. Ну а по-настоящему хворым он рекомендовал обращаться к серьезным докторам. Благо в Смоленске за последние годы открылись две дополнительные больницы.

* * *

Однажды ночью относительный покой на тихой улочке Красина нарушил лай собак, треск мотоциклетных двигателей и беспорядочная стрельба.

Намаявшись с раненым, священник к тому времени спал. Услышав шум, он моментально отогнал сон, встал с постели и чуть отодвинул занавеску на окне.

Напротив соседнего дома светили фары мотоциклов и двигались огоньки ручных фонарей. В желтом свете мельтешили тени людей. Слышались команды немецких офицеров.

— Господи… неужели? — побормотал отец Илларион.

По оконцу полоснул луч света. Старик отпрянул, перекрестился.

Тихонько отойдя в глубь комнаты, он застыл на одном месте, тихо шепча:

— Что же делать? Что предпринять? Ведь найдут! Ведь отыщут моего Сермягина…

Он хотел было бежать к двери, ведущей на задний двор, как вдруг услышал тяжелые шаги на крыльце. Тут и вовсе по телу пробежал озноб, а в груди заклокотало.

В дверь трижды стукнули. И дважды добавили сапогом.

Снова перекрестившись, старик пошел открывать. Сбросив со скобы крючок, он зажмурился — в образовавшуюся щель ударил луч света.

— Ты есть кто, старик? — на ломаном русском поинтересовался стоящий под козырьком крыльца немец.

— Я отец Илларион… — начал было священник, но снизу, со стороны палисадника, послышался знакомый голос:

— Господин оберфельдфебель, это настоятель нашего храма.

— Григорий? — беззвучно прошептал священник, узнав говорившего. — Грошев?

Луч фонаря скользнул в сторону, и из темноты выступила фигура немецкого унтера с блестящим на груди горжетом полевого жандарма. Позади него стояли еще несколько солдат, среди которых настоятель узнал крупную фигуру Грошева. Тот был в своей обычной темно-синей рубахе, но на рукаве белела повязка, а из-за плеча торчал ствол винтовки.

— Его зовут отец Илларион, господин оберфельдфебель, — повторил Григорий.

— Ты настоятель местной кирхи? — спросил унтер.

— Да, господин офицер, — кивнул старик. — Что вам нужно?

— Мы ищем сбежавшего преступника. Он отказался подчиниться и ударил ножом одного из наших солдат. Внешне напоминает цыгана. Ты видел его?

Лицо священника было заспанным, помятое ночное платье также говорило, что он только что покинул постель.

— Простите, господин офицер, но я спал и никого не видел, — пробормотал отец Илларион и, отступив назад в сени, пригласил: — Можете проверить. Я здесь один.

— Напрасно это, господин оберфельдфебель, — послышался опять голос Грошева. — Наши попы тоже не ладили с советской властью, так что помогать ей не станут. Надо у других соседей пошукать…

Кажется, вид священника и последние слова новоявленного полицая возымели действие: немец еще раз осветил фонарем лицо хозяина, развернулся и зашагал по ступеням в палисадник. Пошли к калитке и его спутники.

Отец Илларион прислонился плечом к дверному косяку. Проводив взглядом незваных гостей, он с трудом успокоил дыхание. Убедившись, что опасность миновала, прикрыл дверь, накинул крючок и вернулся в комнату.

Шум снаружи постепенно стихал, отдалялся.

Немного выждав, старик накинул на плечи суконный зипун. Выйдя на задний двор, опять прислушался… Собаки брехали в дальнем конце улочки, там же тарахтели мотоциклы и слышались мужские голоса. Стрельбы больше не было.

«Знать, угомонились, уходят восвояси», — подумал священник и направился в глубь сада проведать красноармейца.

Сад на заднем дворе он знал прекрасно, потому и дошел до сарая без керосиновой лампы. Отодвинув последнюю яблоневую ветку, он вытянул руку и стал шарить в поисках угла сарая. И вдруг вместо деревянных досок ладонь нащупала что-то мягкое.

Отец Илларион замер. «Неужто Сермягин? Зачем он встал? И как сумел с покалеченной ногой выбраться из сарая?»

— Иван? — шепотом позвал Илларион.

Из темноты так же тихо ответили:

— Я не Иван. Я — Чернов. Яков Чернов из табора. Немцы ушли?

Москва

Август 1945 года

В архивных документах не нашлось ни одного упоминания за последние полтора года о цыганах, совершивших серьезные преступления. Если не считать такой ерунды, как попрошайничество, мошенничество, мелкие кражи на вокзалах и прочие традиционные для цыган «промыслы». К слову, на подобные дела занимавшиеся изучением архива сотрудники даже не обращали внимания.

Не дала ожидаемого результата и поездка Олеся Бойко в Московскую епархию. Там он ознакомился с несколькими документами, в которых описывалась служба отца Иллариона в различных епархиях. Описания походили на пространные характеристики с типичными церковными определениями. Помимо изучения документов, Олесь переговорил с протоиереем Димитрием, главой Мытищинского благочиния, и с самим епархиальным архиереем. Оба с огромной теплотой отозвались о погибшем отце Илларионе. В итоге сведений капитан Бойко почерпнул в епархии много, но полезного для следствия — почти ничего.

Не было проку и от общения с пожилым Шандором, возглавившим цыганский табор после гибели Якова Чернова. Замещавший барона цыган с пониманием относился к просьбам Старцева и искренне желал помочь следствию, но… одного желания было явно недостаточно.

Инспекция московских поликлиник и больниц, которой занимались Баранец, Горшеня и Ким, также не принесла положительного результата. Во-первых, медицинских учреждений в столице было немало. К тому же к территориальным поликлиникам с недавнего времени стали добавляться ведомственные. Во-вторых, к большому сожалению сыщиков, порядка в учете обращений за медицинской помощью явно не было. Где-то неточно записывали фамилию обратившегося, где-то забывали фиксировать причину обращения, а в иных клиниках учет и вовсе до сих пор не наладили. Бригада оперативников обошла и обзвонила более двадцати медицинских учреждений — нигде мужчине с резаной раной правой ладони врачи помощь не оказывали. Распределив между собой оставшиеся клиники, опера продолжили нелегкую инспекцию.

Половина отпущенного начальством срока на расследование пролетела, а заметных результатов поиска все еще не было. Оттого сотрудники оперативно-следственной группы Старцева и ухватились за посланного им богом Ивана Сермягина.

* * *

— Иван Лукич, может, тебя подвезти — мы сейчас в сторону Москвы едем. Ты где проживаешь? — прервал возникшую в разговоре паузу Старцев.

— Дык мне в другую сторону, — мотнул головой Сермягин. — Я сторожем перебиваюсь в «Заветах Ильича». Там же и живу, значит, в сторожке при школе.

— Это не доезжая Правдинского?

— Точно.

— Так я ж бывал там и начальство тамошнее знаю, — обрадовался Старцев. — Весной с Павлом Андреевичем Судаковым встречались. Знаешь такого?

— Как не знать! Председатель наш поселковый, — заулыбался солдат. — Суровый мужик, но справедливый — лишнего не спросит.

Майор вернул Сермягину стаканчик.

— Слушай, Ваня, а поехали к нам в отдел! Шибко ты интересно рассказываешь, а нам позарез записать это надобно. Мы и ужин хороший соорудим, и за водочкой сбегаем.

— Дык я не против. Но мне завтра с утра на работу.

— А ежели я позвоню из отдела Судакову и договорюсь с ним?

— Тогда в самый раз.

— Вот это другое дело! — приобнял инвалида майор. — Поехали. У меня к тебе, брат, куча вопросов касательно Смоленска…

* * *

— Да какие у него враги?! — отмахнулся Сермягин и, блаженно улыбаясь в пустоту, произнес: — Он же святой. Одно добро вокруг себя сеял.

Но Старцев настаивал:

— И все же постарайся припомнить, Ваня. Может, он кого ругал при тебе или слова там какие непонятные говорил на своем церковном языке?

Машина катила по Москве, до управления на Петровке оставалось минут десять езды. Впереди рядом с шофером сидел крупный Егоров, на заднем сиденье теснились Старцев, Сермягин и Васильков.

Немного подумав с ответом, Сермягин кивнул:

— Пожалуй. Шепотом, бывало, отец Илларион кого-то костерил.

— Так-так-так! — оживился Старцев. — Ну-ка, Ваня, напряги память, постарайся изложить подробнее.

— Это навряд ли, потому как я тогда соображал плохо. В первые дни это было. Сначала он шептал что-то, покуда нес меня к своему дому. Потом поминал кого-то в сарае.

— Ну а как поминал-то? И кого?

— Да кабы я мог разобрать! Тихо он шептал — я едва слышал. То негодяем называл, то мерзавцем. А кого — не знаю.

Сыщики переглянулись.

— Стало быть, все-таки были у отца Иллариона враги, — заключил Васильков.

Егоров согласился:

— Выходит, были. Осталось только выяснить: кто именно.

Автомобиль подрулил к парадному подъезду управления и остановился.

— Ну, пойдем, Ваня, — Старцев открыл дверку, первым выбрался из машины, помог инвалиду высунуть наружу костыль. — Для начала мы тебя в нашей столовке покормим. А потом уж в кабинет поднимемся. Пошли…

* * *

Валентина в этот день не дежурила в «травме», а исполняла обязанности на своем привычном рабочем месте.

Вообще дежурства на травматологическом посту, расположенном на первом этаже приемного отделения, выпадали не часто — раз в две, а то и в три недели. Дежурные врачи и медсестры трудились в «травме» исправно, хоть и не жаловали эту нервную и неприятную работу.

В военное время сюда поступали пострадавшие от бомбежек или жертвы преступников, которых в эту пору было в избытке. После победы число уголовников пошло на убыль, зато прибавились прошедшие огонь и воду фронтовики. Увы, но правоохранительные органы вынужденно отмечали рост «непрофессиональной» преступности, в которой главным образом фигурировали бывшие военнослужащие.

Как выяснилось, привыкать нужно было не только к войне, но и к мирной жизни. Некоторые из бывших солдат никак не могли избавиться от чрезмерной психологической нагрузки, полученной на войне. Они продолжали жить военными воспоминаниями, усиливая «ностальгический эффект» алкоголем. Ну а после бутылочки-другой тоска и страсти порой разгорались до такой степени, что в ход шли ножи, топоры и охотничьи ружья.

К слову, общее количество уголовных преступлений в послевоенной Москве снизилось в четыре раза. А вот вооруженных ограблений, уличных и бытовых потасовок стало в четыре раза больше. Сказывалось огромное количество оружия на руках у населения, его доступность на рынках. Кроме того, война на долгое время сняла психологический барьер на пути его применения. Насилие и ожесточение стали нормой, а люди, не нашедшие своего места в послевоенной жизни, превратились в социально опасные элементы.

Телефонный звонок в ординаторской раздался не вовремя — Валя, собираясь пообедать, достала из сумки сверток с бутербродами.

— Ординаторская инфекционного отделения, — ответила она в трубку.

— Валя, ты? — послышался знакомый голос. — Здравствуй! Пименова беспокоит из «травмы».

— Здравствуй, Люда! Дежуришь?

— Да, вот… угораздило. Слушай, у вас есть свободные медсестры?

— К сожалению, никого. Алехину отпустили после ночного, Иващенко придет к четырем часам. А что ты хотела?

— У нас перевязочный материал на исходе. Звоню в хирургический — никто не отвечает, а тут сегодня столпотворение — целая очередь в коридоре.

— Ладно, сейчас сама принесу. Что нужно — говори…

Спустя пару минут Валентина покинула свой корпус и, держа в руке большой сверток с ватой, бинтами и марлей, пошла в сторону приемного отделения.

* * *

С самого утра у нее было замечательное настроение.

На то имелось несколько веских причин. Во-первых, под сердцем она носила ребенка от любимого человека. Беременность протекала хорошо, на самочувствие она не жаловалась.

Во-вторых, работа в клинике Валентине нравилась, приносила удовлетворение. Каждый день она ехала сюда, испытывая радость, и еще ни разу не пожалела о своем выборе. Специальность врача досталась ей непросто — вместо положенных шести лет учеба из-за войны растянулась на целых девять. С сорок первого по сорок четвертый она трудилась медицинской сестрой и, бывало, не покидала госпитальные палаты по трое суток.

Наконец, третья причина хорошего настроения заключалась в том, что приближался выходной день, а значит, можно было выспаться. Утром в свободный от работы день они с Александром обязательно сходят на рынок, купят овощей и фруктов. Если посчастливится, то возьмут и свежей рыбы. Как в прошлый раз.

— Надо позвонить Саше, — прошептала Валентина, поднимаясь по ступенькам крыльца в приемное отделение. — Замотался, наверное, со своим расследованием. Домой возвращается затемно. И на службу уходит ни свет ни заря…

«Травма» находилась слева от общего фойе. Поздоровавшись со знакомой санитаркой, Валентина повернула в коридор. После яркого солнца в этом узком помещении явно не хватало света. Вдоль левой стены стояли стулья, на которых ожидали пациенты. По правую руку шли несколько помещений: кабинет приема первичных больных, рентгенкабинет, перевязочная, операционная и кабинет повторного приема. Регистратуры и физиотерапии в скромной «травме» клиники на Соколиной Горе пока еще не было.

Дежурный врач обычно принимал и осматривал первичных больных, а при серьезных травмах переходил в операционную. Две дежурные медсестры работали в перевязочной и в кабинете повторного приема.

Валя заглянула в один кабинет, во второй…

Наконец, отыскав подругу, положила на стол перевязочный материал:

— Держи. Надеюсь, до конца дежурства хватит.

— Спасибо, — улыбнулась Люда. — Зашиваемся сегодня. Во «вторичке» пациент как раз перевязки дожидается с травмой руки. Раиса!

В коридоре послышались торопливые шаги.

— Да, Людмила Николаевна, — заглянула в кабинет одна из медсестер.

— Перевязочный принесли. Забирай.

— Вот спасибо. — Медсестра подхватила бинты и вату. И шепотом проговорила: — Пациент — жуть какой противный: все зудит и зудит…

Когда медсестра исчезла, Валя негромко поинтересовалась:

— А что у него за травма?

— Ладонь сильно порезана.

— Правая?

— Правая. Судя по записям в журнале, он у нас уже второй раз на перевязке. А порез все не заживает…

Валентина перекинулась с подругой еще парой слов и, наскоро попрощавшись, вышла в коридор. Проходя мимо кабинета повторного приема, замедлила шаг. Дверь была приоткрыта, напротив на стульях дожидались своей очереди два пациента.

Почти остановившись, она сделала вид, будто что-то ищет в карманах халата. И одновременно осторожно заглянула внутрь помещения.

Пациент сидел сбоку от стола спиной к дверному проему. Однако Валентина моментально узнала странного мужчину, которым так заинтересовались оперативники. Вместо потертого серо-зеленого френча сегодня на нем была простая рубаха навыпуск. Но как не узнать эту плешивую голову, узкие опущенные плечи и гнусавый голос?

«Это он! — затаила дыхание Валентина. — Это определенно он! Надо срочно позвонить Александру!»

Растерявшись, Валя немного задержалась возле входа во «вторичку». Вначале на нее обратила внимания медсестра Раиса, заканчивавшая делать «плешивому» перевязку. Тут и он заерзал на стуле, нервно обернулся.

— Вы ко мне? — спросила медсестра.

— Нет-нет, — мотнула головой Валентина и стремительно пошла по коридору.

У выхода она замедлила шаг, раздумывая, откуда будет удобнее позвонить в МУР. Телефонный аппарат в «травме» не подходил — разговор в кабинете врача будет слышен и в коридоре, и во «вторичке». Если «плешивый» что-нибудь услышит, он моментально сбежит. Ищи его потом.

Еще один аппарат находился здесь же — в приемном отделении.

Вспомнив о нем, Валя остановилась на первой ступеньке крыльца. «Что, если незаметно прошмыгнуть через фойе и забежать в кабинет, где установлен телефон?» — подумала она.

Она сделала движение, чтобы вернуться, и вдруг услышала торопливые шаги по коридору. Потолки в старом здании отличались большой высотой, слышимость благодаря акустике была прекрасной.

«Кто-то из своих, из медиков?.. — ровно секунду гадала женщина. — Нет! Уж больно тяжелая походка!»

Спустившись вниз по ступенькам, она побежала по асфальтовой аллее к своему отделению. Всю ее переполняли страх и желание поскорее сообщить мужу важную новость.

Преодолев сотню метров, она оглянулась.

У крыльца приемного отделения никого не было, пустынным выглядело и начало аллеи. Когда же она перевела взгляд ближе, к округлой цветочной клумбе, от которой в разные стороны расходились дорожки, в груди похолодело. Огибая клумбу, к ней быстро приближался «плешивый» с перевязанной правой ладонью. Больную руку он нес, словно дитя, прижимая к округлому животу. Левую почему-то держал в кармане широких темных брюк.

Вскрикнув от испуга, Валентина бросилась бежать. Как назло, эта часть клинического городка пустовала. Лишь вдали — около первого стационара — две санитарки тянули наполненную грязным бельем тележку. «Не услышат», — поняла Валентина и снова оглянулась.

Слегка припадая на одну ногу, «плешивый» бежал за ней. И как ей показалось: бежал довольно резво, настойчиво сокращая дистанцию.

Взгляд ее лихорадочно метался по дальним строениям, по густым зарослям сирени, по затеянной недавно стройке на границе со 2-м Кирпичным переулком. Ближайшим представлялось родное инфекционное отделение, но внезапно среди зеленых насаждений мелькнула стена из старых почерневших досок.

«Бывшее операционное отделение! — обрадовалась молодая женщина. — Сейчас там хозяйственная служба и кабинет старшей сестры-хозяйки с телефонным аппаратом!»

Повернув к деревянному строению, Валентина забежала внутрь небольшого коридора, из которого четыре двери вели в различные помещения службы. Два слева были приспособлены под склады, справа сидели счетовод и бухгалтер, вход в нужный кабинет находился дальше других.

Толкнув дверь и залетев внутрь, женщина рассчитывала застать на месте Анастасию Никаноровну — пожилую сестру-хозяйку. Но в кабинете никого не было. Три пустых стула вокруг рабочего стола, над ним портрет Сталина и репродуктор, сбоку старый сейф для документов и по горшку с геранью на каждом подоконнике. В углу за дверью стояли обрезки металлических труб. На столе Валя заметила большой телефонный аппарат и стакан чая, означавший, что хозяйка покинула кабинет недавно.

Прикрыв за собой дверь, молодая женщина повернула торчащий в замочной скважине ключ. Сердце в груди отплясывало в бешеном ритме.

«Какой номер в отделе, где работает Александр? Какой там номер?..» — торопила она сама себя.

В голове все перепуталось. Когда она подлетела к столу и сорвала с аппарата трубку, казалось, что нужные цифры уже никогда не всплывут в памяти.

Прикрыв глаза, Валентина зашептала:

— Первой идет буква «А», затем «ноль». А что дальше? А 0-57-67. Или А 0-67-57?..

Впрочем, дальше вспоминать не потребовалось. Когда она поднесла трубку к уху, знакомого гудка в ней не было.

Валя понажимала пальчиком на рычаги, но эффекта не последовало — аппарат не работал. Возможно, были неисправности на линии, что, к сожалению, случалось довольно часто.

— Боже! — Она положила трубку и отошла к стене.

Ситуация была не из приятных. На двух окнах снаружи имелись толстые решетки — сломать их без инструмента не возьмется даже крепкий мужчина. А вот дверь… она хоть и была закрыта на замок, но сама конструкция выглядела старой и хлипкой. Один хороший удар плечом, и она слетит с петель вместе с ненадежным замком.

Валя прижалась спиной к прохладной стене. В висках стучало.

Вдруг в коридоре — по ту сторону двери — послышались тихие шаги.

«Он, — перестала дышать женщина. — Сейчас сломает дверь…»

Вошедший в коридор хозяйственной службы не торопился. Он поочередно подергал одну запертую дверь, вторую, третью. Остановился перед кабинетом сестры-хозяйки. И тихо постучал.

Ладошка Валентины нащупала стоящие в углу обрезки водопроводной трубы. Ухватив поудобнее один из них, она сделала шаг к двери и стала ждать…

* * *

— Так ты, Вань, выходит, трудишься?

— А как же! Я ж не по совести инвалид, а по телесному увечью.

Сыщики одобрительно засмеялись.

— Шикарная фраза! Надо запомнить и при случае ввернуть, — прокомментировал Старцев. — И где же ты работаешь?

— Сейчас сторожем при школе-семилетке. Вернее, как сторожем… Зимой все больше в кочегарке — угольком топим, чтобы детишкам и учителям не мерзнуть. Ну а летом, чтобы при деле быть, — я сторожем. Хотя чего там сторожить-то? Детей пока мало, всего три класса, да учительская. До сторожей я в инвалидной артели обувку шил. А еще раньше — у станка на костылях стоял.

— Ого! Это же тяжело.

Сермягин пожал плечами.

— Легкости в моей жизни после операции не добавилось. Разве что килограммов семь весу потерял. Когда ногу-то оттяпали, мне и тридцати не было. Чего ж, думаю, дома-то сидеть? Это только к смерти готовиться. Вот и пошел по заводам место себе искать…

Вернувшись с похорон отца Иллариона, они пообедали в столовой Московского уголовного розыска и поднялись в кабинет. Баранец, Горшеня и Ким отсутствовали. «Должно быть, объезжают последние московские клиники», — решил Старцев и предложил гостю присесть. Тут же при нем позвонил поселковому председателю Павлу Андреевичу Судакову, объяснил в двух словах ситуацию и договорился, чтобы Сермягина подменили на ближайшие сутки.

В процессе беседы Егоров достал бутылку водки и налил солдату полстакана.

— А вы? — спросил он.

— Пей, Ваня, — отмахнулся Старцев. — Мы на работе. Не дай бог, начальство нагрянет.

Сермягин выпил, закинул в рот зубчик чеснока, откусил хлеба. И начал отвечать на вопросы…

— …Поначалу устроился я на «Борец». Нашли мне там сидячую работу — центровку снарядов для «катюш» проверял. Потом, значит, перевели меня на «Компрессор». Оттуда я уж сам перебрался на «Красный пролетариат» — все поближе к подвалу, где я тогда проживал.

— А как же в артели оказался?

— Тяжело все же на заводах-то, — признался солдат, потянувшись за предложенной папиросой. — Режимный военный завод, братцы, все равно что лагерь за колючкой. Там тебе и дисциплина, и требования, и надзор. На пять минут в проходной опоздал — пайку хлебной карточки урезали. За двадцать минут опоздания — тюремный срок на четыре месяца. На всех заводах свои похоронные бюро. Слыхали про такое?

— Слыхали, — чиркнул спичкой Старцев. — Бывало, что народ в тылу помирал прямо на работе. На «Серпе и молоте» пацаны засыпали на теплых кучах шлака и травились во сне угарным газом. На «Станколите» парень над станком заснул — на шпиндель намотало. На Автозаводе зимой трое под маневровый угодили.

Сермягин выпустил клуб дыма.

— Да уж, всяко бывало…

— Но ты же нормальный, Вань. По тебе не скажешь, что ты опаздывал.

— Дык я и не нарушал.

— А чего ушел с оборонных? Там ведь и пайка, и зарплата.

Тот с неохотою признался:

— К режиму-то я на самом деле привычный. Просто тяжеловато мне приходилось среди здоровых. Люди там собрались в основном хорошие, совестливые — ко мне как к дитю малому: и с нормой норовили помочь, и гостинцы из дома таскали, и поддерживали через слова душевные. А я хотел наравне со всеми быть. Не получалось… Вот и подался я в артель к таким же.

Докуривали молча.

Затушив папиросу в консервной банке, приспособленной под пепельницу, Старцев подхватил бутылку и, плеснув еще немного водки в единственный стакан, протянул гостю:

— Держи.

— Да уж будет мне сегодня, — запротестовал тот. — На вокзал еще добираться, а там до «Заветов Ильича»…

— Больше не налью. А до «Заветов» на автомобиле отвезем — не волнуйся. Ты нам, Ваня, продолжение той занятной истории расскажи.

— Это какой же? Я вроде все рассказал.

— Про отца Иллариона. Нам бы еще про цыгана послушать.

— Про Якова-то?

— Про него.

— Да за ради бога, — довольно улыбнулся Сермягин.

И, опрокинув стакан, продолжил…

Глава восьмая

Смоленск

Сентябрь 1941 года

Потихоньку подобравшись к сараю и шепотом позвав раненого красноармейца, старик внезапно услышал над самым ухом чужой голос.

Вздрогнул и отшатнулся. К страху за жизнь Ивана Сермягина добавилась растерянность.

— Кто тут? — снова послышался шепот незнакомца. — Местный?

— Местный. Живу в этом доме. — Отец Илларион показал в сторону своего домишки. И сразу понял свою оплошность — в кромешной тьме жестов никто не увидит. — Это на тебя немцы облаву устроили?

— На меня. Попался я им случайно на глаза в трех кварталах отсюда.

— Что ж ты, мил человек, бродишь по городу в недобрый час?

— Семью свою искал.

— Семью?

Из темноты послышался тяжелый вздох.

— Кони мои испугались бомбежки и понесли кибитку. С тех пор не видел своих близких.

— Кибитку? Ты никак с табора?

— С табора. Цыган.

Немного подумав, священник сказал:

— Ладно, подожди меня здесь. Сейчас в дом пойдем, там все расскажешь…

Нащупав деревянную дверь, он заглянул в сарай.

— Иван, спишь?

— Нет, отец Илларион, собаки разбудили. Что там?

— Облава была — полицаи с немцами по домам ходили. Теперь тихо, ушли все.

— Вот же крысы поганые!

— Как твоя нога?

— Ноет помаленьку. А сам я что-то ослаб. И в жар бросает.

— Ну-ка… — Старик вошел внутрь, нащупал плечо солдата и приложил ладонь к его лбу. — Да, милок, жар у тебя начинается. На-ка, укройся…

Скинув с себя зипун, накрыл им Сермягина.

— Лежи смирно, попробуй уснуть. А я приготовлю лечебный отвар и вернусь…

* * *

Опасаясь продолжения облавы, священник зажег лампу не в передней, а в небольших сенцах перед выходом на задний двор. Здесь имелось лишь одно окошко под потолком, глядевшее в густую листву золотого ранета. Слабый свет лампы с улицы заметить было невозможно.

Он усадил цыгана на дальний край скамьи, стоящей вдоль сеней под оконцем. Снял с натянутой бечевки высохшие пучки осиновых и березовых почек.

— Велика ли твоя семья, Яков?

— Жена и две дочки. Четырех и шести лет.

— Совсем малые… И куда же понесли кони твою кибитку?

— В сторону города. Табор стоял между железной дорогой и лесом.

— Это я помню. Видел я ваше поселение, — кивнул старик, разжигая примус. — Не встречал я твою семью и ничего о ней не слышал. Но ты не отчаивайся — завтра же пройду по улице и осторожно выспрошу соседей. Вдруг кто видел или что-то знает.

— А если вас немцы заметят? — прошептал цыган.

— Что ж с того? Разве новая власть повелела всем сидеть по домам? А как же работа? Как же другие надобности?

— И то верно…

На ближнем краю скамьи мерцал огонек керосиновой лампы, а рядом в большой алюминиевой кружке закипала вода. Приготовив отвар, отец Илларион встал у двери и посмотрел на Якова. Вид у того был жалкий: перепачканная одежда, босые ноги, взлохмаченные волосы. И обескураженное, потерянное лицо.

Ему было хорошо за тридцать. Чуть выше среднего роста, широкоплечий, смуглокожий. С открытым лицом и выразительными карими глазами. И еще он сильно волновался. Это было заметно по рукам, беспрестанно скользящим то по коленям, то по краю скамейки.

«Если бы я не приказал ему сесть, он сейчас шарахался бы из угла в угол», — подумал старик.

— А там у вас солдат прячется? — мотнул кудрями цыган в сторону сарая.

— Солдат. Ранение получил в ногу, не смог дальше идти. Вот я его и спрятал…

Вода в кружке закипела. Отец Илларион размял в ладонях и бросил в кипяток почки, добавил липового цвета. Снял кружку с огня, накрыл крышкой и укутал в чистую тряпицу.

— Теперь надобно полчаса подождать, — проговорил он. И вдруг встрепенулся: — Яков, а ведь ты, верно, голоден?

— Есть немного, — признался тот.

— Погоди…

Вернувшись из передней, отец Илларион протянул ему ломоть хлеба и кружку молока.

— Спасибо, — кивнул ночной гость и принялся жадно есть.

— А где ж ты прятался? — спросил старик, выскабливая с донышка глиняного горшка остатки меда.

— Я почти весь город обежал. Нигде не нашел ни семьи, ни следов кибитки. Решил: останусь и буду искать дальше. Засел в овражке у дороги. Днем отсиживался в зарослях, вечерами выходил на поиски. А вчера случайно нарвался на немецкий патруль.

— Послушай, — старик присел рядом, — но ведь твои близкие могли покинуть город?

— Очень на это надеюсь. Но я должен точно знать, что здесь их нет.

— Да, пожалуй, ты прав…

Собранного в горшочке меда оказалось мало — на кончике деревянной ложки. Тем не менее священник тщательно размешал его в отваре.

— Вот что, Яков. В доме на ночь лучше не оставаться — немец, как видишь, повсюду шастает. Бери лампу, пошли в сарай.

Покинув сени, они направились по едва заметной тропинке к сараю. Впереди, придерживая крышку, отец Илларион нес отвар. Сзади, подсвечивая ему дорогу, осторожно вышагивал цыган.

Открыв дверь, старик обнаружил Сермягина сидящим у стены. Закутавшись в зипун и телогрейку, он дрожал.

— Совсем худо? — Старик поставил кружку на землю.

— К-колотит.

— Пей. А я пока рану посмотрю. Вот, познакомьтесь.

Цыган протиснулся в дверной проем:

— Яков я. Чернов.

— А я — Ив-ван Сермягин. Будем з-знакомы.

* * *

Обустроив в сарае второе спальное место из нескольких пучков соломы, отец Илларион распорядился:

— Сидите, сыны мои, тихо до самого утра. Через час я наведаюсь сам: принесу провизию. Ты, Яков, проследи за состоянием Ивана. Если совсем станет худо, подберись к моему окну и стукни дважды…

На том и расстались.

Спал старик этой ночью плохо. Ворочался, часто просыпался, прислушивался. А если сон не шел вовсе, то лежал и раздумывал, как поступить дальше.

Подумать было над чем. Якова он, конечно, жалел и намеревался расспросить о цыганской кибитке не только у ближайших соседей. Однако по-настоящему приходилось переживать за Ивана, рана которого почему-то начала воспаляться. Вчера поздним вечером отец Илларион снял повязку с ноги Сермягина и под слабым светом керосиновой лампы осмотрел рану. Она ему не понравилась.

«Может, соль утеряла свои свойства. Или раствор получился слабым?» — размышлял он, глядя в темный потолок. Других причин Илларион не видел, ибо сколько служил при смоленском храме, столько же пользовал данный метод, хворь всегда отступала. А тут…

Очнувшись утром, увидел за окном дневной свет и ужаснулся: не проспал ли?!

Нет, солнце едва встало над городом. Вокруг еще было тихо. Лишь на соседних улицах петухи оповещали хозяев о начале нового дня.

Ополоснув лицо и одевшись, священник встал перед иконой, помолился и отправился к столу, в недрах которого хранилась вся его провизия.

Спустя минуту он подошел к сараю, держа в руке миску с десятком куриных яиц. Тихонько приоткрыв дверь, он увидел сидевшего у деревянной стены цыгана. Рубахи на нем не было — ею он аккуратно накрыл спящего Сермягина. Сам Яков тоже спал, положив голову на согнутые колени.

Дверь сарая предательски скрипнула. Цыган тотчас поднял голову и пару секунд ошалело глядел по сторонам. Вспомнив события минувшей ночи, улыбнулся:

— Доброе утро, отец Илларион. Вот и кончилась эта страшная ночь.

— Плохо спал?

— Провалился несколько раз. Но больше слушал да за Ваней присматривал.

— Как он? — Илларион подал цыгану миску с яйцами.

— Его долго бил озноб, потом он затих и заснул. Видать, отвар подействовал.

— Надо бы поглядеть, что с раной.

— Да пускай поспит. Проснется, я вас потихоньку кликну.

— Нет, сын мой, надобно знать, что дальше делать с раной. Приподними-ка его ногу…

Яков осторожно поднял искалеченную конечность Сермягина, а старик аккуратно размотал повязку.

— Плохо дело, — заключил он.

— Нарывает?

— Да, воспаляется. Вчера только чуть краснотой отдавала, а сегодня, гляди, как припухла и побагровела.

— Отец Илларион, а не обратиться ли нам к русскому доктору? Ведь наверняка в Смоленске остались доктора!

— Не знаю. Возможно, кто-то и остался, но я про таких не ведаю. Был тут недалече госпиталь. Часть врачей съехали с тяжелыми, а тех, кто остался, немцы постреляли. Всех до одного.

Цыган покачав головой и промолчал.

Старик засобирался:

— Пусть спит, ему сейчас силенки беречь надо. А я пройдусь по соседям, пока немец в кроватях нежится. Аккуратно поспрошаю про твою семью, заодно раздобуду соли. Вернусь — сделаем Ивану новую повязку.

* * *

Утро выдалось солнечным и ясным, предвещая который уже по счету жаркий и невозможно душный день. Но пока еще в городе хозяйничал легкий прохладный ветерок, и отец Илларион бодро шагал по родной улочке в сторону храма, стараясь ни движением, ни выражением лица не выдать большой и сокровенной тайны, которую доверил ему Господь Бог.

Старик ходил этой дорогой долгие годы, и поэтому любому повстречавшемуся на пути знакомцу и в голову бы не пришло спрашивать, куда и зачем он спешит ранним утром.

Первым поприветствовал Иллариона дед Семен, живший по соседству. Священник поздоровался в ответ. Дед тоже отсиживался все эти дни дома, поэтому больше спрашивал, чем рассказывал.

Бабка Агафья, как всегда, сидела на скамейке у палисадника и, опираясь натруженными руками на палку, глядела перед собой. Заметив отца Иллариона, начала креститься, шептать молитву и даже порывалась встать. Старик упредил ее жестом, подошел и поздоровался сам.

Несмотря на почтенный возраст, Агафья пребывала в здравом уме. Разве что слышала плохо. Но и она ничего не знала об оставшемся в городе населении.

— Грошева вчера видала, — безрадостно доложила она. — Прошел в черной одежде и с ружьем на плече. Даже не поглядел в мою сторону, ирод.

Старик не стал распалять ее своими впечатлениями о Григории. Вместо этого перевел разговор в другое русло:

— Соли у тебя, Агафья Никаноровна, не найдется?

— Соли? — переспросила она.

— Да-да, соли. Мне немного — пару кусков.

— Сейчас. — Она, кряхтя, поднялась со скамейки и направилась в дом.

Спустя минут пять вынесла в тряпице два куска средних размеров.

— Благодарствуйте, Агафья Никаноровна, — поклонился ей отец Илларион и отправился дальше.

Улочка плавно подвернула направо, вдали показались купола храма. Неожиданно на пути священника замаячили две мужские фигуры. Илларион замедлил шаг и прищурил подслеповатые глаза.

«Немцы?» — предположил он, распознав незнакомую военную форму черного цвета. Не желая попадаться им на глаза, старик метнулся в сторону и присел на завалинку дома Ильиных. Хозяева успели эвакуироваться из осажденного Смоленска, забрав с собой детей и минимум необходимых вещей. Именно возле этого дома вчерашним вечером отец Илларион повстречал Григория Грошева, тащившего на спине огромный узел с похищенным имуществом.

От быстрой ходьбы он запыхался. Приводя в порядок дыхание, невольно вспомнил последние встречи с Грошевым: здесь, у дома Ильиных, и поздней ночью на собственном крыльце.

«Не к добру это».

Повернув голову на стук шагов, Илларион обомлел: из-за палисадника вышли полицаи с винтовками за плечами. Одним из них был Грошев.

Заметив священника, полицай тоже удивился:

— Опять ты? Чего смотришь? Да, немецкая форма. Удивлен? Так Смоленск завсегда немцев привечал! Разве не так?

— Смотря каких немцев, — спокойно возразил старик. — Смоляне любили и уважали губернатора барона фон Аша, родителей декабриста Пестеля, доктора Франца Валя. А этих, — священник кивнул на запад, — никто сюда не звал.

— Каких таких «этих»? И кто такой доктор Валь? — недовольно спросил Грошев. Не желая спорить со священником, он выплюнул окурок и хитро прищурился: — Следишь, что ли, за мной?

— Не говори глупостей, Григорий, — спокойно ответил старик. — Я своими делами занят. А ты ступай своей дорогой.

— А какие дела нынче в церкви?

— Прихожане в любые времена нуждаются в слове Божьем. А уж в лихолетье у священников завсегда хватало забот. Сам, верно, смекаешь: кому молебен требуется, кому поставить свечку, кому панихиду, а кому церковное поминовение.

Грошев понял намек на прокатившуюся по городу волну расстрелов и мгновенно перестал улыбаться. Лицо его сделалось злым, надменным. Нависнув огромным телом над тщедушным стариком, он процедил:

— Мой тебе совет, поп: не попадайся мне больше на глаза. Иначе…

— Что же будет? Договаривай, коли взялся грозить, — не отводя взгляда, ответил старик.

— Иначе станется, как с теми, что лежат в овражке супротив твоего храма.

Смачно сплюнув на рясу священника, Григорий развернулся и размашисто зашагал к дожидавшемуся на дороге сослуживцу.

Старик сорвал листок с куста сирени, тяжело поднялся. Оттирая плевок, зло проговорил:

— Вот негодяй! Какой же мерзкий человек, прости меня, Боже, за сквернословие! Как земля таких носит?

По мере удаления от дома Ильиных шаг его ускорялся и делался шире. В висках молотило, в голове звучал голос проклятого Грошева: «…станется, как с теми, что лежат в овражке супротив храма».


Москва

Август 1945 года

«Телефон не работает. Стучать в окно или кричать в форточку бесполезно — место здесь глухое, вряд ли кто услышит. Тянуть время и надеяться на возвращение старшей сестры-хозяйки тоже бесполезно. Анастасия Никаноровна — человек хваткий, деловой и вечно занятой, в свой рабочий кабинет может нагрянуть лишь под вечер. А дверь в ее кабинет хлипкая, одно усилие — и готово».

Так рассуждала Валентина, стоя под деревянной дверью с занесенным для удара куском старой водопроводной трубы.

Снаружи уже дважды постучали. Первый раз робко и тихо. Второй раз сильнее.

«Надо открыть. Нечего тянуть. Открыть, сразу же ударить плешивого типа и вырваться наружу», — решила она, потянувшись одной рукой к торчащему из замочной скважины ключу.

Быстро провернув его, женщина дернула за ручку и приготовилась защищаться.

Тяжелый кусок металлической трубы уже двинулся в направлении расширявшейся щели между дверью и косяком.

Внезапно она остановилась. За порогом стоял совсем другой человек, внешне не имевший ничего общего с плешивым пациентом из «травмы».

— Кто вы? — спросила она севшим от страха и волнения голосом.

— Простите… вы Валентина? — улыбнулся незнакомец и сделал шаг вперед.

— Не приближайтесь! — снова занесла она над головой свое орудие.

— Да я, собственно… Вот.

Молодой человек вынул из кармана широких брюк красное удостоверение и, развернув, показал его женщине.

— Московский уголовный розыск. Константин Ким, лейтенант, — прочитала она.

И протяжно выдохнув, будто сбрасывая с плеч тяжелейший груз, плюхнулась на стул.

— Вся наша группа была на вашей свадьбе четвертого августа, — пояснил сыщик. — А сегодня я приехал в вашу клинику проверить журналы обращений за медицинской помощью. Иду по аллее, гляжу: вы бежите. Я вас сразу узнал. Вот, зашел поздороваться…

— Константин, — прервала она его. — Он где-то здесь.

— Кто? — не понял Ким.

— Тот, кого вы ищете по всем московским клиникам.

— Плешивый тип с порезанной ладонью?

— Да. Три минуты назад он был на повторном приеме в «травме». Я узнала его и хотела сообщить вам по телефону. А телефон не работает. — Она кивнула на бесполезный аппарат.

* * *

— Хорошо, Ваня, предположим, врагов у отца Иллариона не было. Раз, как ты выражаешься, он святой и сеял вокруг себя добро. Но, возможно, он кого-то побаивался в Смоленске? Или недолюбливал?

— Оккупантов, конечно! Их все боялись и ненавидели.

— А кроме них? — настаивал Старцев. — Ведь бывают же в жизни лютые враги. Соседи, к примеру. Не поделили межу и давай друг другу козни строить. А есть неприятные люди, которых каждый норовит обойти стороной. Пьяницы, сплетники, завистники. Понимаешь, о ком я?

— Понимаю, — призадумался Сермягин. — Знаете, мне когда из-за воспаленной раны совсем худо стало — соображать я, конечно, стал хуже. Да и глядел вокруг, будто сквозь дымку. Но когда меня перетащили из сарая на тележку, я вроде немного взбодрился. Так вот, отец Илларион, собирая торбу с пожитками, говорил тогда Якову о местном полицае.

Сидевшие вокруг сыщики оживились, Старцев и вовсе заерзал на стуле:

— Так-так-так. Фамилию полицая припомнишь?

— Нет, даже не пытайте. Говорю же, соображал плохо. А слова отца Иллариона были примерно такие: «Самое сложное — пройти городом до окраины, потому как немцы набрали местных помощников. И один из них — шибко лютый. Не приведи Господи попасться ему на глаза».

Старцев намеревался задать еще несколько вопросов, но его отвлек телефонный звонок.

— Слушаю. Старцев, — схватил он трубку. — Да-да, хорошо слышу! Говори!..

Васильков и Егоров с удивлением заметили, как Иван изменился в лице.

— Живо проверить там все! Прочесать весь клинический городок! Мы сейчас же выезжаем!

Положив трубку на аппарат, майор пояснил:

— Плешивый приходил на прием в клинику Соколиной Горы — Валентина его узнала. Едем!

* * *

Сермягин по просьбе Старцева отправился вместе с сыщиками в клинику и сидел в автомобиле, покуда Иван с Александром беседовали с Валентиной, а остальные проверяли обширную больничную территорию. Сюда же — в больницу Соколиной Горы — прибыли и Горшеня с Баранцом, занятые проверкой оставшихся медицинских учреждений столицы.

— Как же получилось, что он тебя узнал? — мрачно рассуждал Васильков в кабинете Валентины. — На базаре он видел только меня. Неужели запомнил, как ты делала ему перевязку в «травме»?

— Есть люди с феноменальной зрительной памятью, — пожимала она плечами. — Такому достаточно однажды увидеть человека, и он узнает его через много лет.

— Зачем же он начал тебя преследовать?

— Да все просто, друзья мои! — расхаживая взад-вперед, кипятился Старцев. — Комиссар Урусов был прав: вначале он попал на прием к Валентине, и это была чистейшая случайность. Позже он каким-то образом узнал, что расследованием убийства занимается наша группа, и начал следить за ее сотрудниками. В прошлый выходной день он следил за тобой, Саша, на базаре и узнал в твоей супруге дежурного врача из «травмы».

Васильков не согласился.

— В твоих умозаключениях есть одна нестыковка.

— Какая?

— Зачем он снова поперся в эту больницу на перевязку, если знал, что врач из «травмы» — супруга следователя? Это же рискованно! Вдруг она его узнает?

— Не скажи. В этом у него был свой резон. Тут вся округа знает, что в больнице на Соколиной Горе вместо полноценного травматологического отделения работает небольшой пост с дежурным медперсоналом. Валя, подтверди, — обернулся Иван к женщине.

— Да, к сожалению, это так, — кивнула она.

— Вот! А что такое «дежурный медперсонал»? Сегодня — один, завтра — другой, послезавтра — третий. Шансов снова попасть на прием к Валентине — мизер. Прибавь сюда внезапное появление Кима. Костя понятия не имел, что «плешивый» поблизости, — просто заметил супругу старшего товарища и шел с ней поздороваться. А «плешивый», по всей вероятности, и его знал в лицо. Увидел и сразу смылся.

Старцев разложил по полочкам версию Урусова настолько понятно, что возразить ему было нечего.

Похлопав по карманам и обернувшись по сторонам, Иван вспомнил, что во врачебном кабинете не курят, и предложил:

— Давай спустимся к нашим. Поглядим, как у них дела, а заодно покурим. Курить охота, аж скулы сводит!

— Мы скоро, — кивнул супруге Васильков и направился к выходу.

* * *

— Уж поверь мне, Саша, нам противостоит не простой уголовник. Он знает о нас гораздо больше, чем мы предполагаем! Пока затрудняюсь сказать, откуда у него такие подробные сведения, но будь уверен: любого из нашей группы при встрече он обязательно узнает. И убийство в Челобитьеве произошло не простое. Нутром чую — не простое, — негромко говорил Старцев, равномерно постукивая тростью по ступенькам инфекционного отделения. — Не стал я развивать эту тему при Валентине, но уж кого-кого, а уголовников я знаю как облупленных. «Плешивый» явно умнее заурядного уголовника, следовательно, в тысячу раз опаснее!

— Знаешь, после сегодняшних событий в больнице мне становится не по себе от мысли, что Валентина сидит одна в кабинете, бегает здесь по делам из корпуса в корпус, — признался Васильков. — Похоже, не зря Урусов предложил помощь и охрану.

— Я тоже подумал об этом. «Плешивый» далеко не дурак и в третий раз сюда не заявится. Но ты не переживай — Валю мы подстрахуем: завтра же одного сотрудника из отдела охраны посадим в коридоре рядом с ее кабинетом, второго оставим в «травме». Дадим обоим подробное описание «плешивого», и пусть глядят в оба.

Александр сразу повеселел.

— Было бы неплохо.

Сотрудники оперативно-следственной группы обыскали к этому времени всю территорию больницы. Облазили заросли сирени, прошлись по корпусам отделений и стационаров, проверили замки на дверях в подсобных помещениях и даже осмотрели стройку на границе со 2-м Кирпичным переулком. «Плешивый» как сквозь землю провалился.

— Другого результата я и не предполагал, — почесал затылок Старцев.

Вздохнув, он огляделся вокруг. Рабочий день заканчивался, на западе редкие высокие облака окрасились в бронзу.

— Давайте, граждане, поступим так, — сказал Иван, приняв решение. — Васильков остается здесь при супруге и сопровождает ее домой. При необходимости, Саня, звони дежурному и вызывай служебную машину. Олесь Бойко едет в управление и разбирается с охраной: надо подобрать в больницу двух сотрудников на несколько ближайших дней. Молодежь направляется в мытищинский табор и встречается с Шандором.

— Зачем? — спросил Ефим Баранец.

— Как зачем? Вдруг у него появились новости? Может, улику какую нашел…

— Понял, Иван Харитонович.

— А я? — очнулся готовый запротестовать Егоров.

— У тебя, Вася, будет очень ответственное поручение.

— Ответственное? — переспросил тот. — Слушаю.

— Сейчас вернешься в управление и пойдешь прямиком к Урусову. Скажешь: нужна его помощь. Необходимо к завтрашнему утру собрать весь имеющийся материал о жителях Смоленска, служивших в годы войны у немцев.

— О полицаях, что ли?

— Верно, Василий, о сотрудниках вспомогательной полиции, работавших на немецкую военную администрацию. Желательно получить не копии или выписки, а целиком личные дела этих сволочей с фотографиями, характеристиками и со всем прочим. Под мою личную ответственность.

— Понял, Иван. Сделаю.

— Отлично. Ну а я отвезу своего тезку в «Заветы Ильича». Парень старался, помогал нам. Надо и его уважить. Заодно выясню конец той давней истории. Встречаемся в отделе в двадцать один ноль-ноль.

* * *

Спустя час Александр вел Валентину под руку по уютным московским улочкам. После окончания рабочего дня они решили прогуляться пешком: проветриться, подышать воздухом, привести в порядок мысли.

Из-за плотного рабочего графика вместе они проводили время только вечерами. В редкие свободные часы супруги выбирались в театр, в кино, ходили в гости к знакомым. Или просто гуляли по набережной Москвы-реки.

Пока Александр трудился на оборонном заводе, со свободным временем было проще. Если он отрабатывал в первую смену, то обязательно приезжал к главным воротам больницы. Встретив там Валентину, тогда еще не супругу, провожал ее до дома. Порой эти проводы затягивались до полуночи. Став следователем Московского уголовного розыска, Саша позабыл не только, что такое нормированный рабочий день, но и что такое покой. Ему могли позвонить среди ночи или в выходной и срочно вызвать на службу.

Впрочем, он не жалел о выборе и всякий раз, когда жена сетовала на его нервную службу, говорил: «Лучше уж такая, чем однообразная пытка у станка с неизменным пивным ларьком после смены». И Валя, конечно же, соглашалась.

— Скорее бы выходной день, — негромко сказала молодая женщина и прижалась к плечу мужа. — Так хочется выспаться и никуда не ходить…

Она здорово уставала на работе. Он это понимал.

С 1940 года в СССР ввели семидневную рабочую неделю с восьмичасовым рабочим днем и одним плавающим выходным. Праздничных дней в году стало на один больше — к пяти старым праздникам добавился День Сталинской Конституции, пятое декабря. Укороченные предпраздничные дни, сопровождавшие рабочую семидневку до 1929 года, больше никто не вспоминал.

— Саша, ты хотел бы забыть о своей работе хотя бы на сутки? — спросила Валя.

— Нельзя, милая, — вздохнул он в ответ и быстро оглянулся по сторонам. — Если милиция и уголовный розыск уйдут на отдых, этим мгновенно воспользуются разные мерзавцы. К примеру, такие, как «плешивый» с порезанной ладонью…

Он вообще придерживался другого мнения, но возражать и развивать тему не стал. Для оперативно-следственной группы Старцева каждый час расследования был дороже золота. Поэтому ни о каком затяжном отдыхе никто из сотрудников не помышлял. Главной задачей оставалось одно: раскрыть преступление до истечения обозначенного наркомом срока. Поэтому даже сегодня, проводив супругу домой и поужинав, он обязательно вернется к девяти вечера в отдел управления.

— Да, ты прав, — прошептала Валентина. — Не обращай внимания на мое бурчание. Это я так… минутная слабость…

Сегодня они решили попасть домой не самым коротким путем, а немного прошлись по Сокольническому валу. Жара к вечеру спала, от огромного парка тянуло прохладой и свежим воздухом. Молодая женщина после нервной встряски и череды переживаний постепенно успокоилась. Опираясь на сильную руку мужа, она неспешно вышагивала по асфальту, улыбалась и думала о ребенке, родить которого готовилась в начале будущего года.

Александр тоже с виду оставался спокойным. На самом же деле на всем протяжении прогулки он ни на минуту не расслаблялся и контролировал обстановку вокруг: постоянно озирался по сторонам, через каждые полсотни метров незаметно оглядывался назад. Готовый к бою пистолет торчал за поясом и был прикрыт полой расстегнутого пиджака. Чтобы выхватить его свободной рукой и выстрелить, требовалась секунда.

На фронте Васильков научился одинаково хорошо стрелять с обеих рук, но Вале он подставил левый локоть и вел ее ближе к проезжей части, которая отлично просматривалась во все стороны. Сам же прикрывал супругу справа от лесистого и поросшего кустарником парка. Он опасался того, что открывший охоту тип при желании мог их подкараулить и неожиданно выскочить из находившихся поблизости зарослей.

Сокольнический вал вместе с парком остались позади. Парочка пересекла сеть железнодорожных путей и вскоре оказалась в оживленном районе южнее Марьиной Рощи.

Москва понемногу хорошела. Четыре долгих года все средства уходили на обеспечение армии. Теперь же, когда над страной снова синело мирное небо, то тут, то там появлялись новые стройки, пострадавшие от бомбардировок здания ремонтировались, улицы с тротуарами приводились в порядок. Повсюду обустраивались клумбы, открывались магазины, газетные киоски, ларьки с мороженым и газированной водой.

Пара медленно дошла до дома с огромным плакатом, висящим на его торцевой стене. На плакате вернувшийся с фронта солдат поднял к синему небу своего сынишку. Рядом с букетом цветов улыбалась жена солдата. Позади счастливой семьи мерцали всполохи праздничного салюта, а внизу крупными красными буквами было написано: «С ПОБЕДОЙ!»

— Мороженое, — остановившись, простонала Валя.

Впереди под зонтом белел большой деревянный ящик на колесиках, за которым стояла худая продавщица в таком же белом халате. Валентина всегда любила сладкое, а мороженое просто обожала.

— Аппетит перед ужином не испортишь? — засмеялся Александр.

— Не-ет.

— Тогда пошли скорее! А то вдруг закончится.

* * *

— Что же, видать, хитра оказалась вражина?

— Ты это про кого? — очнулся от раздумий Старцев.

Долгое время он глядел в окно на проплывавшие поля, перелески и почерневшие утлые домишки небольших деревень. На самом деле пейзажи его не интересовали. Мысли были заняты просчетом дальнейших следственных действий.

— Я про ту нелюдь, которая напала на отца Иллариона, — уточнил Сермягин. — Хитра, спрашиваю, оказалась сволочь, коли поймать никак не можете?

Сидевший рядом с водителем Старцев вздохнул и потянул из кармана пачку папирос.

— Хитра, Иван Лукич. Бродит, сука, где-то поблизости — то в одном месте всплывет, то в другом голову высунет. А мы никак не можем угадать и упредить, чтоб ухватить его за горло. Закуривайте…

Старцев тряхнул пачкой — из оторванного угла показались бумажные мундштуки, солдат и водитель взяли по папиросе. Закурили.

— Часы сгорают, как спички. Дни тлеют, как папиросы, — выдохнул Старцев. — А мы все топчемся на одном месте…

Автомобиль резво бежал по недавно отремонтированной дороге, соединявшей Мытищи с Правдинским. Дым в кабине моментально вытягивался потоком воздуха в открытые окна. Вечерняя духота была особенно невыносима. Врывавшийся в кабину ветер казался раскаленным; не верилось, что к ночи он станет прохладным и позволит отдохнуть от надоевшей жары.

— Да-а, непростая у вас работенка, — протянул Сермягин. — Вот взять, допустим, меня. Заступил с утра на дежурство и хожу себе охраняю вверенный объект. Триста пятнадцать шагов в длину и двести сорок в ширину. Все! Нет больше моей ответственности за этими пределами. А у вас вона как все серьезно!..

Похоже, слегка захмелевший Сермягин был не прочь пофилософствовать. Однако у Старцева имелись другие планы.

— Ты вот что, Ваня, — обернулся он к нему. — Нам минут двадцать осталось до «Заветов Ильича». Будь добр, расскажи до конца свою историю. Уж больно она меня заинтриговала. Ты же как-то сумел выбраться из оккупированного Смоленска…

— Сумел, — кивнул инвалид.

— Так как же? Что за чудо помогло? Ведь через линию фронта пришлось перебираться, а это ох как непросто! Я в разведке два года отпахал — знаю.

— Это верно — до наших добраться оказалось непросто. Только никаких чудес там не было. Спасли меня трое: отец Илларион, цыган Яшка Чернов да блаженный Акимушка.

— Что за блаженный Акимушка? Ты раньше про него не рассказывал.

— Послушником он служил при храме. Отец Илларион его из нищеты вытащил, обучил.

— Ясно. Так как же вы из Смоленска выбирались?

— А дело, значит, происходило так…

Глава девятая

Смоленск

Сентябрь 1941 года

Приближаясь к храму, отец Илларион тяжело дышал и держался за сердце, но шага не сбавлял. Перед глазами постоянно всплывала надменная ухмылка Грошева, произносящего странную фразу о «лежащих в овражке супротив храма».

Добравшись до конца свой улочки, старик не стал обходить овражек, чтобы попасть к стоявшему на берегу Днепра храму. Постояв на краю лощины, он немного отдышался и спустился на ее заросшее дно.

Продираясь через кусты, он прошел вдоль низины, но ничего, кроме старого мусора — корзинок, истлевших ведер, рваных сапожных голенищ и калош, — не обнаружил. Покрутившись на одном месте, стал взбираться по северному склону и… наткнулся на лежащие в густой траве окровавленные тела.

* * *

Глотая слезы и читая молитву, отец Илларион ходил среди истерзанных пулями тел. Всего он насчитал двенадцать человек. Среди них шестеро мужчин от тридцати до пятидесяти лет, два подростка лет по пятнадцать-шестнадцать, женщина средних лет, молодая цыганка и две маленькие девочки.

Кое-кого из погибших старик хорошо знал. Как минимум половина мужчин и женщина средних лет были в числе прихожан храма. Он даже помнил их имена, а с Федором Шестопалом каждый год занимался заготовкой дров для храма.

— Его-то за что? — качал головой священник. — Он же слова дурного за всю жизнь не произнес. Как же так?..

Обратив внимание на смуглую молодую женщину, Илларион вдруг замер и едва не перестал дышать. От страшной догадки спина покрылась холодным потом.

Перед ним лежала цыганка и две ее дочери — в этом сомнений не было: девочки как две капли воды походили на свою красивую мать. Одной было годика четыре, второй — примерно шесть.

— Это же они… — ошеломленно прошептал отец Илларион. — Жена и дочери Якова… А он с ног сбился, ищет…

Мать и старшая девочка определенно были мертвы — на их телах виднелись множественные окровавленные раны. Младшая с виду повреждений не имела и словно заснула, подвернув под себя ручку и прижавшись щекой к сестричке.

Священник осторожно подсунул под нее ладони, приподнял и… ощутил холод остывшего тельца. Прижав к себе мертвого ребенка, он склонился над матерью, закрыл глаза и выдавил из себя приглушенный стон.

По сухим морщинистым щекам побежали слезы…

* * *

Дверь в храм была приоткрыта. Внутри отец Илларион застал привычный порядок, за которым постоянно следил послушник Акимушка.

Тридцатилетний Аким был круглым сиротой, плохо говорил, не умел читать и писать. Зато имел большое доброе сердце и искренне верил в Бога. В свое время настоятель повстречал его на вокзале, где тот ночевал на лавках и рылся в вокзальных урнах в поисках еды. Илларион привел его в храм и стал проводить с ним все свободное время, обучая простейшим обязанностям.

Спустя полгода Аким преобразился: перестал шарахаться от незнакомых людей, ходил в чистом, запомнил более сотни слов, научился азам церковных уставов. А со временем и вовсе сделался мирским помощником настоятеля. Новая ипостась предполагала и новые обязанности: зажжение свечей и лампад, подготовка и разжигание кадила, наведение порядка в храме и вокруг него. По строгим церковным канонам Акиму возбранялось ходить между алтарем и Царскими вратами, а также касаться престола. Но отец Илларион и тут допустил послабление, разрешив послушнику ночевать в маленьком служебном помещении, совмещенном с храмовым алтарем.

В этом помещении он его и нашел, пройдя через Царские врата.

— Акимушка, что с тобой? — спросил Илларион, наклонившись над послушником. — Тебя кто-нибудь обидел?

Тот сидел за небольшой металлической печью, с головой накрывшись рогожкой.

Услышав знакомый голос, послушник стянул с себя покрывало и с трудом проговорил:

— Там на улице… много людей… Очень шумели. Кричали… плакали… стреляли…

— Да, я слышал стрельбу, — сказал священник. — Но сейчас там никого нет. Там стало тихо. Слышишь?

Аким прислушался, просветлел лицом и наконец решил покинуть свое убежище.

— Ты завтракал? — Старик присел на деревянный лежак, служивший кроватью.

— Нет. Я спал.

— Там яйца и сухари. Можешь съесть сегодня все наши припасы.

Акимушка кивнул.

— И вот еще что. У меня к тебе просьба. Возьми, пожалуйста, лопату и выкопай большую яму у белокаменной ограды.

Блаженный никогда не задавал вопросов. Он всегда с радостью исполнял любые поручения, особенно если просил сам настоятель. Вот и сейчас он слушал и глядел на него взором восьмилетнего ребенка, хлопая длинными, выгоревшими на солнце ресницами.

— Яма должна быть большой: четыре шага на восемь. И глубиной в половину твоего роста. Сделай это до наступления темноты, — закончил отец Илларион. Поднявшись, он поправил головной убор и направился к выходу. — А меня ждут другие дела. На закате я приду в храм…

* * *

Домой он возвращался быстрее, чем часом ранее шел в храм.

— Его не тронут. Он блаженный, Бог не даст его в обиду. Не тронут… — еле слышно шептал Илларион, на ходу разглаживая седую бороду.

Недавно в его голове окончательно созрел план действий. Теперь нужно было претворять его в жизнь.

Придя домой, старик снова приготовил крутой соляной раствор и замочил в нем свежую хлопчатобумажную тряпицу. Прихватив остатки йода и перевязочного материала, он проскользнул через задний двор к сараю.

Дверь была прикрыта, но обитатели деревянного убежища не спали.

— Позавтракали? — протиснувшись внутрь, спросил отец Илларион.

— Подкрепились, спасибо, — поблагодарили мужчины.

— Как чувствуешь себя, Иван?

— Получше стало, — уверенно доложил тот.

Сермягин лежал на телогрейке, перебинтованная нога его покоилась на небольшом возвышении, устроенном из соломы.

— Это потому, что организм твой за ночь отдохнул и сейчас борется с болезнью, — вздохнул священник. — Как бы к обеду опять жар не начался. Давай-ка снимем повязку и обработаем рану…

Он присел возле раненого, но почувствовал на себе вопросительный взгляд цыгана.

— Нет, Яков, новостей у меня нет. Но прогулялся я не безрезультатно, — сказал он, снимая с ноги солдата повязку. — Осторожно переговорил с тремя соседями. Никто из них отставших от табора людей не встречал. Из этого я заключил, что супруге твоей удалось совладать с лошадьми и выбраться из города.

Чернов заметно повеселел.

— Я ведь тоже так думаю. Моя Богдана очень смелая и ловкая!

— Ну и славно, — кивнул старик, избегая смотреть ему в глаза.

Следующие полчаса он занимался ногой красноармейца: обрабатывал рану, сызнова пеленал ее пропитанной крутым соляным раствором тряпицей, перевязывал…

После ушел в дом, а вернулся только к обеду, неся в глубокой плошке только что приготовленную пшенную кашу.

— Вот, покушайте. — Он вручил им плошку, деревянные ложки и два ломтя хлеба.

— А вы, отец? — спросил цыган.

— Я сыт. Лучше присяду рядышком, — отмахнулся тот. Дождавшись, когда мужчины утолят голод, задумчиво проговорил: — Уходить надобно отсюда.

Цыган перестал скоблить ложкой донышко миски. Замер и Сермягин.

— Куда? — спросил Иван.

— К нашим. Через линию фронта.

— Это как же?.. — растерялся красноармеец. — Надо ж дорогу знать, расположение войск…

— Дорогу на Вязьму — лесами, минуя большие поселения, — я знаю, — поведал отец Илларион. — До революции, еще будучи молодым человеком, ездил я с обозами по окрестным деревням.

— Это зачем же?

— Голодно тогда было, Ваня. Я уж забывать стал, но трудных годиков бывало много.

И цыган, и красноармеец закивали:

— Помним, помним… Страшные были годы…

— Выменивали мы продукты — как могли помогали умирающему населению Смоленска, — продолжал священник. — С продуктами обратно возвращаться по дорогам опасались. Грабили и убивали тогда за них безбожно. Потому пробирались лесами да болотами, вдали от чужих глаз.

— Выходит, знаете дорогу к нашим?

— Проведу, — уверенно пообещал старик. — Этой же ночью и надо отправляться. Тебе, — кивнул он Якову, — надобно искать семью, а тебе, Ваня, поскорее попасть к хорошим врачам.

Рассуждал Илларион спокойно и убедительно. Возражений не последовало.

— Ну и славно, — поднявшись, священник отряхнул рясу от соломы. — Пойду собираться. В дороге многое может пригодиться.

— А как же с Иваном-то? — поинтересовался цыган. — Неужто сам поковыляет?

— Зачем же сам? При храме удобная тележка имеется, мы в ней уголь с дровами возим. В ней и повезем нашего Ваню…

* * *

Незадолго до захода солнца отец Илларион тихо приоткрыл калитку и вышел на улицу. Оглядевшись по сторонам, подобрал рясу и торопливо зашагал к храму…

Дома он ни минуты не сидел без дела и успел подготовиться к дальнему и непростому переходу из Смоленска в Вязьму. Первым делом он достал из-за иконы единственную имевшуюся у него драгоценность — доставшееся от матери золотое кольцо с красным камнем. Отправившись к бабке Агафье, он выменял на него кусок сала, каравай хлеба, дюжину яиц и ведро картофеля. Притащив все это домой, вскипятил воду, сварил яйца. Затем уложил все продукты в старый солдатский вещмешок, прибавив туда алюминиевый котелок, столовый ножик, спички, соль и пару литровых бутылей чистой колодезной воды. В другую торбу старик упаковал остатки перевязочного материала, пару льняных рушников, кусочек мыла и бутылку с приготовленным отваром лечебных трав. Оставшееся место заполнил спелыми яблоками белого налива.

Теперь ему необходимо было уладить последние дела, за этим он и торопился к храму.

В городе, или, по крайней мере, в его центральной части, в этот день стояла тишина. Ни выстрелов, ни лая собак, ни плача с криками, ни отрывистых команд на немецком языке. В небе изредка гудели самолеты, но захваченный Смоленск их теперь уже не интересовал — они сбрасывали свой смертоносный груз где-то восточнее города.

Старик ступил на территорию храма, когда солнце коснулось лесистых взгорков за Александровским прудом.

Первым делом настоятель обошел храм и приблизился к белокаменной ограде. Еще издали он заметил две кучи свежевырытой земли. Там зияла большая яма: восемь шагов в длину, четыре в ширину и глубиной около метра.

* * *

Тяжелую и скорбную работу отец Илларион и Акимушка закончили, когда город окутали густые сумерки. Все двенадцать убиенных были перенесены из оврага и уложены в общую могилу. На лицо каждому священник положил белую тряпицу.

— Вместе померли, вместе и лежать будете, — вздохнул старик, промокая платком вспотевший лоб.

Коротко помолившись у могилы, он кивнул послушнику:

— Закапывай, Акимушка.

Тот принялся работать лопатой…

Закончили с захоронением вовремя. Священник постоял у невысокого холмика, перекрестился.

— Запомни, Аким: никто не должен знать о том, что мы с тобой похоронили здесь этих людей. Никто!

— Никто. И никогда, — повторил блаженный.

— И о криках забудь. О плаче и о стрельбе также не вспоминай. Не было этого.

— Не было…

— А теперь, сын мой, ступай за тележкой, в которой мы в холода возим уголь и дрова.

Вскоре стукнула дверь небольшой хозяйственной постройки, где хранились дрова с инструментом. Послышался знакомый скрип старых колес.

— Так не годится, — прошептал отец Илларион. — Вези ее к воротам. А я схожу за лампадным маслом.

Спустя несколько минут он вышел из храма с небольшой бутылочкой в руках. Заперев двери на ключ, старик аккуратно смазал маслом металлическую ось тележки. Скрип исчез.

— Другое дело. Пошли.

Они вышли за ворота храма и направились по улице Красина к дому отца Иллариона.

Вокруг по-прежнему было тихо. Сумерки превратились в непроглядную темень. Лишь кое-где светились тусклыми желтыми пятнами окна в домах.

Шли молча. Впереди налегке вышагивал священник. За ним катил тележку послушник. Он никогда не задавал вопросов, просто с дотошной аккуратностью выполнял любые поручения. При этом не рассуждал, не вдавался в подробности, в душу с расспросами не лез. И, пожалуй, сейчас отец Илларион по-настоящему оценил его молчание, ибо на некоторые вопросы ответов у него определенно не было.


Москва

Август 1945 года

Сермягина доставили на автомобиле прямо до места жительства — в небольшой поселок с названием «Заветы Ильича». Хотели подвезти к школе, да на главной улочке навстречу попался трофейный мотоциклет поселкового председателя Павла Андреевича Судакова.

— Останови, — попросил водителя Старцев. — Мой знакомец. Помогал по одному делу…

Майор вышел из машины, поприветствовал председателя, пятидесятилетнего мужчину, поблагодарил за понимание с Сермягиным.

Судаков расспросил о здоровье, о делах, осторожно предложил:

— Может, чайку со свежим хлебцем и медком нового урожая? Вон моя контора — на углу улицы.

Старцев поглядел на часы. Вечерело. В отделе управления в данный момент работали Олесь Бойко и Вася Егоров. Первый инструктировал сотрудников охраны, которым завтра предстояло дежурить в больнице на Соколиной Горе. Второй занимался архивными делами предателей, служивших под немцами в оккупированном Смоленске. Баранец, Горшеня и Ким встречались с Шандором в мытищинском таборе. Саша Васильков провожал Валентину домой. Вроде все при деле. До встречи в отделе, назначенной на двадцать один час, время было.

— Не откажусь, — согласился Старцев. И, открыв заднюю дверцу автомобиля, протянул руку: — Ну, прощай, Иван Лукич. Спасибо тебе за помощь. Приятно было познакомиться.

Тот крепко пожал майору руку:

— Обращайся, тезка, хорошим людям завсегда рад помочь.

Старцев обратился к водителю:

— Отвези его до школы и подъезжай к конторе председателя.

* * *

На самом деле горячий чай и свежий хлеб с медом Ивана интересовали меньше всего. Просто хотелось поговорить с человеком, занимавшим беспокойную должность поселкового председателя. Судаков ежедневно мотался не только по поселку, но и по всему району, встречаясь с разными людьми и решая множество вопросов.

«Вдруг Павел Андреевич слышал об убийстве священника? — подумал майор. — Мужик он правильный, член партии, воевал, до Кенигсберга дошел… Вон как в прошлый раз активно помогал! Да, село Челобитьево находится на восемнадцать километров ближе к Москве, но чем черт не шутит?..»

Они вошли в скромный кабинет. Судаков предложил стул, сам распалил керосинку и поставил чайник.

— Вот электричеством занимаемся, столбы устанавливаем вдоль дороги. Скоро свет, значит, к нам проведут. Заживем! — с гордостью доложил он. — А ты, Иван, значит, все жуликов ловишь?

— А куда ж деваться? — Майор снял фуражку и вытер рукавом пот. — Днем и ночью ловлю, да только их, гадов, меньше почему-то не становится.

— Да-а, развелось этой парши за время войны. Ничего. Если дружно возьмемся — выведем!

— Это точно… Сейчас вот убийство священника расследуем, — сказал Старцев и внимательно посмотрел на Судакова.

Тот перестал кромсать ножом свежий хлеб.

— Это не того ли, из Челобитьева?

— Того. Уже слышал?

— Так об этом в поселке сразу заговорили. Его ж ночью убили?

— Ночью.

— Вот. А на следующий день уже вся округа знала.

— Быстро здесь слухи расползаются, — вздохнул Иван, расстегивая верхнюю пуговицу рубахи. Глянув на телефонный аппарат, спросил: — Работает?

— Работает.

— Позвоню?

— Конечно.

Дозвонившись до управления, Старцев попросил телефониста соединить его с отделом.

— Да, слушаю, — поднял трубку Егоров.

— Вася, это я, Старцев. Как продвигается работа?

— Хорошо, что позвонил, Харитоныч! Тут такое дело, — начал заместитель без долгих предисловий. — Комиссар Урусов связался с начальником Главного архивного управления НКВД СССР.

— Знаю такое. Что он ответил? Дела предателей для изучения даст?

— Даст, но вопрос в другом.

— В чем же?

— Всего по Смоленску полицаев получается многовато — около четырехсот человек.

— Да ты что? Неужели около четырехсот? — не поверил своим ушам Старцев.

— Да ты не пугайся, — поспешил успокоить его Егоров. — Во-первых, это за весь период оккупации: с сентября сорок первого по октябрь сорок третьего. Во-вторых, в этом списке шестьдесят процентов — не местные, не смоляне, а с других регионов или же бывшие военнопленные, давшие согласие сотрудничать с немецкой военной администрацией. И, наконец, в-третьих, половины из составленного мной списка уже нет в живых.

Иван поскреб пятерней голову и молниеносно принял решение.

— Значит, так, Вася, выбери из этого списка только тех, кто, во-первых, до сих пор жив. Во-вторых, меня интересуют те, кто добровольно подался к немцам и стал полицаем в первые дни оккупации, то есть чтобы на момент прихода в Смоленск немецких войск эти люди проживали в городе. Ясно?

— Яснее не бывает. Сделаем.

— Все, давай работай. В двадцать сорок пять я буду в отделе…

Судаков заварил свежий чай, поставил перед гостем кружку. Разложил на газете нарезанный хлеб, поставил рядом бидончик с медом.

— Угощайся.

Старцев зачерпнул столовой ложкой ароматный янтарный мед и дал ему растечься по ломтю хлеба. С удовольствием откусив, покачал головой:

— Вкуснотища!..

— Свежий, липовый. Сегодня у нашего пасечника Алексея Даниловича купил.

— Павел Андреевич, а что интересного в поселке говорили про убийство священника?

— Интересного?.. — задумался тот. — Поговаривали, будто за полгода до убийства его помощник пропал, живший при церкви. Послушник.

Иван хотел отхлебнуть чаю, да так и застыл с кружкой в руке.

— Послушник? При церкви в Челобитьеве жил послушник?

— Вроде жил. Да я не знаю толком, Иван Харитоныч. Это ж все слухи, сам понимаешь. Я и не был ни разу в том селе. Все мимо да мимо.

— Странно. — Старцев поставил кружку на стол. — Почему же нам раньше никто о нем не рассказал?

Поднявшись со стула, он сгреб фуражку, взял тросточку и начал прощаться.

— Спасибо за угощение, Павел Андреевич. В другой раз обязательно посижу подольше. А сейчас извиняй — дела…

* * *

По дороге в Москву Иван приказал водителю завернуть к участковому инспектору, отвечавшему за порядок в селе Челобитьево.

Автомобиль затормозил у скромного домишки. Фамилию участкового Иван припомнить не смог, зато вспомнил краткую характеристику, выданную на него Егоровым: «Смышленый молодой парень. Младший лейтенант. Повоевать не успел, но дело знает и к обязанностям относится ответственно».

— Девятнадцать тридцать. Надеюсь, лейтенант закончил свои дела и уже дома. — Старцев оставил фуражку на заднем сиденье и выбрался из машины.

Поднявшись по скрипучему крыльцу, он трижды постучал тростью в дверь. Открыли быстро. В проеме показался коротко стриженный парень лет двадцати — среднего роста, крепкого телосложения и довольно приятной наружности. Вот только говорить он не мог, поскольку интенсивно что-то жевал.

— Старший следователь Московского уголовного розыска майор Старцев. — Иван показал удостоверение.

Участковый быстро дожевал и внятно представился:

— Младший лейтенант Фролов. Местный участковый инспектор.

— Нужно поговорить, Фролов.

— Проходите.

— В доме кто есть?

— Жена и теща.

— Тогда лучше здесь, на воздухе. Куришь?

— Да, пристрастился недавно…

— Догадываешься, по какому я делу? — чиркнул спичкой Иван.

— По поводу убийства нашего священника?

— Именно. Ты чего же промолчал о пропавшем послушнике, когда водил моих сотрудников на осмотр места преступления?

Вопрос прозвучал строго. Парень переменился в лице и едва не поперхнулся дымом.

— Так я это… не знал… — запинаясь, начал он, — не знал я, товарищ майор, что вас события такой давности интересуют.

— Запомни раз и навсегда, Фролов: следствие интересуют любые подробности, так или иначе связанные с преступлением. Даже самая мелочь может стать ключиком к его разгадке. Рассказывай.

— Так это… Ну да, жил при церкви послушник… странный такой… плохо говорил…

— Хватит мямлить, лейтенант! — гаркнул майор. — Ну-ка, соберись и докладывай по существу! Возраст, имя, особые приметы?

— Документов у него не было — об этом меня сразу предупредили, когда принимал должность. Выглядит лет на тридцать — тридцать пять. Имя… не помню, товарищ майор. Из особых примет только то, что странный. Про таких говорят — «блаженный».

— Соображает и говорит плохо, зовут Аким, верно?

— Точно — Аким! — обрадовался инспектор. — Но большинство сельчан называли его ласково — Акимушкой. А вот про то, что соображает и говорит плохо, утверждать не стану. Дважды с ним беседовал и не заметил таких недостатков.

Старцев вскинул на лейтенанта удивленный взгляд:

— Не заметил, говоришь?

— Нет.

— И когда же он исчез?

— Точно сказать не могу. Он же при церкви жил, на людях не появлялся. Народ поговаривает, что пропал он месяца за три до смерти отца Иллариона.

— Не раньше? По моим сведениям, за полгода.

— Нет, товарищ майор, — уверенно мотнул Фролов головой. — Я его последний раз на День Победы видел, Девятого мая, тогда еще все население у сельсовета собралось, репродуктор слушали. Так что месяца за три — три с половиной — это точно.

Иван знал, что Егоров подробнейшим образом опросил участкового при первой их встрече. Подобный опрос, а также беседы с другими людьми, лично знавшими потерпевших или жертв, являлись одной из главных обязанностей сотрудников уголовного розыска. И все же он задал Фролову обычный в таких случаях вопрос:

— Что ты сам можешь сказать по поводу убийства? Есть какие-нибудь мысли?

Помявшись, участковый признался:

— Уверен: отца Иллариона убили цыгане. Да и народ так же считает.

— Обоснуй.

— Понимаете, он ведь тут на самом деле для многих был добрее и заботливее отца родного. Устроил при церкви что-то вроде воскресной школы, обучал детишек грамоте, болезни лечил, помогал дрова заготавливать, дома ремонтировать. А несколько раз даже речь на общих собраниях держал, призывал бить фашистскую гадину. Сомневаюсь, чтобы кто-то из местных поднял на него руку. Наверняка пришлые, вроде цыган.

— Что ж, логично. Принимается. Ну а послушник? Тот мог что-то не поделить с Илларионом?

— Вот этого я не знаю, товарищ майор.

— Ладно, мы проработаем эту версию, — кивнул майор.

И вдруг на секунду замер. В голову пришла интересная идея.

Он запустил руку в карман брюк и выудил оттуда несколько смятых купюр с мелочью.

— Слушай, а магазин в вашем селе имеется?

— Нет. У нас только лавка рядом с почтой трижды в неделю торгует, — ответил Фролов. — Ближайшие магазины в Мытищах и еще один в Бородине. Да они, поди, уж закрыты.

— Вот незадача…

— А что случилось? Может, помощь какая требуется?

— Да я мотаюсь целый день по делам. Сам-то ладно, а вот водитель мой с утра не жрамши. А нам до возвращения на Петровку еще в одно местечко позарез заскочить нужно.

— Так я это… — засуетился участковый, — сейчас живо соберу! Хлеба там, яичек, молочка…

— Молоко он не пьет. А вот хлебушка и яичек, пожалуй, можно. Только немного — на одного. Ему бы до ночи перебиться.

Не дослушав, Фролов юркнул в дом.

Вскоре появился и протянул майору сверток.

— Вот, держите. Чем богаты.

— Спасибо, лейтенант, — поблагодарил на прощанье Старцев. — Если вдруг раздобудешь какие сведения, немедля звони в МУР. Передашь их дежурному, а лучше мне. Старцев моя фамилия. Майор Старцев…

* * *

— Ну-ка, давай снова завернем на кладбище, — приказал Иван водителю, когда автомобиль отъехал от дома участкового.

Развернув газетный сверток, майор обнаружил там добрый ломоть хлеба, четыре яйца, небольшой кусочек сала и пучок зеленого лука. Крутя баранку, водитель косил на провизию голодным взглядом.

— Терпи, брат, это не нам, — засмеялся Старцев. — Я тоже слюной исхожу.

Пожилой водитель понимающе кивнул.

— Сейчас бы к этому богатству пол-литра «Московской» да вон на тот лужок…

Миновав живописную лужайку, автомобиль подъехал к кладбищу.

— Подожди меня здесь. — Иван подхватил тросточку и сверток.

Выбравшись наружу, он коротко огляделся по сторонам и зашагал к могиле отца Иллариона. На тропинке, по которой несли гроб священника, все еще лежали увядшие полевые цветы.

Подойдя к свежему холмику с высоким деревянным крестом, Старцев внимательно осмотрелся вокруг в поисках следов. За время, прошедшее с похорон, здесь ничего не изменилось. Все выглядело точно так же, как во время их первого разговора с Сермягиным.

Иван пристальнее огляделся.

Скромное сельское кладбище отделяла от Челобитьева дорога, ведущая к другим селениям — Бородино, Ховрино, Беляниново, Погорелки… Выходило, что на востоке кладбище граничило с этой дорогой. С запада и севера к нему вплотную подступал смешанный лес — сосны да березы. И лишь на юге желтело пожухлой травой широкое поле.

Опираясь обеими руками на трость, Иван стал приглядываться к ближайшим кустам, ветки которых колыхались под слабым ветерком шагах в двадцати. Взгляд был долгим, пристальным, будто он точно знал, что в зарослях кто-то скрывается и следит за ним.

Старцев присел у холмика. Выбрав местечко на его плоской вершине, он положил сверток с продуктами и тщательно замаскировал его цветочными букетами.

Встав и отойдя на пару шагов, посмотрел на могилу со стороны.

— Прохожий не заметит, а кому нужно — сыщет, — удовлетворенно прошептал он и, хромая, направился к машине.

* * *

Иван вернулся в управление ровно в двадцать часов сорок пять минут. Все подчиненные к этому моменту собрались в отделе и ожидали прибытия начальства.

Войдя в прокуренный кабинет, Старцев первым делом напился из чайника воды. Затем кинул на стол фуражку и плюхнулся на стул:

— Докладывайте по порядку. Молодежь, вы первые.

— У нас пусто, Иван Харитонович, — отозвался Ефим Баранец. — Напрасно проездили полдня.

— Давай по существу: кого видели, с кем говорили?

— Приехали в расположение табора. Он на месте, внешне никаких изменений: люди при делах, за исключением стариков и детей. Шандора в таборе не оказалось — ездил закупать продукты на мытищинский базар. Пока ожидали его возвращения, поболтали с цыганами. Ничего нового не услышали: священника из Челобитьева никто из табора не знал за исключением Якова Чернова.

— Ясно. Что Шандор? Вы его дождались?

— Да. Финского мундира он не нашел, об убийстве ничего сказать не может.

Вздохнув, Иван перевел взгляд на Бойко.

— Что у тебя, Олесь?

— Все сделал, как ты велел, Иван Харитоныч: зашел в отдел охраны, встретился с его начальником. Он быстро нашел двух человек. Я нарисовал планы помещений, где им предстоит завтра дежурить, поставил задачу. В общем, к семи утра они будут на месте.

— Толковые ребята?

Олесь пожал плечами:

— Вполне. Дело знают.

— Хорошо. Давайте дальше. Саша, ты супругу из клиники проводил?

— Да, все в порядке, — оживился Васильков. — Сидит дома. Наказал никому не открывать и к двери не подходить.

— Правильно. Я полагаю, завтра ей тоже не следует в одиночку топать до больницы. Мало ли… Поэтому давай поступим так: у меня рано утром имеется одно дельце в Челобитьеве, я в семь утра заеду за вами. Отвезем Валентину на работу и рванем по делам. Годится?

— Отлично.

— Значит, договорились. Ровно в семь жду у вашего подъезда. Так… Василий, остался ты. Докладывай.

— Приказ выполнен, — постучал тот указательным пальцем по стопке серых картонных папок. — Тут лежат голубчики. Все до единого.

— Смоленские?

— Исключительно. На момент оккупации все проживали в Смоленске и его пригороде.

— И сколько же их набралось?

— Прилично — около ста восьмидесяти. Более половины из них нет в живых: кто погиб, так сказать, при исполнении, кто расстрелян по решению военного трибунала сразу после освобождения Смоленска. До сих пор живы и скрываются от правосудия шестьдесят пять человек.

— Неплохо. Вот они-то нам и нужны. Сейчас попьем чайку, и я расскажу вам обо всем, что удалось разузнать мне. А потом поглядим на эти рожи…

* * *

Солнце давно ушло за горизонт, время было позднее. Рабочий день выдался длинным, нервным и утомительным. Все страшно устали, хотелось спать. Единственной радостью стала прохлада, опустившаяся к десяти вечера на столицу.

За кружкой чая Старцев рассказал оперативникам о своей поездке в «Заветы Ильича» и Челобитьево. Коротко передал суть разговора с поселковым председателем и участковым.

— Так что, товарищи, на горизонте замаячил еще один потенциальный фигурант, — подвел итог майор. — По непонятной причине исчез в неизвестном направлении и где-то прячется. В общем, загадочная личность, требующая такого же пристального внимания, как и «плешивый» с базара.

Далее приступили к изучению отобранных Егоровым архивных материалов. Просмотрев содержимое шестидесяти пяти папок, Иван не встретил ни одной мало-мальски знакомой личности.

Тогда он сменил тактику и приказал прогнать предателей Родины через местную уголовную картотеку. Сидя за столом, Иван называл фамилию, имя, отчество и год рождения бывшего полицая. А его подчиненные пытались найти его в обширной картотеке.

И снова ничего не вышло. Никто из сотрудников немецкой вспомогательной полиции Смоленска в Москве и области за последние годы не засветился.

Около полуночи Старцев потер ладонями опухшие веки и устало сказал:

— Все, товарищи, хватит на сегодня — «котелок» совершенно не «варит». Значит, мы с Сашей Васильковым завтра наведаемся в Челобитьево, всем остальным к восьми утра прибыть в отдел. Отберете в нашей картотеке свежих преступников и начнете сличать их с бывшими полицаями. Не исключено, что они поменяли имена и фамилии.

— Насколько свежих отобрать? — поинтересовался Егоров.

Иван неопределенно пожал плечами.

— Полагаю, смоленские полицаи почуяли запах жареного с середины сорок третьего и стали потихоньку разбегаться. Кто-то на запад, кто-то через линию фронта на восток. Вот с июля сорок третьего и отбирайте…

* * *

Заранее заказанный служебный автомобиль подъехал за Старцевым в половине седьмого утра. Через полчаса он подобрал супругов Васильковых и помчался в сторону больницы на Соколиной Горе. Там Ивану пришлось пять минут подождать, пока товарищ проводит Валентину до кабинета, рядом с которым уже дежурил в гражданской одежде сотрудник охраны из Управления Московского уголовного розыска.

В семь пятьдесят пять автомобиль отъехал от южных ворот больничного городка и направился к северному пригороду. Спустя тридцать пять минут сыщики прибыли в Челобитьево.

— К кладбищу, — указал водителю Старцев.

Вскоре автомобиль остановился на обочине дороги, отделявшей небольшое село от погоста и примыкавшего к нему леса.

— Задумку я твою понял, — сказал Васильков, выбираясь из кабины. — Да вот только не могу взять в толк, почему ты взъелся на послушника и зачем он тебе. Он же, по рассказам Сермягина, плохо соображал и еще хуже говорил.

— Во-первых, Саша, эти сведения немного устарели. — Опираясь на трость, Иван не спеша шагал к могиле священника. — Сермягин хорошо запомнил Акимушку по сорок первому году. А с тех пор сколь воды утекло! Я тоже полагал, что такие недуги не лечатся. И вдруг вчера в разговоре с участковым слышу: «А про то, что послушник туго соображает и так же говорит, утверждать не стану». Он дважды с ним беседовал и ничего такого не приметил. Понял? Выходит, помогло ему общение с отцом Илларионом! Подтянулся в развитии. Стал таким же, как все. Ну, или почти таким же…

— Убедил. Это первое. А что второе?

— Второе — то, что в этом расследовании нам чертовски не хватает сведений. Сам, наверное, это ощущаешь. Пострадавшие — на том свете, свидетелей убийства нет. Вот и приходится выковыривать всякого, кто может пролить свет на это дело. Кстати, есть еще и третье обстоятельство, из-за которого мне хотелось бы поговорить с послушником.

— Его внезапное исчезновение?

— Именно! Не может человек просто так взять и исчезнуть! Должны на то быть веские основания. Может, они поссорились с отцом Илларионом? Может, священник осерчал на него за какой-то проступок и выгнал? Или произошло совсем уж страшное.

— Что?

— Ну, к примеру, поумнел послушник, как говорит участковый. Потом озлобился на Иллариона и навел грабителей-убийц.

— Это уж ты хватил, — изумился Васильков.

— Не знаю, Саня. Вот получу доказательства его невиновности, тогда изменю свое к нему отношение…

За разговором подошли к могиле.

Тотчас же опытный взгляд Старцева отметил изменения: полевые цветы, которыми он вчера замаскировал газетный кулек с провизией, были разворошены. Кулька на месте не было.

— Конечно, я не могу утверждать, что его свистнул Акимушка, — тихо проговорил он. — Это мог сделать кто угодно: бродячие собаки или случайные прохожие. Но сдается мне — это все-таки он.

— Что ты предлагаешь? — Васильков оглянулся на ближайшие кусты.

Утро было безветренным, и даже слабый трепет листвы выдал бы любое движение в лесу. Но кусты оставались неподвижными.

— Время раннее. Может, дрыхнет на траве?

— Не исключено. Проверим?

— Пошли. Только имей в виду, Саня: если он рванет от нас — догонять придется тебе.

— Куда же деваться. Эх-х, давненько я по лесам не бегал…

По-прежнему не сводя глаз с кустарника, они направились к лесной опушке. Бесшумно, стараясь не наступать на старые сухие ветки, вошли в лес. По давней фронтовой традиции бывшие разведчики несколько секунд постояли в густой тени, пока глаза привыкали к сумраку. И, разойдясь метров на семь-восемь, двинулись дальше…

Вначале они прошли вдоль кладбища, прочесали крайнюю полосу леса шириной шагов двадцать пять. Затем прошли в обратном направлении.

— Почему-то нет у меня уверенности, что он здесь, — прошептал Васильков, когда они собрались проверить третью полосу. — Или интуиция в этот раз меня подводит.

— Понимаешь, Саня, ему больше негде быть! — запальчиво, но так же тихо ответил Иван. — Круглый сирота, ни кола ни двора. Куда ему податься?

— Я вообще не понимаю, почему он исчез? Жил себе при церкви и жил. И вдруг — раз!

— Да, момент загадочный…

— Тс-с, — поднял указательный палец Васильков.

Оба прислушались. Впереди дважды хрустнула ветка.

«В том направлении. Метров тридцать», — жестами просигналил Старцев.

«Ждем. Внимание!» — ответил Васильков.

Оба стояли неподвижно и до рези в глазах вглядывались в частокол березовых и сосновых стволов.

Наконец вдали мелькнула фигура.

— Ты видел? — легонько толкнул товарища Иван.

— Да, там кто-то есть, — прошептал Александр. — Пошли вперед. Ты забирай правее, а я отсеку его от леса.

— Давай.

Приготовив оружие, офицеры стали медленно приближаться к тому месту, где промелькнула тень.

Осторожно преодолев метров пятнадцать, оба заметили сидевшего на травянистом бугорке сухощавого мужичка лет тридцати пяти, одетого в темные брюки и светлую косоворотку, поверх которой был накинут пиджак. Ноги его были босыми. Светловолосую голову венчала черная остроконечная скуфья. На траве рядом с незнакомцем лежала знакомая Ивану газета, на ней — ломоть хлеба и пара яиц. Мужичок строгал ножом длинную ветку и жевал хлеб.

«Это он!» — жестом просигналил Старцев.

«Берем!» — ответил Васильков.

* * *

«Может быть, он и стал лучше разговаривать, но бегает из рук вон плохо, — подумал Александр, преследуя испуганного Акима. — Никакой физической подготовки!»

Несколько секунд назад они с Иваном одновременно выросли перед блаженным. Это было настолько неожиданно, что мужичок выронил и палку, и нож. Спустя мгновение он вскочил и побежал сквозь кусты, спотыкаясь о корни деревьев.

Быстро сократив дистанцию, Васильков подсек ему ногу и тут же оседлал распластавшееся на земле тело.

— Тихо, парень! Тихо! — скомандовал он. — Мы из Московского уголовного розыска.

Придерживая Акима одной рукой, другой он достал и показал ему удостоверение.

— Я майор Васильков. А это, — кивнул он на подходившего товарища, — майор Старцев.

Глаза задержанного вращались, грудь ходила ходуном. Он не верил напавшим на него и боялся их.

— Тихо! Не дергайся! — присел рядом Иван. — А то свяжем по рукам и ногам.

— Тебя Акимом зовут? Ты — послушник из церкви села Челобитьево, — уже мягче заговорил Александр. — Мы расследуем дело об убийстве отца Иллариона и очень хотим найти негодяев, которые совершили это злодейское преступление. Понимаешь?

Аким понемногу отдышался. Ослабил хватку и Васильков.

— Ну, поднимайся, — подал он руку Акиму.

Послушник не спеша поднялся на ноги, привычно отряхнул штаны.

— Давно ты обосновался в этом лесу? — спросил Старцев.

— Четыре месяца, — прозвучал негромкий ответ.

К удивлению сыщиков, Аким говорил нормально, лишь немного потягивая гласные звуки своим низким, но приятным по тембру голосом.

— Чем же ты питался все это время?

— Отец Илларион через день приносил мне еду.

— А зачем ты ушел в лес?

— Так велел отец Илларион.

Офицеры переглянулись. Васильков обнял Акимушку и повел его обратно на кладбище:

— Ты долгое время, начиная со Смоленска, жил подле отца Иллариона. Получается, ты знаешь его лучше других. Ты да Иван Сермягин, с которым мы недавно встречались.

— С Ваней? — радостно воскликнул послушник. — Вы видели Ваню?

— Да. Почему ты так удивился?

— В мае отец Илларион отправился пешком в Мытищи на большой митинг по случаю нашей Победы. И там случайно повстречал Ваню Сермягина. Они долго говорили с ним. А я Ваню так и не видел.

Последнюю фразу послушник произнес с горечью и печалью. И даже с какой-то детской обидой.

— Давай присядем и поговорим, — смягчив тон, предложил Старцев и вынул из кармана пачку папирос. — Куришь?

— Нет, — качнул головой Аким.

— И правильно. А мы, если не возражаешь, закурим…

* * *

Тем временем в огромном кабинете оперативно-следственной группы старшего следователя Старцева кипела работа. Сотрудники собрались здесь ровно в восемь утра и приступили к проверке архивных дел, нарушив давнюю традицию утреннего чаепития.

Вначале, как и договаривались с Иваном Харитоновичем, отобрали из картотеки «свежих» преступников, засветившихся на «уголовке» после июля сорок третьего года по настоящее время.

Довольно объемную стопку картонных папок поделили на пять равных частей. Каждый из сотрудников взял себе по одной пачке. Затем составили столы в ряд, уселись и принялись работать.

— Та-ак… Борисенко Нестор Николаевич, девятьсот второго года рождения, — приговаривал сидевший первым Егоров.

Перед ним, помимо папок из уголовной картотеки, высилась стопка архивных дел по смоленским полицаям. Распахнув страницу с фотографией очередного фашистского прихвостня, он держал ее перед собой и поочередно открывал уголовные папки, пытаясь таким образом отыскать сходство. Не найдя среди уголовников похожего лица, передавал полицая сидевшему рядом Бойко. После Бойко полицай попадал в руки Баранца, затем Горшени. Последним его изучал Костя Ким.

Дело шло медленно, однако сыщики понимали: оперативность и скорость хороши в других случаях, а здесь необходима в первую очередь внимательность.

Минут через тридцать дружной работы Бойко получил от Егорова папку с очередным типом. Посмотрев на его фотографию, Бойко вдруг замер.

Никто этого не заметил, все продолжали работать. Но когда он медленно поднялся, а стул его грохнулся на пол, товарищи заволновались.

— Что случилось?

— Олесь, что с тобой?

— Это… — начал он, тыча пальцем в фотографии, — это же тот…

— Да не тяни ты кота за хвост! — гаркнул Егоров.

Переведя дыхание, Бойко проговорил:

— Это один из сотрудников отдела охраны МУРа, посланный сегодня дежурить в больницу на Соколиной Горе! Я только вчера с ним разговаривал! Прямо перед собой эту морду видел!

За Бойко закрепилась репутация человека внимательного, чрезвычайно серьезного и обладающего отличной памятью.

И все же Егоров спросил:

— Ты не мог ошибиться? Может, просто похож?

— Да он это! Слово даю: он!

— Тогда чего тут рассиживать! — вскочил Василий. — Поехали!..

Глава десятая

Смоленск

Сентябрь 1941 года

Несколько раз Акимушка бывал в доме настоятеля храма. Помогал тому запасаться дровами на зиму, латал прохудившуюся крышу, подмазывал трещины в печи или чистил колодец. Правда, всякая работа делалась днем, а сегодняшний поход по улице Красина пришелся на ночь. Поэтому, управляя тележкой, он старался не отставать. Пустая тележка катилась легко и живо, смазанные лампадным маслом оси не скрипели, а только приглушенно шипели.

До дома добрались, не повстречав ни одного человека.

— Проезжай, — тихо сказал отец Илларион, распахнув калитку. — Вдоль дома и налево, к сараю…

Вокруг было темно. Даже свет висевшей в небе луны не пробивался сквозь кроны яблонь, послушнику приходилось двигаться наугад. Спустя минуту засветилось тусклым светом оконце под низенькой крышей. Во тьме стали различимы стволы деревьев с распростертыми вдоль земли ветвями, показалась тропинка.

Уткнувшись носом тележки в сарай, Аким развернул ее и робко постучал в деревянную дверь.

Та приоткрылась.

— Ты кто? — спросили шепотом.

— Я — Аким… За вами… Надо грузить раненого… в тележку…

— Сейчас, — внутри строения послышалась возня.

Вскоре дверь полностью отворилась, из сарая вышел человек, протянул руку:

— Яков.

— Аким, — ответил рукопожатием послушник.

— Ну, показывай, что у тебя за транспорт? — Чернов в темноте пощупал тележку, пытаясь понять ее размеры. — Ясно. Набьем соломой, сверху накроем телогрейкой, получится удобная лежанка…

Покуда они с Акимом готовили тележку, из темноты появился отец Илларион с керосиновой лампой.

— Как самочувствие Вани? — первым делом спросил он.

— Хуже, — признался цыган. — Поначалу спал, а потом его в жар бросило. Мечется, стонет. Я уж пою его водой, пою, а толку нет.

— Стало быть, правильно мы делаем, что уходим отсюда. Все, сыны мои, переносите его в тележку — и в путь.

Яков с Акимом нырнули в сарай и вскоре вынесли на руках раненого. Рядом с ним пристроили винтовку, брезентовый ремень с пилоткой и флягу.

— Ваня, ты меня слышишь? — Старик наклонился к Сермягину.

Тот, будто сквозь сон, что-то промычал.

— Ладно-ладно, не трать силы. Сейчас мы тебя устроим по-царски и поедем. Нам бы только по городским улочкам проскочить, а дальше, как в одной песне, сама пойдет… Тут недалече мерзавец один проживает, Гришкой кличат. Так вот, он к немцам на службу подался. Сам подался, в первый же день. Ходит с ружьем по городу и новый порядок утверждает. А заодно крадет имущество, оставленное без присмотра. Ну ладно, ребятушки, вяжите веревку и выезжайте. Жду вас у калитки…

* * *

Как и предполагалось, сложнее всего было выбраться из наводненного немецкими войсками Смоленска.

Уложив на тележку плохо соображавшего Сермягина, священник, послушник и цыган покинули покосившийся домишко и направились по улице Красина на север, к храму. Так и шли, сбившись в кучку, пока разбирали дорогу.

— У храма удобнее пересечь Днепр, — пояснил священник. — По левую руку от него старая пешеходная переправа, немцы ее не охраняют, сам проверял. А к востоку от города переправ нет. Там только вплавь. Нам же вплавь с Иваном никак нельзя.

Пышущий силой цыган толкал тележку сзади. Аким тянул ее спереди за привязанную веревку. Священник указывал путь. Перед каждым перекрестком он останавливался и долго глядел в обе стороны, чтобы, не дай бог, не нарваться на немцев или Гришку Грошева. Только после этого тележка быстро преодолевала опасное место.

С такой же осторожностью они перебрались на другой берег Днепра. Когда съехали с проклятых деревянных досок, по которым железные колеса тележки грохотали подобно паровозным, все разом облегченно выдохнули.

Пару верст шли берегом, покуда слева не увидели высокую насыпь.

— Железная дорога! — радостно зашептал старик. — Теперь нам вдоль нее до плавного изгиба. Далее перемахнем через пути и прямиком до гречишинских лесов…

До лесов добрались к рассвету. Если бы припозднились — не миновать беды. Как выяснилось, по проселку от Суходола до железнодорожного переезда бесперебойно сновали немецкие грузовики в сопровождении мотоциклистов. Разве скроешься от них днем да еще на открытой местности?

К полудню зашли поглубже в лес, выбрали укромное место и расположились на привал. Отец Илларион похлопотал над раной Сермягина, после чего устроил скромную трапезу и наказал всем отдыхать.

С одной стороны леса изредка доносились пронзительные паровозные гудки, с другой — тарахтели моторы. Однако за ночь все намаялись так, что вскорости заснули…

* * *

— На первую ночную стоянку, Яша, мы обосновались верстах в семи к востоку от Смоленска. Отдохнули и ближе к вечеру перескочили в соседний лесок. К ночи перескочим через еще один беспокойный проселок и дальше пойдем к Дорогобужу. — Священник шел рядом с цыганом. — Так что впереди только глухие леса.

— А не заблудимся, отец? — спрашивал тот.

— Нет, что ты! Слева верстах в трех завсегда будет ориентир — широкий тракт.

— Знать бы еще, где немец остановился. Где линия фронта.

— Полагаю, услышим. Там и бомбят небось, и пушки стреляют…

Уйдя от Смоленска, они углубились в густые леса, по которым отец Илларион когда-то хаживал, сопровождая обозы с провизией. Теперь по ночам они отдыхали, а днем шли, меняя друг друга у тяжелой тележки.

Состояние Сермягина ухудшалось с каждым часом. Не помогала ни каждодневная обработка раны, ни настойка, сделанная в дорогу заботливым отцом Илларионом.

Закончился и запас продуктов, который, к слову сказать, и был-то небольшим. Последние крошки хлеба старик собрал со дна вещмешка, высыпал в кружку, залил кипятком, размешал и ложкой скормил едва живому красноармейцу…

* * *

До линии фронта, откатившейся к тому моменту от Смоленска почти на шестьдесят километров, им пришлось добираться долгих трое суток.

Первым услышал далекую канонаду Аким. Он вдруг остановился и поднял вверх палец:

— С-слышите? Стреляют…

Остановились и другие. Прислушались.

— Действительно, канонада, — кивнул цыган.

— Пройдем еще немного, до удобной стоянки, — предложил священник. — Там расположимся и подумаем, как быть…

* * *

Основные силы группы армий «Центр» еще только готовились нанести сокрушительный удар по линии советской обороны, состоящей из шести армий Западного фронта. Сама линия, протяженностью до трехсот сорока километров, проходила восточнее населенного пункта Ярцево и западнее Ельни.

Немецкое командование наращивало мощь, постоянно подпитывая из резерва две армии (9-ю и 4-ю) и две танковые группы (3-ю и 4-ю). Со стороны Смоленска по плохим дорогам одна за другой ползли колонны боевой техники, грузовики с солдатами и боеприпасами.

Плотность немецких войск перед наступлением на Вязьму достигала ужасающей цифры — одна дивизия на три фронтовых километра.

* * *

— Как же мы тут пройдем, отец? — прошептал цыган, глядя сквозь кусты на проезжавшую по дороге колонну грузовиков. — Здесь и мышь не проскочит.

Разворачиваясь и маневрируя, грузовики подвозили на подготовленные позиции артиллерийские орудия.

— Тут, пожалуй, не пойдем, — согласился священник. — Пройдем по лесу дальше, на север. Там попробуем. Как считаешь?

— Да уж все лучше, чем здесь на рожон…

Весь последний час перед закатом они шли вдоль кромки леса. Периодически останавливались, цыган со стариком подбирались к крайним кустам и глядели, нет ли возможности пройти незамеченными.

По ходу движения Яков вдруг стал подмечать, что техника, окопы, солдаты и узлы связи под камуфляжной сеткой располагаются все ближе и ближе к лесу. А дальше они и вовсе прятались между деревьями. Пришлось и смоленским беженцам углубиться в заросли.

— Знать, наши где-то рядом, может, в этом же лесу, — предположил священник. — Пройдись-ка один, посмотри, пока совсем не стемнело. Вдруг отыщешь проход?..

Согласно кивнув, Яков бесшумно исчез в зарослях…

Вернулся он, когда небо окончательно потемнело.

— Кажется, нашел, — поделился радостью цыган. — Левее нас несколько костров и полевая кухня. А правее стоит автомобильный прицеп, на котором тарахтит мотор. Между ними можно прошмыгнуть.

— А свет от костров? — на всякий случай поинтересовался священник.

— Не достанет. Лес там очень густой.

Отец Илларион поежился, будто ему вдруг стало невыносимо холодно, тяжело вздохнул:

— Тогда надо идти. Иначе завтра нас здесь обнаружат. Вон сколь народу вокруг шастает! Пока тебя не было, четверо прошли.

— И не заметили?

— Бог уберег…

* * *

Они проскочили между светящимися вдали точками костров и молотящим на низких оборотах дизель-генератором. Кое-где два колеса тележки наезжали на ломавшиеся и предательски трещавшие сучки. И тогда сердце старика замирало.

Но их никто не окрикнул, никто не нагнал и не остановил.

Гул мотора постепенно затихал, огоньки костров исчезали. Яков, Аким и отец Илларион, не сговариваясь, ускорили шаг. Если бы идущему первым священнику не приходилось на ощупь определять дорогу, все они непременно перешли бы на легкий бег.

Никто из них не мог и приблизительно сказать, сколько они прошли по ночному лесу.

Неожиданно беженцев оглушила звонкая команда на русском:

— Стоять! Руки вверх!

В это же мгновение вспыхнуло сразу несколько фонарей.

— Мы свои! Не стреляйте! — закричал священник и поднял руки. — Пожалуйста, не стреляйте!..

* * *

Бредившего Сермягина сразу передали военным медикам. А с остальными поначалу обращались грубо — не верили, что два священнослужителя и цыган умудрились без карты и специальной подготовки перейти насыщенную противником линию фронта.

Особенно напирал офицер НКВД с двумя шпалами поверх малиновых петлиц. Позже из вышестоящего штаба приехал еще один — в круглых очках и с ромбами.

Каждого беженца допрашивали отдельно. Офицеры много курили и задавали десятки различных вопросов. Старик был предельно искренен и рассказывал обо всем, что знал. Даже поведал о проклятом Грошеве, добровольно подавшемся в полицаи. Поведал и о расстрелянных рядом с храмом мирных жителях Смоленска, но о погибшей цыганской семье все же умолчал.

Беседуя с ним, офицеры постепенно оттаивали.

Да и то верно: какой из старика враг? Тем более документы у него и у Сермягина были в полном порядке. А вот за цыгана Якова и послушника Акима отцу Иллариону пришлось постоять.

— Да пойми ты, старик, — устало настаивал один из особистов, — враг настолько коварен, что может прикинуться кем угодно. Да еще так это повернет, что любая публика поверит!

— Э, нет, — не соглашался Илларион, — уж я-то довольно пожил и хорошо различаю, где попавший в беду друг, а где Иуда…

* * *

Отца Иллариона и Акимушку отпустили на третий день — как только Московская епархия ответила на запрос особого отдела и подтвердила личность настоятеля.

Меньше всего вопросов у контрразведки возникло к Ивану Сермягину. С ним все было ясно: позиции под Смоленском покинул, выполняя приказ; в бою получил пулевое ранение в ногу, из-за которого отстал и потерял много крови; на оккупированной территории контактов с противником не имел. С передовой, куда был доставлен из оккупированного Смоленска гражданскими беженцами, отправлен в ближайший военный госпиталь.

Тяжелее других пришлось Якову Чернову. По сути, его история выглядела правдивой, но для властей и карательных служб люди без документов и с сомнительной биографией во все времена выглядели потенциальными предателями. После трех дней допросов цыгана Якова отправили в спецлагерь, где проходили проверку военнопленные и окруженцы.

Война закружила, разбросала этих людей по разным уголкам большой страны.

Отец Илларион с Акимом после освобождения подались в Москву. Получив в епархии новое назначение, осели в Челобитьеве.

Иван Сермягин поначалу лечился в госпитале под Вязьмой. Однако после начавшегося немецкого наступления в октябре сорок первого его, как и многих других раненых, отправили в эвакогоспиталь, расположенный глубоко в тылу.

Яков пробыл в спецлагере около года. Выйдя на свободу, он продолжил поиски своей семьи и бежавшего из Смоленска табора. Помогли слухи и добрые люди — табор он отыскал в двухстах километрах восточнее Москвы, у муромских болот. А вот следов семьи так и не нашел. Молодая жена Богдана и две славные дочурки словно канули в воду…


Москва

Август 1945 года

Легковых служебных автомобилей, как назло, в наличии не оказалось. Пришлось загружаться в старенький автобус и трястись в сторону московской окраины.

— Давай, Федор Пантелеевич! Разгони свою колымагу! — стоял рядом с водителем Егоров. — Человек хороший в опасности и дело важное выгорает!

— Стараюсь, Вася, стараюсь, — крутил баранку пожилой водитель. И высунувшись в открытое окно, прикрикивал: — Ну, куда прешь под колеса?! Али не видишь, по срочному еду!..

Он выжимал из двигателя все, на что тот был способен. Когда автобус подрулил к южным воротам больничного городка, из-под капота уже вырывались клубы пара.

Сыщики группы Старцева высыпали на тротуар и бросились к инфекционному отделению. Надежда на чудо еще не покидала их. Во-первых, не исключалась ошибка, и Олесь мог принять нормального сотрудника отдела охраны за полицая. Мало ли на свете похожих людей? Во-вторых, по утрам в лечебных заведениях, как правило, царит суматоха: планерки, пятиминутки, совещания, обходы, процедуры. Такого, чтобы коридоры пустовали, не бывает. Ближе к обеду суета обычно затихает.

Сейчас не то время, чтобы злодей мог начать действовать. Впрочем, о плохом никто думать не хотел.

Старое двухэтажное здание инфекционного отделения стояло особняком. Оно имело один парадный подъезд, фойе с регистратурой, гардероб, центральную лестницу и коридоры на обоих этажах. Кабинет Валентины Васильковой располагался на втором этаже в конце левого коридора.

Перепрыгнув сразу через несколько ступенек каменного крыльца, Егоров ворвался в фойе и на бегу показал сидевшей в регистратуре седой женщине удостоверение. Бежавший следом Бойко прижал указательный палец к губам и недвусмысленно приказал ей помалкивать. Толпившиеся внизу пациенты расступались, пропуская спешащих мужчин к ведущей наверх лестнице.

Егоров первым преодолел два лестничных марша и с пистолетом в руке ворвался в коридор. Не отставал от него и Бойко, знавший охранника в лицо.

Коридор был довольно длинным. По обе стороны находились кабинеты. На стульях в коридоре ожидали несколько человек.

— Где ее кабинет? — негромко спросил Василий.

— Последний, — показал Олесь.

— Ким, Горшеня, останьтесь у лестницы, — приказал Егоров. — Баранец, к торцевому окну.

Сам же, не замедляя шага, приблизился к кабинету и рванул на себя дверь.

В кабинете было пусто.

— Видать, куда-то вышла, — посетовала сидевшая напротив кабинета бабушка. — Уже пять минут жду, а ее все нет…

— И этого на месте нет, — тихо оповестил Бойко.

В коридоре действительно сидела одна старушка, а чуть ближе к лестнице — молодая женщина с мальчиком лет пяти. «Сотрудника из отдела охраны» не было.

* * *

— Да-а, тяжко вам пришлось. Через линию фронта, да еще с раненым бойцом, — покачал головой Старцев. — Мы вон с Александром в одной разведывательной роте воевали и к фрицам в тыл частенько ходили. Так вот что я скажу: самое сложное — это через линию фронта перемахнуть. Когда она позади — считай, полдела сделано.

Васильков добавил:

— А другая половина — пройти через нее в обратном направлении, когда приказ исполнишь…

Все трое сидели посреди леса на травяном бугорке. Аким посередине, Старцев слева, Васильков справа. Рядом с послушником лежал газетный кулек с парой яиц и куском хлеба. В приямке перед бугорком чернело кострище. В нем послушник вечерами запекал картошку, а ночью спал возле затухавших углей. Тут же была аккуратно расстелена старая солдатская шинель, у ближайшего пня валялись лопатка, топорик и нарубленные сухие поленца.

— Да ты поешь, Акимушка. — Александр пододвинул к нему кулек. — Это же Иван Харитонович вчера для тебя на могилке оставил. Ты видел его?

— Видел. Из кустов наблюдал, — кивнул тот. И протяжно вздохнул: — А вот похороны проспал. До этого всю ночь ворочался, вспоминал отца Иллариона, плакал. А под утро в такой глубокий сон провалился, что очнулся лишь к вечеру, когда уже все разошлись.

Он взял хлеб, отломил маленький кусочек, положил в рот и стал медленно жевать.

— Слушай, Аким, а как же цыган Яков узнал, где вы живете? — поинтересовался Старцев. — Из лагеря он вышел в сорок втором году, дальше, судя по твоему рассказу, искал семью и табор.

— С табором он встретился через год, в сорок третьем, — все так же потягивая гласные, спокойно ответил послушник. — Потом прибыл в Подмосковье. Вначале табор обосновался под Богородском…

— Это который теперь Ногинск?

— Да. Просто отец Илларион его по старой привычке Богородском называл. Во-о-от… а годом позже табор выбрал стоянку возле железнодорожной станции Мытищи.

— Значит, их встреча состоялась в сорок четвертом?

— Да. Яша узнал, что настоятеля церкви в Челобитьеве зовут отцом Илларионом, и тут же примчался. Чуть лошадей не загнал… — по-доброму усмехнулся Акимушка и поглядел повлажневшими глазами в небо.

* * *

Поочередно проверив все кабинеты на этаже, на ходу интересуясь у медперсонала, не видел ли кто врача Василькову, сотрудники МУРа вернулись к лестнице. Кто-то мельком видел ее в начале трудового дня, кто-то заглядывал и здоровался в течение следующих пятнадцати минут. Позже не видел никто.

Баранец сгонял вниз и поинтересовался у седой женщины в регистратуре, не выходила ли Валентина из отделения. «Нет, — уверенно ответила женщина, — за прошедший час никто из врачей отделение не покидал».

— А что там? — кивнул Егоров на уходящее вверх продолжение лестницы.

— Должно быть, чердак, — ответил Бойко.

Василий моментально принял решение:

— Баранец и Ким, вы дежурите в нижнем холле! Горшеня, остаешься на втором этаже! Олесь, за мной!

Достав пистолеты, они поднялись на один пролет. Лестница действительно заканчивалась небольшой площадкой, имевшей единственную боковую дверку. Ни замочной скважины, ни скоб для висячего замка. Значит, дверка должна быть открыта.

Егоров ухватился за ручку и подергал ее вперед-назад.

— Закрыто изнутри, — негромко сообщил он.

— Что будем делать? — зашептал Бойко. — Может, позвонить в управление и вызвать подкрепление?

— Подкрепление нам не помешает. Хотя бы для того, чтобы оцепить здание. С чердака наверняка есть выход на крышу, этот гад может сигануть поверху.

Олесь с сомнением покачал головой:

— Высоковато. Здание очень старое — погляди на высоту потолков.

— И все равно шанс уйти у него имеется. Ты вот что… — Егоров почесал стволом «ТТ» подбородок, — спустись вниз и прикажи Горшене, Баранцу и Киму разойтись по разным углам и поглядеть вверх. Только пусть стоят у стен и далеко не отходят. А сам позвони из регистратуры дежурному по управлению. Запроси пару машин и пять-шесть сотрудников в помощь.

— Понял.

— Только быстро, Олесь!

* * *

— То есть Якова ты категорически исключаешь из списка подозреваемых?

— Да, вот именно так, как вы сказали, — категорически. Я даже думать об этом отказываюсь, — удивленно моргал Акимушка длинными ресницами. — Разве сын способен убить отца?

— Чернов тоже считал Иллариона своим отцом? — справился сидевший с другой стороны Васильков.

— Отец Илларион всех нуждавшихся в его помощи считал своими детьми и становился для них настоящим отцом. Для Яши Чернова и Вани Сермягина — на несколько дней. Для таких, как я, — надолго.

Кивнув, Старцев полез в карман за новой папироской.

— Ладно, с этим разобрались, — чиркнул он спичкой. — Теперь давай вернемся к моему первому вопросу: зачем ты сбежал из церкви в лес?

— Отец Илларион приказал, — потупил взор послушник.

— Почему? Он кого-то заподозрил? Или предчувствовал неладное?

Видимо, осознавая, что пришло время рассказать следователям все начистоту, Акимушка проглотил последний кусочек хлеба и начал:

— В Мытищах на торжественном митинге по случаю нашей Победы отец Илларион заметил страшного человека, с которым встречался до этого.

— Постой-постой, — перебил Старцев. — Он же повстречал там Ивана Сермягина.

— С Ваней к тому моменту они уже расстались. А человек этот стоял на трибуне, он узнал отца Иллариона. Отец вернулся в Челобитьево очень встревоженным и плохо спал ночь. Наутро пришел в церковь и повелел мне собираться, сказал еще, что «такие способны на любую подлость».

— Так и сказал?

— Да. Я его слова хорошо запомнил.

— Имя, фамилию не называл?

— Нет.

— Почему же отец Илларион сам не скрылся? Или не пришел к нам?

— Думаю, человек этот был непростой. А отец Илларион, хоть и побаивался его, прятаться от опасности не привык.

Ответы Акимушки касательно «страшного незнакомца» из Мытищ Старцева не удовлетворили. Ни имени, ни координат. Однако им с Васильковым удалось-таки отыскать в здешнем лесу едва ли не самого важного свидетеля, с помощью которого в оставшиеся сутки отведенного срока майор надеялся выйти на след убийцы.

— Хорошо, Аким, собирайся, поехали, — сказал Иван, поднимаясь и отряхивая от сухой травы брюки.

— Куда? — с детской наивностью спросил тот.

— К нам в управление. Там покушаешь по-человечески, приведешь себя в порядок. Заодно еще раз подробно обо всем расскажешь.

— Я не могу. Можно я останусь здесь, возле отца Иллариона?

Сидевший рядом Васильков приобнял его.

— Акимушка, сколько можно жить в лесу? Скоро осень наступит, придут холода, ляжет снег. Да и пищу тебе носить сюда никто не станет. Поехали. А то времени у нас мало, а дел — невпроворот. И убийцу надо найти, и украденные из церковной кассы деньги с иконами в золотых окладах…

И тут послушник их огорошил:

— Убийцу нужно обязательно найти и покарать по всей строгости закона. А деньги и ценности никто не крал.

Сыщики замерли, на пару секунд потеряв дар речи.

— Здесь они, — хлопнул Аким по травянистому бугру.

— Дерн, — прошептал Васильков, приметив подрезанную землю вокруг бугра. — Как же я сразу не догадался?

— Так отец Илларион приказал тебе перебраться в лес вместе с церковной кассой и иконами? — изумленно переспросил Старцев.

— Да. Он сказал, что человек из Мытищ может подстроить ограбление. Потом собрал все в узел, снабдил меня лопатой, топором, продуктами и привел сюда.

— Ай да священник! Ай да светлая голова! — бормотал Иван, поднимая лежавшую у пенька лопату. — Все предугадал. Даже свою смерть…

* * *

Егоров не стал дожидаться возвращения Бойко. В его воображении достаточно быстро сложилась картина того, что произошло на втором этаже инфекционного отделения. Улучив момент, когда в коридоре не осталось пациентов, бывший полицай, а ныне сотрудник охраны проник в кабинет Васильковой, ударил ее по голове, после чего быстро потащил к лестнице. Убивать женщину и оставлять в кабине труп негодяй побоялся: из-за постоянного потока пациентов и движения по кабинетам самих врачей он мог не успеть сбежать из отделения.

Подняв женщину на чердак, он намеревался задушить ее (или лишить жизни как-то иначе), затем как ни в чем не бывало спуститься по лестнице, выйти на улицу и исчезнуть. В этом случае у него был огромный запас времени до того момента, когда пропавшего врача начнут искать.

Злодейский план мог запросто сработать до приезда в больницу Егорова и других сотрудников МУРа. «Но если чердачная дверка закрыта изнутри, значит, уйти он не успел», — рассудил оперативник. Чтобы не терять драгоценного времени, Егоров постучал рукояткой пистолета в деревянную дверь.

Прислушался. На чердаке была тишина.

Тогда он стукнул еще дважды и с силой толкнул дверь плечом. Та не открылась, бухнув внизу о какой-то предмет. Внезапно изнутри послышался сдавленный женский крик.

«Это она, Василькова! — понял Егоров. — Слава богу, жива!»

Он двинул по двери так, что та затрещала.

И тут же отпрянул, потому что из чердачного помещения по двери выстрелили.

Пуля пробила по центру дырку и щелкнула по противоположной стене площадки, отколупнув приличный кусок штукатурки.

— Ах ты, сука, — пробормотал Василий. — Пользуешься тем, что я не могу ответить? Ладно…

В ответ на следующий мощный удар в дверь пальнули дважды. И еще две выбоины появились на стене напротив.

Снизу послышались шаги. По лестнице торопливо поднимался Бойко.

Оценив происходящее с середины лестничного марша, он вдруг громко доложил:

— Товарищ подполковник, ваше приказание выполнено! Инфекционное отделение оцеплено, подразделение к штурму готово!

Эхо его голоса заметалось по подъезду, внизу послышался топот выбегавших из отделения пациентов. Если бы Егоров не знал истинного положения дел, то непременно поверил бы в «оцепление и готовность к штурму».

Задумка Олеся возымела действие: стрельба из-за двери прекратилась.

Поднявшись на площадку, Бойко встал по другую сторону от дверного проема.

— Как его фамилия, — шепотом спросил Василий, — настоящая, под которой он служил у немцев?

— Грошев Григорий.

Егоров крикнул в дверь:

— Грошев, нам все о тебе известно! Здание оцеплено! Бросай оружие и выходи, пока не наделал глупостей! У тебя еще есть шанс остаться в живых!

В ответ один за другим раздались пять выстрелов в дверь. В деревянном полотне появились пять новых дырок, а в стене напротив — пять выбоин.

Муровцы прислушались.

— Сменил магазин, — вполголоса прокомментировал Бойко.

— Вот гад…

* * *

Через полчаса служебный автомобиль катил по северу Москвы в сторону Петровки. Впереди, рядом с водителем, сидел Старцев. На заднем сиденье расположились Васильков и Акимушка. Последний держал на коленях узел с редкими иконами в золотых окладах. Церковную кассу — приличную денежную сумму, состоящую из пачки купюр и увесистой горсти монет, временно принял для транспортировки Васильков.

Всю дорогу ехали молча. Лишь за квартал до управления Александр спросил:

— Проголодался?

— Самую малость, — скромно ответил Аким.

— Ничего, сейчас. Мы уже приехали. И на ночлег тебя определим — отдохнешь по-человечески.

Старцев первым вошел в кабинет и остановился.

— Не понял, — нахмурился он, глядя на составленные в ряд столы и валявший посередине кабинета стул. — Что за бардак? И где все?

— Пойду спрошу у дежурного, — сказал Васильков.

— Давай. А я пока чайку горячего сооружу. Присаживайся, Аким. Вот здесь мы и работаем…

Васильков вернулся через минуту, запыхавшийся, бледный.

— Иван, наши в больнице на Соколиной Горе. Помчались туда на автобусе тридцать минут назад.

— Опять «плешивый»?

— Дежурный подробностей не знает. Сказал, что недавно звонил Бойко и просил подмогу.

— Поехали, пока машина здесь! — сорвался с места Старцев. — Аким, чай, сахар и сухари — на столе. Мы скоро!

* * *

— Грошев, сопротивление бесполезно! Бросай оружие и выходи с поднятыми руками! Стрелять не будем! Даю на размышление одну минуту!

Чердак ответил тишиной. Потом хлопнул одиночный выстрел и снова раздался сдавленный женский крик.

Переглянувшись, Егоров и Бойко одновременно налегли на хлипкую дверь. Хрястнув верхней петлей, она плашмя грохнулась внутрь.

Не теряя ни секунды, муровцы ворвались в полутемный чердак с густым запахом пыли и плесени. Помещение освещалось редкими оконцами по обе стороны двускатной крыши. Напротив одного из них сидела Валентина Василькова со связанными руками и кляпом во рту. Рядом лежал человек в штатском с пистолетом в правой руке.

Держа его на прицеле, Василий и Олесь осторожно приблизились. Под подбородком у мужчины зияло пулевое отверстие, из развороченного затылка по опилкам растекалась кровь.

— Готов, — не нащупав на запястье пульса, констатировал Егоров: — Он?

— Тот самый, — развязывая женщину, ответил Бойко. — Вы не пострадали, Валентина?

Та не ответила на вопрос. Глядя в чердачную темноту, она кивнула:

— Там.

— Что там?

— Там «плешивый» с порезанной рукой.

Бойко присел за деревянной вертикальной балкой и негромко спросил:

— Вооружен?

— Видела в руке нож, — ответила женщина.

— Эй, «плешивый»! — крикнул Егоров. — Сам выйдешь или проводников с собаками позвать?

— Зачем же? Я сам, — послышался в дальнем углу шорох. Через некоторое время из темноты появилась тщедушная фигура мужичка с плешивой головой и забинтованной рукой. — Я ему говорил, не нужно этого делать! Я его предупреждал! — кивнул он в сторону мертвого охранника. — Вы же оформите мне явку с повинной? Я вам все расскажу. Как на духу…

Изящным угрем отвратительный тип проскользнул меж двух балок и с поднятыми руками предстал перед сыщиками.

— Какой слащавый голос. — Валентина принялась оправлять белый халат. — А четверть часа назад угрожал и матерился.

«Плешивый» только глупо улыбался и нервно облизывал губы. Бойко подтолкнул его к выходу:

— Пошел!

* * *

Ровно через два часа у парадного подъезда Мытищинского городского исполкома остановились четыре легковых автомобиля. В здание вошли комиссар Урусов, майоры Старцев и Васильков, капитаны Егоров и Бойко, а также два офицера из Управления государственной безопасности НКВД и два офицера охраны.

— К Пономареву, — бросил дежурному сотруднику исполкома Урусов.

Рядом с дежурным остался один из сотрудников НКВД. Остальные поднялись по широкой лестнице на второй этаж.

Увидев бесцеремонно входящих людей, секретарь председателя исполкома, сорокалетняя женщина с властным лицом, успела только открыть рот.

— Пантелеймон Кондратьевич Пономарев? — осведомился Урусов у сидевшего за огромным письменным столом человека.

Тот оглядел вошедших и угрюмо кивнул. Потянувшись к графину, плеснул в стакан воды. Судорожно выпил.

— Вы арестованы.

Пономарев медленно встал из-за стола и, заложив руки за спину, побрел к выходу…

Эпилог

Москва

Август 1945 года

Старый автобус катил на север, в Челобитьево. Деревянное нутро и обивка нещадно скрипели, перекликаясь с натужно подвывавшим старым мотором.

На сиденьях расположилась вся оперативно-следственная группа Старцева. С ними был и послушник Аким.

Уложившись в установленный срок, сыщики закончили расследование. Церковная касса и редкие иконы в золотых окладах были возвращены Московской епархии. Убийца отца Иллариона Степан Величко и организатор убийства Пантелеймон Пономарев — арестованы. Правда, прибившийся к ним бывший полицай Григорий Грошев, работавший под чужим именем в отделе охраны МУРа и поставлявший ценные сведения Пономареву, успел свести счеты с жизнью.

Самое главное сыщиками было сделано. Теперь оставались рабочие моменты, связанные с выяснением некоторых деталей преступления. К примеру, как Величко совершал убийства цыган: Якова Чернова и старика Кхамало. Как инсценировал борьбу в доме отца Иллариона и взлом сейфа в церкви. Вопросов было много.

Ну а пока Урусов поблагодарил сыщиков за самоотверженную работу и дал группе пару выходных. В первый день все отсыпались, так как накопившаяся усталость буквально валила с ног. На второй день у сотрудников группы появилось небольшое дельце в Челобитьеве.

— А меня там кто-нибудь ждет? Кто-нибудь встретит? — вдруг спросил Акимушка, одарив сыщиков незамутненным детским взглядом.

Услышав до предела наивные вопросы, Васильков подумал: «Возможно, он и подтянул свою речь. Не спорю. Ведь я не встречал его раньше. Но размышляет он подобно восьмилетнему ребенку…»

Не услышав ответа, послушник продолжил:

— Это же очень важно, когда нас встречают. Момент встречи — самый счастливый в жизни человека. Появляется он на свет Божий, а его уже встречают, ему улыбаются. Все счастливы и полны чистой бескорыстной любви к нему…

Сотрудники МУРа слушали его молча.

Никто из этих суровых и сильных мужчин не поддержал худенького, похожего на мальчишку послушника. Но никто и не возразил. Потому что говорил он абсолютно правильные вещи.

— А еще я уверен: там — в Царствии Небесном, — Акимушка посмотрел на потолок автобуса, — нас тоже встретят самые дорогие и любимые люди. Как на железнодорожной станции или автобусной остановке. Меня обязательно будет встречать отец Илларион. Я это точно знаю…

Автобус подрулил к дому, где еще недавно проживал покойный священник. От калитки была хорошо видна старая церковь, за ней — полоска леса.

Сыщики высыпали из автобуса, последним вышел Акимушка. Места эти он хорошо знал, но пока не понимал, зачем его сюда привезли.

И вдруг из калитки, опираясь на костыли, показался Иван Сермягин. Увидев друг друга, оба на секунду застыли. А уж после бросились обниматься.

Улыбаясь, муровцы смотрели на счастливую встречу.

— Здравия желаю, товарищ майор, — услышал рядом Старцев.

К московским сыщикам незаметно подошел участковый инспектор Фролов.

— Здорово, лейтенант, — пожал его руку Старцев. — Значит, выполнил мое поручение?

— Так точно. Перевез вашего инвалида на мотоцикле в лучшем виде. Да у него и вещей-то — всего пара вещмешков.

— Сразу согласился или противился?

— Да как узнал, что жить будет с послушником Акимом, так и загорелся: вези!

— Вот и ладно. Они все равно что родня друг другу. И это… я вот еще о чем хотел попросить. Документов у Акима нет. Справить бы? Поможешь? А я епархию подключу, они тоже пособят.

— Отчего же не помочь хорошему человеку?

Васильков стоял рядом и, слушая фронтового друга, улыбался. Еще недавно тот весьма настороженно относился к послушнику, считая его чуть ли не соучастником преступления. А сегодня проявлял невиданную заботу.

Поглядев в синее небо, Васильков достал папиросу, закурил.

Оглядывая красивые места, окружавшие небольшое село, он снова вспомнил о Вале. После событий в инфекционном отделении и нервной встряски на чердаке начальство опустило ее в недельный отпуск. Она успокоилась, чувствовала себя нормально и в данный момент находилась дома. Резала пеленки, вязала крохотные чепчики — готовилась стать мамой.

В общем, жизнь продолжалась.


home | my bookshelf | | Самый страшный след |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу