Book: Амальгама



Амальгама

Владимир Торин

Амальгама

© Торин В. А., 2015

© ООО «Издательство «Вече». 2015

* * *

Амальгама

Глава I

Удивительное происшествие на Сан-Марко. Венеция, декабрь 2014 года

Зимой в Венеции значительно теплее, чем в Москве. Иногда порывы холодного ветра вдруг нападают на город со стороны моря, раскачивают гондолы, пришвартованные у Дворца дожей, по инерции пролетают лабиринты каналов, чтобы окончательно потерять силу, врезавшись в блестящие витрины сотен маленьких сувенирных магазинчиков. Туристы на эти порывы ветра внимания не обращают, глазеют себе по сторонам и снимают на мобильные телефоны достопримечательности. В светящихся экранах мелькают мосты, каналы, роскошные соборы и смуглые гондольеры с юркими оливковыми глазами. Телефонное приложение размещает в строгом шахматном порядке парад маленьких оцифрованных квадратиков. Потом, утомленные, туристы плюхаются на неудобные пластмассовые стулья многочисленных кофеен на площади Сан-Марко и сосредоточенно выставляют эти квадратики-фотографии в Twitter или Facebook. Другие, презрев социальные сети и тоже устроившись на прекрасной площади, тоже достают мобильные телефоны, но только для того, чтобы обзвонить родных и друзей и восторженно рассказать об увиденном. Именно в этот момент туристы становятся легкой добычей шустрых официантов, похожих в своих белых пиджаках с золотыми пуговицами на романтичных морских капитанов. Романтичные морские капитаны заставляют туристов купить чашечку кофе стоимостью двадцать евро. Некоторые охотники за красивыми снимками и любители неспешных телефонных разговоров с родней мужественно соглашаются и тогда уже сидят на прекрасной площади долго-долго, а некоторые, в целях экономии, делают вид, что кофе, собственно, им не очень-то и хочется. Те, вторые, быстро исчезают, ныряя в одну из узеньких улочек древнего города, чтобы через сорок минут опять вынырнуть на Сан-Марко, но уже с противоположной стороны – город устроен так, что любой турист окажется на этой площади еще не один раз.


Амальгама

Сергей попался на двадцатиевровый кофе и теперь сидел, как и положено, долго-долго, с интересом рассматривая ритуальную погоню венецианских официантов за туристами. Официантская задача была и проста, и сложна одновременно: показав полнейшее радушие, тем не менее не дать человеку возможности присесть, если он не заказал хоть что-нибудь в их кофейне. Официанты были вежливы, но настойчивы, туристы – благожелательны, но скупы.

В Москве третий день шел снег, уровень пробок оценивался в 10 баллов, а на первой странице Яндекса стояла красноречивая надпись: «Город стоит». Друг Сергея Иван уже третий час пытался пробраться на своем «логане» по безнадежным московским пробкам из центра в Марьино и сейчас слал Сергею в связи с этим грустные смайлики. Сергей в ответ, не без злорадства, отправил другу фотографию, снятую только что: кусок своего лица с довольной ухмылкой, купола собора Сан-Марко и яркое, не по-московски синее небо.

Вообще, история с этой поездкой сложилась на удивление удачно. Сергей Анциферов, а именно так зовут нашего героя, к своим тридцати трем годам, конечно, кое-где уже бывал за границей, но тут просто, ну очень повезло. Шеф долго готовился к какому-то выступлению на венецианской конференции, а Сергей рисовал ему презентацию и даже распечатал небольшой буклет, графики которого красноречиво свидетельствовали о бешеном развитии родной конторы. Но потом что-то там изменилось, и шеф попросил свою секретаршу Алену, девушку настолько красивую, насколько и фантастически глупую, все отменить, а билеты сдать. Алена долго созванивалась с многочисленными посредниками, которые организовывали шефу эту самую венецианскую конференцию, что-то ворковала несколько дней в трубку, выторговывая какие-то скидки, которые должны были покрыть какие-то неустойки этих самых посредников, пока наконец мимо не случился Сергей и не предложил Алене решить вопрос кардинально:

– Алена, чего ты паришься третий день? Скажи ему, что отменить ничего нельзя. Международный скандал может быть. Мол, заплатили уже и за билеты, и за гостиницу и вернуть ничего не возможно.

Алена удивленно помахала на Анциферова своими ресницами, но в итоге так и сделала. А дальше получилось совсем неожиданно. Шеф недолго думая распорядился:

– Ну, раз уже все оплачено и все равно уже ничего изменить нельзя, пусть тогда вон Серега туда съездит. Буклеты раздаст с моими визитками да флешки с этой презентацией долбаной.

И вот сидит Серега на прекрасной площади Сан-Марко, пьет кофе за двадцать евро, в ста метрах отсюда его ждет пусть и не роскошный, но вполне себе замечательный номер в гостинице «Сан Галло», а в его телефоне – уже полный набор красочных квадратиков, свидетельствующих о том, что командировка больше похожа на отпуск и время проходит как нельзя лучше. А в Москве идет снег, люди сходят с ума перед Новым годом и сметают с полок многочисленных ашанов все, что только можно оттуда смести, а здесь все улыбаются и ощущение какого-то постоянного праздника перманентно разлито в воздухе.

Внимание Сергея привлек необычного вида человек. Маленький, сгорбленный старик в черном плаще и какой-то неестественно высокой шапке, похожей на черный колпак, очень медленно брел в сторону Дворца дожей и, наверное, был единственным на площади, кто смотрел не по сторонам, а себе под ноги. Он единственный не улыбался, кустистые лохматые брови были насуплены, а крупный бугристый нос, казалось, прирос к шевелящимся губам.

Сергей очень хорошо запомнил этого человека. Они сегодня уже виделись, и произошло это на втором этаже галереи Дворца дожей, прямо около «Львиной пасти».

«Львиной пастью» (Bocca di Leone) называли в средневековой Венеции этот барельеф: ужасное мужское лицо с повязкой на лбу и полураскрытым ртом. В рот скульптуры венецианцы складывали доносы, которые тут же, благодаря хитрым механизмам, попадали в таинственную комнату, где заседал зловещий Совет Десяти, решавший судьбы людей, даже целых городов и стран в считаные минуты. Если заглянуть в открытый рот скульптуры, можно было увидеть, что отверстие, проделанное там, гораздо глубже, чем можно было подумать изначально, а при достаточном воображении исследователя на него оттуда должно было пахнуть горелым запахом факелов и вековым смрадом темных казематов, во мраке которых бесследно исчезли многие достойные люди. «Denontie secrete contro chi occultera gratie et officil o colludera per nasconder la vera renditta d essi», – грозно гласила надпись под барельефом: «Тайные обвинения против любого, кто скрывает милости или услуги или тайно сговорился, чтобы утаить истинный доход от них». И люди поставляли сюда доносы исправно: кто – из зависти, кто – из трусости, кто – потому, что свято верил, что именно так и надо делать. Сергей фотографировал это жуткое лицо с открытым ртом и думал, что позорной истории, когда все граждане государства аккуратно строчат друг на друга доносы, суждено повторяться еще не единожды, в том числе и в его родной стране.

Вдруг отворилась большая старинная дубовая дверь, которая находилась всего в полуметре справа от «Львиной пасти». Было странно, что такая старая и массивная дверь, вся в каких-то гербах и резных картинах, открылась очень быстро и совершенно бесшумно. Из нее вышел человек, по всей видимости, работавший здесь же, в музее, – уж очень уверенно он держался. Сергей Анциферов тогда удивился, до чего человек этот похож на персонажа «Львиной пасти»: те же лохматые брови, тот же большой нос, разве что персонаж барельефа явно помоложе. Здешний, из Дворца дожей, был совсем старик. Он и столкнулся с Сергеем, увлеченным фотографированием. Работник Дворца дожей удивленно приподнял кустистые брови и обжег молодого человека колючим недобрым взглядом. Анциферов добродушно улыбнулся, и взгляд старика смягчился. Но как только старик понял, что улыбающийся молодой человек заметил его сходство с барельефом, быстро отвернулся и зашагал вперед по галерее.

И вот теперь этот недавний знакомый в черном колпаке шел по площади и бормотал что-то себе под нос. Сергей нашел на экране телефона недавно сфотографированный во Дворце дожей барельеф и опять удивился поразительному сходству. Пока наш герой раздумывал, насколько этично будет спросить у пожилого итальянца разрешения его сфотографировать, как тот вдруг остановился и присел за столик совсем рядом.

Сел и продолжил бормотать что-то, все так же смотря под ноги каким-то стеклянным взглядом. К нему, казалось бы, не спеша (а на самом деле очень даже спеша – Сергей уже изучил этот прием!) направился официант, широко улыбаясь и размахивая руками. Несколько секунд он что-то говорил старику в черном, а потом старик достал нечто из кармана, дал посмотреть это нечто официанту, после чего тот расплылся в еще большей улыбке и мгновенно удалился.

Знаете, бывает такое в российских ресторанах: сидит какая-нибудь разухабистая пьяная компания, начинает вести себя вызывающе, шуметь, всем мешать, к ним подходят, чтобы эту компанию урезонить. И тут один из гостей с заговорщицким видом достает из кармана нечто, демонстрирует это официанту, и тот с какой-то виноватой улыбкой исчезает. «Нечто» – это, как правило, какие-нибудь всесильные «корочки» – оперативного работника милиции или, скажем, прокуратуры. ФСБ тоже неплохо в такой ситуации котируется. Но было бы наивно думать, что здесь, в Венеции, какой-то старый человек начнет козырять подобным удостоверением перед официантом для того, чтобы, сидя на Сан-Марко, побормотать что-нибудь себе под нос, пристально разглядывая собственные ботинки! Конечно, такого быть не могло, а если бы такое все-таки произошло, было бы это, конечно, чрезвычайно удивительно. Но то, что произошло на самом деле, было удивительнее в десять тысяч раз! Сергей готов был поклясться, что он отчетливо и очень хорошо видел, что на самом деле показал этот человек в черном официанту. И хотя было это совершенно невообразимо, странно, непонятно, но было именно так.

Старый знакомый Сергея показал обладателю белого пиджака крохотное, размером как раз с милицейскую «корочку», зеркальце. Официант взглянул в это зеркальце и мгновенно отстал от посетителя.

Зеркальце! Что там такого можно было увидеть, кроме собственного отражения? Однако официант действительно сразу же оставил странного посетителя в покое. Сергей решил внимательнее понаблюдать за старичком. Тот по-прежнему что-то бормотал себе под нос, наклонившись вперед, скрестив руки на животе и уперев локти в подлокотники кресла. Неожиданно он вдруг резко поднял голову и пристально посмотрел на молодого человека. Глаза его казались безумными и обладали неестественным ярко-голубым цветом. Взгляд был такой внимательный, что наш герой вдруг явственно ощутил, что этот странный персонаж, конечно, узнал его и вспомнил их встречу, которая произошла всего пару часов назад на втором этаже Дворца дожей. А еще Сергею вдруг показалось, что старик хочет ему что-то сказать. И как бы в подтверждение этой мысли он взял из подставки бумажную салфетку, вынул откуда-то из недр своего черного плаща карандаш, что-то нацарапал на салфетке, потом помахал ею в воздухе, явно демонстрируя Сергею, и придавил сахарницей на столике. Потом встал и быстро, не оборачиваясь, зашагал в сторону набережной.

Сергей ни секунды не сомневался, что записка предназначена именно ему. Он сразу же подошел к столу, за которым сидел его знакомый, поднял сахарницу и взял салфетку. На ней было торопливо написано несколько слов. И от слов этих сразу повеяло чем-то необычным и таинственным. Если бы Сергей знал, в какую удивительную, страшную и совершенно необыкновенную историю его втягивают, он бы… Хотя нет. Он бы обязательно сделал то, что сделал впоследствии. Знаете, есть люди, которые все время попадают в какие-то приключения. Склад характера у них такой, что ли? А есть такие, кому приключения просто противопоказаны. Не лезут они в них, и все, точка. Итак, мол, проблем других полно.

Но старичок, видимо, знал, что делал, когда писал эти четыре слова на салфетке для Сергея. Он совершенно не сомневался, что этот высокий светловолосый парень, так увлеченно фотографировавший «Львиную пасть» два часа назад, возьмет эту записку в руки и положит ее в карман с совершенно четким пониманием того, что сегодня в полночь спать ему точно не придется. «Today Midnight Calle Galeazza» («Сегодня в полночь на Калле Гальяца») – вот какие четыре слова написал старик на салфетке.


Амальгама


Глава II

Искусство для КГБ. Лондон, сентябрь 1991 года

Подполковник КГБ СССР Николай Сиротин вышел из здания советского посольства в Лондоне, прошел несколько десятков метров вдоль ограды Гайд-парка, привычно отметив двух топтунов, взявших его под наблюдение. Как это было ни удивительно, но сегодня, выполняя задание высшей категории секретности, он мог вообще не скрываться от наружного наблюдения агентов МИ-6.

Вообще, все с этим заданием было в высшей степени странно. Например, странным было то, что, отозвав его для срочных консультаций в Москву, ему было приказано явиться на Лубянку, в кабинет № 454, в военной форме.

Офицерскую форму Николай Сиротин надевал в последний раз, когда его фотографировали на удостоверение личности. А было это очень давно, еще в военном училище. Поэтому, когда его вдруг срочным порядком отозвали из капиталистического Лондона для консультаций в столицу страны победившего социализма да еще попросили явиться на доклад в форме, он понимал: происходит что-то необыкновенное.

Собственно, все в нынешнее время, которое с легкой руки молодого советского президента Горбачева весь мир теперь называл PERESTROYKA, в Москве стало совершенно необыкновенным и плохо вяжущимся со здравым смыслом. По улицам бегали толпы ошалевших людей, которые, совершенно никого не боясь, выкрикивали антипартийные лозунги и, что удивительно, людей этих действительно при этом никто не задерживал. Да что там говорить, памятник Дзержинскому с «пятака» прямо перед зданием КГБ краном сняли! Сиротин читал новости из России, как главы приключенческого романа, директивы в посольство приходили одна абсурднее другой, а коллеги подполковника из военных консульств государств – членов НАТО перестали напрягаться при словах «представитель посольства СССР», а теперь только улыбались и всерьез Сиротина демонстративно не воспринимали.

Весь этот дурдом поднадоел уже многим кадровым сотрудникам. Сиротин с тревогой вслушивался в слова коллег. Все жаловались на отсутствие в магазинах хоть каких-нибудь продуктов, на сумасшествие толпы, которая с каждым новым выходом журнала «Огонек» устраивала истерические демократические шабаши на Лубянской площади, непосредственно у стен КГБ. Совершенно выводила из себя неадекватность начальства. К примеру, когда оперативный штаб взял под контроль ситуацию в Латвии, Литве и Эстонии, когда пошли первые задержания особо ярых нарушителей общественного порядка, из Москвы вдруг пришел приказ всех отпустить, оперативный штаб разогнать, а оружие отдать боевикам народного фронта. Эту историю Сиротину рассказал хмурый майор из отдела кадров Рижского КГБ, злой и нервный. На него в Латвии было заведено уголовное дело, а семью никак не удавалось вывезти из Риги. «Хорошо тебе там, в Лондоне, а у нас тут просто сумасшедший дом какой-то!» Сиротин встретил этого майора на входе в первый корпус здания на Лубянке, когда тот пытался прорваться «наверх» с целой стопкой рапортов об увольнении от офицеров рижского гарнизона. Вообще, на неадекватность начальства жаловались все. Но задание, полученное Сиротиным в этот раз, поражало своей какой-то совершенной дремучестью.

Сиротин, конечно, никому об этом задании не рассказывал, тем более что допуск к информации о нем носил высшую категорию секретности.

Второй этаж красного лондонского автобуса был абсолютно пуст. За окном проплывали макушки деревьев и колоннады монументальных зданий Викторианской эпохи. Сиротин пристроился у окна, профессионально отметив, что один из топтунов едет на первом этаже, а второй ведет советского дипломата на машине. Ближе к Риджент-стрит автобус заполнился народом. Сотрудник советского посольства грустно взирал на блестящие витрины магазинов Пикадилли, заполненных ярко одетыми людьми и заваленных самым разнообразным товаром. Подполковник с тоской вспоминал пустые гастрономы Москвы и гигантские очереди за колбасой или мылом, которые он увидел, когда прилетел в СССР месяц назад, чтобы получить это странное задание.

В кабинете номер № 454 здания на Лубянке Сиротина ждал какой-то очень важный лоснящийся тип из ЦК КПСС с аккуратной причесочкой и идеальным пробором. В углу сидел начальник управления генерал-майор Хомяков. Этот генерал слыл в конторе человеком особенным и очень влиятельным. Хомяков в разговор не вступал, многозначительно молчал, а всю беседу вел этот тип из ЦК.

– Николай Владимирович, у руководства нашей страны к вам очень важное поручение. Скажите, вы искусством интересуетесь?

Сиротин неопределенно пожал плечами.

– А в Британской национальной картинной галерее бывали?

Здесь Сиротин в качестве ответа только кивнул.

– Ну, вот и хорошо! – оживился посланник Старой площади. – Так вот, там есть картина художника Ван Эйка, которая называется «Портрет семейства Арнольфини». Весь прошлый год эта картина в галерее не экспонировалась – она официально находилась на реставрации. Но мы знаем, что, кроме реставрации, ее несколько месяцев изучали в управлении специальных исследований МИ-6 и активно подключали к этому изучению «советский» отдел. Мы знаем, что в этой картине заложена какая-то важная информация о нашей стране. Причем информация эта каким-то образом касается именно нынешних реалий, что, безусловно, странно, так как картина написана в 1434 году в Брюгге. Брюгге – это город в Бельгии, стране, в которой находится штаб-квартира НАТО. Такая вот странность, понимаете?

Повисла пауза, и подполковник Сиротин решил, что надо что-то ответить:

– Понимаю.

– Ну, вот и замечательно. Сейчас картину вернули в музей. Надо внимательно ее рассмотреть, попытаться восстановить какие-то события вокруг нее. Еще раз повторяю: ею занимались в британской разведке на самом высоком уровне. А у нас пока есть только это. – Перед Сиротиным на стол легла мутная черно-белая фотография. На ней были изображены мужчина и женщина в старинных одеждах в какой-то комнате с большой люстрой и круглым иллюминатором в центре. Лицо мужчины показалось Сиротину смутно знакомым.

Автобус проехал арку Адмиралтейства и вывернул на Трафальгар. Здесь было многолюдно, кипела обычная лондонская туристическая жизнь. Каменные львы, оберегающие покой адмирала Нельсона, чья фигура украшала высокую колонну в центре площади, равнодушно взирали на непрекращающееся туристическое паломничество в Национальную картинную галерею.

Сиротин миновал львов и очутился на ступенях галереи в окружении большой группы японских туристов, увешанных видео- и фотокамерами. Они шумели, передавали друг другу видеокассеты какого-то удивительного мини-формата и покупали новую фотопленку в небольшом магазинчике музея. Сиротин улыбнулся. Японцы перезаряжали в фотоаппаратах пленку так, как будто они готовы были перефотографировать всю Британскую национальную галерею без остатка и увезти ее к себе в Японию, чтобы там распечатать на уникальной фотобумаге тысячи неестественноярких картинок в недавно открывшихся офисах печати фотоснимков фирмы Kodak.

Топтун, вероятно, вертелся где-то рядом, но российский дипломат потерял его из виду на время. Зал средневековой фламандской живописи находился на втором этаже, но Николай на всякий случай довольно долго бродил по первому этажу, внимательно изучая картины Рафаэля и Леонардо да Винчи.

Сиротина не покидало ощущение, что занимается он полнейшей ерундой, но он не привык обсуждать приказы, даже если считал эти приказы глупыми. В то время, когда в Советском Союзе людям было буквально нечего есть, когда народные толпы ежедневно выходили на многочисленные митинги, когда разномастные шпионы заполонили пространство родной страны, советский резидент в Лондоне вынужден бродить по залам Национальной галереи и искать какую-то картину, которая, как кому-то показалось, имеет отношение к современной России, хотя написана в 1434 году в Брюгге. Бред какой-то!

Наконец Сиротин дошел до зала фламандской живописи. Картина Ван Эйка висела в углу и ни у кого никакого интереса не вызывала. А зря. Картина была действительно необычной. Главным в картине были вовсе не фигуры мужчины и женщины, как могло показаться, если изучать эту картину по мутной черно-белой репродукции, полученной Сиротиным в Москве, а старинное зеркало, расположенное в самом центре композиции. Зеркало было круглым и действительно напоминало иллюминатор. В нем отражались несколько плохоразличимых фигур, которые в зеркале были видны, а в помещении на картине – нет. Над зеркалом, в самом центре картины, было очень крупно написано красивым каллиграфическим почерком: «Johannes de Eyck fuit hie. 1434» – «Ян ван Эйк был здесь. 1434». Сиротин, может, и не был искусствоведом, но прекрасно понимал, что так странно художники свои картины не подписывают. В центре картины, крупными буквами. Да и подпись была явно не про картину, а скорее про зеркало. Ну, не мог же этот самый Иоганнес де Эйк в своем 1434 году вдруг оказаться… в зеркале!

Чем больше Сиротин вглядывался в картину, тем все более странной она ему казалась. Кроме постоянного, неисчезающего чувства, что мужчина на картине ему почему-то знаком, он продолжал одну за другой подмечать странные детали. Например, над головами людей в комнате висит большая люстра на шесть свечей, но горит почему-то только одна. Да и одну-то свечу зажигать никакой необходимости нет – на картине изображен ясный день, окно открыто и солнечный свет вполне освещает комнату. На подоконнике лежат апельсины. Какие, к черту, апельсины в Брюгге? А за окном виднеется вообще какое-то непонятное растение с совершенно невероятными красными круглыми плодами. Ну, не бывает таких в жизни!

Женщина, изображенная на картине, была беременна. «Россия беременна революцией» – Николаю Сиротину почему-то вспомнились слова Ленина. Мужчина поднял руку, как будто хотел что-то сказать или от кого-то защититься. И в этот момент… Сиротин вдруг узнал этот жест. А затем сразу узнал и мужчину. Сомнений быть не могло, это был именно он. Но какое отношение этот человек мог иметь к картине 1434 года? Да и как вообще он мог бы в нее попасть?

Сиротин хорошо помнил выпуск 1985 года в Краснознаменном институте КГБ имени Андропова, прекрасно помнил всех своих сокурсников по факультету «Внешняя разведка». Конечно, руководство награждало сокурсников всякими ненастоящими фамилиями, но обучаемые неплохо сдружились и настоящие фамилии друг друга знали. Вот этот человек с картины носил фальшивую фамилию Платов. Но Сиротин прекрасно знал, что никакой это не Платов, а майор Путин. Владимир и, даже если память не изменяет, Владимирович.

После выпуска всех быстро раскидали по миру, и не принято было интересоваться, кто куда попал, но Николай Сиротин однажды виделся с Путиным в Главном здании. Путина после института КГБ отправили служить куда-то в Восточную Германию, он был не очень доволен и вроде бы даже собирался увольняться, чтобы отправиться обратно в свой родной Ленинград. Сиротину жаловаться было грешно – еще бы, в Лондон попал, поэтому он перед Володей Путиным хвастаться не стал, чего товарища зря расстраивать? Попили тогда пивка из бочки на станции метро «Кировская», да и разбежались. Сиротин – в Лондон, Путин – в ГДР.

Но если это действительно был Путин (а такое впечатление, что картину рисовали прямо с него!), то какое, черт возьми, отношение может иметь майор Путин к российской истории? Да и как могли рисовать Володин портрет в Голландии в 1434 году? Сейчас-то, извините, 1991 год идет! Что за глупости? Сиротин тряхнул головой, как бы сбрасывая с нее глупые мысли, и еще раз посмотрел на картину. Сомнений не было. Это был Путин. Владимир Путин, поднявший руку, чтобы что-то сказать. Он всегда именно так поднимал руку в институте перед ответом на какой-то каверзный вопрос преподавателя.

Сиротин решил, что обязательно укажет в рапорте это поразительное сходство и отвернулся от картины, чтобы идти из галереи прочь, но неожиданно столкнулся с маленьким японцем, наверное, отбившимся от группы.

Японец, правда, совсем не выглядел растерянным, много улыбался, постоянно кивал, как бы извиняясь перед Сиротиным за то, что так неожиданно оказался у того прямо за спиной. А потом японец улыбнулся как-то со значением и вынул из кармана небольшое круглое зеркальце, которое мгновенно заиграло десятком веселых зайчиков по стенам зала фламандской живописи и протянул это зеркальце Сиротину. Сиротин пожал плечами, взял зеркальце и в ту самую секунду, когда он увидел в нем свое отражение, вдруг почувствовал себя очень, очень плохо. Перед глазами все поплыло, ноги ослабли, но Сиротин не упал, а странно поплыл в правую сторону, как будто был в невесомости. Потом ему показалось, что он поплыл все-таки не в правую сторону, а в левую, но глаза закрыла такая густая пелена, что ничего не стало видно, а уши заложило громким гулом. Сиротин изо всех сил пытался понять, что с ним происходит, но это становилось сделать все труднее и труднее. Внезапно густая пелена перед глазами полыхнула ослепительно-белой вспышкой, и подполковник КГБ перестал цепляться за сознание, покорившись какой-то странной, страшной и неведомой силе.


Амальгама

Глава III

Старинный манускрипт. Венеция, декабрь 2014 года

Сергей решил хорошо подготовиться к сегодняшней ночи. В конце концов, надо же было выяснить, где находится эта улица Calle Galeazza, на которой, судя по странному посланию, оставленному стариком на салфетке, нужно будет находиться сегодня в полночь! Карты Google услужливо выставляли ярко-красные метки на малюсенькой улочке в самом центре города. Но ушлому Анциферову захотелось увидеть эту улицу заранее. Удивительно, но иногда сама судьба, вне зависимости от наших желаний, управляет нами. Конечно, Сергей и представить не мог, что эта его ленивая прогулка к улице Calle Galeazza в будущем спасет ему жизнь. Но, дорогой читатель, вам стоит помнить, что свой внутренний голос надо слушать. Он плохого не посоветует.

Итак, наш герой, послушавшись внутреннего голоса, двинулся в сторону собора. И сразу же оказался в плотном туристическом водовороте, в котором почему-то всегда можно встретить наших соотечественников.

– Проходим ближе к собору, – руководила движением пожилая дама, которой, очевидно нравилось жить в Венеции и водить по ней непутевые барнаульские группы. – Именно здесь, обратите внимание, у входа в собор Сан-Марко, состоялось публичное унижение германского императора Фридриха Барбароссы. Его заставили преклонить, по одним источникам, одно колено, по другим – два, а по третьим – просто пасть ниц перед встречавшим его римским папой, с которым Барбаросса вел непримиримую войну.

– Проиграл, значит, войну-то? – переспросил крупный бритоголовый мужчина экскурсовода. Было очевидно, что мужчине стало очень обидно «за пацана».

– В том-то и дело, что войну он в тот момент как раз не проигрывал, а выигрывал и, наоборот, стягивал силы для последнего решающего удара. И армия его была на тот период самая сильная в мире. Но по какой-то странной причине, историки до сих пор спорят – какой, он вдруг признал власть папы и навсегда ушел из Италии, которую активно завоевывал на протяжении двадцати лет, и больше в нее уже никогда не возвращался.

– Предъяву, значит, ему сделали, – объявил неутомимый комментатор, на что экскурсовод не нашла что ответить и поспешила продолжить рассказ:

– Именно здесь папа подошел к униженному Барбароссе, поднял его с колен, и они вместе, сопровождаемые венецианским дожем Себастьяно Дзиани, отправились внутрь храма. – Женщина-экскурсовод вдруг начала декламировать нараспев, и стало понятно, что ей вся эта история очень нравится. – Они вели германского императора к главному сокровищу этого собора – знаменитому Пала д’Оро – самому большому в мире золотому алтарю, перед 250 иконами которого и было суждено Барбароссе дать свою клятву больше никогда не нападать на итальянские города и признать власть папы – наместника Бога на земле. Пройдемте, товарищи, внутрь, я покажу вам этот знаменитый алтарь.

Туристы послушно направились к собору, а Сергей пошел к красивому фонтану, разбитому в непосредственной близости от собора. Там начиналась одна из многочисленных венецианских улиц, заполненная любопытными туристами, дешевыми сувенирами и многоголосым шумом.

Calle Galeazza Сергей Анциферов нашел быстро. Это была даже не улочка, а, скорее, переулочек в метр шириной и метров двести длиной. Внутри этого микроскопического переулочка каким-то чудом уместились две траттории и несколько дверей в жилые дома. Начало переулочек брал из многолюдной улицы – настоящей реки, наводненной туристами, дальше «протекал» по узкому устью мимо тратторий и окончательно «заболачивался» в каких-то трущобного вида переулках, где, кажется, вообще никогда не ступала нога человека. Сергею, когда добрел до этих трущоб, стало не по себе. Вроде бы Венеция, миллионы туристов, а тут такое – даже находиться страшно. И ни души.



Внимательно осмотрев дворик, в который завела его неприветливая Calle Galeazza, Сергей обнаружил, что при желании можно забраться на балкон одного из домов – достаточно лишь подтянуться, держась за каменный подоконник заколоченного окна, поставить ногу на торчащую из стены балку и можно запросто очутиться на одном из старинных балконов древнего венецианского дома. Пройдя еще немного вперед, наш герой увидел другой двор, еще мрачнее предыдущего, но зато с выходом прямо на одну из многолюдных туристических улиц. Сергей облегченно вздохнул, услышав привычный многоголосый венецианский гул, сел в какой-то пиццерии и попросил налить ему двойной виски. Ночь обещала быть интересной. Вначале даже было какое-то сомнение, а стоит ли вообще сюда идти и втягиваться в какое-то подозрительное приключение, действие которого будет разворачиваться в столь жутких декорациях, но потом самообладание вернулось, и Сергей твердо решил прийти сюда сегодня в полночь.

Весь день наш герой был как на иголках. Тревожное чувство, что сегодня произойдет что-то необыкновенное, не давало покоя. Он выпил еще виски, плотно поужинал в замечательном ресторане на берегу одного из каналов, пообщался с другом Иваном, который там, в Москве, наконец-то доехал до дома. Анциферов начал было рассказывать историю про старика, зеркальце и салфетку, но вдруг понял, что друг его совсем не слушает, зевает и вообще категорически настроен поспать, а вовсе не слушать красочные байки из Венеции.

– Старик, давай завтра, а? – Иван, как и все айтишники, был ленив, инертен и начисто лишен авантюризма.

Анциферов вернулся в гостиницу. Потом он что-то постил в Facebook, переписываясь эсэмэсками сразу с несколькими знакомыми девушками (он был не женат и вызывал у девушек неподдельный интерес, что всегда бесило его женатых друзей – например, Ивана), и когда будильник в телефоне предусмотрительно запиликал без двадцати двенадцать, Сергей вздрогнул. Он так ждал этой минуты, а она все равно получилась неожиданной! Он быстро оделся и, скользнув тенью вниз по деревянной лестнице, вышел на улицу.

Полуночные улицы зимней Венеции были пусты и безлюдны. Ветер стал холодным и пронизывающим. Шаги отдавались гулким эхом в темноте дворов, редкие прохожие спешили побыстрее оказаться в тепле и уюте. Сергей вышел на Сан-Марко и поразился тому, насколько преобразилась площадь. Днем она была приветливой, воздушной и гостеприимной. Ночью же стала таинственной, величественной и неприступной. Полная круглая луна освещала купола собора, которые бросали на землю причудливые гигантские тени, казавшиеся живыми страшными сказочными существами. Сергей решил побыстрее миновать эти тени, почему-то стараясь не наступать на них. Все лавочки были закрыты, в редких ресторанах горел свет, но даже там, где он горел, посетителей вообще не было. Город, еще совсем недавно переполненный сотнями тысяч человек со всего света, казалось, вымер.

Знакомая улочка, где обыкновенный менеджер по продажам обыкновенной московской фирмы средней руки Сергей Анциферов догадался-таки сегодня днем провести рекогносцировку, была абсолютно темна и освещалась единственным фонарем, обозначающим ответвление от туристической улицы в хаос и непонятность. Анциферов взглянул на часы, было ровно двенадцать. Именно в этот момент тишину венецианских улиц пронзил первый удар колокола часов с площади Сан-Марко. Потом пробил второй. На третий удар часов наш герой набрал в легкие побольше воздуха и шагнул в абсолютную темноту, туда, где начиналась таинственная Calle Galeazza.

Он миновал ряд телефонных аппаратов, прикрепленных к стене справа, отчего и без того узкий проход стал еще у’же, и нетвердой поступью двинулся дальше. Колокол продолжал звонить. Вдруг маленькую улицу осветил яркий световой прямоугольник – это отворилась одна из дверей и на улицу вышел тот самый старик в черном одеянии. Дверь мгновенно закрылась. Старик подошел вплотную к Сергею и резко выдернул руку из-под своего плаща. В руке была зажата офисная пластиковая папочка, которую многие называют файлом, а в файле этом лежала какая-то темного цвета бумага.

– Prendetelo e correre! Fuori di qui! (Бери это и беги. Беги!) – Старик вложил файл в руку Сергея и начал подталкивать его в глубь переулка. Сергей не понимал, о чем говорит его странный недавний знакомый, и никуда уходить не хотел. Бумага, обернутая в пластик, оказалась на удивление тяжелой и явно старинной – Сергей краем глазом увидел какие-то древние буквы, написанные безукоризненным уверенным почерком на потемневшем от времени пергаменте.

– Run! – опять властно сказал старик и для убедительности сделал жест рукой: иди, мол. Сергей, повинуясь этому жесту, пошел в темную глубину улицы. Прошел шагов десять и оглянулся.

И в этот самый момент события вдруг завертелись с бешеной быстротой. Со стороны туристической улицы в переулок разом вошли три человека. Шли они так быстро и так решительно, что никаких сомнений не было – они точно знали, куда идут и кто им нужен. Увидев в переулке стоящего у них на пути старика, они ничуть не удивились и ни на секунду не сбавили шага. Наоборот, их движения стали более четкими и слаженными. Один из этих троих, не останавливаясь, выбросил вперед руку, и в руке вдруг сверкнул клинок. Быстрым движением этот человек полоснул по горлу старика, а еще один из этих троих заученно поддержал жертву, уже оседающую на землю, и прислонил к стене дома. Третий начал быстро шарить по одежде несчастного, выворачивая и проверяя карманы. Кровь, поначалу брызнувшая из горла старика фонтаном, теперь просто обильно стекала куда-то за ворот и начала просачиваться из рукавов его черного одеяния на землю. В свете единственного фонаря ручеек, потекший по старинной мостовой, огибая причудливые очертания древних булыжников, стал блестящим и черным. Но на это никто из троих парней вообще не обращал внимания. Страшно вытаращились глаза старика, страшно клокотала кровь из разорванной артерии. Сергей Анциферов, какие-то доли секунды наблюдавший эту дикую сцену, развернулся и побежал в глубь Calle Galeazza. Парень с ножом почувствовал какое-то движение в глубине темной улицы и обратил на это внимание товарищей. Еще несколько секунд они быстро переговаривались, пока один из них продолжал обыскивать старика.

Что в итоге спасло Сергею жизнь? Те несколько секунд, которые промедлили эти трое парней? Предварительная прогулка по Calle Galeazza, совершенная в светлое время? То, что старик сразу оттолкнул нашего героя и заставил его на какое-то количество шагов уйти в глубь темной улицы? Удивительное везение?

Сергей, подгоняемый страхом, помчался вперед, в темноту. Он слышал крики этих троих парней и понимал, что права на ошибку у него нет – эти ребята разделаются с ним так же быстро и неумолимо, как только что разделались со стариком из Дворца дожей. В мгновение ока Анциферов оперся левой ногой на выступавшую из стены балку и просто взлетел на старинный балкон, примеченный сегодня во время дневной ознакомительной прогулки. Он перебросил ногу через резной парапет, а потом свалился туда весь, больно ударившись в момент приземления о закругленное каменное дно средневекового балкона. Упал и замер. Именно в этот момент где-то совсем рядом послышался топот ног его преследователей. Сергей даже дышать перестал. Но сердце стучало просто бешено, и с этим наш герой, к сожалению, ничего поделать не мог. В какой-то момент ему показалось, что сумасшедший стук сердца услышали и парни, остановившиеся, судя по звукам, всего в нескольких метрах от его балкона. Сергей понял, что ему очень страшно, и он уже готов был подняться из своего укрытия и выйти, сдавшись на милость этих ужасных людей, чтобы постараться как-то убедить их в том, что он ничего не видел и, конечно, никому об этом никогда не расскажет.

Но в этот момент парни опять задвигались и побежали в соседний двор, из которого был выход на широкую туристическую улицу. Прошло еще несколько минут, и они опять вернулись. Даже не нужно было знать итальянского, чтобы понять, что они тихо ругаются между собой, пытаясь найти виноватого в том, что недавнему неведомому свидетелю зверского убийства удалось скрыться. Их голоса стали удаляться – они, препираясь, опять пошли к тому месту, где в луже крови лежал старик.

В абсолютной венецианской ночной тишине до Сергея доносились страшные звуки: старика, казалось, раздевали, деловито расстегивая молнии, отрывая пуговицы и вспарывая какую-то ткань. «Так его же обыскивают!» – догадался Сергей. Впрочем, вопрос «Что же они ищут?» он сам себе задавать не стал. Все было понятно. Пластиковая папочка с бумагой, переданная стариком, зажатая во вспотевших ладонях и судорожно прижатая к груди, была очевидным ответом на этот вопрос.

Сергей пролежал на холодном полу средневекового балкона еще час. Несмотря на то что три ужасных субъекта давно ушли (и это было хорошо слышно), наш герой решил для верности еще какое-то время не выходить из своего укрытия. Когда же он перелез через балкон и спустился на землю, все тело ныло, ноги затекли, а в груди и голове судорожно продолжал стучать какой-то невидимый молоток. Старик все так же лежал в луже крови, раскинув руки и вывернув голову к холодной круглой луне. Только теперь его диковинная черная одежда была вся изрезана и вывернута наизнанку. Сергей почувствовал, что к горлу подступает тошнота.

По-прежнему продолжая прижимать к груди пергамент в пластиковой папочке, он пустился бежать сквозь ночной город к отелю San Gallo, уже не обращая внимания на внезапно возникающую в свете фонарей свою чудовищную уродливую тень, перечеркивающую брусчатку исторических площадей, и на множащееся эхо бешеного стука собственных каблуков в извилистых венецианских переулках.


Амальгама

Глава IV

Драгоценный подарок. Италия, 1 июля 1178 года

Чадящий свет факелов тускло освещал большой императорский шатер. Огромный рыжебородый человек в позолоченных латах неподвижно сидел на резном походном троне, подперев голову кулаком левой руки. На пальцах блестели драгоценные перстни с диковинными камнями, добытыми в самых разных уголках земли, где находились его многочисленные владения. Человека звали Фридрих. Всему миру он был больше известен под прозвищем Барбаросса, что означало «Рыжебородый».

Позади трона, не шевелясь, стояли рослые стражники, давно приученные быть молчаливыми и незаметными, как древние статуи. Но многие в Европе знали, как мгновенно оживала эта дюжина статуй по одному лишь неуловимому жесту повелителя. Человек, посмевший сказать что-то непочтительное или дерзкое, кем бы он ни был, без всякого сожаления мог быть казнен за одну секунду прямо у ступенек императорского трона. Барбаросса был холоден и жесток, как и подобало сильному и величественному вождю, захватившему полмира. Сейчас перед троном никто не стоял, и в глазах дюжих стражников можно было прочитать полную отстраненность от существующей реальности.

Император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса находился в глубокой задумчивости. Тяжелые мысли, которые пришли ему в голову достаточно давно, сегодня выстроились в четкую и логичную цепочку. Это были мысли о человеческой подлости, о предательстве и всевозможных карах, которых достойны враги великой империи.

Виной всему были мерзкие итальянцы, никак не желавшие становиться вассалами германской короны. Вот уже десять лет каждый год собирал Барбаросса лучших немецких рыцарей и вел их за собой на благословенные итальянские земли, к крепостным стенам великих древних городов. Уже неоднократно войска неистового Барбароссы врывались на улицы Милана, Рима, Вероны, Пьяченцы, Брешиа, Бергамо. Реки крови текли по булыжным мостовым, бушевали страшные пожары, казалось, что в этих городах не осталось ни одного человека, способного сопротивляться силе Священной Римской империи, когда-то созданной и задуманной его предком Карлом Великим и, по сути, заново собранной Барбароссой. Но проходил какой-то год, и как из-под земли вырастали новые крепостные стены, откуда-то появлялись новые солдаты, и непокорные итальянцы снова начинали дерзить великому императору, отказывались платить дань, уничтожали оставленные в городе гарнизоны.

В Ватикане, после очередного кровавого взятия Рима Барбароссой, когда на улицах еще дымились обугленные тела, а на площади Святого Петра германские солдаты насиловали согнанных сюда итальянских женщин, перепуганный папа Андриан VI возложил на чело Фридриха императорскую корону. Казалось бы, что еще было нужно итальянцам для того, чтобы понять, наконец, кто здесь настоящий хозяин? Фридрих хорошо запомнил тот конфузный момент, когда он вышел из собора Святого Петра в древней императорской короне, а ему что-то нестройно кричали пьяные солдаты. Ни один местный житель не пришел на площадь его поприветствовать. Женщины, подбиравшие свою разорванную окровавленную одежду, были не в счет. Да и расходились они молча, прижимая свое барахло к груди и изредка всхлипывая.

А ночью город просто взорвался. От тысяч факелов стало светло, как днем. Римляне, как выяснилось, вовсе не были побеждены. Они врывались в дома, где спали солдаты Фридриха, и убивали их всем, что попадалось под руку: мечами, вилами, булыжниками, дубинами. Они жгли солдат, резали им спящим горло, душили веревками. Император Фридрих тогда скомандовал спешное отступление из города, которое, правда, больше было похоже на бегство. В тот раз он захватил Рим ровно на один день. Ну как с такими людьми воевать? Конечно, биографы императора постарались расписать это неожиданное отступление как последствие страшной эпидемии чумы, которая коварным образом начала косить германское войско прямо в день коронации, но Барбаросса знал истинную суть вещей, и эта истинная суть его совсем не радовала.

И вот теперь опять – приходится снова собирать немецкую знать, цвет рыцарства – у неубиваемой итальянской гидры выросла новая голова – Ломбардийская лига. Какие-то недостойные люди, называющие себя жителями Милана, города, который Барбаросса сжег, не оставив там камня на камне, вдруг нашли где-то деньги, оружие и выступили против своего императора. Барбаросса не сомневался, что сокрушит и эту странную Ломбардийскую лигу, но сил оставалось все меньше, германские рыцари все менее охотно отправлялись в регулярные, чуть ли не ежегодные походы на города, которые почему-то никак не удавалось покорить, а приходилось каждый раз завоевывать заново. Просто колдовство какое-то. Впрочем, Фридрих уже давно начал догадываться, в чем тут дело и кто автор этого колдовства.

Венеция. Ну, конечно, она! Вот кто все это время незримо преследовал германского императора, вот кто строил темные планы, подкармливая гигантскими займами то Рим, то Милан. Вот кому была выгодна постоянная борьба императора с непокорными итальянскими городами, вот кто находился в полном восторге от того, что Барбароссе приходилось менять уже третьего папу, в то время как в Европе прямо сейчас, независимо друг от друга, существовало сразу три папы, а весь христианский мир оказался полностью деморализован. В это время хитрые венецианцы увеличивали обороты со своей торговли, прекрасно жили себе со своим патриархом, грабили Византию и считались самой богатой страной мира.

Почему-то именно сегодня Барбаросса четко понял, с кого надо начинать, чтобы раз и навсегда разделаться с непокорной итальянской гидрой. Не в Рим нужно врываться его обезумевшим от вида крови солдатам, не Милан сжигать, заставляя каждого жителя выйти из города только с тем, что он может унести в собой в руках. Нужно идти на Венецию. Вот где вражеское гнездо! Вот где можно будет поживиться его армии! Вот город, после падения которого уже никакой Рим, никакой Милан головы никогда не поднимут, потому что неоткуда будет взяться этой мощной финансовой поддержке, этой лживой хитрой дипломатии!

Барбаросса вдруг отчетливо осознал, что армии, которые насылал на него римский папа из изгнания, и отлучение его, великого императора Священной Римской империи, от церкви, и недавнее поражение германских войск в битве при Леньяно, явившееся следствием чьего-то подлого предательства, и вся эта недавно объявившаяся Ломбардийская лига – все это были звенья одной цепи, детали одного коварного плана, созданного в тиши венецианских палаццо под плеск волн и гортанные песни гондольеров.

Чем больше император думал об этом, тем яростнее он становился: «Ну хорошо, ладно. Я еще отыграюсь. Мне бы только до Венеции этой добраться. Я их выжгу, как клопов».

Внезапно занавесь на входе в шатер колыхнулась, и на пороге появился высокий человек, обладавший стальным взглядом и хищным орлиным профилем. Это был Райнальд фон Дассель, архиепископ Кельнский, человек бесстрашный и безгранично преданный своему императору. Когда-то он входил вместе с Барбароссой и передовыми германскими отрядами в сожженный дотла Милан. Именно его распоряжением святые мощи волхвов были изъяты из миланского собора и навсегда перевезены в Кельн. В те дни фон Дассель сменил рясу на боевые доспехи и стал рейхсканцлером Милана. Когда он потребовал безоговорочного выполнения Ронкальских постановлений, огнем и мечом усмиряя непокорных итальянцев, начался бунт и тысячи людей, перебив немногочисленный германский гарнизон, рыскали по городу в поисках ненавистного рейхсканцлера. Бунтари мечтали вздернуть Райнальда фон Дасселя прямо на шпиле оскверненного им миланского собора, в который уже никогда не было суждено вернуться украденным реликвиям.

Но сдаваться на милость толпы вовсе не входило в планы рейхсканцлера. В тот день Дассель переоделся простолюдином и чудом сумел исчезнуть из города, захваченного бунтовщиками. Спустя полгода он нашел зачинщиков бунта и лично казнил каждого.

Сегодня он был опять в рясе. Лицо его, испещренное многочисленными шрамами, менее всего походило на лицо священнослужителя. Кривой перебитый нос, холодные, внимательные глаза и узкие губы, сжатые в тонкую полоску, не оставляли сомнения – этот человек не единожды смотрел в лицо смерти и немного существовало на свете вещей, которые могли бы внушить ему страх.

В глазах стражников, неподвижно стоящих за троном, совсем ненадолго появилось выражение некоторого интереса, которое, впрочем, тут же исчезло. Фон Дассель был в этом шатре частым гостем, и этого человека император любил. Барбаросса приближал к себе только доверенных ветеранов, прошедших с ним не одну кампанию, на которых можно было положиться в трудную минуту, что было подтверждено многочисленными боевыми примерами, которыми оказалась так богата жизнь императора Священной Римской империи. Этому человеку разрешалось входить в императорские покои в любое время.

– Мой господин, – Райнальд фон Дассель взглянул исподлобья на Фридриха, – к вам хочет пройти какой-то венецианский вельможа. Говорит, что у него для вас важные вести. Приехал с дарами. Мы проверили: он без оружия.

– Венецианский? – В голосе Фридриха зазвенела сталь. – Хорошо, давай зови. – И откинулся на спинку своего походного трона, затылком чувствуя силуэт величавого орла, созданного искусными резчиками Магдебурга. Райнальд фон Дассель поклонился и отправился звать гостя.

Через минуту в шатер вошел величавый пожилой человек с короткой седой бородкой и пронзительными голубыми глазами. Он был одет в роскошные дорогие одежды, свидетельствовавшие о богатстве его семьи и высоком общественном положении в Венецианской республике. Двое слуг несли за ним нечто большое и плоское, укрытое дорогим, расшитым золотом покрывалом. Это большое и плоское больше всего походило на картину, но, судя по осторожности, с которой слуги перемещали этот груз, вряд ли это была картина, а если и картина, то тогда какая-то очень ценная. Но Барбаросса сразу догадался, что за таинственный груз скрывается за дорогим покрывалом, и лицо его посерело.

Однако Фридрих изобразил скучающий вид и приподнял правую бровь. Стражники за спиной правителя очень внимательно посмотрели на вошедшего.

– О великий император, – начал свою речь визитер. – Меня зовут Энрико Дандоло. Я – представитель одного из самых могущественных и знатных венецианских родов. Сегодня перед твоим божественным ликом я представляю всю Венецианскую республику, правление которой обязало меня изложить несколько вопросов, которые, очевидно, должны привлечь твое августейшее внимание.

Фридрих продолжал равнодушно смотреть на посланника, не выказывая никаких эмоций.

– Для начала я хотел бы, чтобы великий император принял наш скромный дар. – Дандоло потянул за край покрывала.

– Если я сейчас увижу за этим покрывалом зеркало, я отрублю тебе голову, – медленно, чтобы не показать всю свою ярость, прорычал Барбаросса.

За долгие годы беспрерывного штурма итальянских городов повелитель Священной Римской империи сумел раздобыть от многочисленных шпионов совершенно невероятную информацию. Обрывочные сведения собирались буквально по крупицам, но эти бесценные крупицы многое объясняли в сегодняшних геополитических раскладах. Речь шла о колдовской силе венецианских зеркал. Многие в это просто не верили, но Барбаросса всегда с опаской относился ко всему, что было ему непонятно. Боязнь ко всему связанному с магией и колдовством внушил ему отец, швабский герцог. Уже с раннего младенчества маленький Фридрих не подвергал сомнению рассказы о существовании на земле магических чар, поэтому он сосредоточил усилия своих шпионов на максимальном сборе информации о колдовской силе венецианских зеркал. И вот что удалось ему выяснить.

Зеркала были очень дорогими, и позволить себе их приобрести могли только самые богатые и знатные семьи в европейских странах. Иметь в доме зеркало было очень престижно. В Венеции быстро сообразили, что за люди покупают их товар и как важно иметь над этими людьми власть. Путем какого-то непонятного воздействия на стекло, из которого зеркала изготовляются, венецианцы научились не просто их делать (чего никто больше в мире не умел), но и влиять на тех, кто в эти зеркала смотрится. Удивительные истории про силу зеркал были больше похожи на сказки, но факты были упрямы, и было их слишком много, чтобы просто поверить в цепь случайных совпадений.

Например, именно одного взгляда в присланное из Венеции зеркало хватило римскому папе Бонифацию VII, непримиримому врагу имперского трона, чтобы потерять рассудок. На следующий день обезображенный труп Бонифация VII был обнаружен в Риме у подножия каменной статуи римского императора, а подаренное зеркало бесследно исчезло из его покоев.

Рассказывали и вовсе невероятные истории. Например, человек мог просто войти в зеркало, поверхность которого вдруг на какое-то время становилась зыбкой и затуманенной. Потом эта странная поверхность смыкалась за вошедшим в нее человеком, и больше его никто никогда не видел – зеркало начинало просто опять отражать предметы.

Или была еще другая история, произошедшая в царской бане Константинополя. После всего одного взгляда в зеркало, которое прислал ему зять, дож Венеции Пьетро Орсеоло, пал замертво византийский император Роман Аргир. Его жена Зоя разбила только что установленное в бане зеркало и, стоя на его осколках, в ту же ночь провозгласила императором своего любовника Михаила. Интересно, что будущей императрице шел тогда пятьдесят пятый год, но при этом была она очень хороша собой. Вообще, эта история про зеркало имела удивительное продолжение. Уже потом, когда Зоя уничтожила своего любовника и выходила замуж в третий раз, в шестьдесят четыре года, она по-прежнему была очень красива и имела огромный успех у многочисленных поклонников. В семьдесят четыре года она инкогнито выходила в город, знакомилась с молодыми людьми и страстно проводила с ними ночи. К тому моменту четвертый муж был ей уже неинтересен.

Тайна вечной молодости Зои Порфирородной объяснялась тоже странными свойствами какого-то особенного зеркала, которое Зоя всегда носила с собой и смотрелась в него постоянно. Зеркало это было ей передано из Венеции одновременно с тем, от которого погиб Роман Аргир. Это маленькое зеркало давало здоровье и совершенно удивительную способность не стареть. Именно его похитила и разбила будущая византийская императрица Феодора, отомстившая таким образом своей родной сестре Зое за страшные унижения, пострижение в монахини и двенадцать лет плена в Петрийском монастыре. Как только зеркало было уничтожено, Зоя мгновенно постарела, зачахла и умерла.

С тех пор прошло всего сто лет, а на просторах Священной Римской империи уже вовсю ходила легенда о волшебном зеркале, спящей красавице и злой царевне, которая каждый день смотрелась в волшебное зеркало и это зеркало ежедневно убеждало царевну в том, что она прекраснее всех на свете. Но мало кто знал, что сказка эта – абсолютная правда и не что иное, как переиначенная быль про взаимоотношения двух византийских сестер – Зои и Феодоры. И волшебное зеркало действительно существовало, и в него обязательно один раз в день смотрелась прекрасная царевна Зоя, пытавшаяся сжить со свету свою родную сестру. Шпионы Барбароссы не ошибались.

Справедливости ради стоит заметить, что среди рассказов о венецианских зеркалах тех историй, в которых люди лишались воли, разума и сил, где их настигали чудовищные смерти или страшные болезни, было гораздо больше, чем историй романтических – например, про вечную молодость и красоту или быстрое исцеление от ран (было и такое).

Именно поэтому Барбаросса охотнее верил в истории страшные. Это позволяло ему всегда держаться настороже и постоянно помнить об опасности, чтобы однажды не взглянуть в какое-нибудь заколдованное зеркало. И хотя очень немногим шпионам удавалось добраться до каких-то обрывистых, противоречивых и зачастую сильно приукрашенных сведений, уже само их наличие в глазах Барбароссы было лишним подтверждением того, что все, рассказываемое о волшебной силе венецианских зеркал, – правда.

Секрет своих зеркал венецианцы хранили очень строго, за этим следил специально созданный для этого всесильный Совет Десяти, который, не раздумывая, лишал жизни любого, кто мог хотя бы допустить мысль о том, чтобы древний секрет узнали еще в какой-нибудь стране. Совет Десяти придумал разместить на стене Дворца дожей страшную маску человека, в рот которому любой гражданин Венецианской республики мог положить донос на любого другого гражданина, кем бы он ни был. Совет Десяти детально разбирался в сути каждого доноса, выискивая среди тысяч мелких кляуз и дрязг самое страшное – попытку рассказать что-либо о тайне зеркал. Был издан специальный указ, согласно которому изготовителям зеркал и членам их семей под страхом смерти запрещалось не только выезжать за пределы страны, но даже покидать маленький остров Мурано в Венецианской лагуне, куда компактно расселили всех зеркальщиков и стеклодувов.

Однажды Альфонсо Храбрый, король Леона и Кастилии, пообещал насыпать гору золота высотой с собственный рост тому, кто сумеет раздобыть секрет изготовления венецианских зеркал. И вот, движимые нечеловеческой жадностью, два стеклодува, отец и сын, решились на отчаянный шаг. Конечно, о том, чтобы выдать секрет и остаться жить дома, на острове Мурано, речи идти не могло. Побег отец и сын готовили в строжайшей тайне несколько месяцев. Они скрывались от любопытных глаз в стоках нечистот, сутками прятались в узком неудобном ящике, чтобы никто не заметил их тайную погрузку на корабль, в котором специально для них была оборудована секретная каюта, расположенная глубоко в трюме, среди мешков специй и клеток с диковинными животными, которых везли из восточных стран в Европу. Из корабля беглецов выгружали глубокой ночью, в обстановке строжайшей секретности и двое суток, без единой остановки, мчали в карете с плотно закрытыми шторами в Толедо. И лишь когда беглецов доставили до неприметного дома на одной из улиц Толедо, все входы и выходы в который охраняли отчаянные головорезы, входившие в отборную королевскую гвардию, только тогда отец с сыном смогли перевести дух и послать одного из стражников за вином, чтобы отметить счастливое бегство из Венеции. Стражник пришел с вином, открыл дверь в комнату, где прятались венецианцы, и с ужасом обнаружил обоих стеклодувов лежащими на полу и истекающими кровью. Горло отца и сына было перерезано, кровь залила весь пол, а на груди у каждого беглеца лежала маленькая красная карточка с изображением крылатого льва, вооруженного мечом, – так выглядела эмблема Совета Десяти. Вот как хранили тайну волшебных зеркал!

Барбаросса понимал, что рано или поздно в венецианское зеркало предложат посмотреть и ему. Видимо, этот миг настал именно сегодня. Подумать только, именно сегодня, когда он четко решил стереть Венецию в порошок! Они, что там, и мысли читать умеют?

Слова императора про зеркало, произнесенные только что ясно и конкретно, прозвучали тихо, но очень грозно.

Энрико Дандоло задержал руку, уже взявшуюся за край покрывала. Было очевидно, что венецианский посланник явно не обрадовался информированности германского императора. Как будто легкая тень пробежала по благородному лицу посла, но, надо признать, владел он собой великолепно. Легкая тень на лице исчезла так же быстро, как появилась, и никто бы ее никогда и не заметил. Никто, кроме Барбароссы.

– О великий император, – сказал Энрико Дандоло негромко, и голос его даже не дрогнул. – Я понимаю, что только ты, с присущей тебе мудростью, знаешь о некоторых чудодейственных фокусах, которые можно проделывать с нашими зеркалами. Однако людская молва приписывает этому слишком много небылиц, которые мы просто устали опровергать.

– Венецианец, твои слова так же похожи на правду, как карканье ворона на пение соловья! Ведь я угадал? Там зеркало? – Барбаросса угрожающе поднялся с трона.

Стражники, стоящие за троном Барбароссы, по-прежнему не двигались. Но в глазах их как будто включилась небольшая лампочка, обозначающая переход от спящего режима к активному.

– Да, о великий император. Там зеркало. Самое роскошное из существующих на земле, достойное твоего благосклонного взгляда. – Дандоло говорил спокойно, без страха глядя в глаза приходящего в бешенство германского императора.

– Ну, так взгляни в свое зеркало сам! Взгляни, а я посмотрю, что с тобой будет. – Фридрих захохотал. – Что, боишься?

– О великий император, – только сейчас голос Дандоло вдруг немного дрогнул, – чтобы раз и навсегда развеять небылицы, которые нечестивые люди рассказывают о наших зеркалах и которые недостойно привлекли твое августейшее внимание, я предлагаю сделать следующее.

Император с интересом взглянул на посланника.

– Пусть завтра здесь соберутся все близкие тебе люди, стража, свита. Я сброшу покрывало с этого зеркала. Первый подойду к нему и взгляну в него. Надеюсь, таким образом мы пресечем кривотолки и ты получишь прекрасный дар от моего государства.

– Отличная идея. – Было видно, что идея Фридриху и вправду понравилась. – Это будет правильно. Я завтра соберу весь двор и всем расскажу, как мы дальше будем жить с Венецией. Думаю, это будет важно услышать всем. Ну а ты, если, конечно, останешься жить, передашь это послание своему дожу. И с зеркалом твоим мы завтра тоже позабавимся! – сказав это, Фридрих опять засмеялся.

Посол молча склонил голову в почтительном поклоне.

– А теперь иди в свои покои. Тебе покажут, где разместиться. И не вздумай бежать! Надеюсь, у тебя хватает ума, чтобы понять, что это невозможно.

Неслышными тенями появились в шатре верные императорские оруженосцы и вывели гостя.

На улице к Энрико Дандоло подбежали двое слуг, которые вносили зеркало в шатер Барбароссы.

– Как же быть? Что же теперь делать, господин? – чуть слышно, еле разлепляя губы, зашептал один из них, заглядывая Дандоло в глаза.

– Вы все слышали?

– О да, мы находились вместе со слугами императора неподалеку от вас, господин. Мы ночью будем бежать? – Говорящий покосился на солдат императора, следовавших за ними, но на почтительном расстоянии.

– Нет, Серджио. Мы не будем бежать, – тихо и печально сказал Дандоло.

– Но как же тогда? Как же быть? – Слуга заглядывал в спокойное лицо Дандоло и даже представить себе не мог, что собирался сделать сегодня этот человек.

Долго еще будет жить благородный старец Энрико Дандоло. Удивительно долго. Но никогда он не забудет того, что произойдет сегодняшней ночью. Ни когда великая Венеция рукою Дандоло заставит непобедимого Барбароссу распластаться ниц перед папой прямо на площади Сан-Марко, ни когда Дандоло в восьмидесятипятилетнем возрасте станет правителем Венеции, ни когда он, девяностовосьмилетний, возглавит Крестовый поход и штурм Константинополя, а потом будет провозглашен византийским императором. Он не забудет потому, что самое важное событие в жизни Энрико Дандоло произойдет именно сегодня. Этой ночью было предначертано будущему правителю Венеции и Византии пройти великое и самое страшное испытание в своей жизни.


Амальгама

Глава V

Неудачная попытка разбогатеть. Москва, декабрь 2014 года

Прошла неделя с тех пор, как Сергей Анциферов прилетел в Москву, и неделя и одна ночь после страшного венецианского приключения. Древний пергамент в прозрачном файле, нагло размещенный в большой сумке среди сувениров, никакого внимания службы охраны аэропорта не привлек. Сергей часто думал, что он скажет о пергаменте, если вдруг его спросят о нем представители итальянской таможни или полиции. И всякий раз терялся, считая прежний ответ неправильным и стараясь придумать ответ новый. Ночами ему снились старик с перерезанным горлом и длинные уродливые венецианские тени, искажаемые узкими высокими стенами старинных зданий по набережным каналов.

– Ну-ка, дай еще раз эту фигню посмотреть. – Друг Сергея Иван, длинный, лохматый и беспечный сослуживец, работавший системным администратором в той же фирме, уже не первый раз брал в руку пергамент и грустно качал головой. Было очевидно, что он жалеет о том, что с ним такие приключения никогда в жизни не происходят.

Пергамент оказался очень старым, очень загадочным и совершенно нечитабельным. При этом какие-то древние буквы были нанесены на него, казалось бы, в совершенно хаотичном порядке, на обеих сторонах древнего листа. Друзьям пришлось немало поломать голову, прежде чем догадаться о некоторых действиях, которые необходимо было проделать с пергаментом. Однако к разгадке того, что там написано, наших героев это не приблизило. Например, для того, чтобы слова, написанные на разных сторонах пергамента, оказывались единой строкой, старинный документ нужно было сложить неким причудливым образом. Об этом догадался Сергей, исследуя древние сгибы. Но и в этом случае строки были какими-то неполными. После длительных манипуляций друзья обнаружили, что строка становится полной, если документ правильным образом свернуть, а после этого посмотреть на просвет. Это открытие присвоил себе Иван, догадавшийся приложить к оконному стеклу уже свернутый пергамент. Благодаря наличию странных водяных знаков, как на денежных купюрах, которые естественно дополняли знаки, уже существующие по обеим сторонам документа, можно было увидеть ровные строки совершенно непонятного текста. Но и в этом случае, хотя строчки и становились полными, ничего прочитать было совершенно невозможно – буквы были вроде бы знакомы, но понять хоть что-нибудь не получалось.

– Нет, ну ты глянь, какие хитрецы! – в который раз восторгался Иван. – Прикинь, ну, ведь совершенно невозможно копию этой штуки сделать! Ее ведь ни сфотографировать, ни отсканировать никак нельзя. Да и точно такую же фиг сделаешь! – Иван, как ведущий шоу «Магазин на диване», нахваливал Сергею «свой товар». – Предположим, отсканировал ты эту сторону, но тебе ведь и другую надо. – Иван демонстрировал другую сторону. – Но и этого мало, тебе ведь надо их особым образом сложить! Но даже если ты додумался точно так же сложить несколько таких отсканированных листов, тебе ведь нужно водяные знаки сделать, которые внутри и видны только на просвет, да так, чтобы они недостающие части букв дополняли! Это-то ты как сделаешь? – победно вопрошал Иван у молчавшего Сергея.

Сергей Анциферов разделял восторги Ивана и был поражен не меньше его удивительным пергаментом, который действительно нельзя было не только прочитать, но и отсканировать, и сфотографировать, и даже просто изготовить хоть что-то отдаленно его напоминающее.

С момента приезда из Венеции он давно уже мучился вопросом: что ему делать с манускриптом, который попал к нему таким страшным образом? Сергей успел уже несколько раз рассказать Ивану свою венецианскую историю, они уже и выпивали по этому поводу, и задумчиво размышляли, что же с этим делать, выкуривая большое количество сигарет и пуская струйки дыма в ночной бархат московского неба, стоя на балконе двенадцатиэтажки на улице Большая Грузинская, где Анциферов снимал квартиру.

Неделя – большой срок для молодого и, как это сейчас модно говорить, занимающего активную жизненную позицию человека. За это время Сергей успел пять дней потрудиться в офисе, ловя на себе завистливые взгляды сослуживцев (надо же, командировка в Венецию!). Но тоска не проходила, смутная тревога оставалась, а что делать с манускриптом, так и не было решено. Неделю понаблюдав за другом, Иван задумал предпринять решительные действия по его психологической реабилитации.

Супруга Ивана, миловидная и смешливая девушка по имени Марина, отправлялась на выходные к родителям в Тверь. Иван посчитал это благословенным знаком и предупредил Сергея, что начнут они отдых в пятницу, продолжат в субботу, закрепят пройденное в воскресенье, а к понедельнику никакой грусти у Сергея и в помине не останется, сколько ни ищи. Короче говоря, Иван решил вышибать из друга тоску-печаль традиционными российскими методами: холодной водкой, разухабистой гульбой и разговорами по душам.

Анциферов в общем-то был не против. Вчера была пятница, Марина уехала, а Иван появился на пороге Серегиной квартиры с большим пакетом из «Перекрестка», позвякивающее содержимое которого должно было помочь раскрыть чакры друга всерьез и надолго.

Сегодня шел уже второй день релаксации. За окном стояло яркое утреннее зимнее великолепие, немногочисленные машины изредка шуршали по субботней Большой Грузинской, погрузившейся в сладкую и непроходимую дремоту. Стол анциферовской комнаты был завален тарелками, стаканами, пепельницами, яблоками, недопитыми бутылками из-под водки и из-под пива, пачками сигарет, мобильными телефонами и какими-то бумагами.

Друзья сидели молча, сосредоточенно глядя в одну точку, только не вне, а куда-то глубоко вовнутрь себя. Бывает такое ощущение с похмелья, как будто внутри тебя – бездонная пустота и каждое слово или каждое движение отзываются в организме звоном или гулом. В этом состоянии говорить тяжело. Но можно.

– …Слушай, зачем он тебе? – медленно спросил Иван. И хотя несколько минут до этого они молчали и никто ничего не говорил, Сергей сразу понял, что друг говорит о манускрипте, поэтому совершенно не удивился, когда тот продолжил: – А давай его продадим! Антикварам!

Собственно, идея про антикваров ими обсуждалась уже не раз, но сегодня, в зыбкой похмельной ясности, вдруг показалось, что она – самая очевидная.

– Слушай, ну, ведь денег действительно заработать можно будет! Ну, прикинь… Вот тебе, пожалуйста, гарантированная десятка зелени на этой хрени! А тебе-то эта фиговина зачем? Ходить и мучиться? Продай и забудь навсегда! – Иван разлил по рюмкам водку и протянул другу кусочек соленого огурца. – Давай!

– Давай! – согласился Анциферов, выпил и вдруг решительно встал. – Фиг с тобой, пошли к антикварам.

Иван, довольный тем, что высказанная им мысль была принята так быстро, не заставил себя упрашивать и направился в прихожую одеваться.

Через пару минут друзья, выйдя из квартиры, начали пробираться по длинному коридору к лифту. Извилистый коридор был заставлен живописным соседским хламом, который оставлять здесь было совершенно нежалко, а выбрасывать – жалко. Здесь они столкнулись с рабочим-узбеком, одухотворенно плескавшим какой-то гадкой серой смесью на стену и старательно растиравшим ее строительным мастерком.

– Ты зачем стену пачкаешь, тут же у людей вещи какие-то стоят? – удивился Сергей.

– Дэс сказал: ремонт будет, – бесстрастно и меланхолично пожал плечами узбек и продолжил возюкать мастерком по стене. ДЭЗ для него был что-то вроде муллы: он всегда знал, как лучше, и никто не мог ему указывать, что делать, а если кто-то и имел наглость указывать, то мулла ДЭЗ это указание со всем возможным достоинством просто игнорировал.

– Так ты же людям вещи испачкаешь. – Иван продолжил мысль друга, пока они поджидали лифт.

– Дэс давно уже всем сказал, что ремонт будет, – узбек, по-видимому, был хорошо подготовлен к ответам на вопросы и его трудно было сбить с этого делового меланхоличного тона. Раствор все так же деловито летел на в общем-то вполне сносные стены, оставляя уродливые серые пятна.

Тут раскрыл двери лифт, Сергей махнул рукой на узбека, и друзья поехали вниз.

Герои недолго думая двинули на Арбат, справедливо полагая, что нигде в Москве не встретить такого большого количества антикварных магазинов, как там. Однако, вопреки их плану, арбатских антикваров совсем не порадовал принесенный манускрипт, и они быстро теряли всякий интерес к молодым людям, узнав, что те ничего не собираются у них в магазине покупать.

Когда терпение наших героев исчерпалось и больше всего на свете захотелось закончить это бесцельное хождение по одинаковым антикварным лавкам, заставленным хохломой, новодельными картинами, матрешками, не очень старыми иконами и оловянными солдатиками, непохоже изображающими Наполеона и Ленина, манускриптом вдруг заинтересовались.

Это произошло уже в самом конце Арбата, почти у станции метро «Смоленская». Сергей, в очередной раз лениво положив документ в пластиковой папочке на заставленный разнообразными безделушками прилавок, вдруг заметил, что у антиквара всего на долю секунды в глазах полыхнул странный огонек. Этот антиквар был явно не похож на своих коллег из других магазинов, он больше походил на заслуженного музейного работника на пенсии, а те больше напоминали продавцов на рынке. Антиквар изучал манускрипт внимательно и долго.

Друзья очень удивились, когда он догадался о том, как манускрипт надо сложить, чтобы получались строчки, а потом посмотрел его на просвет, поняв, что недостающие буквы – в водяных знаках. Но дальше было еще интереснее. Антиквар очень быстро придумал, как прочитать эти непонятные буквы. Иван не смог сдержать удивленного возгласа, когда тот начал приставлять манускрипт к зеркалу и в отражении стало возможным прочитать некоторые слова. «AMALGAMA» значило самое крупное из них. Потом в круглом сувенирном зеркальце с палехской росписью Сергей увидел другие слова, по очереди разобранные старательным антикваром. «DANDOLO». «AMORE». «ODIO». Каждое разобранное слово антиквар вполголоса проговаривал, непременно качая при этом головой.

У самой витрины в это время стоял невысокий плотный человек, обладавший пышной белой шевелюрой и роскошными седыми усами. Он рассматривал какие-то картины и изредка поглядывал то на антиквара, то на наших друзей. Сергею эти его поглядывания не понравились. Человек заметил это и немного смутился, а Анциферов про себя назвал этого посетителя магазина «чеширским котом», видимо, из-за пышных усов.

– Дандо’ло. Или Да’ндоло, – пробормотал антиквар и растерянно посмотрел в окно. – И еще вот это – Одио. – Он покачал головой.

Устав подглядывать, седовласый посетитель магазина произнес:

– Одио по-итальянски значит «ненависть», – а затем действительно как-то по-чеширски улыбнулся и представился: – Меня зовут Александр Валентинович, – и сразу же, без какого-либо перерыва, обратился к Сергею, махнув седой головой в сторону манускрипта: – Вы позволите полюбопытствовать? – Потом подошел к прилавку и стал «любопытствовать», совершенно не дожидаясь ответа.

Сергей хотел как-нибудь нахамить наглецу, но, увидев, с каким почтением продавец протянул ему манускрипт, решил подождать, чем все это закончится.

Чеширский тоже очень долго разглядывал манускрипт, переворачивал его, складывал и раскладывал.

– Откуда у вас это? – вдруг нарушил молчание антиквар.

– Понимаете, – Сергей давно придумал историю, которую уже несколько раз сегодня «прогонял» в других антикварных магазинах, – я отдыхал в Италии, и там в одном магазине мне предложили…

– Прям-таки предложили, – насмешливо нараспев произнес чеширский Александр Валентинович.

«Чего он дразнится?» – подумал Сергей и, вспомнив мелькнувший огонек в глазах у антиквара в самом начале их разговора, вдруг решительно сказал:

– Короче, ситуация такая. Десять тысяч долларов стоит эта штука. Если готовы платить, платите. А – нет, так мы дальше пойдем.

Воцарилось молчание.

– Триста долларов, – четко произнес антиквар.

Сергей молча взял манускрипт и пошел по направлению к входной двери. Иван, за все это время не проронивший ни слова, поспешил за ним.

Звякнул колокольчик, и друзья оказались на улице. Сергей надеялся, что, как это часто бывает в хороших фильмах, их окликнут на пороге и скажут что-нибудь типа «Подождите, молодые люди» или «Ну, зачем же так горячиться?». Но их никто не окликнул.

Быстро темнело, мела поземка. Сергей круто повернулся и побрел по небольшому переулку вверх, к Новому Арбату, чтобы оттуда направиться через Садовое кольцо домой. Было обидно, что не удалось ни продать, ни разбогатеть, ни избавиться от этой страшной штуковины с таинственными трудночитаемыми буквами. Иван шел рядом, не говоря ни слова. Серое московское небо сыпало на улицу мокрые комья снега и надежно прятало от прохожих звезды.


Амальгама

Глава VI

Второй полет. Кунцево, Ближняя дача Сталина. Ноябрь 1941 года

Мотор мощного бронированного «форда» приглушенно урчал, катя по пустынной ночной Новодорогомиловской улице. Тени приземистых кособоких лачуг, притулившихся к широком тракту, стремительно проносились за окном надежной американской машины, подаренной в самом начале войны американским президентом Рузвельтом. На пустырях между домами встречались одинокие зенитки, грустно уставившиеся в серое московское небо. В автомобиле сидело четверо – двое спереди и столько же сзади. Все молчали. Тем, что спереди, говорить было не положено по должности, те, что сзади, успели обговорить свои дела чуть раньше. Однако тишина тяготила маленького пышноусого человека в солдатской шинели без знаков различия и какого-то необычного кроя. Он после долгого молчания с явным грузинским акцентом произнес:

– А ты был не прав, Лаврентий. Выиграл я наш спор, – и с усмешкой покосился на своего соседа, единственного из сидевших в машине одетого в темное гражданское пальто. Впрочем, несмотря на обычность пальто, человек этот был достаточно необычен и легко узнаваем всеми гражданами СССР. Человек этот повернул голову, блеснув знаменитым пенсне, и осторожно произнес:

– Какой спор, товарищ Сталин?

Сталин усмехнулся:

– Помнишь, как мне звонил начальник штаба Западного фронта Булганин, просил перевести штаб фронта подальше от передовой? Я ему запретил это делать, а тебе сказал, что это явно просьба Жукова?

– Помню, – кивнул Берия.

– И тогда же предложил тебе поспорить, что Жуков, исчерпав все возможности, обязательно попросит меня об этом сам, а ты заявил, что он для этого слишком труслив и побоится.

– Было, говорил, – согласился Берия. – А что, он уже исчерпал все возможности?

– А кому еще просить? – хмыкнул Сталин и начал загибать крупные короткие пальцы левой руки. – Соколовский звонил, Булганин звонил…

– А комиссар фронта Степанов?

– Он поднимал этот вопрос самым первым, еще в начале октября. Предложил вывести штаб фронта в район… – Сталин сделал паузу и зло выдохнул: – Арзамаса.

– Куда?! – не смог удержаться от изумленного восклицания Берия.

– Туда, туда, – мрачно подтвердил Сталин. – Ты не ослышался. А я ему сказал знаешь что? – Сталин поднял вверх указательный палец. – Что ему нужно не новый командный пункт оборудовать, а могилу себе копать! Это все Жуков перепуганный придумал. Ну и сегодня не выдержал, сам мне позвонил. Просил перенести свой командный пункт к Белорусскому вокзалу. Боится.

Тонкие губы Берии презрительно искривились.

– Это он боится в плен попасть, Коба. Он же когда в Ленинграде был, не только приказ издал расстреливать всех, кто в плен сдастся. Он еще и шифрограмму командующим отправил, чтоб разъяснили всем, будто семьи сдавшихся врагу будут расстреляны. Вот и опасается за своих. Думает, что ты тогда к его семье его же приказ и применишь. Правда, Маленков его распоряжение сразу отменил, но он, наверное, все равно боится.

– Смешно, – мрачно прокомментировал Сталин, и улыбка Берии мгновенно исчезла с лица.

– Не смешно другое. Не смешно, что командующий фронтом не верит, что Москву удастся отстоять. Это грустно. Очень грустно. Вот я и думаю: может, зря ты, Лаврентий, за него летом заступался, а? Его же за провал под Смоленском просто сняли с поста начальника Генштаба. И все. Может, и сейчас не поздно этого дуболома на умного человека заменить? И есть кем. Вон как армия товарища Власова сражается. Насмерть. Он и под Киевом точно так же стойко держался. Если бы соседи не подвели, думаю, фашисты о Киев непременно зубы сломали бы. Помнится, мы его еще до войны орденом Красного Знамени наградили за лучшую дивизию во всей РККА. Получается, по заслугам наградили.

И, договорив, вопросительно уставился на своего собеседника. Берия пожал плечами и уклончиво ответил:

– Решать вам, товарищ Сталин. Дуболома на умницу заменить – всегда на пользу делу, спору нет. Хотя и дуболомы подчас нужны. Людей на смерть десятками тысяч гнать, когда это требуется, не каждый решится. Тот же Власов, к примеру. И если бы не разгар боев, я бы первым такую замену поддержал, а сейчас… Вникнуть в обстановку – время нужно, а где его взять? Вон как фашисты лезут. А что касается отправки туда… Так ведь это никогда не поздно исправить. Туда отправить легко, вот обратно – навряд ли получится…

– Ладно, – кивнул его собеседник. – Действительно, с этим успеется. Давай тогда про туда и про обратно поговорим. Вопрос у меня к тебе. Ты вот упомянул, что «туда» отправить легко. Тогда почему у тебя так ничего и не получилось с зеркалом? – И он вопросительно уставился на Берию. – И где тот, который туда отправился? Неужели до сих пор не нашли? Странно. Я был о твоих людях лучшего мнения.


Амальгама

Берия помрачнел. Было заметно, что говорить на эту тему ему очень не хочется, но деваться было некуда. Однако ответил он не сразу, подыскивая нужные слова, которые обязательно должны быть правдивыми, ибо Хозяин, как называл его про себя Лаврентий Павлович, терпеть не мог лжи. Но правда – штука жестокая, поэтому следовало подобрать такие слова, чтобы максимально ее смягчить.

В этот момент он проклинал самого себя за то, что тогда, в далеком 39-м, он, заинтересовавшись странными показаниями арестованного пожилого преподавателя истории Ленинградского университета, из «бывших», распорядился разместить его в одной из шарашек НКВД. Впрочем, интерес был оправданный. Звали историка Николай Петрович Дондулев, и рассказывал он нечто неслыханное. Дескать, Петру Первому во время его путешествия по Европе было подарено какое-то зеркало, изготовленное в Венеции. Зеркало это, по рассказам «врага народа», обладало удивительной силой и было способно творить самые необыкновенные чудеса. Но зеркало это было очень опасным, в том числе и для человека, который им владеет. Как Петр Первый в это зеркало глянул, так умом и тронулся. А еще через это зеркало можно было как-то на людей влиять. А еще, мол, это зеркало позволяло «уйти в иные времена». И хранилось чудо-зеркало в Эрмитаже, и ученый знал где и обещал, проведя какие-то предварительные исследования, заставить всю эту колдовскую силу работать на благо Советской власти.

Лаврентий Павлович не был легковерным, но распорядился отправить этого прохвоста в Эрмитаж, где тот достаточно быстро нашел старинное зеркало. И можно было бы принять за бред сумасшедшего все рассказы этого Дондулева про силу зеркала или уж тем более про «уход в другие времена», но останавливал очень простой опыт. Когда смотрел Лаврентий Павлович в это зеркало, вдруг шуметь в ушах начинало, голова болела, озноб какой-то странный в теле появлялся. Как убирал зеркало от глаз, самочувствие сразу становилось лучше.

Вот и решил он поэкспериментировать. Определил ученого в одну из многочисленных шарашек Подмосковья. Цель была одна: разобраться, как это работает и как это поставить на службу Советской власти. На всякий случай к старорежимному профессору были приставлены несколько студентов исторического факультета, имевших к НКВД самое непосредственное отношение.

Изначально Николай Петрович Дондулев заявлял, что ему достаточно года, чтобы разобраться в том, как это работает. Потом потребовал два. И ведь не упрекнешь человека ни в чем. Трудился добросовестно, с азартом. Подчас ночей не спал, упросив Берию, чтобы ему изменили рабочий график. Не по правилам, конечно, но раз для дела лучше…

Словом, Лаврентий Павлович согласился, махнул рукой: пусть будет. Даже бочку с квасом поставил во дворе шарашки, на радость всем ее обитателям. Наливала квас в крупные стеклянные кружки румяная продавщица, бывшая по совместительству в звании старшего сержанта госбезопасности. Каждый день писала продавщица подробный отчет о любом движении питерского ученого, которого видела очень часто: Николай Петрович квас очень любил и мог пить его литрами, как иные – пиво. Он даже иногда шутливо рассуждал о теории идентификации славянских народов посредством анализа того кваса, который был характерен для той или иной территории.

Короче, квас пил ученый изрядно, да и работал в общем-то тоже много, но результата добиться почему-то никак не удавалось. И чего только этот Дондулев не делал! Пропускал сквозь зеркало различные разряды электричества, тщательно фиксируя каждый результат в специальный журнал, обрабатывал зеркальную поверхность различными кислотами и щелочью, светил в зеркало свечкой, задымлял его различного происхождения дымами, исследовал влияние солнечного и лунного света на поверхность зеркала, подвергал его электромагнитным колебаниям различной степени интенсивности и термической обработке, крутил на центрифуге, помещал в барокамеру… Но зеркало упорно не хотело выдавать своих тайн.

И кто же знал, что этот хитрый историк решит вначале проверить действие зеркала на самом себе? И проверил. В одну прекрасную ночь Дондулев ушел. Совсем ушел.

Сперва думали, что сбежал, но уж больно не похоже было. Двоих «студентов», а на самом деле лейтенантов НКВД, которых дали в помощь хитрому ученому, допрашивали несколько месяцев, пока не убедились – правду говорят. Удивительную, можно сказать, невероятную, но правду. В зеркало почтенный Николай Петрович провалился. А вот куда именно – непонятно.

Однажды в полночь зарябило зеркало, запульсировало, даже звук какой-то стало издавать. Удивительно – звук низкий, не очень-то приятный, а тянет поближе подойти. Вот Дондулев и подошел. И даже рукой стекла коснулся. А дальше еще интереснее – прошел туда палец. Историк всю ладонь до запястья – и она преспокойно погрузилась. Тот по инерции дальше углубился, по локоть, – вновь никаких препятствий. И по плечо – никаких, а дальше само зеркало сработало… Словом, исчез человек.

Бросились лейтенанты за ним. А зеркало мгновенно к своему прежнему виду вернулось: все вокруг отражает, а пальцем коснись – твердое стекло. А историка нет. В зеркале остался.

Зачем только Берия про это зеркало товарищу Сталину рассказал?! Сталин очень заинтересовался рассказом и, кажется, начал с этим зеркалом какие-то планы связывать. И не собирался товарищ Сталин от этих планов отказываться, уж больно они, видимо, были заманчивыми. А коль не собирался, значит, действуй, товарищ Берия, исправляй свой промах, тем более что первый эксперимент все-таки удачным оказался: работает, значит, чудо-зеркало!

Но, увы, как ни старались лейтенанты НКВД в мельчайших подробностях повторить события той ночи, зеркало больше не рябило, не туманилось изнутри и вовнутрь себя не то что палец – ноготок не пропускало.

И тут пришла шифровка. Кто-то из агентов советской разведки доложил, что Гитлер распорядился установить у себя в кабинете Рейхсканцелярии какое-то большое старинное зеркало, в обстановке строжайшей секретности привезенное откуда-то из Литвы. Сталин тут же потребовал зеркало Петра Первого тоже привезти к нему на дачу в Кунцево. Мол, лично хочу на него взглянуть.

Через три дня Берия предложил было увезти зеркало обратно, но не тут-то было. Промолчал товарищ Сталин, словно бы и не услышал этого предложения, а раз промолчал, значит, не хочет об этом говорить. И знал Лаврентий Павлович, почему Хозяин против. Завораживало оно, словно затягивало. Берии и самому, когда он навещал историка, всякий раз не хотелось от зеркала отходить – так бы и стоял подле. Но и смотреть в зеркало было нельзя – сразу плохо становилось. Такой вот парадокс получался. А потом война началась, не до зеркала стало. И, надо же, опять…

Что было отвечать Хозяину в такой ситуации?

Однако с ответом вышла отсрочка. Приехали они. По рябоватому, в мелких оспинках, лицу Иосифа Виссарионовича было заметно, что разговор он не закончил, просто с продолжением не спешил.

Вышел Хозяин из машины молча, недовольно ежась от крепкого морозца. Неспешно зашел в прихожую и, не говоря ни слова, стал раздеваться. Вешалка у него была особая и даже располагалась отдельно, слева от двери, ведущей в зал, одновременно служивший и гостиной, и столовой. Берия свое пальто повесил на другую вешалку. Широкая, рассчитанная человек на двадцать, она так и называлась «гостевая» и была расположена справа.

В столовую они заходить не стали. Впрочем, и в кабинет они тоже зашли не сразу. Раздевшись, Сталин подошел к большой карте, висевшей тут же, в прихожей, с обозначением линии фронтов. Достав из кармана трубку, он принялся неторопливо набивать ее табаком. Раскурив ее, товарищ Сталин указал чубуком на карту:

– Плохо.

– Плохо, – послушно согласился Берия.

Сталин искоса посмотрел на своего сподвижника, но ничего больше не сказал. Войдя в свой кабинет, он первым делом подошел к тому самому массивному древнему зеркалу, прислоненному к стене справа от входа. Некоторое время он постоял подле него, неспешно проводя пожелтевшим от никотина указательным пальцем по старинной деревянной раме. Вздохнув, он прошел к своему креслу, неторопливо уселся в него и спросил, тыча чубуком трубки в сторону зеркала:

– Так что с ним?

Берия нехотя ответил:

– Пока… – и обескураженно развел руками, однако тут же горячо заверил: – Но над ним продолжают работать и…

– Значит, надежды на него сейчас мало, – перебил его Сталин и, неожиданно для Лаврентия Павловича, покладисто заметил: – Ну и ладно. Нашей самой главной надеждой должны быть наши советские люди, их стойкость и вера в победу над врагом. Верно, Лаврентий?

– Верно, Коба, – послушно согласился тот.

Сталин встал и поморщился. Поясницу ломило сильнее обычного – не иначе как снова разыгрался радикулит. Берии он ничего говорить не стал – не баба, чтобы жаловаться на хворобу. К тому же у него имелось хорошее народное средство. Вот только вначале надо отпустить Лаврентия. Он кивнул ему, на всякий случай добавив:

– Возвращайся обратно. Только вот что, – остановил он его у самых дверей. – Ты на передовую больше не езди, не надо. Ни к чему без особой нужды выказывать свою храбрость. Я и так ее знаю.

– Я к своим частям, – смущенно пояснил тот. – Ободрить не помешает. Раз они из войск НКВД, значит, я отвечаю за их бойцов, вот и хотелось лишний раз убедиться, что не подведут.

– Насколько я знаю, там в большинстве пограничники, которые вышли из окружения, а они уже летом показали прекрасную боевую выучку.

– Ни один отряд не отступил без приказа, – с легкой долей хвастовства в голосе подчеркнул Берия.

– Знаю, – кивнул Сталин. – Потому и говорю – ни к чему к ним ездить. Побереги себя. Жукова убьют, мы десять, двадцать жуковых найдем, а где я такого, как ты, отыщу? Так что считай мой запрет боевым приказом.

– Слушаюсь, товарищ Сталин, – кивнул Берия и, чуть помедлив (не будет ли каких дополнительных указаний), вышел.

А Иосиф Виссарионович пошел лечиться старым испытанным способом, который он успешно применял еще во время ссылки в Туруханске. Для этого на кухне, отделенная деревянной перегородкой, стояла большая русская печь. Обычно в ней пекли хлеб. Но когда Сталин простывал или его очень уж начинал донимать радикулит, он приходил к ней, раздевался, клал на горячие кирпичи широкую доску и, кряхтя, залезал на нее «лечиться». Так он сделал и сейчас.

Однако сон не шел. Уж больно непривычное время он выбрал – не было и двух часов ночи. От нечего делать Иосиф Виссарионович прислушался к неспешному обстоятельному разговору прислуги. Перегородка чуть глушила их голоса, но в целом слышно было хорошо. Судя по беседе, там присутствовал еще один боец внешней охраны, забежавший с морозца погреться. Он-то и рассказывал о себе:

– Вообще-то я из Тверской области. Деревня там есть такая, Заречье. У нас там каждый пятый Шеломов. А до войны в Питере работал. Комнату нам с женой дали. Потом мы к себе еще и сестру пригласили, Анюту, вместе с мужем. Но жили дружно.

– Родня должна друг дружке помогать, – поддержал его кто-то из поваров.

– Во, во, – оживился охранник. – А тут не просто родня, а двойная.

– Это как?

– Да очень просто. У нас в соседней деревне, в Поминове, Путины жили. Так вот вначале Володя Путин на моей сеструхе Машке женился. Молодые они совсем были, обоим по семнадцать всего исполнилось. Давно это было, еще в 28-м. Вот пока на ихней свадебке гулеванили, я там себе и присмотрел сеструху Володькину, Анюту. Да так все закрутилось, что и женился.

– Закрутилось, – хмыкнул кто-то. – Тогда, может, ты вначале подженился, как оно бывает, а уж опосля и…

– А ты не мели, чего не знаешь! – возмутился охранник. – У них знаешь какой батька строгий. Вот так всех держал, хотя, как и ты, из простых поваров. В Горках работал.

– Так это он что же, и самого Ленина кормил? – уважительно пробасил какой-то новый голос.

– Не-е, он потом туда пришел работать, уже после смерти Ленина. А вот жену его, Надежду Константиновну, и сестру Марью Ильиничну он и вправду кормил. Да и брата его, Дмитрия Ильича, тоже доводилось.

Однако на посыпавшиеся градом вопросы (какие они, что любили покушать, привередливые ли в блюдах) охранник ничего толком ответить не смог. Мол, тесть был не охоч до таких рассказов, разве что как-то вскользь обмолвился, будто сколько ни прошло через его руки людей, а лучше Ульяновых не было. Но в особые подробности никогда не вдавался.

Сталин лежал тихо. Не то чтобы подслушивал, а просто сон не шел, вот поневоле и фиксировалось. Однако слушать перечень бед, о которых принялся рассказывать охранник, о том, как его семья (мать и трехлетний сын Генка) осталась в оккупации в Прибалтике, было неприятно. Как ни крути, а выглядели эти беды завуалированным упреком именно в его адрес: проворонил, прозевал фашистское нападение.

А он ведь не проворонил и не прозевал. Он прекрасно знал о том, что Гитлер готовится к нападению на Советский Союз. Но и у него самого почти все было готово к «освобождению Европы». И блицкриг получался на загляденье. По самым осторожным расчетам выходило, что уже на следующий день десантные корпуса захватывали нефтяные промыслы в Румынии, отрезав танки и автомашины бесноватого фюрера от единственного источника бензина. Еще через три дня передовые колонны красных танковых армий вышли бы на территорию Германии, а через неделю – Франции. Завершалась же «Гроза», как скромно была названа эта операция, там, где ей и положено, то есть на Гибралтаре, ибо перед армадой в пятнадцать тысяч танков не устоять ни одной стране.

Одного Сталин не знал: что делать с Англией? Вроде бы ее освобождать не от кого, фюрер ее не захватывал. Но в отношении ее решил не заморачивать себе голову – позже решим. Все зависит от того, как пойдут события и как Черчилль отреагирует на захват Черноморским флотом Суэцкого канала. Если проглотит и не станет морщиться вслух, лучше его до поры до времени не трогать – слишком крепкий орешек.

И разве вина товарища Сталина, что Гитлер окончательно обезумел, начав войну столь неожиданно, по сути, не подготовившись к ней должным образом. Заводы на военный режим переведены не были, запаса горюче-смазочных материалов не имелось. Да что там бензин, когда этот идиот – иначе не назовешь – не позаботился даже о теплой зимней одежде для своих солдат!

Но в том-то вся и штука, что в очередной раз сбылась загадочная русская поговорка о том, что судьба помогает влюбленным, пьяным и… дуракам. Гитлер, судя по необдуманности своих действий, явно относился к последней категории, вот она ему и помогла. Буквально за считаные дни до начала «Грозы» немцы неожиданно ударили первыми. Получилось все равно что за полчаса до начала футбольного матча, когда одна из команд вышла на поле, а вторая еще находилась в раздевалке, босая и непереодетая. И в этот миг раздается свисток судьи о начале игры. Понятное дело, что те, которые на поле, сразу принимаются торопливо забивать голы в пустые ворота. И тренеру второй команды приходится срочно отправлять своих футболистов играть в чем были, а счет-то уже 5:0, и теперь попробуй отыграйся, да еще босиком.

Боль в пояснице отпустила. Сталин неспешно встал и поплелся в кабинет – припомнилось, что он так и не позвонил в Свердловск, хотя собирался. Зайдя к себе в кабинет, он мельком бросил взгляд в сторону зеркала и… обомлел от неожиданности. Оказывается, пока он лежал на печи, оно неожиданно… «заработало».

Да, да, именно заработало – это он понял сразу. На мутноватой поверхности уже ничего не отражалось – ни он сам, ни интерьер его кабинета. Только рябь, отчего-то показавшаяся ему зловещей.

С непривычной для себя торопливостью он метнулся к столу, не желая зря тратить время, сорвал телефонную ручку с аппарата, но затем спохватился. Кому звонить? Берии? А кто он такой? Да, умница, каких мало, но не специалист в таких вопросах, такой же дилетант, как и сам Сталин. И другого специалиста, помимо исчезнувшего невесть где дореволюционного историка, у него нет.

И еще одно. Лаврентий сейчас уже наверняка доехал до своего потаенного, скрытого за высоким забором, большого дома на Садово-Кудринской. Где гарантия, что за то время, пока он будет возвращаться обратно в Кунцево, зеркало по-прежнему будет оставаться таким же?..

Принимать скоропалительные решения Сталин терпеть не мог, но сейчас настал тот момент, когда любое промедление было чревато. Значит, требовался доброволец.

Он торопливо накинул на себя широкий овчинный тулуп и вышел на улицу. Было безветренно, но мороз, кажется, еще больше усилился. Сдерживая сам себя, он неспешно пошел в обход дачи. Темная фигура охранника с винтовкой за плечами выросла перед ним как из-под земли. От неожиданности Сталин вздрогнул и раздражительно спросил:

– Ты кто?

– Красноармеец…

Рапорт охранника Сталин не слушал, зафиксировав лишь имя и фамилию: Петр Шеломов. Они показались знакомыми. Ах да, он же совсем недавно слышал их, лежа на русской печи. Получалось, это тот самый, который плакался на жизнь, горевал по поводу гибели своей матери, убитой в прошлом месяце, и сокрушался о неизвестной судьбе своей жены и сына.

– До сих пор ничего не известно о семье? – спросил он, сохраняя видимость неспешности и добродушия.

– Никак нет! – удивленно отрапортовал Шеломов.

– Ничего, – ободрил его Сталин. – Сейчас всем плохо, всей Советской стране, а не только твоей жене и сыну.

– Хорошо бы, – вздохнул Шеломов и ошарашенно уставился на Сталина. – А откуда вы…

– Товарищ Сталин обязан все знать о советских людях, которые избрали его своим руководителем, – поучительно и чуть самодовольно ответил Иосиф Виссарионович, назидательно подняв вверх указательный палец. – Я уже дал поручение соответствующим органам, так что, полагаю, скоро найдутся и твоя жена Анна, и сын Генка. – И он, не выдержав, чуточку усмехнулся – уж очень забавно выглядело лицо окончательно обалдевшего красноармейца.

– Однако забота о семье не должна отвлекать от служебных обязанностей, которые вы, товарищ солдат, сейчас выполняете.

– Так точно! – встрепенувшись, громко заорал Шеломов.

– Очень хорошо, – кивнул Сталин. – Тогда ступайте в караульное помещение и предупредите начальника, чтобы он поставил на ваш пост другого человека, а сами немедленно явитесь ко мне в кабинет. Знаете, где он?

– Никак нет! – вновь завопил Шеломов.

Сталин поморщился – терпеть не мог громких голосов. Разве что во время военных парадов, но тут уж деваться некуда. Однако замечания делать не стал – не до того.

– Тогда скажите начальнику дежурной смены, чтобы он вам указал дорогу, – наставительно произнес Сталин и на всякий случай уточнил: – Времени вам на все – пять минут. Все, – и, не дожидаясь очередного бравого ответа, развернувшись, поспешил обратно.

Торопливо вернувшись в кабинет, он облегченно перевел дыхание – зеркало продолжало работать. Вот только теперь ряби на его поверхности не было видно, как, собственно, и самой поверхности. Все зеркало, включая и деревянную раму, было окутано неким дымом, по виду больше всего напоминавшим туман. Отличие от обычного тумана было лишь в том, что этот чуточку искрился. Искорки были хаотичные, яркие, весело вспыхивающие и тут же гаснущие.

Некоторое время вождь смотрел на зеркало, не в силах оторваться от завораживающей картины, и лишь негромкое покашливание за спиной вывело его из столбняка. Сталин обернулся. Позади стояли бывший часовой и начальник караула. Доложить о выполнении приказа никто из них не успел. Сталин еще раз внимательно посмотрел на красноармейца, которому сама судьба предопределила пройти неведомое испытание. Ничего особенного во внешнем виде красноармейца не было: небольшого роста, с длинным носом, какими-то блеклыми серенькими глазками и незапоминающимся лицом, Шеломов этот впечатления, прямо скажем, не производил. «Кого попало берут охранять главу Советского государства», – раздраженно подумал Сталин, и, попутно решив позже высказать все это начальнику охраны генералу Власику, решительно подошел к робеющему красноармейцу.

Инструктаж солдата был краток, ибо следовало торопиться – неизвестно, сколько времени есть в запасе. Сказал лишь главное: ничего не бояться и по возможности как можно скорее вернуться обратно, где бы тот ни оказался. В самом крайнем случае, если он не увидит возможности вернуться, надлежало сообщить о себе. Ну и предупредил о секретности: никому о том, что увидит и услышит, ни слова, пока не появится у него. Подумав, добавил исключение: Берия (все равно тот знает основное) или сотрудник НКВД по рангу не ниже старшего майора.

Остальное произошло в точности как с исчезнувшим историком, во всяком случае, как рассказывали о том на многочисленных допросах его помощники. Разве что намного быстрее, поскольку ничего не подозревающий Шеломов особо не колебался и хладнокровно шагнул в дым, после чего мгновенно исчез. Словно испарился. И тут же, вместе с испарившимся Петром, пропал и дым. Бесследно, словно его и не было вовсе.

Сталин вытер испарину со лба и угрюмо уставился на свое отражение в зеркале.

– И сколько мне теперь ждать? – спросил он то ли у зеркала, то ли у самого себя. Но и зеркало, и отражение главы Советского Союза молчало. У двери столбенел начальник караула. Рассеянно посмотрев на растерявшегося майора, Сталин шагнул к своему столу, снял трубку телефона и, дождавшись, когда его соединят с нужным абонентом, глухо произнес:

– Не спишь, Лаврентий? Это хорошо. Приезжай срочно.

…Впоследствии сам Сталин, сколько ни припоминал, как ему удалось оживить древний артефакт, какой узор на раме зеркала и с какой силой он нажимал, «включить» его заново так и не смог. Ни разу. Да и красноармейца Шеломова в своей жизни Иосиф Виссарионович больше никогда не видел. Пропал солдат, как в воду канул.

А вот неверие Жукова в то, что Москву удастся отстоять, Иосиф Виссарионович не забыл и не простил. Поэтому, когда в самом начале января Сталин подписывал наградные списки отличившихся при обороне Москвы, Жуков в них не попал. Ни в один. Ему не досталось ни ордена Ленина, как Власову или Рокоссовскому, ни ордена Боевого Красного Знамени, которым Верховный главнокомандующий удостоил многих других полководцев, ни даже Красной Звезды.

Но и вовсе без награды Сталин его не оставил. Справедливо предположив, что Жуков может посчитать, будто о нем попросту забыли, Верховный, немного подумав, принял решение все-таки наградить командующего Западным фронтом, но так, чтоб тот запомнил эту награду, равно как и свой телефонный звонок насчет переноса штаба фронта на восток, на всю свою жизнь. И Жукова, как и миллионы рядовых солдат, удостоили… медалью «За оборону Москвы».

Что и говорить, знал товарищ Сталин толк в изощренной мести.


Амальгама

Глава VII

Красная комната. Набережная Роз, Брюгге, 1434 год

Подполковник КГБ Николай Сиротин проснулся в маленькой узкой комнате. Его сознание цеплялось за последнюю запомнившуюся картинку: вот он стоит в Лондонской картинной галерее, затем какой-то японец предлагает ему посмотреться в маленькое зеркальце, а потом почему-то все плывет перед глазами… Комната, в которой очнулся подполковник, была чрезвычайно странной и менее всего походила на картинную галерею Лондона.

Значительную часть ее занимала большая деревянная кровать под диковинным красным балдахином. Потолок в комнате был тоже деревянный и, кажется, очень старый. По крайней мере, бревна, из которых потолок был сложен, почернели от времени. Рядом с кроватью стоял необычного вида, деревянный и, видимо, жутко неудобный диван, покрытый такой же ярко-красной тканью. На диване лежали или даже, скорее, стояли две подушки – такие же красные, как балдахин и диван. Окно в этой комнате было маленьким, его стекла казались затуманенными и состояли из множества мутных квадратиков и кружочков. Деревянные ставни были открыты в глубь комнаты. Под окном стоял старинный комод. На подоконнике и на комоде лежали рассыпанные кем-то апельсины. Эти апельсины и то, как они лежали, очень напугало подполковника. Забыть эти рассыпанные апельсины, да и всю эту красную комнату было совершенно невозможно – Сиротин уже много дней изучал картину голландского художника Яна Ван Эйка и знал этот интерьер до мелочей.

Сиротин поднял голову вверх и еще раз посмотрел на потолок. Все так же горела единственная свеча на блестящей люстре. Сотрудник советского посольства перевел взгляд направо и увидел круглое зеркало-иллюминатор, висящее прямо над красным диваном. Сиротин теперь был абсолютно уверен, что находится в комнате, интерьер которой до мельчайших подробностей соответствует интерьеру, изображенному на картине, которую он рассматривал за мгновение до встречи со странным японцем и до того, как тот предложил посмотреть в его маленькое зеркальце. Прямо напротив зеркала-иллюминатора, на другой стороне комнаты, располагалась плотно закрытая дверь. На картине, которую Сиротин еще совсем недавно видел в Лондонской национальной галерее, накануне своего пленения (а Сиротин был совершенно уверен, что попал в плен), в зеркале отображались какие-то люди, входящие в эту самую дверь. Фигуры людей были плохо различимы, но было отчетливо видно, что это несколько человек. Сейчас дверь была плотно прикрыта, а комната пуста.

Сиротин оглядел себя. Он был одет в чистую, но очень грубой ткани и странного фасона рубашку, которая больше напоминала холщовый свитер. В вырезе на груди рубашки он увидел несколько грубых дырок, сквозь которые была продета веревочка, позволявшая, при необходимости, ворот закрыть. Холщовые штаны, тоже на веревочке, дополняли ансамбль. Ботинок не было.

Подполковник быстро сообразил, что к нему применяют методы психологического воздействия, о которых так много и подробно рассказывали на спецкурсах в школе КГБ. Хитроумные американцы мастерили, например, якобы космический корабль, все отсеки которого были задраены так, что открыть их было невозможно, а в иллюминаторе проплывала в голубой дымке планета Земля. Однажды помещенный в такой аппарат советский резидент, будучи совершенно уверенным в том, что его отправили в открытый космос, к третьему дню заточения в этой псевдогалактике сошел с ума. Его невнятное бормотание под нос было идеально записано на восхитительные японские магнитофоны – предмет мечты любого советского человека. Долго потом еще эта запись доставляла проблемы сотрудникам Первого главного управления КГБ СССР! Половина американской резидентуры была безнадежно провалена, а от ряда операций пришлось просто отказаться – столько информации с перепугу наговорил сам себе под нос сошедший с ума разведчик.

Сиротин не растерялся и замысел английских (а значит, американских!) спецслужб раскусил. Надо же, чего удумали! Поместить советского офицера в средневековый интерьер, срисованный с картины Ван Эйка, одеть в якобы средневековое тряпье и таким образом довести человека до помешательства! Понятно, что потом с таким «пациентом» можно будет делать все что заблагорассудится: хочешь, сведения секретные из него вытаскивай, хочешь – двойным агентом делай, хочешь – просто вербуй.

Подполковник понимал, что ему сейчас требуется максимальная выдержка и полная концентрация сил. Он попробовал пошевелиться и приподняться с кровати. Сделать это ему удалось с трудом. Руки и ноги отказывались слушаться, голова гудела. «Вкололи психотропное что-то, сволочи…» – с ненавистью подумал он и, превозмогая боль, все-таки ступил босой ногой на грубые доски пола. Доски заскрипели так, будто на них переминался с ноги на ногу не один босой Сиротин, а целый взвод солдат в кирзовых сапогах. Сиротин прислушался. После оглушительного скрипа досок опять наступила тишина. Он спустил на пол вторую ногу и, сделав два шага (доски пола дважды оглушительно сопроводили это действие), подошел к окну.

За окном он увидел узенькую улицу древнего города. Вот не отнять у американцев умения декорации делать! Все – как настоящее! Голливуд просто! Вдоль улицы стояли средневековые дома с треугольными ступенчатыми фронтонами, из труб вился легкий дымок. На солнце блестели маленькие оконца, украшенные разноцветными стеклами, а над черепичными крышами гордо возвышалась красивая многогранная башня с часами, украшенная флагами и резными остроконечными шпилями. Узенькая улица упиралась в каменную набережную, и Сиротин мог поклясться, что он видел совершенно реальную реку, по которой только что проплыла маленькая лодочка, а в ней стоял человек и отталкивался длинным шестом ото дна, заставляя лодочку плыть быстрее. Женщина с корзиной, заполненной рыбой, стояла у маленького фонтанчика, мимо проезжала телега, запряженная лошадью, в лавке на углу торговец перекладывал на лотке товары, по запыленной булыжной мостовой шли прохожие – ботинки с пряжками, шляпы с перьями. Все было сделано очень правдоподобно и совершенно реалистично.

Но Николая Сиротина этими спецэффектами пронять было невозможно, он уже был готов к борьбе. Подполковник мгновенно оценил ситуацию – его окна расположены на втором этаже дома, не очень высоко, отсюда вполне можно выпрыгнуть в павильон, оборудованный под средневековый город. Очевидно, что самое слабое место этого павильона – река. Ее явно сделали как-то при помощи телевидения, уж очень реально все смотрится. А, значит, там – большое количество телеэкранов, проводов, каких-то телевизионщиков и обслуживающих всю эту искусственную речку работников, а не солдат и агентов. Следовательно, пробиваться на свободу нужно будет где-то в районе реки. Сиротин прикинул маршрут. На пути будет женщина с рыбой и торговец в лавке. С этими вполне справиться можно. А там уже – как судьба выведет…

Сердце учащенно забилось, путь к спасению был найден. Но Николай на всякий случай решил еще раз осмотреться. Понимая, что каждый изданный им звук сейчас пишут многочисленные микрофоны, а каждый шаг снимают специальные скрытые камеры (о таких камерах в спецшколе тоже рассказывали: японская разработка, удивительно, но, оказывается, видеокамеру можно сделать очень маленькой и спрятать ее так, что ты ее даже не увидишь), он нарочно медленно и очень спокойно повернулся к двери. И вовремя. Именно в этот момент дверь открылась и в комнату вошел Путин.

В этот раз персонаж с картины был одет совсем не так, как на картине Ван Эйка. Сегодня он был в нарядном зеленом камзоле. Камзол с множеством пуговиц подпоясывал широкий кожаный ремень, большой белый кружевной воротник был разложен по плечам, а на груди висела гигантских размеров золотая цепь с разноцветными эмалированными гербами между звеньями. На голове вошедшего красовалась черная шляпа с широкими полями, украшенная белыми перьями.

– Ну что, пришли в себя? – на чистом русском языке спросил, широко улыбаясь, вошедший. – Меня зовут Петр Шеломов.

В этот момент Сиротин окончательно убедился, что это не Путин. Похож, даже очень, но не он. Чего же они комедию-то ломают? Если в ход идет психологическое давление со Средневековьем, почему этот человек, похожий на Путина, говорит на чистом русском языке? Явно какая-то недоработка. Но тут вдруг все встало на свои места.

– Каков ваш чин в НКВД? – быстро спросил человек в зеленом камзоле, внимательно разглядывая советского резидента.

Маски были сброшены. Вот так просто, по-топорному, приступили к допросу. Видимо, поняли, что на всю эту средневековую муть Сиротин не клюнул. Сиротин уже отчетливо понимал, что человек в зеленом камзоле – не Путин, хотя и очень похож на него, и, справедливо рассудив, что дальше рассчитывать на снисхождение не стоит, громко выдохнул воздух и двинул ногой этому маленькому человеку в грудь, прямо в большую пластину на золотой цепи, с бело-красным эмалированным гербом. Человек с грохотом влетел обратно в дверь, которую он открыл минуту назад, а Сиротин вскочил на стол (апельсины покатились по комнате) и прыгнул в открытое окно, в глубь павильона, заполненного средневековыми декорациями.

Перекатившись несколько раз по булыжной мостовой, чтобы погасить силу удара, советский разведчик вскочил и быстро огляделся.

Взвизгнула женщина с рыбой, но Сиротин уже понесся в сторону реки, готовясь к нападению лавочника. Но тот нападать не стал, и скоро стало ясно почему. Из-за угла появились два крупных человека, видимо, отвечавшие за охрану периметра павильона. У каждого на богатой перевязи висел меч. Сиротин несся прямо на них. Увидев это, они ловко выхватили мечи из ножен и приготовились к схватке. Другого пути к спасительной реке у Сиротина не было, и он, не снижая скорости, выставив вперед правую ногу, прыгнул прямо на одного из вооруженных людей. Он удачно попал пяткой в челюсть и опрокинул противника, но тот успел его ранить своим мечом, проткнув ногу в районе бедра. Второй охранник попытался рубануть Сиротина своим мечом, но советский разведчик ловко увернулся и продолжил бег в сторону реки, оставляя за собой следы крови на пыльных булыжниках.

Он слышал, как гонятся за ним два охранника, но продолжал бежать, не оглядываясь, стараясь не обращать внимания на дикую боль в правом бедре и мысленно благодаря старого китайца, преподавателя ушу в школе КГБ, знания которого его сегодня уже дважды так выручили. Оглянулся он уже у самой реки, переводя дух и утирая лицо. Преследователей было уже гораздо больше. Но странно, подполковник пробежал уже несколько сотен метров, добежал до реки, а павильон все не заканчивался. Да и река, похоже, была настоящей.

Сиротин, обескураженный, побежал вдоль набережной, приближаясь к каменному однопролетному мосту, по которому можно было перебраться на другую сторону реки. Преследователи с криками и руганью неслись за ним. Очень скоро Николай выбежал на мост и внезапно остановился. Прямо перед ним стояли три вооруженных человека, обнажившие мечи и спокойно ожидавшие нападения. Сзади подбегали к мосту семь преследователей, первым из которых был разъяренный здоровый мужик, которому Сиротин так удачно двинул в челюсть в прыжке.

Ситуация становилась безвыходной. Николай Сиротин сжал зубы и твердо решил живым не сдаваться.


Амальгама

Глава VIII

Встреча с Александром Валентиновичем. Москва, декабрь 2014 года

Внезапно раздавшийся дребезжащий звук дверного звонка заставил друзей вздрогнуть. Сергей заглянул в глазок и почему-то совершенно не удивился, обнаружив на лестничной клетке Александра Валентиновича, того самого «чеширского кота» из антикварного магазина, который с таким интересом разглядывал принесенный ими манускрипт. Не прошло и полчаса, как появился! «Интересно, как он нас нашел?» – подумал Сергей и открыл дверь.

Словно отвечая на этот вопрос, Александр Валентинович прямо с порога торжественно продекламировал:

– Вот я вас и нашел, голубчики! Очень, очень неосторожно вы ходите. Очень неосторожно!

– В смысле? – спросил немного уязвленный Иван.

– В том смысле, что прямо от антикварного магазина за вами мог пойти кто угодно, а не я, с целью выследить, где вы живете. А вы даже ни разу не оглянулись!

– А чего нам оглядываться? – резко спросил Сергей, который обиделся на странные выговоры Александра Валентиновича. Но тот нисколько не оскорбился этим резким тоном, каким-то неуловимым движением освободился от остроносых туфель, посмотрел на валяющиеся в прихожей домашние тапочки Сергея, потом на самого Сергея (тот кивнул), надел эти тапочки и прошел в гостиную. Там Александр Валентинович бесшумно бросил свое грузное тело в большое кресло, мгновенно закинул ногу на ногу и принял самое, что ни на есть благодушное положение. Нашим друзьям, последовавшим за ним в гостиную, не оставалось ничего другого, кроме как сесть на стулья напротив и приготовиться слушать. Было очевидно, что Александр Валентинович настроен говорить долго.

– Может, выпить чего-нибудь нальете? – Гость улыбнулся своей чеширской улыбкой, красноречиво окидывая взглядом комнату, в интерьерах которой Иван всю пятницу так старательно занимался релаксацией своего друга. Пушистые усы посетителя весело зашевелились.

– Мы не пьем, – достаточно грубо соврал Иван, но и это Александра Валентиновича нисколько не смутило.

– Молодые люди, я пришел рассказать вам, что вы подвергаете себя и своих близких очень большой опасности. Вы даже не представляете, в какую историю вляпались.

– То есть вы тоже согласны с тем, что этот манускрипт стоит не меньше десяти тысяч долларов? – Иван торжествовал и, выразительно поглядывая на Анциферова, победоносно провозгласил: – А мы его меньше чем за десять тысяч не отдадим!

– Молодой человек! – Александр Валентинович отвечал как будто бы Ивану, однако смотрел в глаза Сергею. – Эта вещь стоит значительно больше, чем десять тысяч долларов. Значительно дороже. Но здесь дело совсем не в деньгах. Поэтому я к вам сейчас и пришел. Вы слышали миф о горгоне Медузе? Или, может быть, знаете, отчего погиб Наполеон?

Сергей с Иваном переглянулись.

– Ну хорошо, не будем про Наполеона. Давайте начнем с простого. Почему существует древняя традиция в доме покойника завешивать все зеркала темной тканью?

Сергей и Иван переглянулись еще раз.

– Так, понял. Придется начать с самого начала. Но только давайте договоримся, что вы слушаете меня и не перебиваете. Все вопросы – потом.

Друзья, заинтригованные столь необычной речью, кивнули.

– Не буду вас спрашивать, что такое зеркало. Ответ на этот вопрос вы знаете и не знаете одновременно. Это поистине гениальное изобретение человечества. А случилось это изобретение в Венеции в XII веке, точнее, на острове Мурано, где тогда венецианцы компактно селили стеклодувов. Тогда и стекло-то было большим дефицитом, но, не умея делать стекло, невозможно было изготовить зеркало. Поэтому, собственно, и венецианцы. Они первые в мире стали делать стекло, ну а потом научились делать зеркала. Как их делали? Деталей я не знаю, но если сам принцип… Короче, на гладком, отполированном куске мрамора раскатывали тонкий слой некоего металлического сплава, основой которого служили олово и серебро. Потом этот тонкий слой металла заливали ртутью. Металл, растворяясь в ртути, образовывал тонкую отражающую пленку. Пленка эта называлась амальгамой.

– Амальгама?! – не удержался от возгласа Сергей, потому что очень хорошо помнил первое слово таинственного манускрипта, разгаданное арбатским антикваром.

– Да, амальгама, – красноречиво кивнул Александр Валентинович и продолжил: – Сверху на эту тонкую пленку-амальгаму накладывали горячее прозрачное стекло, к которому пленка мгновенно прилипала. Так получалось зеркало. Стоили зеркала в те годы целые состояния, и в начале XII века их могли себе позволить только очень-очень богатые и влиятельные люди. Все это мне рассказал один очень интересный человек – Рудольф Михайлович Четвериков, он работает в МГУ, на химическом факультете, и всю жизнь изучает зеркала и сплавы металлов, из которых эти амальгамы получаются.

– Не понимаю, чего их изучать? – на всякий случай сказал Иван, на самом деле чрезвычайно заинтересованный рассказом и ожидая продолжения. Оно последовало незамедлительно, потому что Александр Валентинович вообще не обратил никакого внимания на слова молодого человека.

– То, что я буду дальше вам рассказывать, не вполне научно, но точно интересно. Из каких химических элементов образовывали составы амальгам древние венецианцы, доподлинно неизвестно, но существует легенда, что можно было подобрать такой состав амальгамы, что на человека, который посмотрит в созданное зеркало, можно было определенным образом влиять. Например, погубить или, наоборот, придать жизненных сил. Или, например, сделать безумным, или просто управляемым. Наиболее известна странная история, когда непобедимый немецкий завоеватель Фридрих Барбаросса, готовый стереть Венецию в порошок и уже что-то подобное проделавший с Римом, принял венецианских послов, которые подарили ему красивое зеркало. Император Барбаросса посмотрел в это зеркало и вдруг принял решение окончить боевые действия и уйти вместе с армией из Италии. А через несколько дней вообще приехал в Венецию, в собор Сан-Марко, где упал на колени перед римским папой, которого он, между прочим, из Ватикана до этого выгнал, попросил у него прощения и стал вообще абсолютным пай-мальчиком и больше Венеции никогда не докучал. – Рассказчик торжествующе поглядел на наших героев.

Сергей живо вспомнил место унижения Фридриха Барбароссы перед входом в венецианский собор, ту русскую группу, а вслед за тем память услужливо «включила» тревожные картины зимней полуночной площади Сан-Марко, а потом перекошенное лицо старика из Дворца дожей, уставившееся в холодную и круглую венецианскую луну на темной улице Calle Galeazza. По спине пробежал знакомый холодок, а сердце застучало часто, совсем как тогда. Сергей вздрогнул, а Александр Валентинович между тем продолжал:

– Это – один из первых примеров действия венецианских зеркал на исторических персонажей, но далеко не единственный. Дальше в мировой истории таких случаев было очень много. Например, удивительная история про венецианского вельможу Дандоло, которого избрали дожем в восемьдесят пять лет и абсолютно слепым, что само по себе, согласитесь, было несколько странно. Так вот, он постоянно возил с собой зеркало в золоченой раме и подолгу смотрелся в него. Внимание, ребята, он был абсолютно слеп! Кстати, так, на всякий случай: дожил этот дож до девяносто восьми лет, а всего за год до смерти захватил Константинополь во время одного из Крестовых походов, им же и организованных. Между прочим, по легенде, он, слепой и девяностовосьмилетний, сражался при захвате города в первых рядах! Он красиво зажил в Константинополе, основал новое государство – Латинскую империю, и вдруг слуга случайно разбил это зеркало. И Дандоло, который, несмотря на свой преклонный возраст и слепоту, считался просто вечным, вдруг мгновенно заболел и умер. Его так и похоронили прямо в стене Софийского собора Константинополя. Такая вот история. Если не ошибаюсь, именно это имя мы с вами прочитали в вашей удивительной бумаге? – Александр Валентинович умолк, наслаждаясь растерянным видом друзей.

Иван замер с открытым ртом.

– Я, кажется, начинаю что-то понимать, – заговорил Сергей, нарушая театральную паузу Александра Валентиновича. – Горгона Медуза, если я правильно помню эту сказку…

– Миф, Сергей, древнегреческий миф, – опять по-чеширски улыбнулся Александр Валентинович.

– Да, миф. Там же вроде как все от ее взгляда каменели, так? А этот…

– Персей. – Александр Валентинович уже просто не переставал улыбаться и седые усы его весело топорщились, больше не возвращая лицу прежнего строгого выражения.

– Да, Персей, он на нее не смотрел, а в свой щит, который был отполирован, как зеркало. Так ее и победил.

– Именно. А зеркало это давало такое здоровье, что его хватило, чтобы победить даже вот такую горгону Медузу.

Иван кивнул и продолжил сыпать вопросами:

– А что же Наполеон, отчего он умер?

– Наполеон прекрасно себя чувствовал, когда его отправили в ссылку на остров Святой Елены. Уж я не знаю, в курсе вы или нет, что венецианцы были очень злы на Наполеона, который упразднил их республику, отменил институт избрания дожей, увез огромное количество ценнейших произведений в Париж, включая знаменитых коней на крыше венецианского собора Сан-Марко, кстати, привезенных из Константинополя людьми Дандоло. Благодаря Наполеону Венеция была отдана во власть своих врагов – Габсбургов. Короче говоря, очень не любили в Венеции Наполеона. Так вот, в тот самый день, когда Наполеона везли на остров Святой Елены отбывать вечную ссылку, несколько венецианцев установили в его маленьком домике, где он должен быть доживать свои дни, некие старинные и очень красивые зеркала. Наполеон успел посмотреть в эти зеркала всего несколько раз. И умер.

– Очень красивая легенда. Зеркала воздействуют на людей. Кто-то от них погибает, кто-то, наоборот, становится совершенно здоровым и нереально долго живет, кто-то, посмотревшись в них, совершает безумные поступки. И такой секрет никто никак не мог заметить, а вы взяли и обнаружили! – язвительно сказал Иван.

Александр Валентинович картинно вскинул руки и замахал ими на Ивана:

– Ну что вы, что вы… Я здесь, по большому счету, вообще ни при чем. А узнал я эту историю просто случайно. Два года назад купил одно старинное зеркало на аукционе. А выбрать мне его помог тот самый Рудольф Михайлович из МГУ. Он-то мне и рассказал все то, что сегодня рассказываю вам я, а про то зеркало с аукциона сказал, что его надо покупать – оно дает здоровье. Ну, как когда-то Дандоло, только мощность значительно слабее. Вы знаете, действительно, можете верить, можете нет, но у меня язва зарубцевалась за те два года, что я в это зеркало смотрюсь.

– То есть вы думаете, что документ, который оказался у меня, – это… – Сергей испытывающее посмотрел на Александра Валентиновича.

– Да, именно это я и думаю. На мой взгляд, это уникальный венецианский манускрипт, рассказывающий о каких-то секретах изготовления зеркал. Может быть, даже это секрет изготовления той самой таинственной амальгамы, благодаря которой зеркала, собственно, и обретают свои волшебные свойства. Этот секрет хранился тысячу лет в строжайшей тайне, которую охранял в Венеции специально созданный для этого орган – Совет Десяти, которого боялись все, включая самых могущественных европейских монархов.

– А чем этот Совет Десяти был так страшен? – спросил Иван.

– Они создали специальную закрытую секту Хранителей. Хранители – это совершенные шпионы и убийцы, которые из столетия в столетие передавали свои знания и могли за считаные секунды устранить любого неугодного человека, где бы он ни находился.

– Получается, венецианский дож обладал таким вот совершенным оружием против всех? – Сергей на секунду вспомнил троих решительных парней, которые, даже не сбавляя шага, за доли секунды зарезали старика на темной венецианской улице.

– Ну, не совсем так. Дож сам очень боялся этих людей. История знает случаи, когда Совет Десяти казнил дожа, заподозрив, что он может выдать секрет зеркал кому-то еще. Так, например, был обезглавлен венецианский дож Марино Фальер в 1355 году. Шпионы Совета Десяти узнали о его решении задорого продать Ватикану какую-то информацию о зеркалах. С ним расправились мгновенно. По решению Совета Десяти Марино Фальер был схвачен и казнен прямо во Дворце дожей, на Лестнице гигантов, его имя было стерто из всех официальных книг Венецианской республики, а изображения на картинах закрашены черной краской. – Александр Валентинович махнул рукой перед лицом, как бы показывая, насколько решительно было замазано на картинах лицо неведомого дожа, покусившегося на разглашение страшной тайны.

– Так вроде он как-то хотел власть захватить. – Сергей попытался возразить Александру Валентиновичу, вспомнив, что про этого казненного дожа ему что-то рассказывал в Венеции экскурсовод. Правда, вот ни про какие зеркала экскурсовод тогда не говорил ни слова.

– Ну конечно! А вы что хотели? Чтобы венецианцы всему миру сказали – мы тут казним своего правителя, потому что он хотел раскрыть наш секрет, как мы тут тайно, через зеркала, управляем знатными семьями и королевскими фамилиями всей Европы? Ну, конечно, была придумана история про захват власти. Правда, уж очень она несостоятельная: ну, подумайте сами, как можно захватывать то, что у тебя и так есть? Да еще и в восемьдесят пять лет.

– Они там все какие-то долгожители у вас получаются, – усмехнулся Иван.

– Ну, я же вам рассказывал, – раздосадованно развел руками Александр Валентинович и внимательно посмотрел на Сергея, как бы проверяя, а он-то хоть понимает, о чем идет речь, – специальные зеркала давали здоровье, и человек мог прожить сколь угодно долго. Наиболее мощные зеркала, дающие здоровье, были установлены именно во Дворце дожей. Неужели вы сами не понимаете, что без какого-то антинаучного объяснения не может столетний слепой человек возглавлять Крестовый поход или сражаться на крепостной стене пылающего Константинополя? Так вот и у меня язва зарубцевалась, – улыбнулся Александр Валентинович. – А вы, Сергей, вы же были в Венеции? Вы не обратили внимания на то, что, когда идешь по Дворцу дожей и смотришь в немногие оставшиеся с той поры дзеркала, почему-то очень хорошо себя чувствуешь, ничего не болит и настроение прекрасное? Чего не скажешь о посещении тюрьмы, находящейся в соседнем здании, всего через полчаса?

– Ну, может, просто отпуск, Венеция, хорошая погода – вот все и объясняется? – неуверенно возразил Сергей, отчетливо вспомнив свои ощущения абсолютной эйфории, когда он проходил по залам Дворца дожей. Тогда это ощущение он посчитал следствием удачной командировки и просто неизвестно откуда взявшегося хорошего настроения. Но, действительно, Сергей это отчетливо помнил, уже через полчаса, когда он покинул Дворец дожей, это ощущение какого-то странного подъема прошло и все стало как обычно.

– Уверяю вас, молодой человек, на улице мог идти проливной дождь, а во дворец вас могли привести для того, чтобы вымыть там полы. Настроение было бы точно такое же! – воскликнул Александр Валентинович. – Будете еще раз в Венеции, непременно проверьте!

При последних словах Сергей опять представил себе истекающего кровью старика на улице Calle Galeazza и снова поежился.

– Просто какой-то «Свет мой, зеркальце, скажи», – задумчиво произнес Иван.

– А это – тоже очень интересная история. И совершенно реальная. – Александр Валентинович продолжал сыпать фактами, как театральный фокусник картами на глазах у изумленных зрителей. – Действительно, существовала злая царевна, только не у Пушкина, а давным-давно, в Византии. И звали ее Зоей. Зоя Порфирородная. И у нее действительно было чудо-зеркало из Венеции, в которое она гляделась каждый день, и зеркало это давало ей здоровье и красоту.

– Ну конечно! И она в какие-нибудь шестьдесят лет была красива и соблазнительна, – язвительно сказал Иван.

– Не в шестьдесят, а в семьдесят шесть. – Александр Валентинович победно посмотрел на Ивана. – В семьдесят шесть, молодой человек! Именно в семьдесят шесть лет она в четвертый раз вышла замуж, и именно в этом возрасте под ее предводительством происходили самые откровенные эротические гульбища и кутежи! Все было замечательно, пока о секрете зеркала не узнала родная сестра Зои – Феодора. Тогда Зоя запрятала ее…

– В хрустальный гроб на скале. – Сергея все больше захватывали истории Александра Валентиновича.

– …в монастырь. Но, действительно, расположенный на очень далекой скале, куда ни один простой человек не смог бы добраться и откуда сама Феодора никогда не смогла бы сбежать. Но появился…

– …королевич! – Ивану тоже понравилась эта игра в отгадывание этой такой знакомой и такой незнакомой истории.

– Ну да, пусть так, королевич, – благосклонно согласился Александр Валентинович, – который вернул Феодору спустя десятилетие во дворец, чтобы она правила государством совместно с Зоей. Первое, что сделала Феодора, вернувшись во дворец, – разбила то самое, «волшебное», зеркало. И Зоя умерла. Причем перед этим, по свидетельствам очевидцев, она из цветущей красивой женщины мгновенно превратилась в страшную сгорбленную старуху. Вот вам еще такая история про зеркало из Венеции. Это потом уже история эта стала сказкой, аналог которой есть у всех европейских народов. Так и получается: сказка ложь, да в ней намек…

– Интересно… – Сергей задумался.

– Конечно интересно! И люди, хранившие этот секрет почти тысячу лет, никогда бы не продали его ни за какие деньги ни в какую антикварную лавку, чтобы там мне ни плел какой-нибудь наглый мальчишка, считающий себя умнее всех на свете и наивно думающий обмануть специалиста. – Неожиданное окончание довольно мирной и увлекательной речи Александра Валентиновича было эффектным. Повисла пауза, которую сам же Александр Валентинович и нарушил: – А теперь скажите мне правду. Откуда у вас этот манускрипт?

Сергей задумался. Конечно, можно было рассказать Александру Валентиновичу обо всем, что произошло в Венеции. Это как минимум помогло бы как-то легитимизировать историю появления у него столь ценного документа, что, наверное, поможет продать манускрипт гораздо дороже. С другой стороны, если этот документ действительно так ценен, то у Сергея его могут просто отобрать какие-нибудь официальные органы или Италии, или России. Он ведь ничего ни в какую декларацию не заносил, об увиденном убийстве никому не сообщил, да и вообще кто он такой, чтобы с ним считались? Да и стоит ли так раскрывать душу перед первым встречным? Так и не приняв окончательного решения, Сергей ответил:

– Может быть, я вам об этом и расскажу. Но точно не сегодня.

– Вам нужны деньги. Мне – этот документ. Мы с вами должны его оценить, потому что очень сложно понять, сколько он стоит. А стоит он очень дорого.

– А зачем вы нам все это рассказываете? Ну, про зеркала там, про то, как это все круто… Могли бы ведь вообще ничего об этом не говорить, мы бы лоханулись и продали манускрипт, например, за десять штук и все! – сказал Иван.

– Во-первых, я всегда веду бизнес честно, что мне уже неоднократно спасало не только репутацию, но и жизнь. Во-вторых, если этот документ – действительно то, что я думаю, тогда лучше все делать максимально открыто, гласно и при большом количестве свидетелей, что опять-таки исключает любую возможность надувательства. Ну и, в-третьих, может быть, надуть на самом деле пытаюсь не я вас, а вы меня? И такое у нас, знаете ли, бывает. В прошлом году, может быть, слышали, шум в Москве стоял – нашли уникальную работу Кустодиева? Тоже вроде бы совершенно не понимающие значения этой картины и ее ценности люди предлагали ее по дешевке разным известным антикварам. И как гениально они разыгрывали простаков! За неделю цена картины поднялась до миллиона долларов! А начинали, кстати, как и вашем случае, с десяточки…

– Ну и чем все закончилось?

– Один коллега купил у них эту картину за девятьсот тысяч долларов, был счастлив абсолютно. А через полгода выяснилось, что никакой это не Кустодиев, а обычная подделка и все это была гениально провернутая афера.

– Ну, ведь, наверное, какие-то экспертизы перед продажей проводились? – предположил Сергей.

– Ну, конечно проводились! И сделка страховалась, и много еще чего делалось. Не буду вдаваться в подробности. Кинули его. На лимон. Согласитесь, что ваш случай ту историю несколько напоминает.

– И что же вы предлагаете? – спросил Иван.

– В моем рассказе была упомянута фамилия Четвериков. Рудольф Михайлович Четвериков знает про зеркала все. Он работает в МГУ, на химическом факультете. Я предлагаю нам вместе к нему завтра наведаться и показать ему ваш манускрипт.

– Идет. – И Сергея, и Ивана подобный план вполне удовлетворил.

– Но это не все. – Александр Валентинович вынул из кармана пачку долларов и внушительно потряс ею в воздухе. – Здесь десять тысяч долларов. Я их отдам вам, а вы мне – документ. Сергей, подождите возражать! Я у вас его не покупаю, хотя именно эту сумму за него вы назвали, я бы мог у вас купить этот документ прямо там, на Арбате. Я же только что вам рассказал, почему я этого не сделал без всех этих теперешних объяснений и разговоров. И не забудьте, именно я только что вам сообщил, что этот документ стоит значительно дороже. Завтра в одиннадцать ноль-ноль мы встретимся на химфаке МГУ и документ будет со мной. Если один из ведущих экспертов в стране по зеркалам хотя бы предположит, что этот документ подлинный, мы с вами начнем разговаривать про настоящую цену. Если он скажет, что это – подделка, десять тысяч долларов остается у вас, а ваша подделка у меня, как сувенир и память об этой интересной истории.

Сергей внимательно посмотрел на Александра Валентиновича и вдруг решил, что доверять этому человеку можно. Он взглянул на Ивана, которому Александр Валентинович нравился явно меньше, затем решительно встал, прошел в прихожую, достал там из своей сумки файл с пергаментом, вернулся в комнату и молча протянул его гостю.

Александр Валентинович вдруг стал двигаться очень быстро. Он проворно поднялся из кресла, отдал Сергею деньги, раскрыл портфель, положил в него документ и мгновенно очутился в прихожей, где молниеносно обулся, оделся и даже самостоятельно открыл входную дверь.

– Счастливо оставаться, – сказал он, уже выходя из квартиры. – Не забудьте, завтра в одиннадцать, в МГУ. Посмотрите в Интернете, где находится химфак. Это на Воробьевых горах. Я буду ждать вас у входа.

Щелкнул замок закрывающейся входной двери, и гость исчез так же неожиданно, как и появился.


Амальгама

Глава IX

Зеркало для великого императора. Италия, 1 июля 1178 года

Вечером следующего дня после встречи с наглым венецианцем Фридрих приказал созвать к себе в шатер самых отважных и достойных рыцарей. Император ходил вокруг укрытого драгоценной тканью вчерашнего подарка и рассуждал:

– Сегодня нам с вами, друзья мои, предстоит разгадать тайну этих венецианских штуковин. А опыты будем ставить над их послом. Тогда-то мы во всем и разберемся.

Рыцари стояли по периметру стен императорского шатра молча. Все знали вспыльчивый характер Фридриха, и лишний раз никто не хотел привлекать к себе внимание Барбароссы своими высказываниями. Но было очевидно, что многие рыцари просто не верили венецианским слухам и снисходительно смотрели на своего взволнованного правителя.

Встревожен был один только Райнальд фон Дассель, архиепископ Кельнский.

За долгие годы мытарств и испытаний этот отважный человек научился слушать свой внутренний голос. Сегодня внутренний голос просто вопил: «Тревога! Опасность!», поэтому осторожный священнослужитель и бесстрашный воин не разделял благодушного настроения усмехавшихся рыцарей. Он опасался древних зеркал не меньше своего правителя и искренне верил в их особенные способности.

Так, прежде, чем отправить из Милана в Кельн знаменитую священную золотую раку с мощами волхвов, Райнальд фон Дассель распорядился вложить в нее одно из старинных венецианских зеркал, которое обладало, по слухам, какими-то уникальными способностями. По его мнению, это должно было многократно увеличить божественную силу чудотворных мощей. Правда, сам архиепископ наотрез отказался посмотреть в это зеркало и потребовал того же от своих слуг, укладывающих зеркало в золотую раку. Ничего на свете не боялся отважный фон Дассель, а вот венецианских зеркал опасался.

Пока рыцари позванивали шпорами, переминались с ноги на ногу, поправляли богатые перевязи и с нетерпением ожидали увлекательного представления, кельнский архиепископ встревоженно оглядывался по сторонам и инстинктивно ждал какой-то неприятности. В шатер вошел слуга, приблизился к императору и что-то зашептал ему на ухо. Фридрих на это спросил:

– Бежать пробовал? – и после того, как слуга отрицательно покачал головой, отдал приказание: – Давай зови.

Слуга поспешно удалился.

Через несколько минут в шатер ввели Энрико Дандоло. В этот раз его слуги стояли очень близко от Дандоло, справа и слева, и как будто даже придерживали венецианского посла. Тот, не мигая, смотрел перед собой и был гораздо бледнее, чем вчера.

– Ну, здравствуй, венецианский посол. – Барбаросса усмехнулся. – Что-то ты бледен сегодня. Ни в чем не хочешь мне признаться?

– О великий император! – Дандоло говорил все тем же низким убедительным грудным голосом. – Сегодня я пришел для того, чтобы подтвердить свои вчерашние слова. Тебе совершенно не стоит опасаться зеркала. Для того чтобы развеять сомнения, я готов первый посмотреть в него и смотреть в него настолько долго, сколько будет угодно вашему величеству.

– Ну и отлично! – Барбароссе не терпелось поскорее начать зрелище. – Эй, вы! – крикнул он слугам Энрико Дандоло. – Открывайте зеркало, черт бы вас всех побрал! Сейчас ваш хозяин будет туда смотреться!

От цепкого взгляда Барбароссы не укрылся тот факт, что слуги, сдергивая покрывало, смотрели в сторону, явно опасаясь глянуть в зеркало, но, конечно, стараясь это не демонстрировать. «Надо будет этих хитрецов тоже обязательно перед зеркалом поставить, – подумал Барбаросса. – А то больно резвые!»

Когда тяжелая дорогая ткань упала на пол шатра, Энрико Дандоло сделал решительный шаг вперед и оказался прямо перед большим, величиной в человеческий рост, зеркалом. Оно было обрамлено искусной деревянной резной оправой и держалось на тяжелой подставке. Рыцари, как бы ни было велико их сомнение в том, что зеркало обладает какой-то силой, тем не менее тихонечко отодвинулись в сторону и сейчас в зеркале отражался только один человек – Дандоло. Воцарилось долгое молчание. Византийский посланник, без всякого сомнения, смотрел прямо в зеркало.

Барбаросса медленно подошел к нему и выглянул из-за плеча венецианца. Ничего особенного действительно не происходило. Фридрих видел перед собой в зеркале открытое красивое лицо Энрико Дандоло, а за ним – себя, огромного, рыжебородого и взлохмаченного. Вообще, странная нелюбовь к зеркалам сыграла с Фридрихом злую шутку. Он вдруг отчетливо увидел, как грязен и некрасив его шатер, как неряшливы и неопрятны его подданные. Все это становилось особенно очевидно, когда рядом находился Дандоло, красивый, величавый, весь какой-то светлый и чистый. Фридриху вдруг стало неудобно за свой ужасный внешний вид, и он смущенно потупился. Странно, как он мог еще недавно иметь какие-то дурные мысли против этого мужественного венецианского посла, да, собственно, и всей Венеции? Барбароссе вдруг захотелось чем-нибудь великодушно наградить Дандоло, но он вдруг с удивлением понял, что не может вообще ничего делать, пока ему не прикажет этот замечательный человек.

– Садись, император, на свой трон, – тихо проговорил Дандоло.

Вот только теперь Фридрих смог сделать несколько шагов на негнущихся ногах и послушно сел на краешек трона.

– Я думаю, теперь всем понятно, что зеркало абсолютно безопасно. – В голосе Дандоло вдруг зазвенели какие-то стальные нотки, которых раньше не было заметно. – Если же у кого-то из присутствующих здесь рыцарей остаются сомнения, они могут подойти и взглянуть в это прекрасное зеркало.

Многие собирались это сделать. Но уж очень странно стал вести себя их император. Он съежился на троне и, казалось, боялся пропустить хоть одно слово, которое произносил Дандоло.

– Я так и думал, – довольно быстро сказал Дандоло. – Мне кажется, все могут быть свободны.

– Да, все могут уходить! – громко объявил Барбаросса, и германские рыцари потянулись к выходу, тихо переговариваясь между собой, одни удивленные внезапной сменой настроения императора, другие – странным немигающим взглядом венецианского посла, устремленным в одну точку.

Последним выходил Райнальд фон Дассель. Еще раз окинув внимательным недобрым взглядом уверенную фигуру венецианца, он окончательно уверился в том, что дело тут нечисто. Он попытался встретиться взглядом с послом, чтобы наглец почувствовал, что не все им тут восхищены так же, как германский император, но Дандоло как-то странно смотрел все время перед собой и взглядом с решительным архиепископом не встречался.

Тогда фон Дассель вопросительно посмотрел на своего императора. Тот неуверенно улыбнулся подданому и одобрительно кивнул: иди, мол. Фон Дассель повернулся и вышел, решив обязательно поговорить завтра с Барбароссой о сегодняшнем странном эксперименте.

– Думаю, что твоя личная охрана, о великий император, сегодня тоже может быть свободна, – сказал посол, даже не глядя на дюжину огромных охранников, дежурящих за троном.

– Да, конечно. – Барбаросса окинул взглядом подобострастные пустые лица охранников, – Вы все можете быть свободны.

Стража невозмутимо вышла из шатра, не сказав ни слова.

Когда в шатре остались лишь император, Дандоло и двое его слуг, венецианец повел себя странно. Он развел руки в стороны, слуги послушно взяли его под руки и подвели к небольшой лавочке, на которую венецианский посол присел и наконец перевел дух.

– Ты поедешь в Венецию, там поклонишься папе, признаешь свои ошибки и больше никогда не будешь воевать ни с Римом, ни с Миланом, ни с Ватиканом, ни тем более с Венецией. – Теперь Дандоло говорил устало, как будто вдалбливая в голову нерадивого ученика плохо усвоенный урок.

На каждом слове Барбаросса утвердительно кивал, вполголоса повторяя все, услышанное от Дандоло.

– …ни тем более с Венецией, – шевелил губами император, с безграничной любовью смотря на венецианского посла. Подумать только, этот святой человек будет помогать ему, Барбароссе, принимать решения в самых сложных жизненных ситуациях, и у него, конечно, есть ответы на все, даже самые трудные, вопросы!

А Серджио, слуга благородного Энрико Дандоло, молодой крепкий парень лет двадцати, смотрел на своего хозяина с еще большим восхищением, чем Барбаросса, но восхищение это было совсем другого рода. Серджио был поражен отвагой Дандоло и его готовностью жертвовать собой ради решения важнейших государственных дел. Только Серджио знал: для того, чтобы сегодня все получилось, минувшей ночью Энрико Дандоло стал слепым. Потому что только слепой мог без последствий для себя взглянуть в это страшное зеркало. И Дандоло принял это решение без колебания.

А многочисленные ученые тысячу лет спустя еще долго будут спорить, где и когда произошло таинственное ослепление будущего великого венецианского дожа, византийского императора и предводителя легендарного Четвертого крестового похода Энрико Дандоло. Версии будут высказываться одна нелепее другой, но правду никто не будет знать, потому что тайну это бережно и надежно на многие века спрятал от потомков таинственный Совет Десяти.

– Вы здесь, у меня в шатре, будете спать? – Барбаросса неловко улыбнулся и склонил голову в ожидании распоряжений, стараясь угадать приказание Дандоло и даже исполнить его раньше, чем оно прозвучит.


Амальгама

Глава X

Рапорт. Горький, июль 1980 года

Председателю КГБ СССР товарищу Ю. В. Андропову от подполковника 1-го управления КГБ СССР Сиротина Н. И.


Уважаемый Юрий Владимирович!


Обращаюсь к Вам в третий раз, так как подозреваю, что заведующий горьковской психиатрической больницей № 2 Снежневский А. В. отслеживает мою почту и всячески препятствует возможности сообщить Вам важнейшие государственные секреты, которыми я обладаю. Вообще, считаю совершенно возмутительным насильственное содержание меня здесь, в сумасшедшем доме, в то время, как нашей стране угрожает смертельная опасность.


Да, действительно, я не могу сообщить подробно, как именно попал в Брюгге 1436 года. Могу лишь предположить, что механизм моей отправки в прошлое каким-то образом связан с зеркалами. Делаю такое заключение в связи с тем, что и мое возвращение было осуществлено тоже с помощью зеркала.

Касаемо утери документов считаю необходимым доложить следующее: они остались в 1436 году, городе Брюгге, в доме купца Арнольфини на набережной Роз (quadi du Rosaire).

В первые дни своего вынужденного пребывания в Брюгге я ошибочно посчитал, что против меня, как советского контрразведчика, была совершена провокация западных спецслужб, предположительно либо английских, так как первоначально я находился в Лондоне, либо американских. В результате этой провокации (как мне тогда казалось) я оказался в специализированном городке, предназначенном исключительно для воздействия на мою психику. Однако после детального изучения обстановки, окружающей меня, я был вынужден прийти к выводу, что мое первичное предположение ошибочно.

Внедряясь в окружающий меня мир, я стремился действовать согласно правилам, полученным мною за период обучения в Краснознаменной академии КГБ. К сожалению, английский язык Средневековья слишком сильно отличается от современного, и хотя в Брюгге он в ходу в силу развитых торговых взаимоотношений Фландрии с Англией, мой период адаптации проходил достаточно сложно.

В первый же день моего пребывания в Брюгге я встретил человека, изображенного на картине художника Ван Эйка «Семейство Арнольфини». Собственно, этот человек и был Арнольфини. Изучить ситуацию вокруг этой картины мне поручило высшее руководство нашего государства (только не Л. И. Брежнев, которого тогда уже не было в живых, а другое, не хочу сейчас этого писать, а то окончательно Вас запутаю).

Так вот, этот человек оказался удивительно похож на моего сокурсника по Академии КГБ Владимира Путина. Но в первый день я от него убежал, выпрыгнув из окна и устроив драку с жителями средневекового Брюгге.

Мне удалось спастись, прыгнув в реку, проплыв по течению несколько километров и таким образом оторвавшись от преследования. Впоследствии я был вынужден месяц скитаться по городу в поисках жилья и пропитания, пока вышеуказанный Арнольфини, не оставлявший моих поисков, не обнаружил меня однажды на рыбном рынке на площади Place de Braamberg.

Установив контакт с данным торговцем, мне удалось выяснить, что он прибыл в Брюгге из СССР 1941 года. Там он был рядовым войск НКВД Петром Спиридоновичем Шеломовым, но так как попал он в этот мир значительно раньше меня, то успел хорошо освоиться в нем. Более того, в силу благоприятного обстоятельства – спасения от смерти тонущего в реке коммерсанта Арнольфини – он даже сумел внедриться в семью коммерсанта, впоследствии став преуспевающим бизнесменом, специализирующимся на торговле сукном. Фамилию он вынужден был сменить, поскольку был отправлен в Брюгге как двоюродный брат купца. Смена имени и отчества состоялась непроизвольно. Сохраняя свое инкогнито, он назвался для конспирации Иваном Николаевичем. Непривычные для итальянцев имя и отчество были вскоре ими изменены, и его стали называть Джованни ди Николао. Так он и стал Джованни ди Николао ди Арриджо Арнольфини.

Вкратце излагаю обстоятельства его попадания в XV век. Находясь на службе по охране Ближней дачи товарища Сталина, расположенной в Кунцеве, он подчинился требованию вождя и протянул руку к пульсирующей поверхности старинного зеркала, в результате чего оказался в Брюгге. Произошло это перемещение, согласно его слов, в ноябре 1941 года.

Что касается схожести с моим сокурсником Путиным, то причину этого мне тоже удалось установить. Оказывается, Путины жили в соседней деревне, и вначале отец моего сокурсника Владимир Путин женился на Марии Шеломовой, а позже сам Иван Шеломов женился на сестре Владимира Анне.

Арнольфини сказал мне, что с венецианскими зеркалами связана какая-то страшная тайна, а его потомок, Владимир Путин, согласно предсказаниям людей, как-то с этими зеркалами связанных, станет руководителем нашего государства. К тому времени Россию ждут кровавые и тяжелые времена. В стране начнутся межнациональные войны. Сначала это будет война между христианами и мусульманами, а потом все будут сражаться со всеми, вне зависимости от веры. Так, например, начнется война между Россией и Украиной. Пограничные конфликты и постоянные финансовые кризисы приведут к тому, что от СССР останется два десятка маленьких, злобных государств, беспрестанно воюющих друг с другом, и национальные элиты, обирающие собственный народ. Над всей территорией бывшего Советского Союза взойдет культ денег, а ложь и беспринципность станут общей религией. Официальная же религия будет существовать, как приложение к культу денег, лжи и беспринципности. Марксистско-ленинское учение будет объявлено лживым, а на Владимира Ильича Ленина даже будут рисовать карикатуры.

Уважаемый Юрий Владимирович! Эту информацию необходимо донести до высшего руководства государства и принять все меры к недопущению развития событий по указанному сценарию. Насколько мне известно, эта информация уже находится в разработке английских и американских спецслужб и любое промедление может привести к гибели советской государственности.

Докладываю, что я вынужден был раскрыться перед Арнольфини, поскольку, как он сообщил, в силу данных ему инструкций от товарища Сталина, он не имеет права ни перед кем раскрывать своих подлинных имени и фамилии. Исключение составляют сам вождь, товарищ Берия и в самом крайнем случае сотрудник госбезопасности НКВД СССР в чине не ниже майора. Учитывая, что мое звание подполковника приравнивается к этому званию, я счел возможным это сделать.

Про задание товарища Сталина наблюдать за всем происходящим Шеломов помнит до сих пор и одно время, вследствие успешной торговли сумев произвести изрядные накопления наличных средств (в его подвалах в момент моего попадания в Брюгге находилось около центнера золотых монет и не менее трех центнеров серебряных), хотел даже ехать на Русь. Но затем, выяснив, что там пока феодализм, отказался от этой мысли.

Видя, что его возвращение задерживается, Шеломов предпринял самостоятельные шаги к возвращению обратно и, используя прежние контакты с семейством Арнольфини, заказал в Венеции зеркало, аналогичное тому, при посредстве которого он попал в Брюгге. Знаю, что получить это зеркало ему помогали члены монаршей фамилии и стоило оно Арнольфини каких-то баснословных денег.

Однако, невзирая на неоднократные попытки как-то активизировать зеркало, у него так ничего и не получалось. Помня про задание товарища Сталина подать какой-либо знак о себе в будущие времена, он пригласил к себе известного художника Ван Эйка якобы для того, чтобы тот нарисовал его и жену в домашней обстановке. Несмотря на то что такого странного портрета знаменитому художнику никто никогда не заказывал, Ван Эйк согласился. Позировал Шеломов таким образом, чтобы в центре картины было расположено венецианское зеркало, а отражение в нем не вполне соответствовало бы происходящему в комнате: там должны были быть нарисованы дополнительные персонажи, символизирующие возможность прохода сквозь зеркало в другие времена.

Это был первый знак. Второй заключался в том, что Шеломов попросил художника написать на самом видном месте картины, что он (Шеломов) там был (в смысле, в зеркале). Тут, правда, получилась неувязка: Шеломов просил указать про него самого, а Ван Эйк не понял заказчика и написал: «Johannes de Eyck fuit hic», что в переводе с латинского означает: «Ян ван Эйк был здесь».

После того как я ему открылся, у нас с Шеломовым возникли самые доверительные отношения. Он выделил мне в своем доме комнату для проживания, неоднократно выделял мне деньги на мелкие расходы и, посчитав, что я, как старший чин НКВД, смогу разобраться с работой зеркала, тоже отдал его мне для дальнейшего изучения.

Поначалу мои попытки активизировать его также оказались безуспешны, и я хотел вернуть зеркало владельцу, но тот отказался его взять, заявив, что его вид является для него причиной апатии и плохого настроения, в силу чего данное зеркало осталось в моей комнате висеть над изголовьем кровати.

Отчего оно вновь заработало спустя почти год, я не знаю, однако это случилось ориентировочно в ноль часов тридцать минут 16 сентября 1436 года. Что именно включилось в зеркале либо в его раме – выяснить не удалось в связи с моей спешкой. Как выглядело работающее зеркало, также сообщить не могу – место на стене, где оно висело, было закрыто густым туманом, в котором визуально наблюдались некие искры. Кроме того, мне все время слышался исходящий от него звук. Последний был негромким, но каким-то манящим (более точное слово подобрать затрудняюсь).

Вначале я хотел бежать за Шеломовым и предупредить его, но затем решил проверить, действительно ли работает именно оно. Я протянул руку, чтобы нащупать зеркало, а все дальнейшее произошло мгновенно. Меня словно втянуло туда, или, если точнее, накрыло неким куполом, и очнулся я уже здесь, в 1980 году, в подвале Горьковского исторического музея, среди музейных запасников.

Признаю, что я действительно сломал несколько ценных экспонатов, но сделал это не специально, а в связи с моими попытками сориентироваться в окружающем меня темном помещении. Готов понести за это заслуженное наказание. То, что от меня разило спиртным, тоже легко объяснимо – мы накануне вместе с Петром Шеломовым выпили несколько бутылок бургундского вина, поминая его усопшую жену Марию, так мастерски изображенную на картине товарищем Ван Эйком.

То, что я оказывал сопротивление прибывшим на вызов работников музея сотрудникам правоохранительных органов, – неправда. Я просто попытался взять обломки того самого зеркала, благодаря которому попал в это время и которое случайно разбил. Считаю, что его необходимо немедленно отправить на экспертизу в один из научно-исследовательских институтов, равно как и раму, в которой, вполне вероятно, и заключен механизм перемещения человека в прошлое и обратно. Возможно, я был излишне возбужден, пытаясь доказать милиционерам всю важность этих обломков, но ни в коем случае не кидался на них с этими обломками, равно как и не угрожал ими, а попросту наглядно демонстрировал их, пытаясь растолковать необходимость их исследования.

Единственное, что я просил у милиции, – доставить меня в ближайшее отделение Комитета госбезопасности, так как в связи с тем, что успел за время своего предыдущего пребывания в XX веке дожить до 1991 года, обладаю сведениями, составляющими государственную тайну, которые готов сообщить лично вам, Юрий Владимирович, либо тому должностному лицу, которое вы пришлете для выяснения всех обстоятельств.

Касаемо хищения ряда ценных музейных экспонатов из запасников, найденных у меня при обыске (имеются в виду золотые и серебряные фламандские монеты, найденные в моих карманах), сообщаю, что они никогда не принадлежали музею, а были даны мне тем же Шеломовым в XV веке на мелкие расходы.

Но в первую очередь настаиваю на принятии экстренных мер, чтобы ни подрамник, ни обломки зеркала не выкидывали на свалку, где их впоследствии будет крайне затруднительно отыскать на предмет проведения дальнейших их исследований.

Это письмо я передаю одному из наших санитаров, Фролову С. Б., который согласился бросить конверт в почтовый ящик, минуя заведующего психиатрической больницей Снежневского А. В., так как информация здесь содержится очень важная, а товарищ Снежневский А. В. к этому относится совершенно наплевательски, ежедневно вкалывая в меня какие-то лекарства, от которых я, чего доброго, могу действительно стать сумасшедшим.


Уважаемый Юрий Владимирович, прошу Вас принять срочные меры! Ведь скоро Вас тоже не станет и тогда в стране вообще начнется черт знает что!

Подполковник КГБ СССР Сиротин Николай Иванович,


18 ноября 1980 года,

г. Горький, ул. Июльских Дней, 28,

Психиатрическая больница № 2,

отделение терапии психических и поведенческих расстройств.

Резолюция (жирным красным карандашом, через текст): «Коллеги, пр. заменить препараты с традиц. психотропных на усиленные. Очевидно, что ситуация сложная, возбуждение не спадает. 18.11.80». Подпись (неразборчиво).


Амальгама

Глава XI

Гульба. Москва, 2014 год

Прошло уже несколько минут, как элегантно ушел из квартиры Александр Валентинович, забрав с собой древний манускрипт, а наши герои сидели молча, глубокомысленно смотря друг на друга.

Первым нарушил молчание Иван:

– Старик, у меня есть к тебе два вопроса…

Анциферов засмеялся.

– Нет, ну, серьезно. Два вопроса. Во-первых, почему ты так быстро согласился, а во-вторых, я чего-то так и не понял, кто кого обманул!

– Понимаешь, старик… – начал Сергей, как его и просили, чрезвычайно серьезно, но это «старик» прозвучало так смешно, что оба расхохотались и несколько минут просто давились от смеха, корча друг другу рожи.

Пачка долларов на столе внушала изрядную долю оптимизма. Иван схватил эту пачку, распечатал и быстро просмотрел некоторые купюры. Доллары были настоящие.

– А ты не верил, что десять штук возьмем. – Сергей укоризненно покачал головой. – Ну что, пойдем куда-нибудь отмечать это дело, что ли?

Ивана не нужно было упрашивать, и он оказался в дверях еще быстрее, чем совсем недавно Александр Валентинович. Сергей взвесил на руке пачку долларов и, немного подумав, всю ее сунул во внутренний карман куртки, бережно и аккуратно застегнув имеющуюся на этом кармане молнию. Потом решительно встал, запер входную дверь и вышел в коридор к Ивану.

Узбек по-прежнему неторопливо и уверенно уродовал стену рядом с соседской дверью. В этот раз Сергей прошел мимо него, ничего не говоря. «Пусть соседи за свой хлам беспокоятся», – подумал он, заходя в лифт и неприязненно оглядывая узбека. Тот встретил взгляд Сергея совершенно равнодушно. Годы выживания в Москве научили трудолюбивого и бесправного работника ДЭЗа впадать в это равнодушное состояние, как буддистских монахов в нирвану. Быстрое «включение» этого умения спасало от многих проблем, которыми так щедро награждал трудовых мигрантов мегаполис.

Через минуту друзья оказались у сквера на Большой Грузинской улице. Безмашинное субботнее утро осталось позади, и теперь улица встретила их своим обычным монотонным гулом и гигантской автомобильной пробкой, на которую задумчиво взирали огромные изваяния Церетели, сгрудившиеся на другой стороне сквера. Сергей уверенно повел друга в сторону зоопарка – там находился филиал Сбербанка, где можно было обменять доллары на рубли.

Потом, уже обменяв часть денег, герои еще некоторое время брели по Пресне, высматривая питейное заведение, которое было бы достойно сегодняшнего повода и в то же время было, по выражению Ивана «не слишком пафосным». Наконец, такое заведение было найдено, и друзья отправились отмечать удачную сделку.

Когда делаешь какую-то нудную и неинтересную работу, время течет медленно-медленно. Когда ты с другом отмечаешь радостное событие, время тут же преображается и несется совершенно сумасшедшим темпом, заставляющим тебя то и дело удивленно поглядывать на часы и не верить происходящему: «Неужели уже три часа прошло? Да не может быть!» Именно так проносилось время у наших героев. Они выпили в общей сложности две бутылки виски, съели кучу всяких вкусностей, поговорили о погоде, женщинах, футболе и кинематографе. И оказались очень удивлены, вдруг обнаружив, что уже давно за полночь и из ресторана их вежливо просят уйти.

– А давай в ночной клуб, а? – Ивану сегодня были по колено все моря, а наличие денег будоражило кровь. – А то сидим тут, как два дебила… С девчонками хоть красивыми познакомимся!

Тема знакомства с девчонками возникала у Ивана всякий раз, когда жена уезжала к родителям, а он был выпившим. Хотя, собственно, второе гармонично вытекало из первого. До каких-то хоть что-либо значащих событий эта тема никогда не доходила, и, по большому счету, никакой реальной опасности ни для каких девчонок Иван в нынешнем состоянии попросту не представлял, но тема эта всегда обсуждалась очень серьезно. Так произошло и в этот раз, и уже через полчаса друзья оказались у какой-то обшарпанной двери, из-за которой неслась громкая музыка. Перед дверью стояли охранник и группа юношей и девушек, стесненных металлическими заграждениями, которые автоматически выстраивали их в очередь. Охранник упивался властью и сейчас находился на вершине блаженства.

– Никто никуда не проходит, мест нет, – гнусаво и уныло бубнил он, но глаза его при этом бешено блестели, выдавая истинное наслаждение своей функцией.

– Дай-ка мне сто долларов, – толкнул Иван Сергея в бок.

Сергей не стал сопротивляться и выдал другу требуемое. Иван панибратски потрепал охранника по плечу, незаметно сунул ему в руку бумажку и, чувствуя себя хозяином жизни, никем не удерживаемый, направился вместе с Сергеем в грохочущее чрево ночного клуба.

Там было чрезвычайно многолюдно. На мизерном пространстве перед баром толпились разодетые, напомаженные люди с разнообразными бокалами в руках. Некоторые делали вид, что танцевали, но танцевать было совершенно невозможно, так как люди были тесно прижаты друг к другу. Некоторые не только делали вид, что танцуют, но еще и прикидывались, что с огромным удовольствием тянут какие-то жидкости из бокалов, которые были вынуждены держать, прижимая к груди. Но самые опытные притворялись не только танцующими, пьющими и пьяными, но и еще и весело разговаривающими. Для этого они наклонялись близко к уху своего собеседника и что-то изо всех сил в это ухо орали, стараясь перекричать громкую музыку.

Что заставляло московскую молодежь собираться в таких местах, наши друзья искренне не понимали. Они снисходительно называли собравшихся здесь «дети» и совершенно справедливо считали себя с ними людьми очень разными.

И вроде бы не так заметно было различие в возрасте, да только Сергей с Иваном когда-то успели побыть пионерами и читали книжки про Ленина, а еще очень хорошо помнили, как неуютно было им, подросткам, стоять в очереди за мылом или колбасой в суровые девяностые годы. Они помнили путч и штурм Белого дома, а парни моложе их всего на шесть-семь лет уже ничего об этом не знали. Тем не менее и Сергей, и Иван изредка посещали такие места. Куда же было им деваться, если симпатичные девушки свято принимали на веру все, что им скажут по телевизору или напишут в глянцевом журнале, и пребывали в совершеннейшей уверенности, что именно такой ночной клуб – идеальное место для проведения выходного вместе с подругами.

Сегодня в клубе было очень много симпатичных девушек. Они выгибали спины, изящно курили, оттопырив мизинчик с затейливым маникюром, и стреляли глазками по сторонам, при этом упорно делая вид, будто они находятся здесь исключительно для того, чтобы просто потанцевать или прокричать друг дружке в ухо какие-то новости, обреченные быть неуслышанными – музыка гремела аномально громко.

Друзья с трудом пробрались к стойке и после пятиминутной возни сумели отвоевать себе небольшое пространство и один барный стул. Эту маленькую победу отметили двойным виски. В голове шумело. Закурили. Иван что-то кричал в ухо, кажется, рассказывал какой-то анекдот, но слов было не разобрать, и Сергей на всякий случай рассеянно кивал, ощущая, что напряжение и постоянное ощущение тревоги, привезенное им в Россию в качестве туристического сувенира из Венеции, потихоньку действительно начинает отпускать.

Еще что-то пили. Еще курили. А потом появилась Она.

Сергей тогда еще подумал, что если бы сцена их встречи снималась в кино, то громкая бестолковая музыка ночного клуба должна была бы каким-то образом приглушиться, люди вокруг должны были стать размытыми и неинтересными, откуда-то зазвучали бы скрипки, а многочисленные прожектора должны были вдруг осветить ее красивое лицо с выразительными черными глазами. Эта стройная и удивительно грациозная девушка совершенно неожиданно оказалась всего в нескольких шагах от Сергея с Иваном, смеялась и смотрела прямо на них, совершенно не делая вид, как большинство других девушек в клубе, что ее интересует исключительно танец и она здесь находится случайно. Сергей хотел толкнуть друга, чтобы обратить и его внимание на это чудо, но увидел, что Иван давно уже смотрит на очаровательную соседку и даже пытается подавать ей какие-то знаки.

– Правда, хороша?! – прокричал Иван Сергею в ухо – Давай с ней познакомимся! У нее наверняка и подруга есть!

Девушка действительно была очень эффектна и не могла не привлечь внимание ребят. Она была одета в плотный черный комбинезон, сексуально обтягивающий ее идеальное тело, черные волосы были рассыпаны по плечам, а большие черные глаза загадочно блестели.

К удивлению наших друзей, девушка с явным удовольствием начала знакомиться. Имя у нее было смешное – Глафира, – но она была настолько непосредственна, что это необычное имя не вызвало никаких проблем и, вообще, находиться рядом с ней было очень приятно. Чем больше Сергей смотрел на девушку, тем больше хотелось с ней разговаривать или хотя бы просто стоять неподалеку.


Амальгама

Потом они несколько раз выходили на улицу курить, рассказывали друг другу какие-то смешные истории, за ними старался поспеть Иван, которому совершенно не понравилось, что эта красивая девушка и Сергей так быстро нашли общий язык, а его, казалось, вообще не замечали.

Сергей же отчетливо ощущал, что с каждым часом он все больше и больше привязывается к этой интересной девушке. И уже даже то, что она красивая, перестало иметь какое-то значение. То, что она рассказывала, волновало его, то, над чем она смеялась, было смешно ему, то, что ее огорчало, он готов был исправить немедленно, даже если для этого нужно было бы свернуть горы. Он с удивлением прислушивался к своим ощущениям: «Я знаю ее всего час. Неужели лишь ради ее улыбки я уже готов на какие-то безумные действия или подвиги?» – и какой-то неведомый внутренний голос спокойно говорил внутри его: «Ну, конечно, готов! Посмотри, какая она замечательная!»

Вообще, творилось нечто странное. Никогда прежде Сергей не был так увлечен ни одной девушкой. Он внимательно смотрел в ее черные глаза и чувствовал, что растворяется, исчезает в них. Она дразнила его и смеялась, показывая ряд аккуратных маленьких белых зубов. Сияние озорных черных глаз било без промаха тяжелой артиллерией по истерзанной Серегиной душе. Смутная тревога, вызванная странной историей с манускриптом, ужасы ночной Calle Galeazza – все отходило на задний план, все становилось неважным, неинтересным. Вообще, все в мире перестало иметь хоть какое-то значение и не было ничего, что могло бы как-то сравниться с необыкновенным светом прекрасных глаз Глафиры.

И тут к нашим друзьям подошли. Три молодых чеченца, крупноголовые, небритые, приземистые и коренастые, они появились у стойки совершенно неожиданно. Такое быстрое перемещение по забитому публикой залу ночного клуба объяснялось просто: этим троим все почему-то уступали дорогу. Не то чтобы демонстративно, а так, как бы ненарочно, как бы невзначай, случайно отвернувшись или отодвинувшись в сторону, пока они проходили. Главным среди них был, видимо, самый маленький, плотно сбитый юноша с большой головой, который был очень горд правильно растущей бородкой. И хотя волосики этой бородки были еще довольно куцы, молодой человек постоянно ее сверху вниз поглаживал, уперев большой палец в шею, а указательный положив на подбородок. Так он сам себе казался взрослым и солидным, копируя жесты, подсмотренные у старших товарищей. Бородка охватывала нежным пушком шею и подбородок, в то время как усы не росли совсем.

Этот маленький как-то хитро вонзился между Глафирой и Сергеем, причем к Сергею он повернулся спиной, а к Глафире – лицом, и принял такую позу, чтобы всем было понятно: они тут с девушкой давно беседуют и им больше никто, собственно, не нужен. Двое его друзей в это время стояли рядом и недобро смотрели на Сергея с Иваном.

Что там этот юркий завсегдатай московских клубов и баров пытался рассказать девушке, слышно не было. Но вскоре раздавшийся громкий возглас «Ты че, овца, не поняла? Пошли, да?» позволял предположить, что общение идет не совсем гладко. Сергей уже давно для себя решил, что за эту девушку он готов сражаться. Иван, видимо, решил то же самое, но тут случилось нечто неожиданное. Глафира, до этого смотревшая на незваного собеседника явно враждебно, вдруг весело засмеялась и ласково его приобняла. Потом она оказалась около Сергея и быстро сказала ему на ухо: «Я буду здесь, с вами ровно через три минуты. Дождетесь?» Странно, но этот ее шепот Сергей сразу услышал, хотя до этого приходилось по нескольку раз кричать в ухо одни и те же фразы. Сергей растерянно кивнул. Глафира внимательно посмотрела ему в глаза, потом резко повернулась, опять засмеялась и увлекла за собой сначала маленького главаря, а потом и всю троицу в ту сторону клуба, где располагались туалеты. Чеченцы, обрадованные неожиданной сговорчивостью красивой девушки, организованно двинулись за ней.

Сергей с Иваном растерянно посмотрели друг на друга и остались стоять на месте. За прекрасной девушкой и тремя ее спутниками сомкнулись несколько десятков вспотевших спин. Долбящая в уши музыка была ужасна. Вечер грозил перерасти в катастрофу.

Но Глафира вынырнула откуда-то из гущи танцующих даже раньше чем через три минуты, еще более веселая и решительная.

– А вам здесь нравится? – спросила она, весело блестя глазами и глядя в упор на Сергея.

– Нет! – в один голос закричали друзья.

– Ну, может, тогда пойдем куда-нибудь, где немного поспокойнее? – опять сверкнула глазами необыкновенная и, безусловно, очень умная девушка.

В ту ночь они были еще в каком-то ресторанчике, щедро расплачиваясь деньгами, оставленными Александром Валентиновичем. Общение с Глафирой было приятно, интересно и как-то естественно. Сергей чувствовал, что со страшной силой влюбляется, но остановить эти химические реакции в организме уже не мог.

Домой возвращались под утро, несколько раз протрезвевшие, изможденные, но очень довольные. Когда они втроем подходили к подъезду, Иван немного поотстал, явно раздосадованный выбором Глафиры, которая, очевидно, большее время разговаривала с Сергеем, и, кажется, они взаимно друг другу очень понравились. Впрочем, в течение сегодняшней ночи Ивану удалось несколько раз удачно пошутить, заставив очаровательную девушку от души смеяться. Теперь он хотел наконец расставить все точки над «i» и испробовать свой последний козырь. Он собирался разыграть страшную обиду и таким образом добиться, наконец, расположения Глафиры. Именно поэтому он грустно брел чуть позади, уже начиная входить в образ.

Глафира всего этого, казалось, не замечала и уверенно шла впереди. Вместе подошли к дому. Сергей набрал код. Открыл дверь подъезда перед Глафирой и демонстративно вошел вслед за девушкой, всем своим видом давая понять, что Ивану уже давно пора идти куда-нибудь в другое место. Например, домой. Иван нисколько не смутился и протиснулся следом за Сергеем в закрывающуюся дверь. Все молча вошли в лифт, в молчании была нажата кнопка «7». Сергей несколько раз попробовал как-то пошутить, но Глафира сосредоточенно молчала.

Лифт неспешно поднимался на седьмой этаж.

Наконец, лифт поднялся, двери отворились, но никто из лифта не вышел. Прямо на площадке в луже крови лежал уже знакомый нашим друзьям бездыханный рабочий-узбек.

Первой нарушила общее замешательство Глафира. Она решительно перешагнула через труп и уверенно пошла направо по коридору в ту сторону, где находилась квартира Сергея. «Как она догадалась, что нам направо по коридору?» – успел удивиться Сергей и поспешил за ней. Дверь в квартиру была распахнута. Обстановка внутри впечатляла. Какие-то шмотки, подушки, шторы, кресла, бутылки, тарелки, куски хлеба, компьютерные диски, небольшой столик, за которым еще совсем недавно два друга проводили субботнюю «релаксацию», – все было перевернуто, разбросано и переломано. Было очевидно, что в квартире что-то искали. Искали пытливо и долго, внимательно рассматривая каждую вещь. Убедившись, что вещь интереса не представляет, ее швыряли на пол и переходили к вещи следующей. Опять повисло тяжелое молчание. Его нарушил усталый голос, раздавшийся сзади:

– Добрый вечер. Лейтенант Ивлев, Пресненское УВД. Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

Все обернулись. Сзади стоял патрульный милицейский наряд, три человека в форме, вооруженные автоматами. Автоматы были недвусмысленно направлены прямо на наших друзей.

Милиционеры были усталы и злы. Только что они приехали из престижного ночного клуба, где в течение часа несколько экипажей милицейских патрулей безуспешно пытались утихомирить большое количество шумных и гордых людей, примчавшихся на дорогих машинах из разных концов Москвы. Люди эти съехались для того, чтобы найти и наказать каких-то наглецов, посмевших расправиться с их тремя родственниками и друзьями, которые сейчас лежали вповалку в крови в одной из кабинок мужского туалета.

Было много шума, крика, а любых реальных сведений, которые действительно могли бы помочь расследованию, не было. Создавалось странное впечатление, что троих здоровых молодых людей уложила в кровавую кучу на черный кафельный пол какая-то неведомая и необъяснимая сила.

Впрочем, милиционеры в сверхъестественную силу, ввиду специфики своей работы, никогда не верят. Может, оно и правильно.


Амальгама

Глава XII

Великий конгресс. Венеция, 24 июля 1178 года

Венецианская лагуна пестрела разноцветными флагами. Издалека были слышны торжественные звуки труб. Сотни больших и маленьких лодок сновали туда-сюда перед безупречно вымытой набережной. Даже в последнее Обручение Дожа с морем не было таких масштабных приготовлений, как сегодня. Тысячи горожан в праздничных ярких одеждах толпились на пристани. Площадь Сан-Марко была заполнена многочисленными зеваками так, что если взглянуть на нее сверху, с собора, то могло показаться, что она укрыта каким-то ярким разноцветным ковром с причудливым узором. Все эти люди, еще ранним утром занявшие места на площади, стояли в страшной толкотне, но были абсолютно счастливы оттого, что они-то уж наверняка увидят главное событие последних лет!

Две шеренги трубачей в алых одеждах выстроились вдоль набережной, большие трубы с привязанными к ним малиновыми хвостатыми флагами сверкали на солнце и отражались в изумрудных волнах длинными яркими языками. Широкие окна Дворца дожей тоже были заполнены сотнями зрителей из благородных венецианских семей, которым по какой-то причине не нашлось места на специально огороженных деревянных трибунах для знати внутри огромного собора.

Лодка Барбароссы медленно приближалась к главному причалу республики.

Венецианцы напряженно вглядывались в хмурое лицо рыжебородого немецкого императора, стоявшего на носу. Еще недавно от этого человека исходила смертельная опасность для любого жителя Великой Республики. По слухам, теперь рыжебородый гигант никакой опасности не представлял и даже приехал просить прощения у папы и восстановления мира. Все это было странно и в это не очень верилось.

Не очень верилось в это и Райнальду фон Дасселю, архиепискому Кельнскому, человеку, всю свою жизнь внушавшему страх врагам германской короны. Ему вдруг отказали в праве заходить в императорский шатер. Дважды после этого фон Дассель пытался добиться аудиенции Барбароссы и каждый раз получал отказ. Тогда архиепископ осмелился обратиться к Барбароссе во время какого-то торжественного выхода, когда он, согласно церемониалу, имел право находиться рядом с правителем. Архиепископ понимал, что происходит какая-то страшная и непоправимая ошибка не только для всей империи, но и для императора лично, и попытался высказать ему свои мысли. Барбаросса обжег старого друга холодным презрительным взглядом и потребовал, чтобы тот никогда больше не разговаривал с ним на эту тему.

Но Райнальд был упорен. Сотни раз прокручивал он в мозгу события последних дней и пришел к выводу, что в таком странном изменении взглядов германского императора как-то повинен таинственный венецианский вельможа Дандоло, уехавший на следующий день после странной демонстрации зеркала. Именно после этой демонстрации изменились характер императора, его суждения и предпочтения. То, что раньше нравилось монарху, сегодня внушало ему отвращение, то, что он раньше считал абсолютной истиной, сегодня представлялось ему настолько же абсолютной ложью. Поневоле приходилось верить в колдовскую силу венецианского зеркала, которое вельможа увез с собой, поэтому проверить свои предположения Райнальд фон Дассель никак не мог. Но архиепископ твердо решил, если уж суждено ему будет еще когда-то встретиться с коварным Дандоло, он обязательно вытрясет из него всю правду.

Сейчас Райнальд фон Дассель стоял чуть поодаль от великого императора, в свите и грустно наблюдал за большим венецианским торжеством. Эти тысячи людей, еще вчера боявшихся одного взгляда германского императора, сегодня вышли на набережную праздновать его поражение, которое на всякий случай все-таки было прикрыто позолотой и замаскировано льстивыми речами.

На берегу Барбароссу поджидал Великий Венецианский дож Себастьяно Дзиани. Он был пожилым человеком, поэтому его торжественная процессия, вместе с сотнями слуг и придворных, передвигалась по мраморным плитам великой площади медленно-медленно. Этот медленный шаг позволял многочисленным зрителям в мельчайших подробностях рассмотреть каждого участника гигантской свиты Великого дожа.

Поэтому и разглядел Райнальд фон Дассель среди сотен венецианских вельмож, торжественно следовавших за Дзиани, знакомое ненавистное лицо Энрико Дандоло. Тот шел степенно, его глаза не мигая смотрели в одну точку – куда-то вдаль, за острова лагуны. Под обе руки его поддерживали верные слуги – те самые, с которыми он оказался совсем недавно в лагере германского императора.

Барбаросса тоже заметил своего старого знакомого. И тут же лицо сурового германского завоевателя стало вдруг добрым, приветливым и каким-то послушным. Это изменение в лице хозяина окончательно взбесило фон Дасселя, и он решил во что бы то ни стало докопаться до истины и отомстить врагам германской короны.

Между тем Барбаросса сошел с корабля и обнялся с дожем под одобрительный гул публики. Процессия последовала в сторону собора. Разодетые в золото, парчу и бархат люди медленно двинулись по Пьяцетте, не нарушая торжественного строя.

С высокой колонны на кельнского архиепископа грозно смотрел крылатый лев. Рядом располагалась еще одна колонна, там был изображен какой-то воин с копьем. Эти колонны, увенчанные старинными античными скульптурами, венецианцы установили на площади всего шесть лет назад, но уже придумали им предназначение – между ними строился эшафот, на котором приводили в исполнение смертные казни. Достаточно быстро появилась традиция не проходить между этими колоннами, чтобы однажды между ними не задержаться по-настоящему. Именно поэтому процессия двигалась между Дворцом дожей и колонной с крылатым львом, хотя логичнее было пройти между двумя колоннами. Но всего этого Райнальд фон Дассель не знал, да и не хотел знать. Он просто впился глазами в лицо своего врага Энрико Дандоло, который торжественно и неторопливо вышагивал рядом. Дандоло был абсолютно невозмутим, и ни один мускул на его лице не выдавал какого-либо напряжения. Венецианские солдаты держали живой коридор для прохода процессии, на наконечниках их копий гордо развевались хвостатые бордовые флаги с золотым львом в круге.

Процессия медленно подходила к величественному собору, когда две крупные чайки пролетели прямо над головами Барбароссы и Дзиани. Толпа восхищенно загудела, увидев в этом добрый знак, и все проводили глазами быстро удаляющихся в лазурное небо белых птиц. Все, кроме Дандоло. И тут фон Дассель все понял. Дандоло был слеп! Вот почему он без страха мог вглядываться в любое зеркало, какими бы кошмарами это ни грозило! Вот как он провел Барбароссу, а заодно и его, Райнальда фон Дасселя!

Дассель стал внимательно смотреть за действиями слуг Дандоло. Те аккуратно вели посла под руки, постоянно нашептывая ему в ухо, что происходит вокруг, придерживая на ступеньках и на неожиданных изменениях рельефа. Дандоло шел медленно и аккуратно, внимательно вслушиваясь в слова своих поводырей.

Но тут начало происходить самое главное, то, ради чего, собственно, и собралось на площади столько народу. Толпа загудела громче. Процессия подошла к роскошному, празднично украшенному центральному входу в собор Святого Марка. Прямо в дверях стоял трон, на котором восседал главный враг Барбароссы римский папа Александр III. Папа встречал дорогого гостя в роскошной горностаевой мантии, на голову была надета большая золотая митра, символизирующая его главенство над всем земным.

Внезапно воцарилась полная тишина. Площадь замерла, как один человек. Барбаросса сделал несколько шагов в сторону папы по древним камням, и каждый шаг отпечатался звонким лязгом шпор. Этот звук шпор вдруг стал отчетливо слышен каждому человеку в толпе на площади. Все затаили дыхание.

Фридрих Барбаросса преклонил колено и почтительно склонился перед папой.

– Оба колена, – раздался тихий властный голос. Фон Дассель скосил глаза налево и увидел, что слова эти произнес Дандоло.

Барбаросса послушно встал на оба колена.

– А теперь пади ниц, – так же негромко и властно произнес Дандоло.

Барбаросса с грохотом упал на землю, расставив в разные стороны руки. Грохотали его железный панцирь, тяжелый меч и огромный шлем, который Барбаросса держал в левой руке. Нужно было видеть вблизи, сколько сил потребовалось Александру III, чтобы самодовольно не расхохотаться или не пнуть грязного германского пса, распластавшегося у его ног. Но папа только встал, подошел к Барбароссе легонько коснулся пальцами его головы, благословляя. И вот тут вся площадь просто взорвалась оглушительными криками, звоном колоколов и гудением труб. Народ праздновал великий мир, а Венеция – фантастический триумф своей международной политики.

Папа приказал Барбароссе подняться с колен и пригласил пройти вместе с собой в базилику. Униженный император поклонился и последовал за понтификом. За ними так же неспешно двинулась внутрь огромная торжественная процессия. Но не вся.

Неожиданно от нее отделился Дандоло и вместе со своими слугами достаточно быстро проскользнул сквозь солдатское оцепление на одну из маленьких улочек, выходивших прямо на площадь. Недолго думая Райнальд фон Дассель рванул прямо за своим старым знакомым. Ему оказалось значительно труднее пробраться сквозь оцепление, поэтому он потерял несколько драгоценных минут. Но он наверстал эти минуты, перебегая через небольшой мостик, который слепой Дандоло преодолевал достаточно долго.

Райнальд фон Дассель бежал за своим обидчиком по торговой улице Merceria, забитой какими-то лавками, тележками, клетками с гусями, глиняной посудой и еще кучей разного барахла. Сегодня ни людей, ни торговли на этой улице не было: весь город собрался на площади Сан-Марко.

– Эй, вы! – зычно крикнул кельнский архиепископ удалявшемуся Дандоло с двумя слугами. Слуги что-то быстро зашептали Дандоло и резко ускорили шаг.

Фон Дассель побежал быстрее, обогнал всех троих, развернулся и со зловещим скрежетом выхватил из ножен меч. Только таким образом он смог заставить преследуемых остановиться. Слуги Дандолы тоже выхватили мечи из ножен. Но их мечи были какие-то маленькие, элегантные и не очень грозные. Стального цвета глаза Райнальда фон Дасселя приобрели свинцовый оттенок, он молча двинулся на слуг, которые с ужасом поняли, что этот решительный человек не раз смотрел в лицо смерти, умеет сражаться и без раздумий убьет любого врага, сколько бы их ему ни встретилось на пути. И тут вдруг заговорил Дандоло.

– Спрячьте мечи в ножны! – Он сказал это так уверенно, что фон Дассель захотел немедленно исполнить это приказание, а удержался от его выполнения только усилием воли. Слуги же выполнили это указание незамедлительно.

– Что, слепой черт? Думал, ты всех обманул? – прокричал фон Дассель, обращаясь к Дандоло, и пристально посмотрел в неподвижные зрачки его глаз.

– Послушайте, благородный Райнальд фон Дассель! Мир подписан. Вы действительно храбрый, умный и достойный представитель своего народа. Но согласитесь, что уже все закончилось. – С каждым словом голос Дандоло становился все более раскатистым и величавым. – Вложите меч в ножны и не делайте попыток запятнать его кровью слепого старика!

Райнальд фон Дассель как-то неуверенно замер на месте. А жизнь ему спасло невероятное чутье. Уже готовый вложить меч в ножны после этих слов пожилого венецианца, кельнский архиепископ вдруг быстро пригнулся. И именно в это мгновение над головой его просвистел широкий нож, с дребезжанием вонзившийся в крупную деревянную чушку для разделки туш, стоявшую у дверей мясной лавки. Судя по тому, как вибрировала ручка воткнувшегося в дерево ножа, его метнули с огромной силой. Очевидно, не пригнись фон Дассель, нож по рукоятку вошел бы ему прямиком между глаз. Человеком, метнувшим нож, был Дандоло.

Удивляться такой ловкости слепого старика не было времени. Райнальд фон Дассель одним прыжком очутился рядом с Дандоло и, замахнувшись, опустил свой тяжелый меч прямо на седую голову венецианца. Но старик удивил еще раз. В тот самый момент, когда меч германца уже должен был разрубить его напополам, венецианский вельможа вдруг присел и выставил двумя руками прямо над собой короткий клинок, быстро выхваченный им откуда-то из складок одежды. Сокрушительный удар фон Дасселя наткнулся на непреодолимое препятствие в виде клинка дамасской стали, золотая ручка которого, крепко сжимаемая Дандоло, была богато украшена драгоценными камнями. Дандоло при этом сосредоточенно смотрел в одну точку куда-то перед собой.

На секунду оторопевшие слуги пришли в себя и бросились на германца. Райнальд фон Дассель с огромным сожалением был вынужден оторваться от Дандоло и повернуться лицом к нападавшим. Один из них даже неплохо фехтовал. Это был наш старый знакомый Серджио.

Серджио прекрасно понимал, что фон Дассель, конечно, сильнее, но уповал на свою молодость, проворность и находчивость. К тому же ему здорово помогал и второй слуга, Джузеппе, старавшийся изо всех сил воткнуть в ненавистного германца свой меч.

Фон Дассель теснил их по узкой улице Merceria, а слуги отбивались, прикрывая спешный отход Дандоло к его палаццо, до которого оставалось всего несколько десятков шагов.

И тут сработала находчивость Серджио. В одном из самых узких мест улицы, увидев тележку с овощами, наполовину вкатившуюся в овощную лавку, хитрый слуга одним движением руки рванул эту тележку на себя, а правой ногой толкнул ее, переворачивая, прямо на противника. Покатившиеся тыквы и кочаны капусты замедлили стремительное движение германца по узкой улице. Этих мгновений слугам хватило, чтобы, подхватив Дандоло под руки, донести его до двери дома, из которого уже выскакивали другие вооруженные слуги, готовые вступиться за своего господина.

Фон Дассель зарычал, вскочил на тележку и прямо с нее с удвоенной ненавистью бросился на слуг. Эта ненависть придала ему сил. Распоров Джузеппе живот, он ловко подхватил меч, выпавший из его руки и начал сражаться уже двумя мечами, сея вокруг себя ужас и смерть. Он превратился в настоящий кружащийся вихрь, то и дело разящий стальными жалами верных дандоловских слуг. Сам Энрико Дандоло поспешно скрылся за дверью, но тучный слуга, который должен был закрыть дверь на засов, сделать этого не успел – Райнальд фон Дассель метнул в него, как копье, свой тяжелый меч. Меч угодил в горло, и слуга так и остался лежать у незакрытой двери.

Очень скоро улица Merceria была залита кровью и заполнена ранеными и убитыми людьми Дандоло. У двери оставался один Серджио, продолжающий отражать бешеные удары фон Дасселя. Кельнский архиепископ понимал, что каждая секунда дает хитроумному венецианскому вельможе шансы скрыться и сохранить свою ничтожную жизнь, поэтому и наносил страшные удары с остервенением и с фантастической скоростью.

Внезапно фон Дассель отбросил в сторону меч Джузеппе, схватил Серджио двумя руками за голову и больно приложил слугу к косяку так стойко охраняемой им двери палаццо. Растерявшийся Серджио охнул и выпустил меч из рук. Тогда фон Дассель поудобнее сгреб волосы юноши в своей огромной руке и начал с остервенением колотить головой слуги в фигурный железный засов, размещенный на дубовой двери. Он проломил череп несчастного уже со второго или с третьего удара, но остановиться уже не мог. Из разбитого черепа хлестала кровь, один глаз вытек, Серджио давно уже не подавал признаков жизни, а Райнальд фон Дассель все бил и бил его головой в этот железный засов, размазывая по двери кровавую кашу. Потом это наваждение прошло, фон Дассель отпустил тело несчастного и тут же вспомнил про Дандоло.

Сомнений не было: хитрый венецианец ушел вверх по узкой лестнице, которая вела на второй этаж дома. Фон Дассель снова по-звериному зарычал, поднял свой меч, перепрыгнул через обезображенное тело Серджио и побежал по лестнице.

Он за секунды пролетел безлюдные богатые комнаты второго этажа, опрокидывая столы, уставленные красивой посудой, цепляясь и срывая с невысокого потолка дорогие люстры из разноцветного муранского стекла, разрубая тяжелые портьеры, закрывавшие проход из одной комнаты в другую. Здесь никого не было. Винтовая лестница вела куда-то еще выше, и германец незамедлительно устремился туда.

На третьем этаже в доме Дандоло была только одна комната. Дверь в эту комнату оказалась слегка приоткрыта. Ударом ноги Райнальд фон Дассель снес дверь с петель и сразу же увидел Дандоло. Тот стоял у окна, лицом к врагу, губы его шевелились, руки были повернуты ладонями вверх, а на ладонях что-то дымилось. Этот дым становился все плотнее и грозил окутать всю комнату. Опасаясь, как бы хитрый венецианец не выкинул какой-нибудь очередной трюк, фон Дассель решительно ринулся на него.

И тут Энрико Дандоло, спокойный и неторопливый, все так же сосредоточенно уставившийся в одну точку, протянул руку куда-то вправо и быстро выдернул из-за тяжелой портьеры массивное зеркало, передвигавшееся на небольших колесиках, и выставил его прямо перед собой, как щит. Фон Дассель, вложивший в сокрушительный удар всю имевшуюся у него в наличии силу и ненависть, решил просто пробить зеркало мечом и достать этим страшным ударом хитрого венецианца. Буквально на мгновение нападавший удивился странному дыму и светящимся искрам, которыми было окутано зеркало, но думать об этом уже не было времени. В последний момент зажмурившись, чтобы случайно не взглянуть в опасное венецианское зеркало, а заодно не повредить глаза осколками, фон Дассель, выставив вперед меч, с разбегу влетел внутрь позолоченной рамы.

Но никакого звона разбитого стекла не последовало. Вообще все произошедшее в следующее мгновение Райнальд фон Дассель никогда не мог вспомнить, хотя неоднократно пытался это сделать. Только однажды, на пересылке в Нижнем Новгороде, когда их этап пригнали из ада мордовских лагерей, его выдернул из «столыпина» странный улыбчивый круглолицый особист и показал ему такое же странное зеркало. Оно не дымилось и никаких искорок вокруг не было, но фон Дассель почему-то сразу почувствовал его таинственное родство с зеркалом, которое в сегодняшний роковой день выставил перед ним хитрый венецианец. Вот только тогда и вспомнил кельнский архиепископ сумасшедшее ощущение, когда схватило его что-то неведомое, подняло, закружило и понесло, а перед глазами замелькали яркие разноцветные пятна, уводя в небытие и надолго отключая сознание.


Амальгама

Глава XIII

Встреча с уникальным профессором. Москва, МГУ, Воробьевы горы, 2014 год

В милиции и Сергей, и Иван, и, что интересно, Глафира отказались вообще что-либо говорить. Сергею было очень приятно, что Глаша (именно так он ее теперь про себя ласково называл: «Глаша») оказалась не робкого десятка и вела себя в милиции совершенно спокойно, уверенно и с чувством собственного достоинства. И Сергей, и Иван, не сговариваясь, не сказали ни единого слова о манускрипте. Именно по этому обоюдному красноречивому молчанию оба друга окончательно пришли к выводу, что манускрипт, безусловно, как-то связан и со странным обыском в квартире, и со смертью рабочего-узбека.

Им зачитали какие-то бумаги о том, что никуда нельзя выезжать из Москвы до специального разрешения, они подписали показания, в которых в изобилии стояли многочисленные «не знаю» и «не помню», стойко выслушали глубокомысленные сентенции милиционеров о том, что, мол, в следующий раз, если они так же нагло будут себя вести в милиции, то «получат по полной», и, наконец, были отпущены на свободу.

И можно было бы как-то махнуть рукой и на этот допрос, если бы не одна деталь. На допросе присутствовал один какой-то странный милиционер. Или не милиционер? Он был в гражданском, молча сидел в углу и очень внимательно смотрел и слушал. Проводившие допрос другие блюстители закона его как будто не замечали. Впрочем, нельзя сказать, чтобы они его как-то слушались или боялись. Сидел себе человек в углу, да и все. Вроде так, да не так. Несмотря на то что в углу было достаточно сумрачно, Сергей разглядел этого человека очень хорошо. Оценил и его крепкую фигуру, и отрешенные стальные глаза, придававшие взгляду холодную суровость, и перебитый нос, делавший все лицо каким-то зловещим. Он практически ни разу не пошевелился, а его большие руки покоились на столе с какой-то древнеегипетской монументальностью. Этот человек так внимательно смотрел на наших друзей, как будто хотел запомнить каждую деталь, каждую черточку, каждое их слово. Но что он хотел услышать, за чем подсмотреть, так и осталось загадкой. За все время допроса этот странный человек не проронил ни слова, так ни разу не разлепив полоску тонких сжатых губ.

Отделение милиции располагалось прямо у станции метро «Баррикадная». Как только друзья вышли из отделения, оказавшись на высоком крыльце, Иван быстро засеменил по длинной лестнице, ведущей с крыльца.

– Ты куда? – удивился Сергей такому быстрому Иванову бегству.

– Как куда? – в свою очередь удивился Иван. – Мы уже опаздываем!

– Да куда опаздываем? – еще раз удивился Сергей. Он держал за руку Глашу, и ладошка ее была теплой и приятной. Иван смерил внимательным взглядом девушку, как бы решая, стоит ли говорить при ней. И решил сказать:

– Ну, в МГУ, к профессору.

Сергей чуть не хлопнул себя по лбу. Со всей этой круговертью он совсем забыл, что в одиннадцать на Воробьевых горах их ждут Александр Валентинович и некий почтенный профессор МГУ. А между тем уже было половина одиннадцатого. Он с нежностью посмотрел на девушку:

– Глашенька, мы совсем ненадолго с Ваней съездим в одно место. А сегодня вечером я тебе обязательно позвоню. Давай сегодня увидимся, а?

Глафира улыбнулась и кивнула. До чего же она была замечательна! Сергей чмокнул ее в щечку (Глафира аккуратно эту щечку подставила и как-то вся потянулась к нему, что заставило сердце Сергея в очередной раз сжаться) и помчался вслед за Иваном. К профессору опаздывать точно не стоило. Друзья предчувствовали, что скоро они получат большое количество интересной информации, которая, возможно, позволит пролить свет на таинственную историю вокруг манускрипта. Так и получилось.

Профессор оказался худым взлохмаченным человеком в огромных очках, которые делали его похожим на большую черепаху из детского мультика.

Он стоял вместе с Александром Валентиновичем на широкой лестнице, красноречиво свидетельствующей о широте и размахе сталинского ампира, захватившего послевоенную Москву в 50-х годах. Лестница была роскошна. Как бы объясняя Сергею с Иваном эту странную роскошь в сравнении с нынешним состоянием химической науки, профессор Четвериков развел руками:

– Вот, видите ли, дорогие товарищи, со времен строительства университета такая осталась. Вот и ходим.

Сергей с Иваном, еще не успевшие отдышаться после героического марш-броска от станции метро «Университет», кивнули.

– На этой лестнице снимали одну из известных сцен фильма «Офицеры», – как всегда улыбаясь в усы, произнес Александр Валентинович. – А изображала она лестницу Генерального штаба.

– Ну, что же мы стоим, пройдемте, пройдемте, дорогие товарищи! – засуетился Четвериков.

Рудольф Михайлович потянул на себя массивную дверь за огромную бронзовую ручку с шишечками и махнул рукой Александру Валентиновичу, Сергею и Ивану, приглашая за собой. Внутри было тепло и пустынно. Все четверо миновали множество одинаковых коридоров, стены которых были облицованы обшарпанными деревянными панелями. Делегация, ведомая профессором Четвериковым, поворачивала то направо, то налево, два раза спускаться по каким-то лестницам на этаж вниз, а один раз поднималась. В какой-то момент Сергей понял, что сам уже не сможет найти выход. Четвериков заметил беспокойство на его лице и улыбнулся:

– Вы, дорогие товарищи, не бойтесь, я вас из наших подземелий обратно на свет божий выведу!

С этими словами они подошли к большой двухметровой двери, на которой виднелись занесенные вековой пылью массивные выпуклые буквы: «Лаборатория». Профессор Четвериков позвенел ключами, покряхтел над замком, и дверь открылась.

Перед глазами наших друзей оказались длинные ряды высоких шкафов, запыленные полки которых были заставлены тысячами реторт, пробирок, змеевиков и колб самых разнообразных размеров – от очень маленьких до совершенно гигантских. А еще вокруг были зеркала, много зеркал. Они стояли в шкафах, висели на стенах, лежали на горизонтальных поверхностях, стояли по десять – пятнадцать штук, прислоненные к стенам, как картины в мастерской художника. В центре находился огромного размера стол, на котором нашлось место не только многочисленным приборам, но и двум раковинам с кранами. Одна из раковин была, видимо, забита и поэтому наполовину заполнена темного цвета водой. В центре стола лежал венецианский манускрипт. Место вокруг манускрипта было тщательно расчищено за счет передвижения разнообразного хлама на столе от центра к краям.

– Ну, что я вам могу сказать, дорогие товарищи – Четвериков осторожно взял в руки древний пергамент. – Даже если это – подделка, то это – гениальная подделка! Никогда ничего подобного не видел. Здесь записаны основные рецепты создания знаменитых венецианских амальгам для последующего изготовления инфозеркал.

– Каких зеркал? – переспросил Иван.

– Инфозеркал. Это такие зеркала, которые способны передавать информацию. На самом деле любое зеркало – это в определенном виде передатчик информации. Просто очень слабый. А здесь собраны рецепты, как можно делать зеркала с тем или иным эффектом, усиленным в десятки тысяч раз.

– И что, вы можете такое зеркало благодаря этим рецептам изготовить? – каким-то замирающим шепотом спросил Александр Валентинович.

– Ну, дорогие товарищи, сейчас нет, конечно. Тут не меньше года понадобится, чтобы все расшифровать. Да и ингредиенты, знаете ли, какие-то совершенно невероятные, их еще поискать надо. Крупные бриллианты, яд редких рептилий или, например, кровь от первой менструации девственницы. Где такие материалы выписывать, ума не приложу. – Четвериков засмеялся мелким дробным смехом, потирая маленькие ладошки. – Но в будущем – знаете, вполне возможно попробовать.

– А какие бывают эффекты у зеркал? – спросил Сергей. Он уже хорошо знал ответ на этот вопрос, вспоминая вчерашнюю беседу с Александром Валентиновичем, но хотел услышать теперь ответ от профессора.

– Ну, например, состояние здоровья. Разве с вами не бывает такого: смотришься в одно зеркало и чувствуешь себя почему-то как-то плохо, а смотришься в другое зеркало и чувствуешь себя хорошо?

– Но ведь мы в наше время живем и не смотримся в древние венецианские зеркала, – промолвил Иван.

– А какая разница? – живо отреагировал Рудольф Михайлович. – Поймите, в венецианских зеркалах просто мощь в десятки тысяч раз больше, но обычные зеркала работают точно по такому же принципу. Просто амальгама для них готовится в заводских условиях, на конвейере и как бог на душу положит. Именно поэтому зеркала такие разные по своему воздействию. Да никто это воздействие, собственно, и не изучает. Да и воздействие это – очень слабое. А, кроме того, вообще любое воздействие зеркала с течением времени угасает.

– То есть в старые зеркала можно смотреться безбоязненно, – подытожил Иван.

– Это смотря в какие, – задумчиво хмыкнул профессор. – Я бы не советовал.

– Послушайте, но вы же – ученый человек, профессор, неужели вы сами в это все верите? – на всякий случай попробовал как-то спровоцировать Четверикова Сергей.

– А вы, молодой человек, возьмите вон то зеркало и взгляните в него, будьте добры. – Четвериков медленно поднял крючковатый указательный палец и так же медленно направил его на полку одного из шкафов, которая не была закрыта стеклом. Там лежало небольшого размера обыкновенное зеркало.

Сергей подошел к полке, взял зеркало, взглянул в него и вдруг почувствовал сильную головную боль.

– Ага, головка-то бо-бо, – ехидненько засмеялся профессор.

– И что же теперь ему так с больной головой всегда ходить? – возмутился Иван.

– Нет, конечно. Сейчас пройдет. Это я специально держу, для наглядной демонстрации, так сказать, – раздался еще один ехидный смешок.

Сергей и вправду почувствовал, что боль отпускает. Он осторожно положил зеркало на полку, стараясь в него больше глядеть.

– Так-то лучше, – удовлетворенно произнес Рудольф Михайлович Четвериков.

– Но если это так наглядно, почему этим никто не занимается, почему люди об этом не знают? – удивился Сергей.

– А кто вам сказал, что этим никто не занимается? – удивился Четвериков. – Все занимаются. И мы занимаемся, и американцы занимаются, и китайцы. Просто пока сдвигов мало. Знаете как много тут, действительно, соглашусь с Вами, молодой человек, слухов, домыслов, суеверий? Огромное количество!

– А каких? – осторожно спросил Иван.

– Ну, помилуйте, «каких»! Народных в основном! Например, существует совершенно непоколебимая народная уверенность, переросшая в традицию, завешивать зеркала в доме, где есть покойник. Объяснение: душа, заглянув в зеркало, может, мол, улететь «не туда». Вообще, эти полеты «не туда» здорово раздражают и мешают работать. Так, например, существует совершенно бредовая теория, что через зеркало можно путешествовать в пространстве и во времени. Ну, как в детском фильме «Королевство кривых зеркал». Смотрели?

Сергей с Иваном о таком фильме слышали, но не смотрели. Они отрицательно покачали головами.

– Рудольф Михайлович, ты же видишь, они молодые еще совсем, – подал голос Александр Валентинович.

– Да вижу, – раздраженно махнул рукой Четвериков и тут же забормотал о чем-то своем, очевидно, давно его волнующем. – Дорогие товарищи, да что же это такое делается? Нет, я не то чтоб против молодости, но это же ужасно! Никто не хочет работать! Дело не в молодежи. Просто нигде нет профессионалов! А вы спрашиваете, почему никто ничего не знает. Так никому ничего не надо! И органы наши, если честно, совсем работать разучились. Вот в Венеции-то когда-то были хранители…

– Кто был в Венеции? – переспросил Иван.

– Хранители. Он вам разве не рассказывал? – Четвериков удивленно посмотрел на Александра Валентиновича.

Тот повернулся к друзьям:

– Вы же помните, как я рассказывал вам про Совет Десяти и про то, как при этом всесильном органе была образована настоящая закрытая секта из идеальных шпионов и убийц?

Сергей с Иваном кивнули.

– Ну, так вот, это и есть Хранители. На них лежала ответственность за хранение главного венецианского секрета. Это были действительно стальные люди. Они могли абсолютно все, японские ниндзя или буддистские монахи по сравнению с ними – просто расшалившиеся школьники младших классов.

– Эти отряды очень интересно формировались, – продолжил рассказ Александра Валентиновича Четвериков. – Отбирались дети-сироты из разных стран, мальчики и девочки. Их отправляли в тайную школу, располагавшуюся на одном из островов Венецианской лагуны. Там из поколения в поколение изучались навыки рукопашного боя, маскировки, тренировалась выносливость и выдержка. Интересно, что любой турист сейчас может увидеть портрет самого первого, скажем так, директора этой спецшколы. – Четвериков взял с захламленного стола большую фотографию венецианской «Львиной пасти» и помахал ею перед друзьями. – Это он и есть. Само его лицо нагоняло на венецианцев такой ужас, что было решено его размножить на многочисленных почтовых ящиках для доносов. Впоследствии все руководители этой школы традиционно были из этого благородного рода.

«Так вот кого убили у меня на глазах в Венеции!» – что-то ахнуло внутри Ивана.

– Но, увы, время Хранителей прошло, – грустно покачал головой Рудольф Михайлович, – поэтому никак и не можем разобраться во всей этой чертовщине. Но ваш документ может очень нам помочь продвинуться во всем этом нелегком деле. Ну, если, конечно, он действительно подлинный.

– Рудольф Михайлович, а что, не получилось проверить его на подлинность? – тихо спросил Александр Валентинович.

– Ну, Саша, что ты хочешь, ты мне его только вчера дал! – возмутился Четвериков. – Тут по большому счету неделя нужна. Но я попробую за пару дней подробную экспертизу сделать. Это же не шутки! Вы представляете, какой переполох может начаться, если документ – настоящий? Нужен радиоуглеродный анализ состава пергамента. А потом еще спектроскопия, химический и многопараметрический механический анализы. Поверьте, работы много. Но послезавтра, обещаю, уже будет более-менее точный ответ.

Александр Валентинович вопросительно посмотрел на Сергея с Иваном.

– Что делать будем, орлы? Оставим ученому на растерзание вашу реликвию? Надо же нам все-таки выяснить, настоящая она или нет.

Сергей уже давно понимал, что пергамент, безусловно, настоящий. Не стали бы убивать главу таинственных Хранителей темной венецианской ночью за фальшивку. Но Александр Валентинович с профессором Четвериковым были так убедительны, да тут еще Александр Валентинович, заговорщицки подмигнув, спросил: «Ну, как погуляли?», ненавязчиво напомнив про десятку «зелени»… Сергей предварительно посмотрел на друга. Иван, не особенно размышляя, пожал плечами и сделал такую хмыкающую гримасу, мол, пусть берут. «Ну да. Пусть Рудольф Михайлович, за следующие два дня повнимательнее манускрипт изучит», – решил Сергей и согласился с предложением оставить реликвию еще на несколько дней у профессора Четверикова.

Они простились с Александром Валентиновичем, который захотел остаться еще о чем-то потолковать с профессором и по-хозяйски расположился у него в лаборатории. Рудольф Михайлович, как и обещал, довел наших друзей хитрыми университетскими переходами до большого, облицованного мрамором фойе, где они и простились, договорившись встретиться на факультете послезавтра, во вторник, тоже в полдень.

Огромная деревянная дверь со звездами и золотистыми шишечками закрылась за нашими героями, выпуская их на красивую лестницу химического факультета, по которой когда-то так молодцевато бегал герой Ланового в фильме «Офицеры».

Внизу лестницы стояли два огромных черных джипа и большое количество каких-то очень несимпатичных людей. Сергей даже не понял, а скорее почувствовал, что это – за ними и что надо бы как-то скрыться, потеряться, исчезнуть. Но было уже поздно.


Амальгама

Глава XIV

История для великого литератора. Нижний Новгород, август 1858 года

Пожалуй, нигде не принимали путешествующего по России Александра Дюма с такой помпой, как в Нижнем Новгороде. Встречающий его на пристани военный губернатор Нижнего – бывший ссыльный декабрист, а ныне генерал-майор Александр Николаевич Муравьев, ожидая встречи со знаменитым французом, облачился в парадный военный мундир, на котором гордо поблескивали многочисленные ордена – как российские, так и иностранные, причем последних было гораздо больше.

Великий писатель не считал, сколько раз ему довелось поставить автограф на своих книгах в первый же день своего пребывания в этом старинном купеческом городе, но правая его рука к вечеру изрядно устала. Впрочем, это была приятная усталость.

Не удержавшись – любопытство у него было в крови, – Дюма чуть погодя, на званом ужине, устроенном губернатором в честь именитого французского романиста, полюбопытствовал, какая из наград за что получена. Казалось, Муравьев только и ждал этого, принявшись охотно пояснять, что первым и самым дорогим его сердцу изо всех орденов – Святой Анны 4-й степени – он был удостоен за Бородинское сражение. Далее, ежели в порядке строгой очередности, был не орден, а золотая шпага, врученная ему за храбрость при взятии Вязьмы, ну а остальными – прусским орденом «За заслуги», Кульмским крестом, баварским орденом Максимилиана и австрийским – Леопольда, его удостоили за участие в заграничных походах русской армии…

Правда, на иные вопросы писателя – об участии в декабрьском восстании – генерал-майор рассказывал неохотно, ссылаясь на забывчивость и всякий раз норовя перескочить на излюбленную тему фронтовой молодости. Впрочем, вопросы в основном задавали Александру Дюма; весь цвет нижегородского дворянства и купечества толпился в залах губернаторского дома и жужжал, как один большой встревоженный улей. На скромную персону спутника великого литератора, художника Жана-Пьера Муанэ, сопровождавшего в течение всей поездки Дюма, никто не обращал ни малейшего внимания, на что тот, собственно, ничуть не обижался. Спустя час Муанэ и вовсе, воспользовавшись благовидным предлогом, незамеченно покинул губернаторскую резиденцию, дабы полюбоваться и запечатлеть дивный вид с волжского откоса. Зато именитый писатель едва успевал отвечать, снисходительно даря добродушные улыбки окружающим, восхищенно взирающим на него. Комфортная атмосфера всеобщего почитания вполне его устраивала. А под конец он и вовсе вызвал всеобщий восторг, заявив, что путешествие по России стало одним из лучших за всю его жизнь и он непременно напишет об этом в своих путевых заметках, кои собирается опубликовать сразу по возвращении в Париж.

Дюма не погрешил душой – он и впрямь пребывал в восторге от радушного приема. А кроме того, совершенно не было необходимости пытаться изъясняться на русском языке, поскольку большинство присутствующих весьма сносно говорили по-французски, а сам губернатор, правда, позже, оставшись наедине с литератором и плотно прикрыв двери в комнату, где они находились, позволил себе даже негромко напеть первый куплет «Марсельезы». Довольно улыбаясь, Дюма незамедлительно подхватил, и припев они исполняли уже дуэтом.

А на следующий день был назначен бал, на который местная знать явилась во всем своем великолепии. Распорядитель не поскупился: зал дворянского собрания был залит светом. Одно плохо – августовский вечер и без того выдался теплым, а от обилия свечей было еще жарче. Распахнутые настежь окна не помогали – из-за прошедшего днем дождя от земли парило, и присутствующие на балу то и дело вытирали пот со лба надушенными платочками.

Состоялся и сюрприз, обещанный губернатором французскому писателю. Зрачки ярких голубых глаз знаменитого литератора удивленно расширились, когда Муравьев подвел к нему пожилую чету и, загадочно улыбаясь, представил их:

– Вот-с, как и обещано, извольте лицезреть воочию героев своего романа «Учитель фехтования», коим, наряду с прочими вашими произведениями, зачитывалась вся Россия. Итак, честь имею представить: граф Иван Александрович Анненков с супругой. Правда, она уже давным-давно не Аннет Девалье, а Полина Егоровна Анненкова.

– Не может быть, – изумленно прошептал Дюма, потрясенно уставившись на пожилую чету. – Как, каким образом?! Неужели… государь специально отпустил вас из Сибири, чтобы вы могли повидаться со мной?

Губернатор сконфуженно крякнул, а граф, криво ухмыльнувшись, пояснил:

– Все объясняется гораздо проще – я отбыл срок ссылки и переехал сюда, ибо проживание в Москве и Санкт-Петербурге мне запрещено.

Оживленная беседа господина Дюма с героями своего романа длилась довольно-таки долго. Точнее, с одним из героев – Иваном Николаевичем, говорившим с ленцой, изрядно растягивая слова и поминутно оглядываясь на остальных – смотрят ли, восхищаются ли и как сильно. Полина Егоровна встряла лишь раз, когда знаменитый литератор принялся выпытывать, насколько верно он отобразил все ее мытарства в дороге. Смущенно потупившись, она и тут поначалу не желала отвечать, но Дюма оказался настойчив, и она решилась сделать замечание:

– Вы в своем романе, сударь, сказывали, будто меня всю дорогу сопровождала целая стая волков, но на самом деле я во все время моего пути в Сибирь видела только одного волка. Да и тот удалился, поджавши хвост, когда ямщики начали кричать и хлопать кнутами.

К концу вечера Муравьев с заговорщицким видом усадил дорогого гостя в карету и что-то сказал кучеру. Карета направилась в сторону кремля, к Благовещенской площади. Французский романист, удивившись, что едут они отнюдь не в направлении дома, где он остановился, вопросительно посмотрел на губернатора, и тот охотно пояснил:

– Не извольте беспокоиться, господин Дюма. Вы тут давеча жаловались, что зачастую заняты поиском любопытных тем для своего творчества, так я решил вам поспособствовать. Поверьте, прелюбопытнейшая история. А в качестве подтверждения продемонстрирую вам некую вещицу, которая случайно попала мне в руки во время моего пребывания в Париже и ныне находится у меня в покоях.

Писатель машинально кивнул, изобразив на лице любопытство, хотя мысли его были далеко. Он продолжал размышлять, не надо ли в переиздании своей книги «Учитель фехтования» вкратце добавить рассказ о злоключениях молодой четы в страшно далекой Сибири с ее ужасными морозами, мрачными каторжными рудниками и сырыми каменными тюрьмами. Он даже, не удержавшись, принялся расспрашивать губернатора о тех тяготах и лишениях, кои довелось испытать на каторге ему самому, кавалергарду Ивану Анненкову да и прочим борцам за свободу.

Муравьев вздохнул, снисходительно глядя на великого писателя, и, в свою очередь, призадумался, не зная, что ответить. Лгать не хотелось, а если рассказать правду о том, как они жили в Сибири, ореол страдальцев за народную свободу неминуемо рассыпался бы в прах.

– Это ведь было ужасно! Каторжный труд, полное отсутствие женщин, скверное питание, лютые морозы… – перечислял Дюма.

Муравьев хмыкнул, но спохватился и согласно кивнул, подтвердив:

– Да, да. С морозами вы, батюшка, в самую точку угодили-с, имело место. Да и с дамами тоже скверно дела обстояли – все верно.

И ему припомнилось, как, будучи в самой ссылке, в Чите, кое-кто из мятежников в связи с отсутствием женщин (сидели-то в Петровском каземате) принялся совращать мальчишек к противоестественной связи. Более того, штабс-капитан Дмитрий Щепин-Ростовский, обвиненный помимо заговора в нанесении тяжких ран генералам Шеншину и Фридрихсу, полковнику Хвощинскому и еще двоим, совратил своего сокамерника бывшего поручика лейб-гвардии Гренадерского полка Николая Панова. Мало того, из ревности, дабы его возлюбленным никто не смог попользоваться, он самолично запирал на ночь его камеру, чего не делали даже тюремщики.

Ну не рассказывать же французу, как их здорово выручила его соотечественница, ныне почтенная матрона Полина Егоровна Анненкова. Хитрая француженка, уже обвенчавшись и воссоединившись со своим супругом, искренне желая помочь остальным декабристам, договорилась с водовозом и караульным солдатом, после чего усадила в бочку гулящую девку, которую тайно ввезли на территорию и провели к каторжанам. Да и после Полина не раз организовывала аналогичный трюк, радея о тридцати здоровых изголодавшихся страдальцах.

Впрочем, вскоре вышли указы с послаблениями, а те, кто воссоединился с женами, и вовсе построили себе отдельные дома, нанимали кухарок и слуг. Помнится, у братьев Бестужевых даже было заведено обширное хозяйство – парники, конюшни, мастерские. Одних овец разводили до тысячи.

Но рассказать обо всем этом означало отнять нимб у страдальцев, в том числе и его собственный, а потому Муравьев, смущенно кашлянув в кулак, счел нужным подтвердить еще раз: «Да уж, морозы там и впрямь с тутошними не сравнить…» – и торопливо сменил тему, перейдя на рассказ о своем приключении.

Поначалу Дюма, по-прежнему занятый собственными мыслями, слушал историю губернатора вполуха, особенно когда выяснилось, что произошла она с молодым штабс-капитаном Александром Муравьевым не где-то в России, и уж тем более не в Сибири, а в надоевшем Париже.

А началось все с визита штабс-капитана, прикомандированного к Генеральному штабу, во дворец Мальмезон, к бывшей супруге свергнутого Наполеона Жозефине Богарне. Разумеется, отправился он туда не один, а в числе свиты, сопровождающей императора Александра I. Кстати, именно тогда, прогуливаясь вместе с русским государем по аллее обширного парка, окружавшего со всех сторон ее дворец, она и простудилась, заработав ангину, которая и стала причиной ее скоропостижной смерти.

Дворец бывшей жены Наполеона был битком набит всякой всячиной, а долги у покойной оказались на баснословную сумму. И потому, желая как-то помочь наследникам расплатиться с ними, а заодно и внести свою лепту в коллекцию Эрмитажа, император договорился с Жозефиной о приобретении четырех десятков картин и ряде работ знаменитого скульптора Кановы.

Муравьев оказался среди тех, кому было доверено проконтролировать бережную упаковку и последующую отправку отобранного в Санкт-Петербург. За день управиться нечего было и думать, а потому все они вынуждены были заночевать во дворце, чтобы не мотаться по двадцать верст до Парижа и обратно.

Тогда-то и произошло с будущим губернатором удивительное приключение. Оставшись в одной из комнат, штабс-капитан долго не мог уснуть – сказывалось возбуждение, вызванное излишней дозой горячительных напитков, принятой накануне с остальными офицерами. Да и диван, на котором Муравьев улегся, располагался весьма неудобно – огромная луна светила прямо в лицо. Полежав с десяток минут и поняв, что заснуть не получится, Александр Николаевич встал и принялся расхаживать по комнате, прикидывая, а не пойти ли ему прогуляться по парку и подышать ночной прохладой – авось поможет.

Он пошел по длинной полутемной галерее и вдруг обратил внимание на одну из картин, кою поначалу, после длительного раздумья, выбрал император. На ней был изображен какой-то купец из Брюгге со своей беременной супругой. Эта картина, конечно, не шла ни в какое сравнение с выбранным государем ранее «Снятием с креста» Рубенса. Да и имя художника Ван Эйка тоже было несравнимо с Рубенсом, Рембрандтом, Андреа дель Сарто или Хальсом. Правда, чуть погодя, после того как выяснилось, что картину Жозефине подарил брат Наполеона Жозеф, который, будучи королем Испании, весьма бесцеремонно обращался с полотнами, висевшими в палаццио Нуэво, раздавая их направо и налево, Александр I отказался от мысли купить ее, равно как и от остальных полотен, привезенных из Мадрида.

Но, глядя на нее, штабс-капитан внезапно кое-что вспомнил и оглянулся. Так и есть – догадка оказалась верной. На стене напротив висело точно такое же зеркало, которое было изображено на картине.


Амальгама

Муравьев подошел к зеркалу вплотную, машинально провел рукой по стеклу и вздрогнул, испуганно отдернув руку и отшатнувшись – поверхность зеркала была горячей. Более того, зеркало ощутимо пульсировала под его пальцами.

«Перепил или прихворнул, вот и мерещится», – нашел он объяснение необычному явлению и потер виски – голова буквально раскалывалась, да и знобило. Вторично трогать зеркало он не стал, вновь обратив свое внимание на картину и пытаясь найти отличия между зеркалом, изображенным на ней, и тем, что висело на стене, но отыскать их так и не сумел. Даже рама была одинаковая, с десятком миниатюр, на которых были отображены Страсти Христовы. Притом, что любопытно, на полотне все миниатюры со стороны мужчины были связаны с живыми людьми, а со стороны женщины – с мертвецами. А кроме того, в зеркале на картине отчетливо были видны какие-то люди, коих на самой картине не имелось. Случайно вошедшие в момент позирования в комнату? Но тогда зачем понадобилось их изображать, да и как художник ухитрился за столь короткий миг не просто разглядеть их, но и запечатлеть на холсте? И для чего? Еще одна загадка. Вообще, что-то непонятное и зловещее таилось в этом зеркале, но трогать зеркало еще раз штабс-капитан не решился.

– Мысли в голове бродили, прямо скажем, нехорошие, кои и днем могут вызвать у особо нервических натур нечто вроде припадка, но сон меня сразил на удивление внезапно, а поутру я даже сконфузился: взбредет же эдакая чертовщина в голову, – продолжал губернатор. – Однако самое скверное началось следующей ночью. Менять комнату для ночлега я поначалу не хотел из врожденного упрямства, но, признаться, чуть погодя немало о том пожалел. Помнится, такого рода выпуклые зеркала по-французски отчего-то именуются «колдуньями». Не знаю, как иные прочие, а то, что висело в Мальмезоне, и впрямь можно было назвать колдовским, поскольку…

Дюма к тому времени слушал куда внимательнее, чувствуя, что история и впрямь небезынтересна и, судя по всему, вполне заслуживает нового романа, который можно так и назвать: «Зеркало дворца Мальмезон». «Нет, лучше замка, – внес он поправку в заголовок. – Замок звучит куда интригующе».

Однако последующий рассказ Муравьева оказался из рук вон плох – мертвецы из рамы не вылезали, бравого штабс-капитана никто не пытался схватить, чтобы куда-нибудь уволочь, да и вообще в его дальнейшем повествовании ничего сверхъестественного не происходило. Разве что непонятного происхождения туман, которым плотно заволокло как само зеркало, так и часть стены, где оно висело, но это такая мелочь, на которую придира-читатель навряд ли обратит свое внимание, оставшись разочарованным в своих ожиданиях. Разочарованным даже с учетом того, что туман, как ни странно, искрился. Искорки были хаотичные, яркие, весело вспыхивали и тут же гасли. «А впрочем, все в моих руках, – напомнил сам себе писатель. – Если как следует продумать сюжет, да вдобавок увязать его с этим полотном фламандского художника, на котором было изображено такое же зеркало…»

Вечером следующего дня штабс-капитан выпивал прекрасное французское вино с Евгением Богарне – сыном Жозефины. Офицеры очень подружились, что было неудивительно – они были одного возраста, одного круга и, как выяснилось, у них были даже общие знакомые барышни и Париже, и Петербурге. Зашел разговор и про странное зеркало. Богарне удивился рассказу своего нового друга про вчерашнее ночное приключение и предложил пройти к зеркалу и проверить, что с ним происходит прямо в данный момент. Весело, подтрунивая друг над другом, они пришли в нужную галерею дворца и увидели там то, что и должны были увидеть, – совершенно обыкновенное зеркало, вовсе не горячее, никакого тумана или искр. Богарне долго смеялся, а потом снял зеркало со стены и протянул Муравьеву: «Забирайте, мой друг! Это будет мой вам подарок. На память!»

Карета въехала в кремль и остановилась у губернаторского дома. Муравьев вместе с Дюма поднялся по широкой лестнице на второй этаж, открыл дверь кабинета, и писатель сразу увидел зеркало, о котором только что слышал рассказ.

Чувствовалось в этом зеркале что-то особенное. Внимательно разглядев миниатюры на раме, Дюма уже смекнул, что именно и как он распишет в своем новом произведении.

На следующий день он попросил художника Жана-Пьера Муанэ, сопровождавшего его в путешествии, нарисовать это зеркало, а рисунок отдать ему. Словом, отплывал литератор из Нижнего Новгорода в великолепном настроении.

Дюма сердечно поблагодарил губернатора за радушный прием и интересный сюжет и вскоре отплыл далее вниз по Волге. Пожалуй, если бы не продолжившееся путешествие, кое закончилось на Кавказе, знаменитый литератор непременно осуществил бы свою задумку, и читатели вскоре увидели бы новый роман «Зеркало замка Мальмезон». Но француз уехал из России только в следующем году, а кроме того, по возвращении во Францию писателю было не до того – он спешно строчил свое семитомное «Впечатление о путешествии в Россию», публикуя его по мере написания в собственном еженедельнике «Монте-Кристо». А как же иначе, ведь он еще до отъезда обещал своим подписчикам описать Петербург с его белыми ночами, Москву с колоколом в 330 тысяч фунтов, Нижний Новгород с купцами из Персии, Индии, Китая, торгующими малахитом и ляпис-лазурью, рассказать о Волге, этой «царице европейских рек». Промчавшись по безграничным калмыцким и ногайским степям, он сулил читателю подвести их «к скале, к которой был прикован Прометей», и вместе с ними «посетить стан Шамиля, этого нового Титана, который в своих горах борется против русских царей».

Словом, красноречие генерал-майора Муравьева и его вдохновенное повествование пропали даром – бывший декабрист так и не дождался выхода в свет увлекательного романа о колдовском зеркале бывшей жены Наполеона.

А само зеркало продолжало висеть на стене в одной из комнат губернаторского дворца. Но когда спустя три года его владелец по высочайшему монаршему повелению был отставлен от должности нижегородского военного губернатора и назначен сенатором с переводом в Москву, зеркало так и осталось висеть на стене, ибо управляющему, который руководил сборами имущества, показалось негоже везти его в Первопрестольную. Еще подумают, чего доброго, что у господина генерал-лейтенанта, коим Муравьев к тому времени стал, нет средств, дабы купить новое зеркало, прямое, не столь тусклое и в гораздо лучшей раме.

Преемник же Александра Николаевича, въехав в его резиденцию, также отнесся к зеркалу без малейшего пиетета. Более того, ничегошеньки о нем не ведая, в том числе и кому оно принадлежало ранее, до Муравьева, он отправил зеркало в ссылку, в большущий подвал, расположенный под губернаторским дворцом, где постепенно скапливались отжившие свой век вещи, выкинуть которые рука не поднималась, так как было жалко, но и для комнат они уже не годились.

Единственный шанс вынырнуть на свет появился у зеркала на заре советской власти, когда в соответствии с декретом Совета народных комиссаров РСФСР «Об учете и регистрации предметов искусства и старины» содержимое подвала губернаторского дворца было подвергнуто тщательной инвентаризации. Однако и тут произошла осечка. Дюжий матрос, входивший в комиссию по оценке будущих экспонатов (мало ли что взбредет в голову этим прихвостням буржуазии, к коим моряк причислял всех «недорезанных тилигентов»), поначалу не возражал против зеркала. Однако чуть погодя он, прищурившись, разглядел на раме миниатюры, сюжеты коих пришлись ему решительно не по нраву. Рявкнув, что оные картинки все как одна опиум для народа, мать их туды за ногу вместях с церквой и попами, он, в подтверждение справедливости своих слов, с высоты своего гренадерского роста сильно шарахнул кулаком по еще одному отобранному экспонату – столику с затейливой инкрустацией.

Робкие возражения специалистов, что все художники писали полотна на божественные темы и картины эти оставлены более высокими комиссиями в Москве и Петрограде, матрос отмел мгновенно, ехидно заявив:

– Так то – картинки, а тут – простое зеркало – понимать надо! К тому ж порченое: эвон неровное какое-то, вспучившееся, да и тусклое вдобавок. – И он, поправив бескозырку с гордой и в то же время весьма многозначительной надписью на ленточке «Стерегущий», подвел итог: – Опиум на свалку.

Опасаясь за сохранность столика – вдруг снова шарахнет по нему кулаком, – перечить ему не посмели. Тем не менее взяли на себя смелость зеркало не выкидывать, а втайне от «гордости революции» оставить его в запаснике, ибо матросы приходят и уходят (была у «недобитых тилигентов» такая наивная надежда), а произведения искусства вечны. Но матросы оные, как известно, пришли всерьез и надолго, хотя, по счастью, и не навсегда, а потому зеркало так и продолжало храниться в запаснике, позабытое всеми.

Так и лежало оно долгие годы, пока однажды в 1980 году вдруг не разлился по комнате старинного подвала густой фиолетовый туман и не завспыхивали те самые искорки, рассказом про которые когда-то так удивлялся Евгений Богарне в далеком Мальмезонском дворце. И оказался вдруг в захламленном подвале бывшего губернаторского дома, а ныне исторического музея города Горького совершенно обезумевший подполковник КГБ СССР Николай Сиротин. Растерянный, всклокоченный, с сумасшедшим взглядом и в нелепом средневековом одеянии. А патрульные милиционеры, привлеченные странной иллюминацией и заглянувшие в старинный подвал, были, собственно, удивлены не меньше Сиротина.


Амальгама

Глава XV

Плен и пытки. Московская область, 2014 год

Два огромных черных джипа стояли у парадного подъезда химфака МГУ, видимо, достаточно давно, потому что пассажиры успели разбрестись в разные стороны, всем своим отрешенным видом не желая демонстрировать и при этом активно демонстрируя, что они явно кого-то ждут. Пассажирами джипов были три чем-то неуловимо похожих друг на друга здоровенных парня, как бывают похожи друг на друга спортсмены из одной команды, например футболисты. Правды, эти крупные парни были больше похожи на штангистов. Их однообразный, одетый в одинаковые черные кожаные куртки коллектив разбавляли худосочный мужчина в клетчатой кепке и старомодном кашемировом пальто и страшный косматый тип с изуродованным глазом, такой огромный, что даже трое здоровенных парней-«штангистов» рядом с ним казались детьми. Этого косматого все называли Гошей и осторожно подкалывали, но не взаправду, а понарошку, чтобы Гоша этот вдруг не обиделся. Гоша лениво отзывался и, в общем, говорил мало.

– Гоша, слышь, ты одной рукой можешь колесо у джипа оторвать? – спрашивал один из «штангистов», закуривая.

– Гош, правда? Или только двумя руками получается? – подхватывал мужик в кепке, имевший говорящую кличку Мутный и бывший в этой компании, видимо, главным. Все беззлобно смеялись.

Вдруг массивная дверь факультета распахнулась, и на морозной улице показались два молодых человека. Один – долговязый, нескладный и кучерявый, другой – среднего роста, юркий и явно быстро соображающий. Этот быстро соображающий попытался сделать какое-то движение назад к двери факультета и потащил туда же за собой своего долговязого спутника. Но было поздно. Позади наших героев, а это были именно они, вдруг оказался огромный Гоша. Он обнял обоих друзей (ему для этого хватило одной руки) и, горячо обдав их лица вонью из гнилого рта, тихо произнес:

– Быстро в машину!

Сергей попытался вырваться из неожиданно крепких объятий. Но рядом с ним уже стоял мужик в кепке, который злобно прошипел:

– Только дернись! Живо порешу.

Трое парней-«штангистов» схватили Ивана, а Гоша с мужиком – Сергея и быстро втолкнули их в машины. Сергея – в первую, Ивана – во вторую. И втолкнули их в машины не абы как, а очень профессионально – на заднее сиденье, а сами сели тоже на заднее сиденье, но очень организованно – справа и слева от жертвы. В машинах, оказывается, находились водители, которые заставили автомобили буквально рвануть с места и просто вылететь на Университетский проспект. Сергей вопросительно посмотрел направо на сидевшего рядом Гошу, а в это время мужик в кепке, сидевший слева, вытащил из-за пазухи шприц и деловито вонзил его юноше в шею. В глазах Сергея стали рябить какие-то черные точки, а уши заложило. Он попробовал что-то крикнуть, но голос получился глухой и очень похожий на шепот, черных точек стало совсем много, а гул настолько заложил уши, что еще через мгновение сознание его покинуло. Он перестал что-либо соображать и безжизненно завалился бы на бок, но Гоша уверенно держал его своей огромной ручищей, второй шаря в его карманах в поисках мобильного телефона. Черные внедорожники быстро проскочили МКАД и помчались по Киевскому шоссе в область.

Наверное, здорово быть героем из приключенческого фильма. Смеяться над потугами врагов, которые собрались тебя, несгибаемого, пытать, самозабвенно плевать на опасности. Ведь всегда случается что-то, что позволяет герою в самый последний момент чудесным образом спастись. Какая-нибудь милая случайность, какая-то нелепица вроде прибежавшей собачки или случайно сохранившейся заколки из прекрасных волос героини, которая потом обязательно будет целоваться с героем в финале фильма, а сейчас поможет избавиться от наручников. Героям хорошо. Ничего с ними никогда не случится, а если и случится, то только для того, чтобы лишний раз подтвердить их несгибаемость, неуязвимость, ловкость и необыкновенную везучесть. Злодеев эти герои всегда побеждают, их враги срываются в пропасть со страшными криками, а героиня в конце фильма садится с героем на лошадь, ну или, например, на мотоцикл, и они радостно мчатся в какое-нибудь красивое место, где потом всю оставшуюся жизнь будут жить душа в душу и тратить только что обретенное сокровище. Увы, жизнь – не кино. Поэтому в ней все бывает гораздо жестче, менее сладостно и совсем-совсем не героически.

Прошло какое-то время, прежде чем Сергей открыл глаза. Первое, что он увидел, – это был мужик в кепке, нависший прямо над его головой.

– Значит, так, – мужик в кепке был деловит и явно очень доволен удачно получившимся похищением, – жить вам осталось один день. Обоим. Давить будем вас, тварей.

Сергей попытался что-то сказать, но у него ничего не получилось. Губы пересохли, горло почему-то очень болело, слова просто как-то не складывались, а в легких как будто не было воздуха. Рябящие черные точки продолжали кружить в глазах, но их количество уменьшилось. Начал пропадать и гул в ушах, так что можно было расслышать, что говорил мужик в кепке. Сергей лежал неподалеку от Ивана на грязном дощатом полу. Друзья вид имели жалкий. Еще когда их везли в машинах, руки им прикрутили к ногам широкой липкой лентой, и теперь пленники могли только ползать или ковылять, согнувшись. Сергей начал что-то вспоминать: да-да, именно так, согнувшись в три погибели, он брел по крыльцу этого загородного дома, а потом по комнате, на полу которой он сейчас лежал… Сюда его гнали пинками, и здесь он упал, опять теряя сознание. Сейчас, скрюченный, он лежал на этом заплеванном полу и все тело болело. Их, кажется, били, чтобы привести в чувство. И, как бы подтверждая его догадку, откуда-то сверху слева раздался топот крепких ботинок, и один из трех «штангистов» красиво, по-футбольному замахнувшись, ударил Ивана по почкам. Иван завыл и тяжело перевернулся другим боком. Опять раздался топот, только теперь откуда-то справа, и вдруг страшная боль пронзила живот Сергея, разорвала его напополам. Это его ударил ногой второй парень-«штангист». Голос человека в кепке зазвучал отчетливее:

– Я что-то не понял, вы разговаривать будете или продолжим заниматься физкультурой?

Сергей попытался прокричать: «Да!!!» (уж очень больно били ногами эти крепкие, подготовленные ребята), но у него опять ничего не получилось. Однако мужик в кепке неожиданно услышал это «да» и продолжил:

– Вот и хорошо. Тогда вопрос первый, для разминки. Где то, что вы привезли из Венеции?

Вдруг наступила тишина, в которой так хотелось забыться и тихонечко лежать не шевелясь… Но тут жалобно скрипнули половицы, и в комнате начал движение какой-то очень большой и тяжелый персонаж. Ни Иван, ни Сергей уже не открывали глаз, но сомнений не было: к ним сейчас подходил самый страшный из похитителей, огромный, косматый и одноглазый. Гоша ударил без театральных замахов и без эффектных разбегов. Просто подошел и тюкнул Ивана ботинком в лицо. Но тюкнул настолько сильно, что скрюченного Ивана несколько раз крутануло по полу и кровавый след из его рта прочертил правильный круг.

– Мутный, давай одного грохнем прямо сейчас, – прорычал Гоша и вопросительно уставился на мужика в кепке. Тот покачал головой:

– Гоша, нам сначала с мальчиками поговорить надо. Мальчики, не доводите до греха, где ЭТО находится?

Гоша схватил Сергея за волосы и приподнял голову. От боли потемнело в глазах. Чтобы как-то остановить эту боль, Сергей отчаянно закричал:

– Я не знаю! Честно! У нас забрали!!! – Крик получился хриплым шепотом.

Мужик в кепке присел на корточки и внимательно посмотрел на Сергея:

– Кто?

– Мы на кафедре его оставили. У профессора. – Сергей понимал, что, наверное, делает что-то нехорошее и вряд ли Рудольф Михайлович Четвериков будет рад встрече с этими ребятами. Но тем-то кино и отличается от жизни, что в кино бывает как в кино. А в жизни – как в жизни.

– У этого? – Мутный вынул из кармана лист бумаги, на котором была распечатана страничка со справкой из Википедии. На фотографии Сергей Михайлович был в бабочке, лет на двадцать моложе и выглядел эдаким франтом, которые каким-то невообразимым образом находили средства к существованию в лихие девяностые годы, продолжая при этом заниматься научными исследованиями, бродя по полупустым лабораториям плохо отапливаемого здания МГУ и читая лекции одному-двум студентам, не нашедшим себя в стремительности новой российской жизни. Бородка клинышком тоже присутствовала, но менее седая, а из нагрудного кармана пиджака щегольски торчал шелковый платок. Сергей закрыл глаза.

– Хорошо. Молодец. – Мужик в кепке приподнялся с колен. А Гоша, наоборот, как-то неожиданно присел и двинул Сергея коленом под скулу. Клацнули зубы, в глазах потемнело, и Сергей в ту же секунду одновременно с болью почувствовал радость, что погружается в спасительный обморок, и даже обрадовался уже знакомому гулу и черным точкам.


Амальгама

Глава XVI

Лихие времена. Россия, 1993–1997 годы

Кельнскому архиепископу Райнальду фон Дасселю, после того как он угодил в Россию конца XX века, крупно повезло. И не раз, а как минимум трижды.

Первый – это по времени. Попади он в суровые 30-е или 40-е, и ему вполне хватило бы пары фраз, произнесенных на немецком, чтобы бдительный НКВД сцапал его в свои сети, а далее подлый немецкий шпион был бы мгновенно приставлен к выщербленной от многочисленных выстрелов кирпичной стенке.

Впрочем, во времена СССР его в любом случае ждала незавидная участь. Но в 90-х годах прошлого столетия великая держава рухнула. Беспорядки на улицах, очереди за любым товаром, бандитские группировки и полная растерянность ошалевшего населения – все это позволило сподвижнику Барбароссы в первые дни своего пребывания в будущем раствориться в хаосе перестроечных будней.

Но все равно Райнальду фон Дасселю пришлось нелегко. Уже на третий день он, ошарашенный и усталый, падая в голодный обморок, толкнул плечом какого-то крепкого парня в кожаной курке. Это был бригадир уралмашевских по кличке Саша-Сало. Саша потребовал от наглеца извинений, но гордый архиепископ молчал. Вот тогда и ухнули гордеца сзади по голове тяжелым обломком трубы подельники Саши-Сало. Вывезли потомка германского знатного рода на городскую свалку, и там ему, окровавленному, находящемуся без сознания, отрезали огромным широким ножом язык и бросили подыхать в какой-то ров. И это было второе везение фон Дасселя, потому что в России чаще лучше молчать, чем говорить, а в том положении, в котором оказался архиепископ Кельна, – и подавно. Рыцарь чудом выжил и даже какое-то время лежал в захолустной районной больнице, изумленно оглядываясь по сторонам, вслушиваясь в странную гортанную северную речь и разглядывая удивительных представителей неведомой ему страны. Потом он бежал из больницы, чтобы опять оказаться в городе, а там вдруг встретить на одной из улиц Сашу-Сало, который куда-то спешил по своим важным бандитским делам вместе со стайкой таких же крепких круглоголовых мужичков, как и он.

Райнальд фон Дассель больше никогда не раздумывал ни секунды – еще в больнице он четко понял, что в этой странной холодной стране с сумасшедшим населением всегда нужно бить первым и никогда не жалеть о содеянном.

Фон Дассель быстро подошел к своему старому знакомому и коротким быстрым движением воткнул свой палец глубоко в глаз бандитскому бригадиру. Саша-Сало громко заорал и закрутился волчком, прижимая ладони к тому месту, где еще недавно у него был глаз.

А дальше фон Дассель начал делать то, что однажды ему уже удалось сотворить в далекой Венеции на улице Merceria. Он крутился на месте, встречаясь все с новыми и новыми бойцами банды Саши-Сало, и его жестокость, смешанная с пугающим хладнокровием были заложниками его побед в каждой из схваток. Двое качков из бригады Саши-Сало скончались на месте, а третий отдал богу душу (а скорее, судя по своим поганым делам, черту) по пути в больницу. Увечья средней тяжести и мелкие травмы и вовсе исчислялись двузначным числом.

Архиепископ, конечно, не знал, что в момент драки ему свезло вторично, ибо ствол был только у одного из пятерых – у бригадира, которого Райнальд уложил на землю первым, попутно отняв пистолет. Стрелять архиепископ не мог, ибо понятия не имел, как это делается, но оказалось, что рукоять Макарова сама по себе является весьма смертоносным оружием, и три проломленных черепа стали надежным тому доказательством.

За учиненное побоище и смертоубийство средневековый архиепископ фон Дассель был скручен подоспевшим нарядом патрульно-постовой службы и водворен в обезьянник районного отделения милиции. Милиционеры достаточно быстро выяснили, что задержанный – немой и, скорее всего, бомж, поэтому взять с него было нечего.

Представ перед следователем, фон Дассель продолжал хранить гордое молчание, и единственное, что тот смог вписать в протокол допроса, – это слово «Немой» и большую латинскую букву Z, решительно перечеркивающую, собственно, весь бланк допроса. Но даже такой протокол задержанный подписывать наотрез отказался.

Когда Райнальд вошел в камеру, все ее обитатели дружно сморщились – уж очень от него разило, – а архиепископ, не обращая ни на кого ни малейшего внимания, молча прошел на свободное место и уселся на панцирную сетку койки.

– Совсем вертухаи нюх потеряли, – сердито проворчал старший камеры вор в законе Кудрявый, прозванный так за свою раннюю лысину, и велел Сынку: – Разберись.

Тот, пройдя к двери, принялся неистово дубасить кулаком по железу. Квадратное окошко со скрипом отворилось.

– На хрена нам вторая параша! – заорал Сынок. – Что, помыть мужика было трудно?!

– А он сам отказался, – отрезал вертухай.

– А чего ты нам, честным бродягам, фуфлыжника такого подсунул? Ты на лепень его погляди – лохмотья сплошные. На какой помойке его взяли?

– Это не фуфлыжник, – возразил вертухай. – Он трех парней у Саши-Сало наповал уложил, а его самого с пушкой повязали.

– Подумаешь, – протянул Кудрявый. – С пушкой можно и десяток положить.

– Можно, – согласился словоохотливый вертухай, – только он волыну у одного из парней отнял и ни одного выстрела не сделал, так их завалил, голыми руками. А пистолет исключительно как ударный инструмент использовал. Да еще прошлой ночью побоище в изоляторе устроил. Там к нему тоже трое подвалили, права качать стали.

– Ну и что?

– А он ухитрился доску от нар отодрать и давай их гонять. Еле угомонили. В больничке они сейчас все, вот тебе и что. Его и сюда-то везти – еле-еле в автозак засунули. Так что гляди, Кудрявый, поосторожнее, когда прописывать станете. – И с лязгом захлопнул окошко.

– Во как, – удивленно присвистнул старый вор и недоуменно уставился на новичка, гадая, что за ком с бугра угодил к ним в хату. Положить троих голыми руками…. Такое дорогого стоит. Да и доску отодрать от нар – это ж какую силищу иметь надо. А с виду и не скажешь – бичара бичарой, причем, судя по запаху, весьма опустившийся. Вот, кстати, еще одна загадка: с виду явно не абрек, не чурка, а почему ж тогда не стал мыться? Загадка.

А ларчик просто открывался. Заведенный в моечный зал архиепископ вначале недоумевал, зачем его сюда привели, а когда понял (уж очень часто вертухай повторял слово «мойся», выразительно показывая на душевую кабину), то отказался наотрез. Помнится, совсем недавно, не далее как в начале прошлого года, он уже мылся разок, так куда больше? Что ж теперь, ему каждый месяц, что ли, мыться?

– Такого и прописывать впадлу, – презрительно заметил Музыкант.

– Раз по понятиям положено, значит, придется, – возразил Кудрявый и, глядя на горделиво вскинутую голову Райнальда, уточнил: – Но не сразу. Прыткий уж очень. Может, и не новичок вовсе.

– Как же не новичок, когда не поздоровался, когда в хату вошел, – встрял Сынок.

– Так-то оно так, только… – Кудрявый задумался, решая, как поступить. Опять же и набор статей тоже вызывал невольное почтение. Судя по нему, этому лохматнику корячилось как минимум Три Петра, так бывалые зэки называли срок в пятнадцать лет. Но здесь такой срок получался только при большой удаче, а скорее всего, странному пассажиру светила вышка, стало быть, терять ему, если что, уже было нечего. Поэтому Кудрявый и пришел к благоразумному выводу: не торопиться и для начала подойти к странному новичку с особым бубновым заходом. Однако успеха подсевший поближе к новичку Музыкант не имел – мужик продолжал сопеть и угрюмо отмалчиваться.

Тогда решили завлечь его в карточную игру, благо опытный картежный шулер Американец был подлинным мастером своего дела. Но и тут получилась осечка. Как он ни заманивал Райнальда сыграть кон-другой, но архиепископ, внимательно повертев в руках пару карт, иронично хмыкнул и наотрез отказался играть, решительно помотав головой.

– Не принялся лох, – пожаловался Американец Кудрявому.

– Не иначе, как засек что колода кованая, – добавил Сынок, помогавший Американцу в завлекаловке, и сделал недоуменный вывод: – Выходит, он только прикидывается валенком, а на самом деле косяка гонит. И вообще, не нравится он мне. Надо бы на правилку его поставить.

Кудрявый с ироничной улыбкой посмотрел на Сынка, который вот уже третьи сутки вертелся вьюном, пытаясь всячески угодить старому вору в надежде, что тот впоследствии, если что, замолвит за него в дальнейшем словечко.

– Главное, чтоб он мне понравился, – осадил он Сынка.

– Так ты из него решил армянскую королеву сделать? – оскалился тот. Для опущенных в тюрьме существовало много разнообразных прозвищ, но то, что Сынок выбрал именно это, почему-то не понравилось Кудрявому: «Уж больно прыток молодой, не по чину лахает, надо бы его приструнить»…

– Хайло заткни! – негромко, но увесисто проворчал старый вор в законе. – Я тебе что, беспредельщик? – И протянул со вздохом: – Ну и народец пошел. Даже прикупить лошка толком не умеют, все самому приходится делать. – И он, кряхтя, встал со своей койки и поплелся из королевского угла к Райнальду.

Вот тут-то фон Дасселю повезло в третий раз. Поначалу он продолжал молчать, мрачно взирая на подсевшего к нему Кудрявого, но чуть погодя, когда вор уже начал терять терпение, впервые за все время пребывания в России, улыбнулся. И улыбка эта оказалась столь искренней и простодушно-радостной, что даже у матерого Кудрявого, имевшего за плечами шесть ходок и проведшего в зонах больше половины сознательной жизни, в груди что-то приятно екнуло.

А дело было в том, что безрукавка на Кудрявом на миг распахнулась и архиепископ углядел на волосатой груди вора татуировку, изображавшую руки, закованные в кандалы и сжимающие распятие. В общем-то стандартное клеймо для уголовников, обозначающее верность воровским законам. Плохо разбираясь в особенностях церковных учений, колымский художник, сработавший ее лет двадцать назад, для простоты рисунка изобразил крест четырехконечным. Потому-то фон Дассель, днями ранее решивший, что его не иначе как забросили за грехи в диковинный ад-мир, где победило ненавистное ему православие, а кругом можно было увидеть только византийские восьмиконечные кресты, заметив татуировку, посчитал, что перед ним единоверец-католик. Да и как иначе, если чуть ниже рисунка была вытатуирована надпись на латыни: «Audaces fortuna juvat», что означало «Удача сопутствует смелым».

– Ну вот, – добродушно протянул Кудрявый и, самодовольно ухмыльнувшись, повернул голову к сокамерникам, давая понять, что процесс пошел. – А скажи-ка, паря, как на духу, честным сидельцам-бродягам…

Договорить он не успел, ибо в это время надрывно заскрежетал замок и через несколько секунд массивная железная дверь широко распахнулась и вертухай вызвал «с вещами на выход» вначале Американца, затем Музыканта, а чуть погодя еще пятерых – всех из пристяжи Кудрявого. В конечном итоге в камере остались лишь Кудрявый, Сынок, фон Дассель и еще двое забитых мужичков, оказавшихся в СИЗО впервые, да и то с мелочовкой – драка по пьянке, хотя и с причинением тяжких телесных одному из пострадавших.

Почуяв неладное, Кудрявый сурово распорядился:

– Ну-ка, Сынок, зашли маляву в Индию, а то мне вся эта чистка что-то не нравится. Не иначе как мусора очередную пакость затеяли. Ты сам-то, ежели что, подпишешься за меня?

– Нашел о чем спрашивать! – горячо возмутился тот. – Да я….

«Индией» уголовники называли камеру, где находились самые авторитетные воры, которые могли ответить на любой вопрос и знавшие все тайные и скрытые механизмы сложной тюремной жизни.

– Ладно, ладно, остынь, верю, – кивнул Кудрявый, хотя успел по достоинству оценить и бегающие глаза Сынка, и его трусовато подрагивающий голос.

Ответа из Индии вор получить не успел: замок в двери зловеще заскрежетал и через несколько секунд камера заполнилась – вошло сразу семеро. С минуту они потоптались на пороге, спокойно ожидая, пока дверь за ними закроется и утихнут шаги надзирателя, после чего стоящий первым неспешно направился к Кудрявому и, усевшись без приглашения на соседнюю койку, лениво произнес:

– Трясун я. Привет тебе принес от Паши, которого ты неделю назад обидел не по понятиям, прижмотив кой-что. Сам по-доброму взятое отдашь или как?

Остальные шестеро как-то лениво и очень медленно вытащили руки из карманов, раскрыли ладони и выяснилось, что у каждого из них есть какое-то оружие: так, например, у самого ближнего к Кудрявому из раскрытой ладони вывалился железный крюк на крепкой цепочке, у длинного худого парня в руках оказалась складная дубинка, а у самого маленького – деревянные нунчаки.

Кудрявый мгновенно понял, в чем дело. Выругав себя за промах недельной давности, когда он, не устояв перед соблазном, тиснул в вагоне поезда увесистый дипломат с целым состоянием – триста лимонов, или, если по курсу, пятьдесят штук зеленью, вор с тоской понял, что сейчас придется расплачиваться. Причем, даже если он скажет, где запрятан дипломат, спасения все равно ждать нечего – как пить дать замочат. Да и не было там уже всей суммы – часть он, как и положено, в первый же вечер снес в общак, а еще часть прокутил в кабаке, обмывая воровскую удачу.

Узнал он о том, кому принадлежал дипломат, уже на следующий день – по городу поползли слухи, что владелец его – уральский авторитет Паша-Цветомузыка, личность легендарная и уже перешедшая в высшую лигу – Паша скупал большие уральские заводы, как какие-нибудь овощные палатки или табачные ларьки, и даже начал интересоваться большой политикой.

Тогда-то Кудрявый и сообразил, как лучше и проще всего поступить: надо отсидеться, пока люди Паши-Цветомузыки ведут поиски наглого вора. И не на одной из малин (там найдут!), а именно в СИЗО. И он, наскоро потолковав со своими корешками и напомнив, как бы между прочим, что законник, соблюдающий воровские понятия, больше года на свободе оставаться не должен, попался на банальной краже кошелька. Оказывается, просчитался – нашли и тут. Не иначе как следак, сука рваная, постарался, подшестерил.

Вдвоем против семерых не выстоять, да и на Сынка надежда была слабая. Оставалось одно – перед смертью хотя бы сохранить лицо.

– Пашу знаю, – степенно кивнул Кудрявый. – Авторитет известный, большой политикой стал интересоваться, – на всякий случай сделал несколько странный реверанс Кудрявый.

Сказал он так с умыслом, пытаясь дать понять, что в уголовном мире статус бывшего бандита, интересующегося политикой, никогда не будет таким высоким, как гордое звания «вора в законе».

– А вот ты что за фраер захарчеванный? – продолжал Кудрявый все так же спокойно. – И почему буром на меня прешь? Так предъяву не кидают. К тому ж не по чину обращаешься. Ты вначале собери правило….

– Значит, желаешь, чтоб мы тебя вначале оттрюмили, – бесцеремонно перебил его собеседник и неспешно встав, чуть отошел, принявшись неторопливо расстегивать пуговицы на рубашке. – Это я чтоб ее твоей кровью не запачкать. Вещь-то дорогая, от Валентино.

– Что ж у тебя, денег не было новую купить, коль ты в обносках щеголяешь, которые тебе Валентин с барского плеча отдает? – съязвил Кудрявый, нарочно стараясь разозлить Трясуна, чтоб драка пошла в полную силу. Глядишь, и замочат – все поменьше мучиться. Впрочем, парни были явно опытные и на такую удачу Кудрявый тоже не особо рассчитывал.

С тихим свистом железный крюк вонзился Кудрявому в ногу. Хозяин крюка потянул за цепочку и, вырвав кусок мяса из ноги старого вора, опять неспешно закрутил этим крюком у своего плеча все с тем же тихим свистом. Кудрявый завыл и упал к ногам главного трясуна.

Тот неспешно снял с себя цветастую рубашку, обнажив бугристые накачанные плечи. Драки не получалось. Кудрявый опустил голову, приготовившись достойно встретить неминуемую смерть и страшные мучения.

Но никто из находившихся в камере даже представить себе не мог, что произойдет в следующее мгновение.


Амальгама

Глава XVII

Как выглядят Хранители? Московская область, 2014 год

Сергей очнулся оттого, что резкий свет полоснул по глазам. Луч солнца, проникнувший сквозь плотную занавеску, обжег солнечным зайчиком затекшее, окровавленное лицо. Левый глаз открылся с огромным трудом и болью, правый открыть было невозможно – запекшаяся кровь намертво слепила ресницы. Анциферов понял, что прошли уже сутки плена. Похитители продолжали истязания.

Видимо, вчера, после того как Сергей потерял сознание, что-то произошло, потому что сегодня похитители били сильнее и как-то злее. Теперь в основном упражнялись с Иваном. Сергей догадался, что «штангисты» прошлой ночью ездили за профессором, но, кажется, безрезультатно.

– Как работает манускрипт? Кто вам его передал? – в который раз спрашивал мужик в кепке у Ивана, тот открывал рот, но только харкал кровью и ничего не мог сказать – слова не получались, как вчера не получались у Сергея. Было очевидно, что профессора найти не удалось, и это «не удалось» связано с какими-то дополнительными, раздражающими похитителей факторами.

Солнечный лучик на полу внезапно увеличился. Это один из парней-«штангистов» приоткрыл грязную занавеску и жестом подозвал главного к окну.

Мужичок в кепке оторвался от Ивана, посмотрел в окно и обратился к другому «штангисту»:

– Эй, Леха, смотри, это что за придурок? Ты же говорил, что место тихое.

«Штангист», названный Лехой, быстро подбежал и увидел то, что встревожило мужика в кепке. По грязной разбитой дороге прямо к дому, где укрылись похитители, шел какой-то маленький человечек в огромной, не размеру, черной рясе. Сверху голову маленького человечка накрывал гигантский островерхий капюшон, являвшийся частью длинного черного одеяния. Лица человечка было не разглядеть, уж очень низко, до смешного, был надвинут этот капюшон. Ноги человечка заплетались, путались в длинной рясе, а весь низ рясы был живописно забрызган грязью и дорожной жижей. Путник совершенно очевидно направлялся прямо к дому, и похитителям нужно было предпринимать какие-то меры. Подпоясан путник был веревкой, из-за чего парень, подошедший к окну, сделал вывод:

– Мутный, это, наверное, дьячок с местной церкви. А чего вы перепугались?

Но мужик в кепке, названный Мутным, оптимизма парня совсем не разделял:

– Нам же сказали: хоть что-то подозрительное увидим, сразу – на стрем! Вы, оба, быстро в ту комнату, внимательно следите за окнами и позвоните, обо всем ведь договаривались сообщать. Леха, ты смотри за этими. – Он кивнул на Сергея с Иваном. – А мы с Гошей здесь этого дьячка встретим. Он вынул из кармана кастет и с удовольствием, шевеля пальцами, надел его, как элегантную перчатку, поглубже надвигая на правую руку.

Сергей и Иван не видели приближающегося к дому дьячка, но были рады тому, что избиения на время прекратились. Сил совсем не было, болело все: руки, ноги, голова, живот. Глаза не открывались, можно было смотреть только сквозь слепленные ресницы и через какую-то мутную желто-бурую пелену. Но и сквозь эти прикрытые глаза было видно, как мужик в кепке вместе с Гошей замерли у двери, а в руке мужика поблескивает кастет. «Штангист» Леха стоял прямо над нашими героями и приготовился наблюдать за короткой расправой, которая была уготована так неудачно решившему зайти в дом визитеру.

Послышались шаги на крыльце, а через несколько секунд дверь отворилась.

Дальше все произошло очень быстро. Когда этот странный маленький человечек вошел в дом, на пути у него возник огромный Гоша. Он бешено таращил свой единственный страшный глаз, а мужик в кепке в это время заходил сзади.

Маленький человечек, лица которого совершенно не было видно за низко опущенным капюшоном, даже не замедлил шага. Он вдруг будто еще сильнее уменьшился в размерах, быстро нагнулся и сделал неуловимый кувырок вперед. Из-за этого рука мужика в кепке только лишь рассекла воздух в том месте, где мгновение назад была голова пришельца. Гоша замахнулся ногой, чтобы пнуть так ловко кувыркнувшегося гостя, но тот теперь неожиданно взлетел прямо над Гошей и экономным движением совсем несильно стукнул его ладонями по ушам. Таким движением музыканты бьют в тарелки. У Гоши закатились глаза, из ушей хлынула кровь, и он с грохотом рухнул, увлекая за собой массивный табурет. А Мутный практически в ту же секунду влетел в стену, потому что гость, приземляясь, ударил его ногой прямо в грудь. Кастет с глухим звуком брякнулся о доски, уголовник сполз по стене на пол, кепка покатилась рядом.

Все это произошло настолько неожиданно, а движения этого человека в капюшоне, до этого смешно и неуклюже тащившегося по сельской зимней грязи, оказались настолько неуловимыми и стремительным, что Леха, охранявший наших друзей, не сразу понял, что происходит. Потом понял и бросился вперед, сжав кулаки. Но был остановлен молниеносным ударом ноги пришельца, развернут лицом вниз и как будто прибит к полу этим разворотом. Из соседней комнаты выбежали два «штангиста», но с ними человек в капюшоне расправился еще быстрее. Не прошло и десяти секунд после его появления в доме, как все похитители уже лежали на полу с закрытыми глазами, абсолютно недвижимо и, кажется, даже не дышали.

Воцарилось молчание. На пол оседала пыль, танцующая в ярких лучиках света, по-прежнему пробивавшихся из-под убогих занавесок. Иван с Сергеем сквозь бурую пелену испуганно смотрели на странного человека. Наконец таинственный гость выпрямился и резким движением смахнул капюшон с лица.

Перед нашими героями стояла Глафира.

– Ты? – только и смог произнести ошарашенный Сергей. Иван вообще не мог произнести ни слова – все было очень странно, но сил удивляться уже не было.

В руках у Глафиры появился какой-то странный блестящий предмет, похожий на медальон. Она подошла к пленникам и молча принялась разрезать этим медальоном, края которого оказались очень острыми, окровавленные слои липкой ленты, опутывавшие руки и ноги пленников.

Сергей не смог подняться и после того, как Глафира освободила его от липкой ленты. Все тело ломило, глаза закрывались, трудно было дышать. Что-то похожее происходило и с Иваном, он сделал над собой усилие, попытавшись встать, но тут же с глухим вскриком рухнул на пол. Тогда Глафира достала из кармана небольшое овальное зеркальце в почерневшей от времени простой деревянной оправе и аккуратно расположила его у Сергея перед глазами.

Анциферов с ужасом увидел свое отражение. Глаза, заплывшие двумя гигантскими синяками, кровоподтеки под носом и кровавые наросты на губах красноречиво свидетельствовали о том, что ребятам в плену пришлось нелегко.

Но – о чудо! Вдруг откуда-то стали появляться силы. Сергей совершенно отчетливо ощутил, что руки и ноги уже не болят, или, во всяком случае, болят не так сильно, что разбитые веки могут, оказывается, открываться шире и что тело ломит гораздо меньше. Он еще раз попробовал встать и теперь, с удивлением для себя, сумел это сделать почти не напрягаясь. Глафира в это время уже показывала свое зеркальце Ивану. Тот тоже достаточно быстро встал и тоже был очень удивлен изменениями в своем самочувствии.

Глафира пошла к двери и махнула друзьям рукой: мол, следуйте за мной. Те молча последовали за своей неожиданной спасительницей.

Яркий полуденный свет ударил нашим героям в лицо, когда они оказались на пороге дома. Они увидели, что находятся на краю какой-то деревни. Солнце присушило грязь, снег на обочинах стоял незыблемой грязно-белой стеной, вдали за домами виднелась старая церковь, за дьячка которой, видимо, так опрометчиво была принята Глафира похитителями. Девушка уверенно повернула за дом, Сергей с Иваном двинулись за ней.

За домом находилась калитка, припертая березовым поленом, а за калиткой начинался лес. Герои углубились в лес и молча шли минут сорок по дорожке из примятого снега, пока не достигли маленькой полянки. Здесь Глафира отыскала небольшой пенек, присела на него и вопросительно посмотрела на друзей. Те, переглянувшись, сели неподалеку на какую-то корягу и тоже молча и вопросительно уставились на девушку.

– Нечего так смотреть, – улыбнулась Глафира. – Я готова отвечать на ваши вопросы. Они же у вас есть?

– Да уж, конечно, есть! – воскликнул Иван. – Но давай начнем с самого простого. Ты, вообще, кто?

– Мы – Хранители. – Глафира гордо распрямила спину и взглянула на наших друзей как-то по-особенному.

Сергей с Иваном переглянулись.

– Что, те самые? – с недоверием протянул Иван.

– Да, те самые, – кивнула Глафира, очевидно понимая, о чем переспрашивает Иван. – Вот уже более тысячи лет мы служим Совету Десяти, передавая из поколения в поколение свои секреты и умения.

– А как вы все это умеете? – Сергея, очевидно, задело то, что хрупкая девушка за несколько секунд расправилась с похитителями, жертвами которых они, два молодых здоровых парня, стали.

Глафира пожала плечами:

– Если честно, ничего особенного. Если бы вы больше ничего в жизни не делали, а только каждый день тренировались, вы бы умели все это делать не только не хуже, но, наверное, даже и лучше.

– Подожди. Но Совет Десяти, Хранители – это же Венеция. Ты же прекрасно говоришь по-русски! Это как объяснить? – Сергей, перестав за последние дни чему-либо удивляться, продолжал расспрашивать то, что было непонятно.

– Тайна Амальгамы уже много лет – не только венецианская тайна. Она принадлежит человечеству и всему миру.

– Значит, бездомные дети из разных стран, о которых нам говорил Четвериков, – это все реальность и сейчас?

– Ну конечно! – улыбнулась Глафира. – Нас собирают со всего мира и делают верными солдатами Совета Десяти, который хранит тайну Правильного пути и обладает Сокровенным знанием.

Иван неопределенно пожал плечами, а Сергей спросил:

– Так уж и сокровенным?

– Так уж и сокровенным, – послушно, как эхо, но только гораздо более уверенно утвердительно ответила Глафира.

– Ну, спасибо за это! Если бы не ты со своим Советом, нас, наверное, уже убили бы. – Ивана больше заботили не сокровенные знания таинственного Совета Десяти, а их собственная судьба.

– Нет, пока не убили бы, – спокойно возразила Глафира, – им нужно было манускрипт найти. А его найти теперь совсем не просто.

– Почему не просто? – удивился Иван, а потом, вспомнив, как они его оставили почтенному профессору на химфаке МГУ, быстро спросил: – А где Рудольф Михайлович?

– Вот-вот. – Глафира улыбнулась. – Где он? Ваш ведь друг? – Увидев, что Сергей с Иваном растерялись, она продолжила: – Поймите, за этим документом охотятся из поколения в поколение уже многие сотни лет и в разных странах мира. Мы знали, что в России есть кто-то из организаторов этой охоты, но он был слишком хорошо замаскирован. Когда я увидела Александра Валентиновича, была совершенно уверена, что это он и есть. Теперь понимаю, что ошибалась. Исчез ваш Четвериков. Совсем исчез. Нигде его найти не можем. Семьи у него нет, в квартире своей после той встречи он не появлялся. Как в воду канул вместе с манускриптом. Не удивлюсь, если он сейчас где-нибудь в Африке.

– Во гад! – Непонятно, чего было больше в негодовании Ивана – возмущения хитрым профессором или восхищения его умелым обманом.

– Вот еще что. – Глафира вынула из кармана небольшой металлический жетон и показала его друзьям. Сергей сразу узнал его: именно этим жетоном Глафира разрезала липкую ленту, и странным было то, что сейчас на этом жетоне не было никаких лезвий или острых поверхностей. – У кого увидите такой жетон, тот, наверное, наш друг. Хотя сейчас уже ни в чем нельзя быть уверенным…

Жетон представлял собой металлическую овальную бляху, на одной стороне которой, окрашенной густым бордовым цветом, расположился выпуклый золотой лев. Лев держал в одной из лап острый меч, закруглявшийся кверху. Изображение этого льва был очень похоже на герб Венеции, только правая лапа хищника опиралась не на книгу, а сжимала когтями меч.

– Это – эмблема Совета Десяти. – Глафира забрала жетон и положила поглубже во внутренний карман своего странного одеяния.

– А это нож такой? – заинтересовался Иван жетоном.

– Ну и нож тоже… – как-то уклончиво ответила Глафира, из чего Сергей сделал вывод, что у этой бляхи еще множество разнообразных функций, о который спасительница пока распространяться не хочет.

– Как ты нас нашла? – Сергей постарался придать своей позе на коряге максимально комфортное положение и с интересом посмотрел на девушку.

– У вас обоих на одежде по микрочипу. Я установила их еще в ночном клубе и теперь всегда могу вас найти. – Глафира продемонстрировала смартфон, на экране которого отчетливо мигали две точки, наложенные на карту Подмосковья.

– Где? – Иван зашарил по карманам.

– Да они совсем маленькие, с булавочную головку, вы их так просто не найдете. У тебя, Иван, в воротнике рубашки, а у тебя – в заднем кармане джинсов.

Сергей тут же вспомнил, как Глафира приобняла его в ночном клубе и как бешено застучало сердце от этого прикосновения. А, оказывается, Глафира в этот момент просто размещала микрочип! Пошарив в заднем кармане джинсов, Сергей действительно обнаружил маленькую шершавую бусинку, прилепившуюся где-то на стыке шва.

– Только не трогайте их, мало ли что, нам они еще могут пригодиться, – сказала Глафира, увидев, что Сергей сосредоточенно собирается этот микрочип из кармана джинсов выковырять. – Между прочим, две тысячи долларов стоит, – опять улыбнулась необыкновенная девушка.

– Ну, вот и поставила бы этот микрочип профессору Четверикову! – буркнул Сергей, оставляя попытки извлечь шпионское устройство.

– Я поставила. – Глафира смешно сморщила переносицу. – Но уж больно хитрым этот ваш Четвериков оказался. Его микрочип сейчас беспрерывно ездит в троллейбусе «В» по Садовому кольцу. Догадался Рудольф Михайлович, что за ним наблюдать хотели. Догадался и сбежал. Да так сбежал, что уже два дня никаких зацепок найти не можем.

– Так вы два дня его искали, а не нас вызволяли? – обиделся Иван.

– А что с вами будет? – опять рассмеялась Глафира. – Убивать все равно не станут, так, помнут немножко…

– Ничего себе немножко! – Сергею явно не нравилось то, что Глафира оказалась столь расчетлива там, где, по его мнению, никакого расчета быть не могло.

– Слушай, Глафира, а ты нас сейчас в чувство тоже волшебным зеркалом привела? – решил Иван проверить еще одну «историческую» гипотезу и тут же получил ее безоговорочное подтверждение.

– Да. Это зеркало называют «Белым зеркалом Дандоло». Еще его называют «зеркалом святого Лазаря». Кстати, святой Лазарь тоже был членом Совета Десяти. Это зеркало дает здоровье каждому, кто смотрится в него. Впрочем, можно даже не смотреться. Оно все равно воздействует на мозг и человеческий организм, даже если просто рядом с ним находишься. Правда, тогда сила зеркала значительно снижается.

– Так вот почему Дандоло повсюду возил с собой зеркало! – воскликнул Сергей, вспомнив недавний увлекательный рассказ Александра Валентиновича. – Но если есть «Белое», значит, наверное, есть и «Черное зеркало Дандоло»?

– Да, есть. Это одно из наших боевых зеркал. Стоит в него взглянуть, и человек мгновенно слепнет. По преданию, Дандоло воспользовался этим боевым зеркалом для того, чтобы ослепить себя и без страха после этого заглядывать в любые зеркала.

– Это он здорово придумал! Контролера обманул – билет купил, а сам не поехал. – Иван хотел пошутить, но на этот раз Глафира не улыбнулась.

– Понимаешь, Ваня, зеркала эти могут делать с человеком совершенно невероятные и страшные вещи. Стать слепым, поверь мне, – это далеко не самое плохое из того, что может случиться.

– Ну а что еще, кроме смерти, конечно? – заинтересовался Сергей.

– Чистилище.

– Чистилище?

– Да. Это в различных мифах и религиях называется по-разному. У христиан, например, это – чистилище. Были люди, которые оттуда даже выходили обратно. Но было это очень редко. От них про это и известно.

– И что там происходит, в этом чистилище? – Сергей встал наконец с коряги, сидеть на которой ему было очень неудобно, и подошел поближе к Глафире. – Черти жарят грешников на сковородке?

– Это – один из самых распространенных образов. И связан он с тем, что многие, попадавшие туда, кончали жизнь одинаково, а те немногие, кому удавалось спастись, во-первых, сходили с ума, а во-вторых, рассказывали именно то, что видели: костры, черти, чудовища…

– Что-то я не понимаю, – Сергей смотрел прямо в глаза Глафиры и восхищался ею, но вопросы продолжал задавать с завидной настойчивостью. – Как можно умереть в чистилище?

– Ну, это – не чистилище в вашем понимании слова. Понимаете, зеркала – это тончайшие инструменты, которые могут и транслировать, и записывать информацию. Когда вы смотрите в зеркало, вы думаете, что оно только транслирует. Нет, оно еще при этом записывает. Ну, как видеорегистратор в автомобиле. Всегда можно открутить назад и еще раз посмотреть. Не обращали внимания, если отвести взгляд от зеркала, а потом быстро в него посмотреть, изображение как будто на сотую долю секунды запаздывает за вами? Именно так вы можете обнаружить этот эффект. Но это не главное. Главное – трансляция зеркалами информации может предусматривать трансляцию не только информации, но и самого объекта, оказавшегося в определенный момент перед этим самым зеркалом.

– Трансляцию… куда? – облизал пересохшие губы Сергей, тут же вспомнивший слова профессора Четверикова про фильм «Королевство кривых зеркал».

– Туда, где существует зеркало единого поля, настроенное на одну волну. Когда-то, в момент изготовления, это было единое зеркало, изначально получившее единую амальгаму, а потом разделенное на несколько частей.

– Правильно ли я понимаю, что зеркало может перенести человека в какое-то совершенно другое место, туда, где находится другое зеркало, настроенное на ту же волну?

– Сережа, не только в другое место, но даже и в другое…

– Время, – ахнул Иван.

– Да, время. – Глафира кивнула.

– Это и будет чистилище? И как же это делается? – Сергей, переставший чему-либо удивляться, чувствовал абсолютную решимость дойти в этой истории до конца. И обязательно вместе с Глафирой.

– Я сама не знаю. Это – древняя тайна, и в нее посвящены всего несколько человек. Я просто знаю о нескольких случаях, когда это происходило совершенно случайно.

– Но откуда тогда все эти черти, костры? – Тема чистилища Ивана явно захватила.

– Ну, вы же понимаете, индивидуумы, попадающие из одной эпохи в другую, людям были подозрительны, непонятны, и их мгновенно сдавали местным «силовикам» – как правило, инквизиции, каким-нибудь волхвам, шаманам и прочей тайной полиции. После чего человека достаточно быстро умерщвляли, как правило, огнем. Некоторым удавалось спастись, тоже при помощи зеркал. Но толком они ничего рассказать не могли, кроме того, что их жгли огнем какие-то непонятные существа, разговаривающие на каком-то непонятном языке. Так, по сути, и появились рассказы о чистилище, подкрепленные строчками из Библии – про чертей, геену огненную и прочее.

– А почему на непонятном языке? – удивился Сергей. – Ведь даже нынешний русский и древнеславянский, наверное, очень похожи!

– Сережа, попадание в одно место практически исключено. Поля зеркал – это такие волны. – Глафира нарисовала прутиком на талом снегу волнистую линию. – Если находишься на гребне одной волны, то другой такой же гребень будет только у другой волны, через какое-то большое расстояние. Это какое-то неведомое, другое время и какая-то другая, неведомая земля.

– Эй, но послушай, так мы постоянно должны были бы шнырять из места в место, из одного времени – в другое, – возмутился Иван. – Собираешься ты, скажем, побриться. Глянул в зеркало – бац – уже в Африке, а кругом какие-нибудь неандертальцы!

– Нет, конечно. Речь идет об особых зеркалах, с особым составом амальгамы. Конечно, воздействовать на человека может любое зеркало, но усиливают этот эффект в тысячи раз только особые зеркала, сделанные в XII веке в Венеции и распространенные по миру, чтобы ими могли пользоваться избранные Хранители и члены Совета Десяти. Таких зеркал очень немного. Кстати, по преданию, одно из этих зеркал есть в Кремле и им пользовался Сталин.

– А другое – в Германии и им пользовался Гитлер, – хмыкнул Иван.

– Ну, конечно! – Глафира, казалось, вообще не заметила ехидного тона. – А как, вы думаете, он добился от немцев фанатичной веры в себя? Именно через это зеркало Гитлер потом и ушел. А само зеркало было безнадежно разбито в его бункере во время штурма.

– Так Гитлер же сгорел, – не очень уверенно сказал Сергей.

– Слушайте, мне что, пересказать вам тысячи статей из Интернета про двойников Гитлера, про то, что останков его так и не нашли, в отличие, кстати, от тела его жены Евы Браун, вместе с которой он вроде бы кончал жизнь самоубийством?!

– А Сталин?

– Со Сталиным, к сожалению, у нас много непонятного. Нет точных сведений. Во время Второй мировой войны трагически погибли почти все европейские Хранители. Кстати, русский Хранитель тогда воспользовался этим зеркалом и по настроенной частоте сумел переместиться в пространстве и во времени.

– Слушай, ну раз ты – Хранитель и все такое, тогда ты, наверное, знаешь, откуда у меня этот манускрипт? – Сергей внимательно посмотрел на Глафиру.

– Ну, это просто. – Глафира еще раз вытащила свой телефон и показала друзьям короткий ролик. Это были съемки с уличной камеры, установленной на одном из венецианских домов. Маленький черно-белый квадратик в правом верхнем углу – дата и время с летящими секундами. Сергей сразу узнал себя. Вот он входит на улицу Calle Galeazza. Вот он встречается со стариком. Вот тот протягивает Сергею манускрипт и машет руками: «Беги!» Сергей как-то неуверенно пятится задом, а потом поворачивается и уходит в темноту. И тут же появляются те трое парней, которые никак не могут уйти из Сережиных снов. Иван молча, будто зачарованный, смотрел во все глаза на происходящее через секунду жестокое убийство. Потом трое маленьких черно-белых парней бросились туда, куда совсем недавно пятился Сергей.

– Как ты от них скрылся? – Глафира заинтересованно посмотрела на Сергея. – Они должны были непременно тебя догнать!

Сергей был обрадован, что он может хоть чем-то поразить Глашу, но понимал, что вдаваться в подробности нельзя, иначе ему непременно пришлось бы признаться в своих далеко не героических прятках на балконе.

– Не только же тебе нас удивлять! Мы тоже кое-что могем… – Он подмигнул ошарашенному Ивану и опять влюбленно посмотрел Глаше в глаза.

– Ну что, удовлетворила я ваше любопытство? – улыбнулась Глаша. – Теперь, давайте за мной!

Девушка быстро поднялась и, не оборачиваясь, зашагала куда-то в лес.

Друзья, переглянувшись, отправились за ней следом. Они даже представить не могли, что в этот момент за ними очень внимательно наблюдают.

Три маленькие фигурки, движущиеся сквозь черный прогалистый подмосковный лес, были хорошо видны на большом мониторе. Картинка по расположению цифр, букв и своей черно-белости была очень похожа на ту, которую только что Глафира показывала на экране своего мобильного телефона. Только разнообразных цифр на этом мониторе было гораздо больше, а на саму картинку была нанесена слабенькая квадратная сетка. Картинку транслировал спутник, зависший над нашими героями на высоте более ста тысяч километров.

Молчаливые спокойные люди с короткими стрижками сидели в больших белых креслах и внимательно, не мигая, наблюдали за перемещениями наших героев. Внимательные люди были одеты в одинаковую форму, одинаково аккуратны и, вообще, были какие-то одинаковые. Лишь один человек резко выделялся на их фоне. Единожды увидев такого человека, забыть его было невозможно. Холодные резкие черты, тонкие, брезгливо поджатые губы, перебитый орлиный нос, ледяные голубые глаза. Кто хоть раз видел этого человека, уже не забывал его никогда.

Так, как не забыл этого человека Сергей, встретив в пресненском отделении милиции. А еще не забыли этого человека многочисленные жители Милана, пожелавшие вздернуть его на шпиле оскверненного кафедрального собора. Навсегда остался этот человек и в памяти благодарных жителей Кельна, которым он привез из военного похода удивительную реликвию – мощи вифлеемских волхвов, заложив один из самых величественных соборов средневековой Европы. Навсегда запомнил этого человека и прославленный дож Венеции Энрико Дандоло, чей великий замысел чуть было не закончился полным крахом благодаря противодействию этого упрямца.

А еще этого человека под кличкой Немой хорошо знали и помнили в современном российском криминальном мире. Он появился из ниоткуда и исчез в никуда, решительный, резкий и несгибаемый. У него был отрезан язык, он вообще не мог разговаривать, что оказалось только плюсом в такой странной и страшной жизни в российской тюрьме, от которой принято не зарекаться. Этого немого хорошо знали в мордовских лагерях и на архангельском лесоповале. Он не горел в огне и не тонул в воде, его не страшил ни палящий зной, ни нечеловеческий холод. Его уважали авторитеты и конвоиры, о нем рассказывали небылицы в крытках Саранска и в московском Главном управлении ФСИН. Однажды уже прошедший вместе со своим императором с боями всю Европу и Азию, неоднократно смотревший смерти в лицо, этот человек уже никого и ничего на свете не боялся. Этот удивительный немой исчез из уголовного мира так же странно и внезапно, как когда-то в нем появился. А исчезновение это устроила одна могущественная организация, которую очень интересовал древний секрет венецианских зеркал. Но еще больше этот секрет был интересен самому этому странному человеку. С ним уже много лет никто не разговаривал по душам. Да и невозможно это было – немой ведь! Но даже быстрого пристального взгляда в его глаза было достаточно, чтобы понять: силы воли у этого человека хватит еще на многое. Потому что в стальных глазах этого фантома можно было разглядеть мелькание огней ночного штурма Рима, отблески костров огромной армии Фридриха Барбароссы, окровавленные трупы слуг Энрико Дандоло на венецианской улице Merceria и таинственный свет удивительного зеркала, однажды забросившего его, помимо его воли, в далекую северную страну на много столетий вперед.


Амальгама

Глава XVIII

Немой уголовник на службе безопасности государства. Россия, 1996 год

Вооруженные визитеры, собиравшиеся жестоко покарать вора в законе Кудрявого, даже представить себе не могли, что произойдет в камере через секунду после того, как их главный скинет с себя модную цветастую рубаху.

Рубашка была аккуратно положена на одну из двуъярусных коек. Трясун обнажил не только бугристые накачанные плечи, но и небольшую шестиконечную звезду, вытатуированную на одном из них. Звезда была заключена в круг, а по ободку шла надпись на иврите.

Еврейского языка кельнский архиепископ не знал, но символом какого народа является шестиконечная звезда Давида, ему было известно. Словом, когда вошедшие дружно кинулись на Кудрявого, походя отшвырнув в сторону Сынка, который мгновенно отлетел в угол и затих, притворившись, что потерял сознание, фон Дассель в считаные секунды принял окончательное и бесповоротное решение. Шансов на победу – это он прекрасно понимал – было немного, но оставить католика в одиночестве, смирившись с тем, что его сейчас начнут терзать ненавистные иудеи, он не мог. Каким-то чудом – иначе не назовешь – Райнальд фон Дассель вырвал из спинки кровати верхнюю дужку и, издав воинственный клич, ринулся в бой.

Затрещали кости черепов, с хрустом выламывались челюсти, на персидский ковер, как высокопарно называли тюремные сидельцы пол в камере, летели выбитые зубы, со звоном отскакивая от бетона и весело разлетаясь в разные стороны. Причем атака с тыла оказалась настолько неожиданной, а действия бывшего архиепископа столь стремительны, что всего через пару минут все оказалось кончено, а тяжело дышащие фон Дассель и Кудрявый разглядывали лежащих подле их ног семерых нападавших. Трое из них были мертвы.

В это время застонал, сделав вид, что очнулся, Сынок. Страдальчески кривясь, он осторожно поднялся и неуверенно шагнул к Кудрявому, держась за голову.

– Ошибся я в тебе, – задумчиво констатировал вор, презрительно глядя на него. – Думал, что ты честный босяк, а ты, оказывается, панчушка, вшиварь, – негромко произнес он.

– Да ты чего, Кудрявый?! – неуверенно возмутился Сынок. – Сам же видал, как мне промеж ушей врезали!

– Я и другое видал – как ты, полеживая, шнифты прищурил, глядя, чья возьмет. Ну что, хмырь болотный, за такое западло придется тебя в шурш опустить.

Смилостивился он над Сынком не сразу, спустя несколько минут, но не за так.

– Прощу и смолчу, если… ты этих на себя возьмешь, – кивнул он на три бездыханных тела.

– Да ты чего?! – взвыл Сынок. – Это ж верный вышак!

– Что, очко слилось? – презрительно усмехнулся тот и покровительственно похлопал молодого вора по плечу. – Не боись. Братва из общака бабло на лучшего адвоката выделит, а он тебе все на превышение обороны подпишет. Опять же свидетели за тебя горой подпишутся. Верно я говорю?! – рявкнул Кудрявый двум мужикам, испуганно выглядывающим из-под коек. Те торопливо закивали, готовые согласиться с чем угодно.

– А почему не он?! – возмутился Сынок, кивая на Райнальда. – Ему-то все равно терять нечего. К тому ж он сам их наломал, вот пускай и…

– У него прежнего хоть отбавляй, – отмахнулся вор. – Тоже придется адвоката нанимать. Понятно, что не за просто так. Как, Немой, отработаешь, если от вышки тебя оттащим? Покойники-то твои – не мои, – улыбнувшись, осведомился он у фон Дасселя.

Архиепископ, чуть помедлив, ответил согласным кивком, хотя ничего не понял.

– Так ты его в гладиаторы наметил или себе в рынды? – протянул Сынок, намекая на то, что из этого странного человека может получится отличный телохранитель.

– Ишь, догадливый, – хмыкнул Кудрявый. – Молчи громче, а то базлаешь не по делу. Лучше скажи, берешь на себя чужой груз или лучше в чушкари подашься, поближе к Прасковье Федоровне? – И он кивнул на парашу. Сынок колебался, и Кудрявый поторопил. – Думай скорее, а то вот-вот вертухай заглянет. Ему, поди, сказали не мешать разбору, но я печенкой чую, времени все равно мало, а нам еще сговориться надо, чтоб у всех все в масть пошло.

– Уж больно хобот большой корячится, – скривился Сынок, намекая на большой срок.

– Зато поднимешься, в академии в авторитете будешь. Статья-то у тебя пока фраерская – гуся мочить честному вору вроде как даже в падлу, а тут такой букет, пальчики оближешь, – он кивнул на трупы, – так что срок на одной ноге отстоишь. Ну и с гревом не обидят, обещаю.

– Точно? – усомнился Сынок.

– Зуб даю, – пообещал Кудрявый и, видя, что Сынок продолжает колебаться, весомо, неторопливо добавил: – Варнацкое слово на варнацкую честь.

Если вор в законе говорил такие слова, дороги назад быть просто не могло. Сынок тоскливо оглянулся на парашу и тяжело выдохнул:

– Ладно, надену ярмо.

…Нанятый из общаковых денег адвокат для Сынка сработал надежно. Спустя месяц суд, согласившись с доводами защитника, благо они были подкреплены аж тремя свидетельскими показаниями, приговорил молодого вора всего-навсего к пяти годам лишения свободы.

С самим Райнальдом поначалу не заладилось. Не взирая на все усилия лучшего адвоката, ему явно светила высшая мера наказания, ибо пострадавшие оказались бойкими на язык, а фон Дассель на допросах, естественно, молчал, а писать по-русски не умел. Но буквально накануне суда фортуна вновь, в третий раз кряду, послала ему ослепительную улыбку, ибо президент страны (то ли пребывая в сильном хмелю, то ли находясь в стадии белой горячки) подписал указ о моратории на смертную казнь. Азарт прокурора резко спал (какая разница, сколько дадут загадочному бандиту, десять, двенадцать или пятнадцать), и архиепископ получил всего-навсего тринадцать с половиной лет колонии усиленного режима.

Зато по этапу на зону он укатил, имея на груди шикарные татуировки.

Один из рисунков точь-в-точь соответствовал тому, что на груди Кудрявого, даже надпись осталась той же. Второй рисунок, расположенный на плече, изображал римского воина и означал, что теперь фон Дассель не кто-нибудь, а «гладиатор». Третий же, на животе, вообще можно было назвать художественной картиной. Четверо рыцарей в полном вооружении стояли плечом к плечу, держа перед собой щиты, на каждом из которых был начертан католический крест. Внизу под ними красовалась еще одна латинская надпись, выбранная лично архиепископом: «Ad majorem dei gloriam» – «К вящей славе Божьей».

И понесся вслед за Немым, кочующим по зонам, кровавый шлейф славы непреклонного и свирепого бойца. Получив очередное задание, благо к тому времени он научился понимать феню, фон Дассель кивал и все исполнял молча и спокойно. Вначале он плохо знал русский, а затем, став хорошо его понимать, все равно предпочитал делать вид, что ничего не понимает. Он брезговал языком схизматиков, которые, по его мнению, были даже хуже сарацин. Если мусульмане просто выступали против христиан, то, по его мнению, схизматики исковеркали, изуродовали истинную Христову веру, тем самым причиняя истинной вере куда больший вред. Поэтому он считал свои действия абсолютно правильными, богоугодными, видя в них искупление за прошлые грехи.

Впрочем, ворам его молчаливость нравилась. И вообще, какая разница, если Немой безотказно выполняет все поручения. Восемь одиночных убийств, более двух десятков групповых – киллером он был надежным и безотказным. Ну а воры обеспечивали ему первосортное алиби, так что уличить его в злодеяниях ни разу не удалось, хотя все прекрасно знали, чьих рук дело. Единственное, что могло руководство очередного по счету лагеря, так это выпихнуть его куда-нибудь по этапу.

Пользуясь свободным временем и привилегированным положением Немой проводил много времени в лагерной библиотеке, надеясь найти хоть что-нибудь на латыни. Особо на это он не рассчитывал, ибо предыдущие его попытки в других лагерях оказались безуспешными, но однажды ему наконец-то выпала удача. Так уж совпало, что эта зона была одной из старейших в стране и некогда, в целях перевоспитания заблудших душ, которые все-таки социально близкие элементы, в нее свозили много чего из изъятого в усадьбах и поместьях богатых помещиков.

Старые книги на зоне пришлись кстати – в курительной и туалетной бумагах сидельцы колоний всегда нуждались. Особой популярностью пользовались произведения, изданные в советское время, а старые книги прошли восемьдесят лет без больших потерь. Причина проста: листы старинных изданий оказались слишком плотными и толстыми, а посему плохо подходили для удовлетворения естественных надобностей народа.

Разумеется, уже на второй день стукач-библиотекарь донес куму о том, чем в настоящее время занимается Немой. Решив, что ослышался, начальник оперчасти майор Иванин переспросил и… получил тот же самый ответ. Он не поверил, самолично наведавшись в библиотеку. Оказалось, стукач не перепутал – Немой сидел и читал, а на лице его, всегда угрюмом и враждебном, мирно расплывалась счастливая улыбка, от каковой майор ошалел еще больше. Окончательно же его добил иностранный язык текста книги…

А вечером Иванин и вовсе впал в ступор, ибо вызванный к нему в кабинет за подробностями библиотекарь сообщил, что на самом деле Немой держал в руках том сочинений… блаженного Августина, жившего черт-те знает когда и писавшего исключительно на латыни. Некоторое время до майора с трудом доходило очередное шокирующее сообщение, после чего он уточнил:

– Так она что, не на английском написана?

Библиотекарь помотал головой и еще раз повторил:

– На латыни.

– А на русском у тебя этого Августа нет?

– Есть, – охотно кивнул библиотекарь. – Он как эту книгу взял, я сначала думал – совсем умом тронулся. Но с ним лучше вообще не общаться. Для него ж душник фраеру разобрать, чичи протаранить или вообще жало замочить проще, чем мне воды напиться. Беспредельщик же, об этом всякий наслышан. А он как влепился в нее, так до самого закрытия из рук не выпускал. И с собой забрал. А нынче обратно принес и показывает мне знаками: мол, есть ли еще? Ну, я к тому времени успел подготовиться, так что сразу обслужил.

– Как хоть называется то, что он читал? – тупо спросил Иванин.

– Та, которую я ему позавчера выдал, De civitate Dei, а сегодня он ее принес и взял у меня то, что вы сами видели в его руках: De libero arbitrio.

– А если по-русски! – придя в тихое бешенство, рявкнул майор.

– Значит, так. Первая называется «О граде Божьем», а вторая – «О свободной воле».

– Ну-у, о свободной воле еще куда ни шло, – задумчиво протянул Иванин, – а вот «О граде Божьем» вообще ни в какие ворота. А впрочем… – Он умолк, соображая, ибо тут решительно все было «ни в какие ворота», начиная с того, что Немой взял в руки книгу на латыни.

«Хотя, может, он ее для чего-то другого брал?» – мелькнула в голове спасительная мысль, объясняющая загадочную причуду «гладиатора».

– А он точно ее читал? – спросил майор. – Может, там просто картинки были, ну, знаешь, эдакие? – И изобразил в воздухе какую-то замысловатую фигуру.

– Читал не отрываясь, – твердо заверил библиотекарь. – А что до картинок, то их в книге совсем нет.

– Значит, так, – распорядился майор. – Завтра… Нет, сегодня, прямо сейчас, – поправился он, чувствуя, что до утра окончательно сойдет с ума, – найдешь мне этого Августа и притащишь. Все, мухой! Только на русском чтоб, – крикнул он уже вдогон.

«О свободной воле» на русском языке библиотекарь не нашел, и Иванину пришлось ограничиться чтением тома «О граде Божьем», включающем в себя первые пять книг. Однако добросовестное штудирование ничего не дало, и к утру майор сдался, придя к выводу, что либо Немой неожиданно раскаялся, решив начать замаливать свои многочисленные грехи, либо… Но альтернативы своему предположению майор не нашел, да и знанию матерым уголовником латыни тоже не удавалось подыскать правдоподобного объяснения.

«И добро бы, если б я точно знал, что этот гад и впрямь решил взяться за ум, завязав со старым. А вдруг это у него обычная блажь, и когда она пройдет, жди новой беды. Да еще хозяин вторую неделю дергает, чтоб я придумал, как эту заразу отсюда сплавить, а что я могу?» – тоскливо размышлял он.

Но тут ему вспомнилась недавняя, состоявшаяся всего полгода назад, встреча с давним однокашником Сашкой Хомяковым. В отличие от Иванина Хомяков преуспевал, имея не только более высокое звание, но и служа в конторе, которая по всем статьям выгодно отличалась от ГУИНа. Опять же и жил Сашка, в отличие от него самого, в Москве.

И вдруг майора осенило. Так вот же оно – решение проблемы, причем обоюдовыгодное! Помнится, Хомяков как-то вскользь посетовал, что научный мир измельчал и нельзя найти по-настоящему талантливого специалиста, знающего все особенности средневековой латыни. Вот и чудесно! Одним выстрелом сразу двух зайцев: и Немого уберет, и старому товарищу поможет. А если вдруг этот блатарь с руками по локоть в крови Хомякову на самом деле не пригодится, так Иванин тут ни при чем, ибо по причине абсолютного незнания латыни не сумел выяснить, насколько глубоко разбирается в ней этот чертов «гладиатор», которого, по непроверенным слухам, вроде бы пару месяцев назад на воровской сходке возвели в козырные фраера. Могли бы и в жулики, но не позволяла темная биография, точнее, отсутствие таковой вплоть до начала первой отсидки.

Александр Хомяков, когда-то учившийся с Иваниным в одном военном училище, был личностью неординарной и очень таинственной. В училище он считался курсантом «блатным», хотя связями своими никогда не козырял, и до самого выпуска так никто из сослуживцев толком и не понял, что это у него за родители такие. Сейчас Хомяков, по слухам, делал успешную карьеру в КГБ, найдя для себя дело настоящей государственной важности.

Однажды он доложил своему руководству об интересной находке: ему в руки впервые попалось дело о таинственных венецианских зеркалах. Попалось случайно, при разборке научного архива одной из многочисленных шарашек, созданных еще при Сталине.

Многочисленные современные лаборатории, трудившиеся под кураторством ФСБ над созданием психотронного оружия, главным образом занимались разработкой аппаратуры, вырабатывающей сверхвысокочастотные электромагнитные поля. Эти поля, воздействуя на высшие функции головного мозга, позволяли массово влиять на толпу в нужном направлении, вызывая у людей изменение поведения и различные эмоции – от страха до эйфории. Но неизвестно, как такое воздействие скажется в дальнейшем. Кроме того, аппаратура действует огульно, а не избирательно, а известно, что ни один митинг не обходится без лидеров, тянущих толпу в каком-либо направлении. Получалось, что оно неизбежно затронет и организаторов, причем не только низшего, но и высшего, и среднего звеньев. И что после этого с ними делать? Разработки психотропного оружия из-за этого были решительно остановлены. Но тут, с этими странными зеркалами, представлялась не только перспектива точечного воздействия на лидеров, которые в одночасье могут стать из враждебных дружественными, но и широкие возможности по устранению неугодных элементов – достаточно только заставить их посмотреть на нужную зеркальную поверхность. И всего-то для этого надо было разузнать пару древних секретов!

С такими выкладками Хомяков и пришел к руководству, которое внимательно его выслушало, с месяц размышляло, затребовав отчеты лабораторий и, выяснив, что дела повсюду идут ни шатко ни валко, а в основном наблюдается топтание на месте, решило дать добро. Конкуренция – великая вещь. Авось, узнав о принципиально ином подходе к той же проблеме, все прочие зашевелятся, раскачаются и заработают куда энергичнее. Сам Хомяков в качестве щедрого аванса получил подполковника и был назначен начальником проекта под кодовым названием «Китайский калейдоскоп».

– Почему калейдоскоп? – удивленно спросил новоиспеченный подполковник.

– Там внутри тоже зеркала имеются, – пояснило руководство. – Повертишь, повертишь, и картинки любопытные появляются. Вот и у тебя должна нужная картинка показаться.

– А почему китайский?

– Ну не указывать же венецианский, – резонно возразили ему. – А так никто не догадается, верно?

Хомяков согласно кивнул и, вспомнив Балбеса из бессмертной гайдаевской кинокомедии, про себя тут же обозвал проект «Операция Ы». Но остыв, по здравому размышлению пришел к выводу, что название и впрямь не имеет никакого значения, лишь бы… Ну да, главное, чтоб сложилась нужная картинка…

На первых порах дела шли превосходно. Нужны специалисты – сама судьба подкидывала их, стеклодувы-мастера – тоже нате, возьмите, да еще с выбором. Про помещения и средства и говорить нечего – не оскудевала рука дающего и не уставала рука берущего. Уже через три месяца Хомяков даже смог выдать на-гора первую продукцию – несколько маленьких зеркал, повышающих настроение.

Но так длилось недолго. Первая загвоздка приключилась с тем же «зеркальцем улыбки». К превеликому его сожалению, изготовить большое зеркало, обладающее теми же свойствами, но большей мощности, так и не удалось. Либо лопалось стекло, либо на выходе получалось обычное зеркало, разве что с несколько туманной поверхностью, хотя рецепт был тот же самый. Да и маленькие зеркала со временем отчего-то начали терять свои свойства.

А дальше пошло-поехало, неудача за неудачей сменяли друг друга. Видно, правда, говорят в народе, что беда одна не ходит. Словом, как отрезало, ибо приготовить зеркальную амальгаму в точности по средневековым рецептам никак не выходило. В старинных рукописях, которые удалось раздобыть, многие места оказались зашифрованы, а кое-что оставалось непонятным и после дешифровки.

– Это же элементарно! – вопил Хомяков на летучке, в очередной раз приехав из Москвы и раздраженно узнав, что исследования застопорились. – Уйма спецов три месяца вкалывала, все полностью вам разложили по полочкам, так чего еще?! Почему опять не слава богу?!

– Потому что я понятия не имею, что такое синяя ртуть, – огрызался старший производства Тимофей Петрович Камнев, некогда бывший аж доктором наук.

Согласился он сменить престижную должность и московскую квартиру на длительную командировку в захолустье лишь после того, как два вежливых сотрудника продемонстрировали ему видеокассету с невинным развлечением доктора. Ну что делать, если Тимофей Петрович безумно любил детей, причем исключительно по ночам. После детальных пояснений, во сколько лет зоны обойдется ему эта любовь, и еще более подробных – что ему грозит с такой статьей во время пребывания там, Камнев в добровольном порядке выбрал командировку.

– Вы ж доктор наук! Неужели такой элементарщины не знаете?! – изумленно разводил руками Хомяков.

– Элементарщины, – горько вздыхал Камнев. – Вон териак встречается в русских рукописях куда чаще. На эту панацею от всех бед ссылался чуть ли не каждый врач, оставивший след в истории, начиная от Галена и кончая Авиценной. А что он собой представляет, ну хотя бы приблизительно, и что входит в его состав – до сих пор неизвестно. А тут всего в одной рукописи, да и то тайнописью… Вы сами-то уверены, что ваши спецы правильно расшифровали название, потому что я хоть и химик, а про синюю ртуть отродясь не слыхивал.

Тогда и было сформулировано задание найти хорошего специалиста по латыни, но не всякой врачебной ерунды, которую пишут на рецептах, а латыни настоящей, использовавшейся в древних рукописях, но найти такого никак не получалось. И Хомяков аккуратно расспрашивал многих своих знакомых, не могут ли они ему помочь в розыске вот такого человека.

Именно потому звонок своего старого училищного товарища оказался очень кстати. Уже на следующий день Хомяков прибыл в Саранск, а оттуда по скверным дорогам чуть ли не полдня добирался до зоны, расположенной подле небольшого поселка, тускло замершего под вечно серым мордовским небом.

Однако сразу на Немого московский гость выходить не стал, проявив выдержку. И даже ознакомившись с его личным делом, обратив особое внимание на диагноз врачей: «Психопатическая личность, утрачивающая вменяемость…» и далее сплошная заумь, будто опера в ИТК имеют медицинское образование, он тоже не торопился со встречей. Вместо этого Александр Валентинович предложил Иванину вызвать Немого к себе и предложить перевести ксерокопию одного древнего манускрипта, с которым как ни бились аж два доктора наук, но в трех местах так и не смогли внести ясность – получалась форменная белиберда, притом у каждого разная.

Заранее настроив себя на неудачу, Хомяков был просто ошарашен, когда этот зэк с темным прошлым и кровавым настоящим перевел все легко, без особого напряга, можно сказать, играючи, написал корявыми русскими буквами безусловно точный перевод текста. Оказывается, никому и в голову не пришло, что в этих местах вместо латыни были использованы вперемешку итальянские и немецкие слова, причем не в современном их значении, как Александр Валентинович выяснил много позже, уже вернувшись в Москву, а именно в средневековом. Потому-то и буксовали господа ученые, ибо разница между одинаковыми на первый взгляд словами оказалась огромная. Ну, все равно что заставить перевести какого-нибудь английского спеца по русскому языку слово «живот», которое в Средневековье на Руси имело два значения: имущество и жизнь. И тоже ничего общего с современным значением.

Но и тут Хомяков не торопился предлагать взаимовыгодное сотрудничество. Рано. К тому же он свято помнил старинное правило о кнуте и прянике, а потому для начала решил использовать кнут. Раз книги на латыни так сильно привлекают «гладиатора», стало быть, можно соблазнить именно ими, но… предварительно отняв и пообещав вернуть в случае его согласия поработать на общее благо.

На этап Немой угодил неожиданно, чуть ли не в самый последний момент. Пару книг ему прихватить с собой удалось, но на первом же шмоне они были безжалостно изъяты. Не положено, ибо библиотечные. Поняв, что иного выхода нет, Немой встал на дыбки, решив затеять драку. Расклад его был следующий: одолеть надзирателей не выйдет, но пока его станут останавливать, как обычно, не особо при этом церемонясь, пару-тройку хороших увечий он получит, а больного никто на этап не отправит, оставят на больничке. Ему же только это и надо.

Однако Хомяков и тут рассчитал все правильно. Едва Немой затеял бузу, как был надежно оглушен, закован в наручники, и всех увечий у него к моменту посадки в «столыпин» была небольшая шишка на затылке. Сам Александр Валентинович клятвенно заверил своего товарища, что если дядя окажется «в масть», то он в долгу не останется и поможет с переводом Иванина в московскую управу. После этого, не мешкая ни минуты, запрыгнул в уазик и помчался в Нижний, чтобы встретить Немого уже на вокзале.

Стоя на перроне, Хомяков терпеливо ожидал прибытия состава, держа под мышкой так, чтобы любой, выходящий из вагона, смог увидеть название, одну из изъятых у Немого книг – пусть поймет, от кого теперь зависит, выдать их ему или нет. Настроение у офицера КГБ было веселое, под стать весеннему солнечному дню. Именно потому ему вдруг и взбрела в голову шальная идея, как лучше подставиться Немому, чтобы он обратил на него свое внимание. Книгу-то он может и не заметить, а вот если… Подполковник достал из кармана то самое маленькое «зеркальце улыбки», и когда Немой понуро вышел из вагона, пустил ему в лицо солнечный зайчик.

Эффект оказался неожиданный. Немой на секунду зажмурился, после чего растерянно уставился на зеркальце и… упал в обморок. Поначалу Хомяков перепугался, решив, что полученная при досмотре травма куда серьезнее, но обморок быстро закончился, и доктор уверенно отмел первичную догадку офицера КГБ. Подполковник призадумался, тщательно припоминая, что именно показалось странным ему во взгляде Немого в тот миг, когда тот увидел зеркальце. А если…

И на следующий день Хомяков, наведавшийся к Немому в палату (на всякий случай его оставили на денек в больнице), выложив на столик подле кровати зеркальце и книгу блаженного Августина, спросил напрямик:

– Сдается мне, ты уже знаком и с тем, – последовал кивок в сторону зеркальца, – и с тем. – Он небрежно ткнул пальцем в книгу. – Ну что, поработаем вместе?

Тот долго, не мигая, смотрел на сотрудника КГБ, затем протянул руку к зеркальцу. Офицер не мешал. Немой осторожно взял его в руки, внимательно разглядывая и время от времени поворачивая к себе тыльной стороной. Что он искал, Хомяков не понимал, но продолжал терпеливо ждать конца осмотра. Тот настал довольно-таки быстро и весьма неожиданно. Лицо Немого скривилось, во взгляде голубых холодных глаз вдруг вспыхнула лютая ненависть, и он со всего маху запустил зеркальцем в соседнюю койку. Бросок был метким, и, ударившись о железную перекладину кровати, кругляшок разлетелся вдребезги.

Хомяков обомлел. Всего ожидал, но такого. И что теперь делать? И тут Немой удивил его еще раз. Переведя взгляд на подполковника, он насмешливо усмехнулся и вдруг кивнул.

Так и стал бывший кельнский архиепископ агентом КГБ, неожиданно исчезнув из жизни воровских зон и суровых блатных разборок. Исчезнув так же таинственно и непонятно, как когда-то в ней появился.


Амальгама

Глава XIX

Профессорские тайны. Минск – Вильнюс, 2014 год

Зиночка никогда не скрывала от подруг, что стюардессой она стала лишь для того, чтобы познакомиться с богатым и интересным мужчиной. Ну а дальше – как пойдет. Замуж так замуж. Любовница так любовница. Родит – так родит. Главное, чтобы не было материальных проблем, которых она очень боялась.

Высокая, эффектная блондинка, Зиночка в свои двадцать пять уже успела натворить самых разнообразных дел и теперь искала в мужчинах большие деньги, как американские следопыты – золото в Эльдорадо. А московский рейс был для нее приоритетным: именно из Москвы в Минск, согласно статистике, летели богатые, красивые и одинокие. Правда, при ближайшем рассмотрении все летящие оказывались не такими уж богатыми, не такими уж красивыми и, что было совсем обидно, не такими уж одинокими. Но Зиночка верила в свою удачу и на каждый московский рейс шла, как на бой, в полной боевой выкладке: кудри завиты, глаза блестят, чулочки со стрелочкой, пуговичка на груди легкомысленно расстегнута, а там такие красоты, такие красоты, сформированные чудо-бюстгальтером с вшитыми косточками! Только попадись, олигарх проклятый, Зиночка тебе быстро за весь российский, да, пожалуй, и за весь белорусский трудовой народ отомстит!

Олигархи не попадались, но Зиночка надежды не теряла. И вот сегодня все случилось. Она на этого странного типа с бородкой-клинышком из бизнес-класса даже внимания не обратила. А зря. Человек-то оказался явно солидным.

А началось все с того, что он просто так взял и подарил ей цветы. Натурально, цветы! Наверное, своей лахудре вез. А подарил ей, Зиночке. А потом как разошелся… Он практически все товары, которыми на борту в duty-free торговали, купил и опять все Зиночке подарил! А как шутил, как шутил! Зиночка весело смеялась, показывая свои ровненькие беленькие зубки, потом он за ее, Зиночкино, здоровье выпивал, а потом стихи читал… Ну, такой затейник, такой молодец! Они первый раз мимолетно поцеловались в том месте, где Зиночка стаканчики и тарелочки разбирала. Потом он ее в туалет пытался затащить, ну, такой глупый, ведь сейчас кругом камеры, нельзя ведь! А его бородка клинышком даже какая-то мягкая оказалась и вовсе не щекочется, как Зиночка боялась.

Ну а дальше Зиночке и вправду повезло. Хочу, говорит, с вами, Зина, жить, и все тут. Но вы, мол, не подумайте, что я там чего-то куда-то… Я совсем не так! И – бац! Достает из кармана во-от такую пачку денег и Зиночке натурально отдает. Это, говорит, я вам специально деньги даю, чтобы вы не думали, что я тут нахлебник какой или еще чего, прости господи! Но тут Зиночку как озарило прям. Это он!

Из аэропорта ехали вместе. Ой, как целовались на заднем сиденье такси, так это прям неудобно перед таксистом было. Так, а нечего ему в зеркало заднего вида было пялиться! Так, целуясь, и пошли к подъезду. У него, главное, всех вещей-то одна сумочка. Ничего не скажешь, удобный жилец!

Еле дошли до третьего этажа, Зиночка квартиру открыла, а они в дверь прям ввалились. И давай там, прямо на полу прихожей, все, значит, вытворять. Потом кое-как до спальни добрались. Ну, тут уж Зиночка показала все, что умела. Думала, этот господин быстро успокоится. Старенький ведь. Ан нет, выносливый оказался, чертяка! Она уже и на нем двигалась, и под ним, и так, и сяк переворачивалась, и стонала громко, и кавалера своего плотно ножками обхватывала, имитируя многочисленные оргазмы, просто умаялась совсем! И тут, наконец-то, все получилось. Угомонился, сердечный! Тогда Зиночка мечтательно откинулась на подушки и закрыла глаза…

Рудольф Михайлович Четвериков подошел к окну, открыл форточку и закурил. Курил он долго, сосредоточенно, что-то серьезно обдумывая и взвешивая. Молоденькая, симпатичная Зиночка лежала неподвижно, разметав по кровати свои длинные стройные ножки, а по подушкам – золотистые локоны. Рудольф Михайлович на мгновение полюбовался красивым девичьим телом, но тут же сосредоточился. Он еще раз быстро прокрутил в голове только что полученную информацию. Зина живет одна. У нее есть машина – маленький красненький «пежо», стоящий у подъезда. Ключи от машины и от квартиры – у девушки в сумочке. Квартира была снята всего несколько дней назад. С завтрашнего дня у Зины начинается двухнедельный отпуск. Искать ее никто не будет, потому что она собиралась уехать к своим родителям в Гродно.

Эта милая девушка-стюардесса оказалась совсем глупенькой и совсем молоденькой, не похожей на московских студенток Четверикова. Те все норовили на чем-нибудь подловить, да поязвительнее. Чувствовали свое превосходство, сучки! А эта девушка во все верила и на все была готова. Ее даже было немного жаль. Но выхода другого у Четверикова не было, это можно было смело назвать судьбой.

Рудольф Михайлович, голый и очень жилистый, подошел к своей одежде, сваленной бесформенной грудой у дивана. Наклонился и достал из кармана пиджака белый шелковый шнурок. Потом подошел к Зине, все так же лежащей с закрытыми глазами на смятых несвежих простынях, быстро набросил шнурок ей на шею, продернув концы за голову. Зина попыталась закричать, но крик был уже невозможен – шнурок плотно передавил горло. В широко раскрытых глазах девушки застыл ужас.

Рудольф Михайлович растягивал концы шнурка в разные стороны с таким наслаждением, которое ему не принес только что произошедший секс. Он перевернул Зину на живот, а сам уселся сверху, ни на секунду не ослабляя захвата. Он спокойно наблюдал за тем, как из молодого красивого девичьего тела навсегда уходила жизнь. Из последних сил борясь с конвульсивной дрожью в руках, Зина попыталась завести руки за спину, чтобы схватить ловкого профессора, но это было совершенно невозможно. Через минуту Зина перестала сопротивляться, руки и ноги сделали еще несколько слабых рывков, и девушка затихла. Рудольф Михайлович немного ослабил удавку, готовясь, в случае чего, немедленно затянуть узел снова, но эти предосторожности оказались лишними. Безжизненное тело свалилось с кровати на пол в нелепой позе с заведенными за голову руками.

Четвериков опять подошел к окну и еще раз закурил, гораздо более жадно.

Уже через час маленький красный «пежо» с респектабельным Рудольфом Михайловичем за рулем стоял у шлагбаума на белорусско-литовской границе, а строгий литовский пограничник задумчиво листал страницы загранспаспорта московского профессора с безукоризненной визой Европейского союза, в который было вложена нотариально заверенная доверенность на управление автомобилем.

Вообще, после обретения независимости в 1991 году почему-то именно Литва вдруг стала наиболее толерантной, наиболее развитой и какой-то наиболее «европейской». Раньше всем казалось, что «европейскость» – это, скорее, прерогатива Латвии или Эстонии. Однако жизнь все расставила по своим местам. Не побоявшись дать гражданство всем желающим, Литва неожиданно расцвела, первой из прибалтийских республик вступив в Евросоюз и демонстративно раскрасившись в национальный желто-зелено-красный цвет. Загудели многоголосым гомоном туристы на старинных красивых улицах Вильнюса. Удивительная страна, за всю свою многолетнюю историю бывшая когда-то и частью Германии, и частью Австрии, и частью Польши, и частью России, но имевшая, кроме этого, и богатую собственную историю, писала новую главу существования Великого княжества Литовского.

Всего через полтора часа Рудольф Михайлович припарковал свой автомобиль в центральном районе Вильнюса, который назывался Стикле. Именно в этом районе литовской столицы на узких маленьких улочках когда-то компактно селились местные стеклодувы. Учтивый швейцар самой дорогой вильнюсской гостиницы приветливо распахнул массивную стеклянную дверь перед Четвериковым. Но Четвериков вдруг, передумав, неожиданно развернулся, не стал входить в гостиницу, а зашагал по миниатюрной улочке Стиклю в сторону площади. Швейцар невозмутимо закрыл дверь и проводил равнодушным взглядом удалявшегося профессора.

Идти было совсем недалеко, всего несколько десятков метров. Узенькая извилистая Стиклю, петлявшая среди реконструированных домиков средневекового Вильнюса, вываливалась прямо на Ратушную площадь. Именно в этом месте когда-то дежурил фашистский патруль, обозначающий границы двух миров: одного, где в темноте игрушечных переулков, в таинственном и страшном полумраке, притаилось бесправное и забитое еврейское гетто, и другого, здесь, на площади, где играла музыка, гудели клаксонами автомобили, шла бойкая торговля в многочисленных магазинчиках, сновали взад и вперед красивые дамы под руку с офицерами вермахта. Радостно ходили по улицам и простые литовцы, вовремя раскусившие коварные помыслы хитрых иудеев и устроившие череду страшных еврейских погромов за месяц до торжественного входа гитлеровцев в Вильнюс.

В те несколько погромных месяцев улица выглядела гораздо страшнее, чем во время существовавшего здесь несколько лет гетто. В воздухе, как снег, кружился пух от многочисленных вспоротых подушек и перин – погромщики искали вшитые в постельное белье драгоценности, а через окна второго этажа на булыжную мостовую выбрасывали окровавленные трупы тех, кто пытался защищаться. По улице несся неостановимый людской поток – шумный, страшный, развязный, пьяный от вина и от вида человеческой крови. Люди, потерявшие рассудок от вседозволенности и ощущения себя вершителями чьих-то судеб, превращались в неистовых зверей, глухих к мольбам о пощаде, жадных и бесчеловечных. Повсюду стоял звон и грохот от разбиваемых окон и витрин, кричали женщины и дети. В Вильнюсе – вот где прошла настоящая «хрустальная ночь», потому что ни в одной стране Европы во время еврейских погромов не было разбито столько стекла, сколько было разбито здесь – в древнем районе Вильнюса Стикле, где испокон веков жили стеклодувы и евреи, открывшие при мастерских лавки, занимавшиеся продажей оконных стекол и зеркал.

Комендант Вильнюса бригадный генерал Альберт Зенифенинг был очень удивлен распоряжением из Берлина определить еврейское гетто именно в районе Стикле, который примыкал с одной стороны к старинному университету, а с другой – к Ратушной площади. Но Зенифенинг спорить не стал, справедливо рассудив, что начальству виднее, и сделал все так, как указывало берлинское предписание, отделив центральный древнейший район Вильнюса тремя рядами колючей проволоки, расставив блокпосты и определив маршруты мобильных патрулей в дневное и ночное время.

Конечно, он не знал, да и не мог знать, почему было принято такое странное решение о таком нестандартном размещении гетто. Как, собственно, не знал бригадный генерал и того, что приказ о размещении вильнюсского гетто именно в этом месте исходил от самого рейхсканцлера, вождя великой немецкой нации Адольфа Гитлера. Зато о том, почему все получилось именно так, был прекрасно осведомлен Рудольф Михайлович Четвериков, присевший у стеклянной витрины старинного ресторанчика «Аматининку ужейга», расположенного как раз в том месте, где улица Стиклю вливалась в ярко освещенную огнями многочисленных фонарей Ратушную площадь.

Рудольф Михайлович заказал литовского пива «Свитерис» и одним махом осушил кружку. Жизнь налаживалась. Человек, много лет изучавший удивительные свойства зеркал и древние составы амальгам, конечно, знал, почему вильнюсское гетто было размещено именно в этом районе и почему специально созданные команды СС внимательнейшим образом осматривали все подвалы старинных мастерских по изготовлению зеркал. Он даже знал адрес того секретного подвала, где в маленьком, никому неведомом помещении когда-то хранилось зеркало, которое так нужно было Гитлеру.

И именно сейчас, попивая пиво в популярном вильнюсском ресторане «Аматининку ужейга», Рудольф Михайлович сидел в аккурат над тем самым подвальным помещением, которое гитлеровцам после нескольких месяцев упорных поисков удалось найти в 1939 году. Вскоре после осуществления этой находки все жители гетто были ликвидированы, а обнаруженное зеркало в обстановке строжайшей секретности перевезли в Берлин, разместив в главном кабинете Рейхсканцелярии.

Один из последних приказов Гитлера – провезти в мае 1945 года в бункер, через сражающийся Берлин, какое-то зеркало, находящееся в его кабинете Рейхсканцелярии, – этот исторический факт все исследователи Второй мировой войны в один голос приписывали безумству диктатора, которое достигло в последние дни войны критической стадии. И всего несколько человек на земле знали истинную причину такого, казалось бы, безумного приказа беснующегося немецкого вождя, так до конца и не поверившего в полный крах операции «Барбаросса». Гитлер просто совершал побег. Самый необычный побег в истории. И другого выхода у него не было. В отличие от своего великого предшественника Барбароссы Гитлер сумел поставить себе на службу дьявольский секрет венецианских зеркал, но это не принесло ему счастья. Еще бы, спешно собранные с разных континентов члены Совета Десяти приговорили диктатора, дорвавшегося до древнего секрета, к смерти и использовали для этого все имеющиеся у них в наличии ресурсы.

Побег Рудольфа Михайловича Четверикова на фоне столь масштабных исторических событий смотрелся как-то жалко. Кража древнего манускрипта, убийство молоденькой хорошенькой стюардессы, похищение дамского автомобиля, незаконное пересечение границы, выдача в руки откровенных злодеев двух незадачливых мальчишек…

Профессор поставил на грубый деревянный стол опустошенную кружку, и в этот момент прямо перед ним уселся огромный Гоша. Тот самый Гоша, который так нещадно обошелся с нашими друзьями и с которым в свою очередь так же нещадно обошлась Глафира. Его свирепый вид мог внушить ужас кому угодно. Но только не профессору Четверикову. Профессор совершенно спокойно посмотрел в страшное лицо одноглазого гиганта и отвел взгляд, только когда дождался его слов:

– Здравствуйте, Рудольф Михайлович.

– Здравствуй, дорогой. – Голос Рудольфа Михайловича зазвучал как-то ласково и даже участливо. – Можно услышать, только коротко, как вам удалось так обосраться?

Гоша втянул голову в плечи и осторожно произнес:

– Там девка была.

Во взгляде Рудольфа Михайловича мелькнула искренняя заинтересованность:

– Давай рассказывай, только подробно. То, что ты в панике пробурчал вчера в трубку, мне совершенно непонятно, и я требую объяснений. Во-первых, где все эти клоуны, которых вы вместе с Мутным набрали?

– Они мертвы, – тихо проговорил Гоша.

– Что, все? – изумился Рудольф Михайлович. – И Мутный?

– Они мертвы, – еще раз тихо проговорил Гоша. – Все. Понимаете, там оказалась какая-то девка. Она была одета в черный балахон, мы ее из-за этого приняли за какого-то монаха. Парни были связаны, они ей ни в чем не помогали. Она… Она перебила всех. Я выжил каким-то чудом. Видел ее, как в тумане.

– Что за оружие у нее было?

– Рудольф Михайлович, никакого оружия. Она все делала руками. Ну и ногами. – Гоша густо покраснел. – Мы вообще ничего не могли сделать.

– Ну и где она сейчас?

– Я не знаю. – Гоша развел в стороны огромные руки так, что перегородил весь ресторан. – Когда я смог встать, наши все были мертвы, а эти уроды пропали. Ну, я – к ним на квартиры. И она еще раз появилась на следующий день. Только не в квартире этого, второго, а у этого, Анциферова. Я уже взял туда ребят посерьезнее. Так она и этих всех уложила. Как – не знаю, меня там не было, я на другой квартире ждал. Но эти мои хоть живы остались. Говорят, стреляют в нее, а ей хоть бы хны… А те, которые с Мутным, – все, готовы. Ну, я – ноги в руки – и сразу сюда, на самолете, как договаривались.

Рудольф Михайлович вдруг тихо, но очень внятно и медленно спросил:

– Вы никакого медальона, случайно, у нее в руках не видели?

Гоша отрицательно помотал огромной косматой головой.

Рудольф Михайлович задумчиво посмотрел в окно на людей, неспешно прогуливающихся по Ратушной площади вечернего Вильнюса. Уважаемого профессора МГУ, долгие годы прожившего двойной жизнью, распирала вполне объяснимая гордость. Это было совершенно очевидно, но в это все равно не верилось: чтобы нейтрализовать его, Рудольфа Михайловича Четверикова, Советом Десяти были задействованы современные Хранители. А он ведь не Сталин какой-нибудь, масштаб совсем другой (в том, что Сталин был уничтожен Советом Десяти Четвериков не сомневался ни секунды, веря выводам собственных исследований). А вот, на тебе, заинтересовались!

Не зря десятилетиями вычитывал Рудольф Михайлович старинные документы, не зря сотни ночей были проведены у реактивов в университетской лаборатории, не зря были исписаны тонны черновиков! Рудольф Михайлович, как ни один другой смертный, был близок к разгадке тайны состава совершенной амальгамы, дающей абсолютную власть над любым человеком на Земле.

Удивительно, но страшное, опасное и великое оружие нужно было Рудольфу Михайловичу для свершения в общем-то банальной и вовсе не несбыточной мечты. Дьявольский профессор мечтал о безудержном сексе со всеми своими девятнадцатилетними студентками, которые принципиально не рассматривали его в качестве возможного партнера. Мечты пожилого профессора были похожи на сны шестнадцатилетнего подростка: он идет по городу, а каждая встреченная молодая красивая девушка мечтает заняться с ним сексом прямо здесь, на улице! Она раздевается и набрасывается на пожилого профессора, в глазах ее горит желание, а молодое податливое тело совершает такие невозможные вещи, что дух захватывает…

Молодые симпатичные девушки обижали Рудольфа Михайловича всю жизнь. Они коварно обманывали, использовали его, высмеивали, постоянно ускользали в последний момент и всегда предпочитали более удачливых, более наглых, более брутальных и понятных одноклассников, позднее однокурсников, а еще позднее коллег по работе. Даже банальный и достаточно традиционный шантаж молоденьких студенток «зачет в обмен на секс» не удавался Рудольфу Михайловичу. Одни смеялись над Четвериковым в голос, другие вступали с ним в непримиримую борьбу, третьи просто в упор не замечали озабоченного профессора, но в итоге ни одна из его студенток ни в какую не соглашалась на какие-либо его предложения.

Рудольф Михайлович уже не помнил, когда в первый раз он заказал проститутку, сняв для этого маленькую квартирку в Бирюлеве. Что за бес в него тогда вселился, Четвериков не знал, но бес этот не покидал ученого до сих пор. А произошло вот что: девушка начала как-то обидно подтрунивать над ним, а он, разъяренный, взял в руки откуда-то появившийся молоток и раскрошил этим молотком ей голову, разбрызгивая куски мозга по старым грязным обоям пятиметровой хрущевской кухни. Рудольф Михайлович тогда избежал любых подозрений, изящно запутав следы. Но ощущение вершителя судьбы, абсолютной мести всем возможным молодым девушкам мира, ощущение собственного величия, когда над тобой наконец-то ни одна молодая красотка не сможет подшутить, а, наоборот, окажется в твоей безраздельной власти, вскружило голову и принесло Рудольфу Михайловичу гораздо большее удовлетворение, чем обычный секс.

Потом желание еще раз испытать это наслаждение стало жизненной необходимостью. Рудольф Михайлович выискивал разнообразных девушек на сайтах знакомств, в разделе «Досуг» газеты «Московский комсомолец», в журнале «Флирт», на вечерах французской поэзии XVIII века, на деревянных ступеньках лектория парка Горького, в тени вечерних бульваров и грохоте станций метро. Одно время ему понравилось затаскивать перепуганных жертв в Битцевский парк, чтобы там, в безлюдных и лесистых закоулках, можно было вершить суровый, но справедливый суд над распущенными, но такими желанными жертвами, даря им раз и навсегда возможность прикоснуться к настоящему человеку, увлеченному настоящей идеей и занятого Великим делом. Сначала насиловал, потом убивал, иногда сначала убивал, а потом насиловал.

После появления репортажей по телевизору о поисках битцевского маньяка Рудольф Михайлович мгновенно затаился, целиком ушел в работу на кафедре, а позднее придумал себе другое место для утех. С восторгом он смотрел новости через месяц, как его жертв приписали какому-то дебилу в вязаной шапочке, надвинутой на глаза, и убедили телезрителей, что теперь-то все их проблемы решены.

Двадцать лет назад Четвериков обнаружил первые исследования венецианских амальгам, которые делали ученые фашистской Германии, так и не пожелавшие смириться с унижением своего Барбароссы. Тогда все это казалось просто головоломным ребусом, какой-то дурацкой алхимией. Но идея абсолютного подчинения воли человека тому, кто владеет волшебным зеркалом, настолько увлекла Четверикова, что он посвятил этим исследованиям всю свою жизнь. И его ежемесячные вояжи в поисках очередной молоденькой жертвы с последующим ритуальным убийством были частью этой работы. Однажды он узнает формулу амальгамы и изготовит такое зеркало, которое заставит любую молоденькую бестию подчиниться его желаниям. Абсолютно, сразу и навсегда. И вот тогда наступит абсолютное счастье, тогда наконец-то восторжествует справедливость!

Он работал ночами, отказывал себе во всем. Изучение темы зеркал стало для него панацеей. Единственное, что могло оторвать его от этого процесса, так это поиск очередной молодой жертвы. Силы этих молодых наглых дур, их энергии хватало Четверикову на месяцы. Он чувствовал, что все ближе разгадка, что еще немного и многовековая тайна человечества откроется перед ним. И тут появились эти странные молодые люди с манускриптом.

Вначале все внутри у Рудольфа Михайловича зазвенело и заиграло фанфарами. Дурак фанфарон Александр Валентинович сам принес ему на блюдечке с голубой каемочкой этот манускрипт. Наконец-то! Первое время никаких сомнений в том, что документ подлинный, у профессора не возникало. Он уже в первый же день в лабораторных условиях попытался сделать амальгаму Potenza, то есть амальгаму власти и силы. Однако ничего не вышло, и созданное зеркало наотрез отказывалось демонстрировать хоть что-то сверхъестественное. Четвериков сел думать и понял: что-то было не так с этим пергаментом, а еще что-то было не так с этими странными ребятами. Тогда и решил Четвериков их «тряхануть». За долгие годы ведения двойной жизни Рудольф Михайлович обзавелся большим количеством разнообразных полезных связей. Показав несколько простейших фокусов с зеркалами и рассчитав несколько дерзких, но абсолютно безопасных и очень выгодных грабежей, он приобрел значительный вес в криминальной среде. Тщательно скрывающийся, всегда имеющий стопроцентное алиби, он тем не менее активно управлял одновременно несколькими бандами из разных районов Москвы. Вот и поручил он откровенным отморозкам выколотить любые сведения из этих мальчишек, чтобы понять, почему все-таки не работает древнее пророчество, а после спокойно убить, закопав трупы на какой-нибудь заброшенной даче, которую еще не скоро соберутся продавать. Кто бы мог подумать, что отморозки так лоханутся!

Конечно, никто из лично знавших действительного члена Российской академии наук, лауреата Государственной премии, преподавателя кафедры неорганической химии химического факультета Московского государственного университета, профессора Рудольфа Михайловича Четверикова не мог даже представить, что за сумасшедшие мысли бродили в этой седой голове и что за страшные поступки совершал этот всеми уважаемый и респектабельный человек, носивший бородку клинышком.

А с мальчишками, конечно, надо было быстрее кончать.

Видимо, он, профессор Четвериков, все-таки был очень близок к разгадке, раз Совет Десяти отправил к нему Хранителей. В том, что с уголовниками, которых набрал Гоша и еще один малопривлекательный тип по кличке Мутный, расправился кто-то из Хранителей, Четвериков уже даже не сомневался. Какая-то девушка, да еще голыми руками… Ну, конечно, Хранители, больше некому!

Рудольф Михайлович отвлекся от своих мыслей, с сожалением бросил последний взгляд на Ратушную площадь и перевел его на Гошу, притихшего и молчащего.

– Ну и как косяк будем исправлять? – Профессор Четвериков наклонился поближе к Гоше, пристально посмотрев своими бесцветными глазами в его единственный черный глаз.

Гоша неожиданно задрожал и ответил очень тихо:

– Рудольф Михайлович, вы не расстраивайтесь, пожалуйста, я все исправлю. И люди у нас есть, и мы готовы. Вы мне только скажите, что делать, я больше не подведу. Я их, тварей, голыми руками всех передушу! – И трогательно прижал к груди гигантский кулак.

Четвериков еще раз внимательно посмотрел в единственный Гошин глаз и твердо произнес:

– Прямо сюда явятся. Думаю, уже скоро. Они же меня будут искать. А я тут в гостинице остановился. Так что сюда придут. А мы их ждать будем. Примем дорогих товарищей на уровне! – И захихикал своим дробным кхекающим смехом.


Амальгама

Глава XX

Штурм Константинополя. Византийская империя, 13 июня 1204 года

Великий дож Энрико Дандоло стоял на носу огромной венецианской флагманской галеры, пришвартованной всего в нескольких десятках метров от монументальных стен византийской твердыни. Средиземноморский ветер нещадно трепал бордовые полотнища с грозными крылатыми львами, которые были затейливо вышиты на знаменах золотыми нитями. Львы изгибались под этими порывами ветра и, казалось, клацали хищными клыками в сторону неприступных крепостных стен Константинополя. На берегу молча стояли и смотрели на венецианского правителя несколько тысяч отборных воинов, держащих в руках лестницы, веревки и штурмовые крюки.

Дандоло молчал, и молчали все благородные рыцари Европы, торжественно окружившие почтенного дожа. Молчал знаменитый воин Тибо Шампанский, племянник Ричарда Львиное Сердце, сурово насупив брови и задумчиво глядя на башни древнего города, ощетинившиеся многочисленными лучниками, чьи шлемы ослепительно блестели на ярком солнце. Молчал прославленный своей храбростью и такой же силы алчностью маркграф Бонифаций Монферрат, стискивающий в яростном порыве рукоятку своего меча, который был вложен в роскошные ножны, богато инкрустированные драгоценными камнями. Молчали благородный амьенский рыцарь Робер де Клари и граф Балдуин Фландрский, и только ветер, оживлявший крылатых львов на венецианских флагах, смел играть роскошными перьями на богатых шлемах европейской знати.

Отважные воины не решались произнести хоть слово, потому что смертельно боялись Энрико Дандоло, человека загадочного, таинственного и внушающего трепетный ужас каждому крестоносцу. Девяностовосьмилетний слепой дож вовсе почему-то не выглядел старым и несчастным. Напротив, он был на удивление бодр, здоров, полон сил и абсолютно уверен в себе, а люди, позволявшие себе ему перечить, почему-то жили недолго. Да и не находилось равных ему перечить. С того самого дня, когда венецианский дож Дандоло объявил, что именно он теперь будет руководителем Крестового похода, когда выяснилось, что каждый крестоносец огромной армии, волею судеб застрявшей в Венеции, должен ему, венецианскому дожу, большое количество денег, когда, наконец, он своим удивительным даром убеждения сумел внушить огромной вооруженной толпе, заполнившей площадь Сан-Марко, что целью великого Четвертого крестового похода станет вовсе не Иерусалим, а Константинополь и двадцать тысяч человек послушно подхватили его боевой клич, уже тогда многие в войске понимали, что Дандоло – человек необыкновенный. Но когда пошли настоящие чудеса, свидетелями которых были многие отважные воины, готовые поклясться, что они не врут, в войске сначала тихо, а потом все громче пошел слух, что дело тут нечисто.

Дандоло, по рассказам многочисленных очевидцев, умел летать, всегда сражался в первых рядах, несмотря на свой более чем преклонный возраст, и не было ему равных в рукопашных схватках, в которых он мог умертвить до нескольких десятков своих противников. Таинственные смерти знатных господ, посмевших возразить что-либо великому дожу, конечно, только прибавляли ужаса и без того демоническому образу. Многие рассказывали, что видели, как Дандоло разговаривал с огромным львом, из пасти которого извергалось пламя, а потом лев исчезал, по одному только взмаху руки великого дожа.

Знатные рыцари, тайно собравшись вчера на одной из галер, вставших на рейде в бухте Золотой Рог, всю ночь спорили до хрипоты: насколько пристало воинству Христову иметь во главе благочестивого предприятия этого страшного человека, несомненно наделенного какими-то колдовскими способностями? Больше всех бушевал Тибо Шампанский, представитель одного из самых именитых и древних родов:

– Друзья мои, наша святая обязанность уничтожить этого человека, ведь он – сам дьявол! – а затем добавлял потише и с гораздо меньшим апломбом: – Ну а потом, господа, каждый из нас должен этому человеку просто неприличную сумму денег, которую я, если честно, просто не представляю, как буду отдавать!

– Вот возьмем Константинополь и отдадим, – возражал ему Бонифаций Монферрат. – Кто-нибудь здесь сомневается, что мы с ним возьмем Константинополь? – И внимательно оглядывал собравшихся рыцарей. То, что с венецианским дожем Константинополь будет взят, сомнений не вызывало ни у кого: все хорошо помнили недавний штурм города Зара, когда враги вдруг, как по команде, побросали оружие и сдались на милость венецианцев.

Но венецианцы никакой милости тогда не проявили. Богатейший город средиземноморского побережья был сожжен и разграблен всего за несколько дней.

А неожиданно легкое проникновение венецианских кораблей в бухту Золотой Рог, вход в которую многие столетия надежно прикрывала знаменитая византийская цепь? Цепь порвалась, как пеньковая веревка под натиском всего двух венецианских кораблей. Во всем этом и простые воины, и знать видели какое-то колдовство. Что-то в душе не поворачивалось назвать это помощью Божьей, да и весь этот поход богоугодным делом: шли-то ведь войной не на мусульман каких-то, а на самых настоящих христиан! И как только этот проклятый Дандоло сумел всех крестоносцев убедить? Почему мы согласились? – задавал себе вопрос каждый в этой огромной армии, но слухи о несметных сокровищах византийской столицы побеждали в итоге все сомнения.

Конечно, обеспокоенные рыцари не знали и даже не могли догадываться, зачем рядом с венецианским дожем всегда находится зеркало в дорогой оправе, зачем его слуги так умело запускают солнечные зайчики, прыгающие то по толпе внезапно убеждающихся в правоте слов Дандолы крестоносцев, то по мужественным лицам защитников Зары, решительно вышедших на бой с захватчиками, но неожиданно сложивших оружие и обратившихся в бегство, то по лицам сильных византийских солдат, крутивших огромное колесо, которое натягивало знаменитую цепь на входе в бухту Золотой Рог.

Крестоносцам была неведома таинственная и страшная сила, заставлявшая любого, слушавшего столетнего слепого старика, вдруг начинать верить каждому его слову и выполнять все его приказы. Но подсознательно все понимали: что-то здесь нечисто…

– Ну, поймите, это же адова сила! Нельзя нам на нее полагаться! – снова кричал отважный герцог Шампанский. – В конце концов, я командую одной из наших армий. Я должен решительно…

– Погоди, Тибо, – перебил герцога граф Балдуин Фландрский. – Ты только на секунду задумайся, сколько там богатств! – И Балдуин мечтательно закатил глаза под низкий потолок капитанской каюты собственной галеры.

– Эти богатства от лукавого, как вы не поймете? И стыдно нам, благородным рыцарям, их желать. Итак, господа, решено, завтра я объявлю, что моя часть армии уходит от константинопольских стен. Должен же хоть кто-то остановить этого страшного человека. – Тимбо Шампанский попытался взглянуть в глаза каждому из собравшихся, но это почему-то у него не получилось – господа аккуратно отводили глаза куда-нибудь в сторону. Кому-то хотелось ратных подвигов, кому-то – богатой наживы, кто-то мечтал о молодой наложнице, а кто-то просто боялся гнева Энрико Дандоло.

– Вы как хотите, а я завтра скажу все! – вздернул подбородок Тибо Шампанский и, не прощаясь, вышел из каюты.

…Сегодня, стоя на носу флагманской галеры прямо перед Дандоло, герцог Шампанский набирался сил для громогласного объявления своего решения всему руководству Крестового похода и настроен был по-боевому.

Тибо Шампанский еще раз оглядел высоченные стены великой крепости, своих друзей, с которыми не раз приходилось участвовать в самых разнообразных ратных переделках, бросил взгляд на уверенную фигуру венецианского дожа и решительно шагнул вперед.

Но неожиданно заговорил Дандоло.

– Друзья мои! – начал он тихо и властно. – Вот перед нами стоит город, который сегодня покорится вам, непобедимому воинству Христову. – Голос венецианского дожа стал повышаться и на третьем предложении уже звенел, как колокол. – Стены этой древней твердыни – ничто по сравнению с нашим духом, с нашей силой, с нашей верой! Женщины этого города уже ждут вас, своих героев, чтоб подарить вам свои ласки! Золото этого города просится в ваши руки, потому что, когда-то украденное у вас, оно принадлежит вам по праву! Люди этого города, погрязшие в неверии и блуде, жаждут вашего прихода для избавления от грехов и душевного исцеления! Мы принесем им исцеление! Мы сегодня войдем в этот город и раз и навсегда твердой рукой наведем там порядок! – Дандоло вскинул руку, сжатую в кулак.


Амальгама

Многотысячное эхо прокатилось под стенами Константинополя. Воины Четвертого крестового похода, воодушевленные словами непобедимого дожа, готовы были идти на приступ.

– Герцог Тибо Шампанский! – неожиданно проговорил Дандоло. – Что с вами происходит сегодня? Подойдите посмотрите на себя. – Дандоло призывно протянул в сторону Тибо Шампанского небольшое зеркало, которое вдруг оказалось в руке дожа.

Тибо подошел, взял зеркало в руки, посмотрел на свое отражение и отдал зеркало обратно дожу:

– Да, действительно, что-то мне сегодня не по себе, – и неуверенными шагами направился обратно к своим соратникам.

Но Энрико Дандоло уже опять повернулся к солдатам:

– Дети мои! На штурм! За святую веру! – и поднял вверх обе руки, благословляя крестоносцев на ратные подвиги.

И тотчас же все пришло в движение.

Тысячи солдат бросились на штурм города, тысячи стрел, закрыв нападавшим на мгновение солнце, полетели с крепостных стен. Зазвучали первые крики раненых, полетели огромные валуны с катапульт, с грохотом врезаясь в древние башни. От мачт венецианских галер вдруг отделились длинные прочные шесты, которые упирались прямо в крепостные стены. По этим шестам проворно ползли в сторону обороняющихся византийцев наиболее подготовленные и сильные крестоносцы, главная задача которых заключалась в том, чтобы добраться до противника и завязать с ним бой, ожидая подхода товарищей, которые пытались добраться до защитников города по приставным лестницам и веревкам.

Представители европейской знати, только что стоявшие рядом с дожем на флагманской галере, демонстративно бросились на штурм крепости, стараясь сделать это так, чтобы их порыв был хорошо виден простым солдатам. Все они шли на штурм небольшими компаниями, в которых непременно находилось несколько крепких преданных слуг, а также обязательный знаменосец с вельможным гербом. Так знатного рыцаря было видно издалека, солдаты воочию наблюдали его героический порыв, воодушевлялись еще больше и с утроенной энергией лезли на константинопольские стены.

Когда византийцам удавалось оттолкнуть от стены длинную лестницу или шест, заброшенный с галеры, крестоносцы летели вниз, ломая шеи и натыкаясь на копья своих же товарищей, толпящихся под стенами.

В воздухе стоял свист от огромного количества смертоносных стрел, пущенных со сторожевых башен меткими византийскими лучниками. То один, то другой крестоносец, на секунду забывший о том, как важно держать щит над головой, штурмуя вражескую крепость, падал бездыханный или со страшной раной, полученной от стрелы, разящей на излете.

И никому уже не было дела до бравого и могучего воина Тибо Шампанского, который, посерев лицом, вдруг упал навзничь на дощатую палубу, так и не добравшись до спасительной, как ему казалось, тени, созданной небольшим навесом на корме венецианской флагманской галеры. Его тело найдут только спустя сутки после штурма. Уже когда великий Константинополь расцветится огнями страшных пожаров и воды Средиземного моря станут красными от человеческой крови. Когда крестоносцы будут врываться в роскошные храмы византийской столицы и, убивая направо и налево, начнут беззастенчиво грабить то, что собиралось и создавалось цивилизованным миром долгие столетия, когда в живых не останется ни единого защитника прекрасного города и когда всем уже станет ясно, что великой Византийской империи больше нет.

Великий город, стены которого тысячи лет выдерживали многочисленные осады и штурмы аварских племен, успешно отражавший яростные атаки неистовых викингов и неутомимых славян, не склонявший голову перед многотысячными воинствами арабов, хазар и неугомонных половцев, впервые оказался в руках врага. И какого врага! Константинополь был разорен и разграблен своими же братьями-христианами в результате Крестового похода, организованного хитрым венецианским дожем Энрико Дандоло. После этого страшного штурма Константинополь и вся Византийская империя былого величия уже не достигнут никогда.

Вместо Тибо Шампанского командующим армией будет назначен маркграф Бонифаций Монферрат, солдаты забудут о том, как надо воевать и превратятся в неуправляемую банду мародеров. Любые отполированные мраморные поверхности будут нещадно вырваны из стен прекрасных дворцов, величественных соборов и отправятся в Венецию для облицовки богатых палаццо и храма Сан-Марко. В городе будут изнасилованы все молодые девушки и не останется ни одного живого мужчины в возрасте от двадцати до сорока лет. Деньги, найденные в домах несчастных горожан, мощи из храмов, античные статуи – все будет поделено между опьяневшими от баснословной добычи солдатами войска Христова и вывезено из Константинополя навсегда.

Но все это будет потом. А пока атака крестоносцев явно ослабевала, тысячи трупов погибших высились у крепостных стен, но никак не получалось проникнуть в город.

И тогда случилось то, о чем неоднократно впоследствии напишут многие историки, неизменно отмечая возраст венецианского дожа – девяносто восемь лет и его слепоту, приобретенную по какому-то странному стечению обстоятельств после встречи с германским императором Фридрихом Барбароссой. Напишут потому, что сам факт чрезвычайно удивителен и не поддается объяснению. В чем же было дело?

А дело было в том, что престарелый слепой дож, обнаружив, что атака крестоносцев рискует захлебнуться, выхватил меч и бросился в гущу штурмующих. Уже через несколько минут он поднимался по одной из приставных лестниц на крепостную стену. Бордовый плащ его развевался, как флаг, многие, затаив дыхание, следили за отважными действиями необычного венецианского правителя.

Он ступил на крепостную стену, непрерывно сражаясь с добрым десятком византийских солдат. Спустя несколько минут все они были либо поражены карающим мечом дожа, либо сброшены вниз, под стены, а с некоторыми произошло и то и другое. В это время подоспела подмога – с одного из кораблей по длинному шесту поближе к Дандоло перебралось несколько отважных крестоносцев, закрепив позиции нападающих на одной из башен. Воины, воодушевленные примером дожа, полезли на стены с новой силой, и город был взят.

И никто не обратил внимания на то, что верные слуги дожа, оставшиеся на борту флагманской галеры, аккуратно держали в руках большое зеркало, осторожно пуская солнечные зайчики прямо в глаза противников Энрико Дандоло, оказавшихся на пути его разящего меча. Противники падали на колени, бросали оружие и молили о пощаде. Но Дандоло не щадил своих врагов.


Амальгама

Глава XXI

В погоню за профессором! Москва, Павелецкая-Товарная, 2014 год

Конечно, нашим героям невозможно было возвращаться домой. Слишком очевидно было, что их там ждут. Перевернутая вверх дном квартира Сергея Анциферова, равно как и убийство рабочего-узбека на площадке возле лифта, красноречиво свидетельствовала о том, что люди, охотящиеся за манускриптом, готовы на все и вряд ли существует что-то такое, что может их остановить. Но удивительный старинный документ остался у Четверикова, а бандиты считали, что манускрипт находится у наших друзей. Эту трагическую ошибку нужно было как-то исправлять. Лучше всего, конечно, для этого было бы найти профессора Четверикова. В гостиницу соваться тоже было невозможно – их мгновенно вычислили бы по предъявленным паспортам. Эти паспорта, заботливо извлеченные из кармана мертвого Мутного, Глафира забрала с собой и исчезла куда-то на двое суток.

Но вначале Глаша привезла наших друзей на электричке из Подмосковья на Павелецкий вокзал. Там они долго бродили среди каких-то составов и захламленных ангаров. Уже под вечер, после целого дня скитаний по характерным привокзальным меккам, оставила наших друзей на станции Павелецкая-Товарная, в недрах огромного склада, заполненного разнообразными ящиками и контейнерами. Царем и богом здесь был худой и носатый азербайджанец Руфат Дажаев, бравший по три тысячи рублей с каждого своего жильца за ночлег. Сергей с Иваном старались никуда не выходить и, большей частью, все два дня проспали на каких-то мешках, приходя в себя после негостеприимного знакомства с Гошей, Мутным и всей их странной компанией.

Теперь, когда Глафира опять появилась под сводами товарного склада вместе с лучами утреннего солнца, вся тонкая и звенящая, а Сергей с Иваном, радостные, побежали ей навстречу, Руфат, наклеив на лицо кривую ухмылку, решил своим постояльцам кое-что объяснить.

За эти сутки Руфат точно определил, что два странных русских явно попали в какой-то дикий переплет, раз ведут себя так странно и боятся выходить, а вдобавок командует ими какая-то девка, что вообще является абсолютным позором. «Таких и попрессовать не грех, да и девка у них симпатичная…» – думал он, останавливаясь напротив наших героев, всем своим видом выражая явное недовольство. Первым обратил на него внимание Сергей.

– Тебе чего? – спросил он осторожно, вглядываясь в искривленное носатое лицо.

– Чего-чего! А кто платить будет? – возмущенно вскинул вверх указательный палец Руфат.

– Подожди. То есть как это «кто»? Мы тебе уже заплатили. Двенадцать тысяч. Еще два дня назад, – отчеканил Иван.

– Э, слушай, ты обманул. Ты сказал ночевать. А тут не ночевать, тут у меня проблемы будут. Тут у всех проблемы будут. Тут деньги не помогать.

– А что «помогать»? – медленно спросил Сергей.

– Что помогать, что помогать… Вон пусть она – крючковатый палец ткнул в Глафиру, – со мной пойдет на час. И тогда вали.

Недобрый взгляд Сергея не понравился Руфату, и он тихонько свистнул. И тогда на складе появился Мага. Мага вообще-то был Магомет, но на вокзале за ним прочно приклеилось прозвище Мага. Его боялись даже менты, потому что он был очень большой, очень глупый и очень злой. Слушался Мага только Руфата, с которым вырос в одном селе. Собственно, эта огромная гора жира с большими кулаками, обладающая злющим взглядом и хищным оскалом, и была тем секретным оружием, благодаря которому Руфату удалось сделать такую головокружительную карьеру на Павелецкой-Товарной. Одного удара этого монстра хватало, чтобы разом выбить с десяток зубов или свернуть челюсть человеку среднего роста и средней силы.

– Она пойдет со мной и с Магой. А вы уходите. Через час я ее отпущу. – Руфат дал понять, что разговор окончен, и решительно взял Глафиру за руку.

Сергей Анциферов видел, что Глафира смотрит прямо ему в глаза и в глазах этих весело прыгают тысячи маленьких огоньков, а может быть, даже тысячи маленьких чертиков. Сергей прекрасно понимал, что после того, что Глаша продемонстрировала на заброшенной даче, она, конечно, за доли секунды может расправиться с непутевыми жильцами привокзальных складов. Но Глаша не двигалась с места и внимательно смотрела на Сергея, весело блестя своими огромными черными глазищами.

– Эта девушка пойдет только со мной, – сказал Сергей и сделал несколько шагов к Глафире, но путь ему преградил Мага, быстрым движением схвативший парня огромной пятерней за горло. Руфат в это время потянул девушку за собой в сторону бытовки. Иван бросился к Руфату, но Руфат свободной рукой с определенной долей элегантности достал из кармана нож-бабочку и, взмахнув ею так, что сразу стало понятно, почему нож носит такое романтичное название, обнажил сталь, направив ее в лицо замершего Ивана.

– Мы будем ее ипать, а ты будешь смотреть, – отчетливо прошипел Руфат, аккуратно водя ножом прямо перед лицом Ивана.

И тут раздался крик. Это кричал Мага, которому Сергей, изловчившись, заехал ногой в пах. Мага ослабил хватку, что позволило Сергею броситься в сторону, к палетам с оконными профилями. На ходу сорвав с себя свитер, он влетел ногами в застекленную раму, а потом, обмотав руку свитером, взял большой осколок стекла, длинный и кривой, похожий на турецкий ятаган, и молча направился к Маге. Свитер плохо спасал руку, поэтому с ладоней закапала кровь, но это Сергея волновало мало. Единственное, о чем он готов был думать в эту минуту, это не ударить в грязь лицом перед Глашей. Мага, ошарашенный, начал отступать.

Глаша повернула голову в сторону все еще держащего ее за руку Руфата, и глаза ее, еще секунду назад внимательно наблюдавшие за Сергеем и пылающие тысячей маленьких чертиков, вдруг стали отрешенными, холодными и страшно глубокими:

– Если ты прямо сейчас не отпустишь мою руку и не уберешься куда-нибудь вместе со своим дебилом, ты умрешь. Понятно?

Руфат еще раз заглянул в эти черные бездонные глаза и вдруг очень быстро понял, что все сказанное – правда.

– Мага, уходим! – крикнул он и бросился вон со склада. Следом, смешно задирая ноги, помчался толстый Мага, перепуганный Серегиной саблей.

Глафира отвернулась от убегающих и опять посмотрела на Анциферова. И опять в ее прекрасных глазах вдруг заблестело что-то весело, и Сергей опять подумал, что готов ради этой девушки на все.

Неудавшиеся насильники скрылись за углом склада. Глафира проводила их насмешливым взглядом, после чего мгновенно перешла на деловой тон:

– Мальчики, мы едем в Минск, – она отбросила прядь со лба и вытащила из недр своего балахона паспорта наших героев, – а оттуда будем нелегально перебираться в Вильнюс. Нашли вашего Четверикова. В Вильнюсе он прячется. Нам, для того чтобы хоть что-то выяснить, надо будет по душам с этим Четвериковым поговорить. Мне почему-то кажется, что многое откроется.

Иван кивнул. Сергей восхищенно посмотрел на Глафиру и промолчал.

– Сергей, ты стал счастливым обладателем новой машины! Та-дам! – Глафира подняла руку, в которой неожиданно блеснул фордовский брелок. Сергей вопросительно, но все так же восхищенно смотрел на Глашу, ничего не говоря. – Не бойся, я кредит на твое имя взяла. Ты же хотел машину?

Сергей вообще-то хотел машину, но все никак не решался на какие-то радикальные действия типа получения кредита. Но теперь, видимо, уже давно наступило время крутых жизненных перемен.

– Ну что же? Прокатимся с ветерком до Минска? – весело спросил он Ивана, хлопнув того по плечу. Иван раздумывал недолго и утвердительно кивнул.

Не веря, что все может решаться так быстро, Сергей все-таки напомнил, что его водительские права, которыми он, кстати, никогда не пользовался, находятся дома, на Большой Грузинской.

– Я знаю, – засмеялась Глафира. – Они у меня.

– Ты что, ходила домой к Сереге? – удивился Иван.

– Да, пришлось. А то иначе как бы мы сейчас поехали? – Глафира повернулась и решительно зашагала из ангара. Юноши последовали за ней.

– И что же, ждал нас там кто-нибудь? – спросил Сергей, идя за ней.

– К сожалению, да, – Глафира бросила быстрый взгляд через плечо. – Хуже всего, что они теперь стали серьезнее готовиться к встрече с нами.

У грязной веревки, обозначающей шлагбаум и въезд на территорию грузового склада, наших друзей ожидал новенький «форд-фокус» блестящий на ярком морозном солнце.


Амальгама

Глава XXII

Кукловод. Москва, Кремль. 1996 год

Маленький плешивый человечек с ярко выраженной семитской внешностью и бегающими глазками умел появляться в Кремле уверенно и величаво. Теперь, когда здесь ему даже отвели небольшой кабинет, где бы он всегда мог провести несколько часов во время своих приездов к президенту и членам его семьи, этой уверенности и величавости здорово прибавилось.

Человек всегда говорил очень быстро и непонятно, проглатывая слова и даже целые предложения. Никто не мог понять, каким невероятным образом в огромной России этот малосимпатичный персонаж сумел создать вокруг себя атмосферу величия и всесилия, которой могли бы позавидовать знаменитые средневековые императоры. Ему удивительно удавалось не только самому распространять слухи о своем могуществе, но отчасти и подтверждать эти слухи конкретными делами. Журналисты, министры, банкиры, бандиты и молоденькие девушки полусвета одновременно боялись его и боготворили.

Когда-то захвативший завод ВАЗ, сегодня он, по сути, захватил всю Россию, развлекая себя перестановками политических фигур, заказными убийствами и закатыванием чудовищных оргий в старинном особняке в Замоскворечье. Его боготворили и боялись, его принимали в расчет и на него организовывали покушения, его арестовывали и ему вручали государственные награды. Он очень любил женщин, во многом еще и поэтому аббревиатура его имени, отчества и фамилии навсегда закрепилась за ним в народе. БАБ. Борис Абрамович Березовский.

Березовский внимательно прочитал последнее донесение сошедшего с ума подполковника Сиротина из нижегородской больницы для умалишенных и вопросительно поднял голову на стоящего навытяжку перед его столом генерала госбезопасности.

– А что, этот Путин действительно существует?

– Борис Абрамович, удивительно, но такой персонаж действительно существует. Работает советником мэра Санкт-Петербурга Собчака. – Хомяков вздохнул и замолчал.

– А ну, покажи еще раз картину.

Хомяков молча вынул из красной папки цветную фотографию и положил на стол перед олигархом. Персонажи картины спокойно и торжественно стояли, держась за руки. В люстре горела единственная свеча, по подоконнику были рассыпаны апельсины, в зеркале отражались еще какие-то люди. Борис Абрамович несколько минут внимательно вглядывался в черты купца Арнольфини. Потом быстро спросил:

– И что, говоришь, он из органов уволился?

– Так точно, – аккуратно полусказал-полукашлянул генерал Хомяков.

– Нет, ну ты сам понимаешь, что это бред? Россия будет воевать с Украиной. Ну, это ведь бред?

Хомяков молчал. Березовский бросил на него быстрый взгляд, и решение, как всегда, пришло к нему немедленно:

– Ну так, давай его сюда вызовем да и поговорим! Это же нетрудно! Чем черт, в конце концов, не шутит? – Борис Абрамович расхохотался. – Не можем же мы к древним пророчествам не прислушиваться, правда, генерал? А может, из него действительно хороший президент получится, как считаешь?

Хомяков почтительно кивнул и вышел из кабинета.

Никому и в голову тогда не могло прийти, что всемогущий Березовский через десять лет вдруг окажется в своей стране изгоем и будет прятаться от того самого Путина в далеком Лондоне, напичкав свой дом охраной и видеокамерами. В свою очередь, даже в самом странном и загадочном сне никто не мог представить неожиданную головокружительную карьеру, которая была уготована аккуратному, исполнительному советнику петербуржского мэра по имени Владимир Путин. Только чудо могло вознести на самую вершину власти бывшего сослуживца сошедшего с ума подполковника Сиротина. И это чудо происходило прямо сейчас. Ну и, конечно, в те годы никто и представить себе не мог, какая ужасная смерть будет уготована нынешнему хозяину российской жизни Борису Березовскому.

Когда, уже в зените правления Путина, мир облетела новость о странной и непонятной смерти Березовского в лондонском особняке, а сыщики британского Скотленд-Ярда сбились с ног в поисках хоть какой-то зацепки и начали методично прочесывать лондонские связи русской резидентуры, всего несколько человек на Земле знали, что произошло на самом деле.

Борис Абрамович заигрался историей с зеркалами. Не зная всей подводной части айсберга, он научился использовать часть надводную, активно используя старое зеркало, вывезенное им с Ближней дачи Сталина, которая теперь поэтично называлась «Конгресс-парк Волынское» и где Березовский несколько лет пробовал основать собственный офис. С офисом тогда так и не получилось (было найдено гораздо более функциональное старинное здание в Замоскворечье), а вот зеркало осталось. Березовский каким-то невероятным чутьем сообразил, что зеркало это можно использовать для политических игр, и важные встречи всегда проводил в комнате, где находилось это зеркало. Опытным путем Березовский установил: если человек посмотрелся в это зеркало, ближайшие полчаса его можно будет уговорить на что угодно.

Дальше – больше. Березовский, уже достигший, благодаря удивительным свойствам волшебного зеркала, небывалой влиятельности и могущества, начал исследовать этот феномен, нанимать разнообразных специалистов, чтобы разобраться, откуда берется эта удивительная сила.

Впоследствии, находясь в изгнании в Лондоне, Березовский, мечтая свести счеты с человеком, которому он помог прийти к неограниченной власти, настолько приблизился к разгадке великой тайны, что те, в чьей власти было уничтожить беглого олигарха, зашедшего в своих исследованиях слишком далеко, решились на этот шаг. Решение Совета Десяти было приведено в исполнение быстро и неотвратимо.

Лондонские полицейские совершенно напрасно не обратили внимания на скромное зеркало, стоявшее на комоде в гостиной Бориса Абрамовича. Спустя несколько дней зеркало это таинственно из дома беглого олигарха исчезло. Но были люди, которые знали силу этого зеркала. Именно в это зеркало когда-то посмотрел Наполеон, доживая свои последние часы на острове Святой Елены, когда-то в это зеркало неосторожно заглядывали таинственно ушедшие в мир иной римский папа Бонифаций VII, византийский император Роман Аргир и русский диктатор Сталин. Их загадочные и нелепые смерти еще долго обсуждались современниками и историками.

И вот теперь тяжелое многовековое проклятие добралось и до русского диссидента, по иронии судьбы именно в эти дни униженно выпросившего все-таки у Путина прощение.

Так всего через десять лет закончит свою богатую на авантюры жизнь знаменитый интриган и кукловод Борис Абрамович Березовский, великий и ужасный царедворец, только что принявший самоубийственное решение играючи посадить на российский престол никому не известного советника мэра Санкт-Петербурга, а в прошлом чекиста Владимира Путина, невероятной волею судеб изображенного на картине фламандского художника XV века.

Но того, что произойдет в будущем, не знал никто, как не знал этого несчастный византийский император Роман Аргир, доверчиво принимая из рук своей супруги Елены венецианское зеркало, которое через семьсот лет должно было оказаться на комоде лондонского особняка Бориса Березовского.

Время замысловато пишет свою историю, и ни один, даже самый мудрый, человек на свете не в состоянии ее предсказать. Нельзя подправить ее, сделать справедливее, яснее, четче, добрее. Когда рок во всей своей неотвратимости нависает над человеком, человек понимает: «Это судьба». И склоняется перед ней в почтительном и смиренном поклоне. И никто не знает, что на планете есть несколько загадочных людей, которые обладают абсолютным знанием и могут управлять судьбами стран и целых континентов. Они могут быстро начать и так же быстро закончить любую войну, возвеличить или предать забвению любого правителя, физически уничтожить любого человека или, наоборот, подарить ему жизнь. К чести Совета Десяти, никогда его члены не увлекались этими своими возможностями и всегда использовали их только во благо и для достижения своих великих целей. Когда-то основной ареной свершения этих великих целей была Европа, потом Америка. Теперь пришел черед России.

Так думал генерал Александр Валентинович Хомяков, проходя помпезные кремлевские залы, в которых когда-то, по приказу Сталина, были заменены одновременно все зеркала, привезенные из далекой Венеции. Вся «чеширская» вальяжность, когда-то ловко подмеченная Сергеем, куда-то улетучилась, и сейчас движения Александра Валентиновича были четки, выверенны и основательны. Генеральская форма придавала его виду дополнительную солидность, тугой китель стройнил фигуру.

Дворцовое великолепие давно уже не производило никакого впечатления на генерала. Богатая лепнина на потолках, многочисленные двуглавые орлы, примостившиеся на вершинах огромных дверей, блестящие подвески под золотыми канделябрами, рассыпающие тысячи бликов по начищенным до нереального блеска старинным паркетным полам, – на все это генерал ФСБ внимания давно не обращал. Хомяков теперь бывал в Кремле часто и ко всей роскоши, которая сотни лет тешила самолюбие российских монархов, относился уже совершенно равнодушно. С того момента, как он стал работать на Совет Десяти, ему легко давалась карьера, а деньги считать он просто перестал.

Сегодня Хомяков выполнил очень важное задание Совета Десяти. Блестяще, остроумно, тонко. Он был уверен, что избранные по достоинству оценят сегодняшнюю операцию. Но ему было совершенно непонятно, зачем таинственному и всемогущему Совету понадобилось сажать на российский престол достаточно скромного и незаметного бывшего особиста из Петербурга. Потому что он изображен на старой картине? Впрочем, посланники Совета Десяти категорически запрещали вдумываться в свои приказы, а платили за это щедро. Александру Валентиновичу Хомякову это не очень нравилось, и он решил, что обязательно когда-нибудь сыграет со всемогущим Советом двойную игру.

Но сегодня было не до игр. Александр Валентинович испытывал триумф. Очевидно, что Березовскому идея понравилась именно своей безумностью. Ему вообще нравилось все безумное, и теперь можно было даже не сомневаться, что в скором времени этот Путин окажется в Кремле. Только зачем? Хомяков едва заметно пожал плечами, рассуждая сам с собой, а потом несильно встряхнул головой, как бы отбрасывая от себя крамольные мысли.

Миновав белый Владимирский, а затем и золотой Андреевский залы, Александр Валентинович спокойным уверенным шагом спустился по ковровой дорожке на этаж ниже, к спецвыходу из второго кремлевского корпуса. Когда генерал уже стоял на крыльце и поджидал машину, он осторожно вынул из нагрудного кармана небольшой металлический жетон, поднес его к губам, поцеловал и торопливо переложил в карман брюк.

Крылатый лев, изображенный на жетоне, на мгновение благодарно блеснул золотой гривой.


Амальгама

Глава XXIII

Долгожданная встреча. Вильнюс, 2014 год

Четвериков даже не увидел, а скорее почувствовал их появление.

Уже третий день безвылазно сидел он в баре «Аматининку ужейга» и задумчиво смотрел на Ратушную площадь Вильнюса, лениво потягивая пиво из прозрачных бокалов. Гоша сидел неподалеку в сопровождении двоих крепких молодых людей. И Гоша, и его компания всем своим видом демонстрировали, что до профессора им нет никакого дела.

Рудольф Михайлович уже было подумал, что и сегодня день пройдет впустую, как вдруг почувствовал их приближение. Именно так, по легкому трепету в груди, Четвериков всегда осознавал, что где-то совсем рядом находится его будущая жертва и скоро, очень скоро он свершит над ней свой справедливый и страшный суд.

Профессор поднял глаза и действительно увидел Сергея и Ивана. Между Сергеем и Иваном шла черноволосая девушка. Ах, что за девушка шла между Сергеем и Иваном! Она весело скалила приятные белые зубки, грациозно вышагивая рядом со своими спутниками, вся в чем-то черном и обтягивающем. Волосы ее развевал ветер, ноги ее были стройны и мускулисты, девичья грудь волнующе вздымалась под черной курточкой. Рудольф Михайлович на секунду прикрыл глаза и чуть громко не застонал, представив эту девушку в своей власти. Гоша вопросительно взглянул на Четверикова. Рудольф Михайлович энергично кивнул и, бросив на стол несколько мятых купюр, двинулся к выходу.

На улице было холодно, кругом были развешаны новогодние шары и сверкающие гирлянды.

– Рудольф Михайлович! – вдруг закричал Сергей. Наши герои не верили своей удаче – они увидели профессора Четверикова, только что вышедшего из какого-то бара на площади и сворачивающего в маленькую улочку. – Рудольф Михайлович! – крикнул Сергей громче, но профессор его явно не слышал и продолжал движение, рискуя совсем скрыться в этой маленькой улочке.

Сергей с Иваном ускорили шаг и догнали профессора на этой улочке. Глафира следовала за ними на некотором отдалении.

– Рудольф Михайлович, здравствуйте! – громко крикнул Иван, и профессор обернулся.

– Здравствуйте, дорогие товарищи, а вы-то здесь какими судьбами? – очень удивился Рудольф Михайлович.

– Это очень долго рассказывать… – начал было Сергей.

– А что это за прекрасная девушка с вами? Уж не из моих ли студенток? – игриво ухмыльнулся профессор, окидывая хищным взглядом стройную фигуру подошедшей Глафиры.

– Это Глаша, наш большой друг, – частил Сергей, – Рудольф Михайлович, нам надо серьезно поговорить!

– Ну, так зачем же дело стало? – улыбнулся Четвериков. – Пойдемте сюда! – И он направился в какую-то арку, неожиданно появившуюся слева.

Пройдя арку, наши герои очутились в узком и извилистом дворике-колодце, со всех сторон окруженном высокими стенами. Некоторые стены имели двери, некоторые – нет. В глубине дворика-колодца возвышался небольшой памятник: на постаменте сидел монах с церковной книгой в руках и укоризненно смотрел на потревоживших тишину дворика задумчивыми каменными глазами. Только Сергей собирался пошутить над тем, что дворик этот – прекрасное место для засады, как у входа в арку бесшумно возникли пятеро здоровенных мужчин. Встали и замерли, ожидая чьего-то приказа.

Глафира быстро рванула к этим мужчинам, но тут у двоих из них в руках появились сети, которые они проворно накинули на Глафиру, сковав ее движения.

Сергей бросился на помощь Глафире, а Иван устремился к профессору, но оба героя были остановлены вдруг возникшим как будто из-под земли их старым знакомым – огромным Гошей. Косматый Гоша неторопливо сгреб обоих парней в кучку, сжав горло Ивана и приставив нож к горлу Сергея. Обоих ребят при этом придерживали еще два бойца, которые (это Сергей заметил сразу) были явно опытнее «штангистов», закончивших свой жизненный путь на грязном полу далекой дачи в Подмосковье.

Глафира, казалось, уже безнадежно нейтрализованная, вдруг вскинула вверх руку. В руке блеснул тот самый медальон со львом, который она показывала Сергею с Иваном после памятной схватки в подмосковном доме. Всего двух взмахов этого медальона оказалось достаточно, чтобы внезапно разрезанные сети упали к ногам девушки. Но именно в тот момент, когда сверкнул спасительный медальон, профессор Четвериков выхватил из-под пальто странный пистолет, больше похожий на космические бластеры. Он нажал на курок, и в Глафиру полетела пуля в виде ампулы с длинной иглой. Игла с большой силой вонзилась в спину девушке, проткнув куртку. Глафира стремительно оглянулась, но в этот момент ее глаза закатились, и она завалилась боком на только что разрезанные сети.

– Вяжите ее, вяжите быстрее сучку! – взвизгнул Четвериков. – Только осторожнее, дуболомы, ничего ей там не повредите, ею я лично буду заниматься!

Надо было видеть лица Сергея и Ивана! Растерянные и ошеломленные внезапным преображением милейшего профессора, они чувствовали себя поверженными в какой-то страшной, неведомой им битве.

Несколько человек принялись вязать Глафиру.

– Ну а у нас с вами, мальчики, состоится очень интересный разговор, – продолжал веселиться Четвериков, довольный тем, что его план сработал. Он открыл какую-то малоприметную дверцу. Она вела в невзрачную государственную контору и была никому совершенно не интересна. Если бы не одно «но». Именно из этой конторы можно было проникнуть в подземный ход, ведущий в подвал, где когда-то хранилось зеркало, так понадобившееся Гитлеру в конце 30-х годов прошлого века.

И тут случилось неожиданное. Именно из этой низенькой открытой двери вдруг вышел человек. Он выходил согнутый, но, когда вышел, распрямился и на лицо его упал свет тусклого фонаря, всем, кто находился во дворике, за исключением лежащей без сознания Глафиры, стало понятно, что с вместе с этим персонажем у устроителей засады появляются серьезные проблемы.

Лицо этого человека было не просто страшно, оно внушало ужас. Резко вырубленные морщины, перебитый нос, холодные стальные глаза, немигающе смотрящие на застывшего у двери Четверикова, – все это не предвещало ничего хорошего. Сергей сразу узнал этого человека – именно он присутствовал в пресненском отделении милиции во время допроса.

Один из людей Четверикова решил попробовать покончить с этим странным персонажем быстро, без лишних разговоров. Он сунул руку в карман, выхватил ТТ с глушителем, но направить его на нежданного гостя не успел. Страшный человек метнул нож. Причем в кинофильмах подобные броски ножа всегда сопровождаются трогательным свистом, а бросающий принимает при этом какие-то эффектные позы. Здесь ничего подобного не было. Выхвативший ТТ уже в следующее мгновение сползал по стенке, а во лбу его торчал нож, вошедший по рукоятку. Тот же, кто этот нож метнул, вообще, казалось, даже не шелохнулся.

– Так это ты? – странным голосом заговорил Четвериков, отступая к арке. – Ты – тот самый архиепископ Кельна? Ты действительно существуешь?

Райнальд фон Дассель не мог ответить на этот вопрос в силу отсутствия языка.

Но даже если бы он мог ответить Четверикову, он не стал бы этого делать. Он справедливо считал профессора исчадием ада и менее всего хотел с ним разговаривать, он хотел просто задушить этого человека, разорвать на куски или свернуть ему шею. Слишком долго Райнальд фон Дассель следил за уникальной двойной жизнью почтенного профессора в той самой комнате с мониторами, транслирующими сигналы со спутников. И ничего, кроме отвращения, Четвериков не мог внушить бывшему архиепископу Кельна.

Фон Дассель сам много грешил и много убивал, но своим действиям он мог найти сотни оправданий, которые, правда, никто и никогда бы не услышал. Бывший архиепископ когда-то спасал своего императора, защищал свою страну, отбивал обозы у многочисленных разбойников, рубил неверных в Святой земле, похищал для родного города святые мощи из Милана. Потом он убивал уголовников, сворачивал головы насильникам и ворам в законе, выживая на русской зоне, бессмысленной и беспощадной. Позже он пошел по следу таинственных зеркал, поражаясь тому, сколько проходимцев, лжецов и предателей столпилось у пьедестала великой древней тайны.

Средневековый рыцарь глубоко презирал и ненавидел успешного преподавателя химического факультета Московского государственного университета. И прямо сейчас намеревался сломать хребет проклятому сластолюбцу. Архиепископа останавливала только одна мысль: очевидно, что добраться до жертвы он сумеет уже смертельно раненный. Очевидно было и то, что минимум трое подельников Четверикова останутся в живых – а у них в руках эти два сопляка и девушка-Хранитель, чьи жизни ему было поручено сохранить. Фон Дассель на несколько секунд задумался.

Четвериков тоже на мгновение растерялся, явно читая в стальных глазах пришельца не только свой смертный приговор, но и какую-то заднюю мысль, мешающую этот приговор привести в исполнение. Он понимал, что нужно говорить не останавливаясь – любые сказанные слова оттягивают страшный финал и делают возможным изменение ситуации. Рудольф Михайлович продолжил говорить. Медленно и по возможности спокойно.

– Кельнский архиепископ, раз ты существуешь, значит, ты должен понимать, как тебя обманывают. Ты стал игрушкой в руках КГБ, их послушным, глупым и верным орудием. Они твоими руками решают свои проблемы, каждый раз отправляя тебя на верную погибель!

Многочисленные подручные Четверикова боялись пошевелиться, уж больно хорошо этот горбоносый кидал ножи. В то же время собранные беглым профессором люди имели за плечами солидный опыт уличных драк и прекрасно понимали, что их – явное большинство и при общем нападении внезапно появившийся странный персонаж справиться с ними со всеми одновременно не сможет, но кому-то за победу над ним придется заплатить жизнью. И было понятно, что с жизнями расстанутся как раз те, кто бросится на него в числе первых. Остальные окажутся победителями. Замерли и Сергей с Иваном, которых по-прежнему крепко держали Гоша и еще двое, приставив к горлу острые ножи. Глафира, туго скрученная обрывками сетей и веревками, лежала абсолютно недвижима и с закрытыми глазами.

– Перейди на сторону добра, – продолжал не очень убедительно вещать Четвериков, пятясь к спасительной арке.

Профессор Четвериков знал, что говорил. Все двадцать пять лет, что он занимался изучением зеркальных амальгам, он постоянно натыкался на обрывки фантастической истории о безжалостном архиепископе Кельнском, каким-то невероятным образом попавшем в наше время из Средневековья. Сначала этот архиепископ боялся зеркал, считая их силу божественным чудом, и даже распорядился вложить одно такое древнее зеркало в золотой саркофаг с мощами волхвов, который отправил к себе на родину в Кельн из Милана. А потом этот архиепископ, уже в нашем времени, вдруг начал активно изучать тайны этих зеркал, но какими-то безбашенными силовыми методами, убивая свидетелей и сворачивая головы тем, кто что-то знал, но отказывался ему говорить. А прикрывали демарши этого фантастического пришельца почему-то высокие чины из КГБ. Четвериков не очень верил в эту байку, но сейчас был вынужден признать, что она оказалась правдой. Одного взгляда на архиепископа было достаточно, чтобы согласиться: легенды не лгали.

Средневековый рыцарь уже не знал, что ему предпринять, ситуация явно выходила из-под контроля, а Четвериков между тем оказывался все ближе и ближе к арке, за которой так легко было прошмыгнуть на спасительную Ратушную площадь Вильнюса, ведь пробежать для этого надо было всего-то несколько метров!

Но тут совершенно неожиданно для всех присутствующих ситуация опять резко изменилась. Со стороны арки, за спиной у Четверикова, раздался свист. Все обернулись на этот свист и застыли в удивлении.


Амальгама

Глава XXIV

Старые счеты. Константинополь, апрель 2014 года

Прошло несколько дней с того момента, когда безжалостное войско крестоносцев ворвалось в Константинополь. За это время город приобрел вид жуткий и страшный. Улицы были заполнены обезображенными трупами, на площадях горели костры и пьянствовали счастливые победители, повсюду дымились сожженные дома, разрушенные и оскверненные церкви. Прямо по валяющимся на улицах трупам ехали многочисленные подводы, нагруженные разнообразным награбленным добром. Там были какая-то домашняя утварь и золотые сосуды для причащений, иконы в богатых окладах и древние скульптуры, отполированные до блеска мраморные плиты, содранные со стен вельможных дворцов, и сверкающие драгоценными камнями затейливые емкости с мощами разнообразных святых, мешки с зерном и чаем. Ко многим подводам были привязаны молодые девушки, которые плелись за ними грустно и покорно, – все свидетельствовало о страшном разгроме, которому была подвержена когда-то великая столица Византийской империи.

Назначив командующим армией крестоносцев маркграфа Бонифация Монферрата вместо трагически погибшего при неизвестных обстоятельствах Тибо Шампанского, Энрико Дандоло поселился в бывшем дворце византийского василевса, отошел от дел и подолгу задумчиво сидел в кресле на большой императорской террасе с видом на море, подставляя свое морщинистое лицо порывам солоноватого ветра и вдыхая запах пожарищ униженного города.

Сегодня он сидел так же, ощущая величие морской стихии, хотя и не видя ее, терзаемый смутной тревогой и каким-то странным беспокойством.

Очень скоро выяснилось, что беспокоится венецианский дож не зря. На террасу без всякого приглашения вдруг вошел невысокий сгорбленный старик в темном одеянии и высокой шапке, похожей на монашеский клобук. Из-под лохматых бровей старика по-молодецки грозно сверкали черные глаза. Если бы Сергей Анциферов каким-то чудом мог оказаться в византийских покоях Энрико Дандоло, он бы очень удивился, потому что этот старичок как две капли воды был похож на его старого венецианского знакомого, навсегда оставшегося лежать с перерезанным горлом на тихой ночной улице Calle Galiaza.

Как старичок миновал многочисленную охрану великого дожа, было совершенно непонятно. Он возник перед венецианским, а теперь и византийским правителем неожиданно, тихо и очень значительно. Слепой венецианский дож быстро почувствовал его присутствие на террасе и величаво поднял побелевшее лицо.

– На что ты надеялся, Дандоло? – тихо спросил старик. – Ты же не мог не понимать, что месть Совета Десяти настигнет тебя, несмотря на твои прошлые заслуги? Зачем ты стал использовать нашу великую тайну для удовлетворения своих низменных потребностей? Неужели атрибуты земной власти ослепили тебя больше, чем зеркало в лагере германского императора?

Энрико Дандоло тяжело поднялся с резного дубового кресла и медленно проговорил:

– Я устал. Я хочу обратно. Домой. Так можешь и передать Совету. Я уже запутался, кто я. Иногда я вспоминаю, что я – тихий российский историк Андрей Петрович Дондулев, обманувший русского диктатора Сталина, иногда я понимаю, что я – великий венецианский дож Энрико Дандоло. Я устал от наших постоянных исправлений мирового порядка. Если мир так несовершенен, что постоянно требует нашего вмешательства, может, несовершенны мы, а не он?

Старичок внимательно посмотрел на Дандоло и ответил:

– Сто лет – смешной возраст. Ты бы мог еще принести пользу великому делу.

Дандоло отрицательно покачал головой:

– Я устал. И больше не верю в великое дело. Я не верю в то, что наши действия правильные. Прошу Совет отпустить меня. Я сделал для него достаточно много.

Старичок еще раз внимательно посмотрел на знаменитого венецианского дожа и молча вытащил из недр своего черного одеяния небольшой металлический жетон. Блеснул на солнце золотой крылатый лев.

– Именем Совета. Принято решение дать тебе один день покоя. Потом все. Извини, Дандоло. Отдай мне белое зеркало.

Венецианский дож протянул пришельцу небольшое зеркало, в которое был вынужден смотреться каждый день, продляя себе таким образом жизнь и наполняя тело здоровьем. Старичок забрал зеркало и вдруг поставил на мраморный столик небольшую чашу:

– Возьми, Дандоло. Это тебе от Совета. Последний дар.

После этих слов старичок исчез так же неожиданно, как и появился. И тут же на террасе появилось несколько вооруженных воинов:

– О великий дож, нам показалось, что здесь кто-то был, рискуя нарушить ваш покой?

Дандоло устало махнул рукой, и стражники мгновенно удалились.

Что же такое было даровано ему Советом кроме объявленного одного дня жизни? Дандоло протянул руку к столику, немного пошарил на нем и нащупал большую чашу, изучающе провел рукой по ее внешней стороне. Выпуклый орнамент с изображением солнца означал, что чаша из Ирана. Впрочем, какая разница откуда? Дож взял чашу и приблизил ее к лицу. Мысль о том, что его могут отравить, показалась ему смешной: зачем травить человека, который и так уже обречен? Энрико Дандоло усмехнулся и решительно приблизил чашу к губам, вдыхая аромат. Руки его дрогнули. Неужели это… Но откуда? Он сделал осторожный глоток, потом еще один. Сомнений не было – настоящий хлебный квас со смородиновым листом и хреном! Этот давно забытый вкус вдруг пробудил приятные воспоминания, и дож улыбнулся им. Он вспомнил, как сумел договориться с Берией, чтобы им в шарашку ежедневно привозили бочку с квасом. То, что смог сделать заключенный советский ученый, оказалось не под силу великому венецианскому дожу: кваса он с тех далеких пор он никогда не пил, хотя очень его любил. Удивительно, как Совет Десяти узнал об этой его слабости?

Он поднял чашу вверх слабеющей рукой и твердо произнес:

– Я пью этот бокал за жизнь. В последний раз, – и вновь припал губами к чудесному напитку.

Осушив чашу до дна, он поставил ее обратно на столик, величаво повернувшись к морю.

Силы покидали венецианского дожа. Он слушал шум далекого прибоя и вспоминал свою длинную, наполненную такими разными событиями жизнь. Он вспомнил великую победу над Барбароссой, свое спокойное решение ослепнуть ради великого дела, принятое в шатре германского императора, вспомнил торопливого сталинского прихвостня Берию, от которого пришлось уйти по временно’му коридору в средневековую Венецию. Вспомнил он и несгибаемого германского рыцаря Райнальда фон Дасселя, который чуть не погубил будущего дожа в день Великого конгресса. «Интересно, где же этот человек сейчас?» – подумалось устало. В каких коридорах времени бродит железный несгибаемый воин, как будто сотканный из огня и стали? Дандоло было жаль того мгновения, когда он, пусть и спасая свою жизнь, отправил отважного рыцаря в неведомое.

Он привык во всем перестраховываться и быть готовым к любым неожиданным ситуациям. Возможно, эта привычка была выработана долгими годами аккуратного служения науке на кафедре истории в родном Санкт-Петербургском университете, когда, опасаясь стать жертвой доноса, седой профессор был чрезвычайно осторожен, а все силы посвящал только одному важнейшему делу – поиску алгоритма таинственного включения зеркал.

А когда утраченный алгоритм наконец был найден, Андрей Петрович Дондулев, а после Энрико Дандоло специально подгадывал какие-то важные события своей жизни аккурат к включению того или иного зеркала, которое удавалось найти. Так он сумел сбежать из сталинской шарашки. Да и начало Великого венецианского конгресса всесильный Дандоло устроил именно в тот день, когда одно из известных ему зеркал должно было включиться. В случае неудачи он мог бы уйти по временно’му коридору сам, а при более удачном стечении обстоятельств – отправить туда врагов, что, собственно, тогда и получилось.

Мысли становились медленными и тяжелыми. Силы уходили.

К вечеру стражники, удивленные непривычно долгим сидением Дандоло на террасе, осмелились приблизиться к великому дожу. Энрико Дандоло был мертв. Странная улыбка застыла на его лице, а морской ветер ласково перебирал растрепанные седые волосы.

…Сегодня в программу любого туриста, оказавшегося в Стамбуле, обязательно входит посещение величественного собора Святой Софии, который позднее был переделан мусульманами в мечеть Айя-София. Среди древних камней там можно найти скромную плиту, на которой просто и незамысловато написано: «Энрико Дандоло». Ни титулов, ни званий. Именно здесь нашел свой последний приют великий венецианский дож, дважды кардинально изменивший ход мировой истории. Единственный венецианский дож, похороненный не в своей стране, а в далеком Константинополе, и единственный, отступивший от клятвы, но при этом прощенный таинственным и грозным Советом Десяти.


Амальгама

Глава XXV

Маски сброшены. Вильнюс, 2014 год

Вильнюсский вечер всегда очень быстро превращается в ночь. Казалось, еще совсем недавно черепичные крыши Старого города заботливо укутывали бархатные вечерние сумерки, но вот они как-то незаметно сгустились, и над городом нависла плотная ночная тьма, разрываемая то там, то здесь ярко-желтыми высокими фонарями.

Люди, столпившиеся внутри изогнутого вильнюсского двора-колодца вокруг лежащей без сознания и скрученной сетями девушки, даже не видели, а, скорее, чувствовали быстрое и неминуемое приближение этой кромешной темноты, с которой в одиночку боролся только тусклый фонарь на одиноком столбе, скудно освещавший западню, в которую коварный профессор заманил наших наивных героев.

Свист, раздавшийся у Четверикова за спиной, превратился в хорошо угадываемую мелодию. Мелодию эту насвистывал человек с хорошим слухом, очень художественно и с явным удовольствием: «Гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокружения». Странный исполнитель не удержался и просто промурлыкал вторую часть строки, неторопливо выйдя из темного провала арки на свет.

Этого вальяжного пышноусого и склонного к полноте человека, казалось, совершенно не занимали ножи и пистолеты в руках у собравшихся в подворотне людей. Также он совершенно безразличным взглядом скользнул по фигуре связанной по рукам и ногам девушки. Закончив досвистывать куплет песни, он укоризненно уставился на Четверикова:

– Все никак девочек тебе не хватает, Рудольф Михайлович?

Четвериков, конечно, очень удивился такому неожиданному появлению своего приятеля Александра Валентиновича. Но еще больше удивились Сергей с Иваном, совершенно не ожидавшие увидеть своего старого знакомого «чеширского» добряка в такой обстановке.

Не удивился только Райнальд фон Дассель: ему была хорошо знакома страсть генерала ФСБ Александра Валентиновича Хомякова к подобного рода эффектам.

– Саша, ты как здесь? – растерянно улыбнулся Четвериков, продолжая медленно продвигаться в арке. Но Саша оказался гораздо менее сентиментальным, чем можно было представить.

– Рудольф Михайлович, остановись и подними руки вверх. Остальным рекомендую сделать то же самое. Квартал окружен. Живыми отсюда вы не выйдете.

В подтверждение сказанных генералом слов из-под темного свода арки на свет единственного фонаря бодро шагнули десять хорошо экипированных и вооруженных автоматами бойцов спецназа, лица которых были закрыты шапочками с прорезями для глаз. Автоматы были красноречиво направлены на Четверикова и его людей.

В наступившей зловещей тишине всего один шаг, который сделал фон Дассель по направлению к Четверикову, прозвучал как удар грома. Как по команде, все вокруг пришло в движение. Гоша выстрелил в Александра Валентиновича, а тот за тысячную долю секунды до этого выстрела успел присесть и тоже выстрелить из пистолета, который каким-то чудом оказался у него в руке, в бандита, который приставил нож к горлу Сергея Анциферова. Пуля, предназначавшаяся Хомякову, попала в лоб одному из спецназовцев, стоявших прямо за спиной генерала. Спецназовец вскинул руки и размашисто упал навзничь, не успев даже закрыть глаза.

Спецназовцы начали стрелять из автоматов по людям Четверикова. Те в свою очередь стреляли в спецназовцев, рассредоточившись по маленькому дворику и укрываясь в темных его углах, за причудливыми изгибами старых зданий и за постаментом небольшого памятника какому-то монаху. Сергей с Иваном дружно набросились на одного из державших их бандитов (второй упал после меткого выстрела Александра Валентиновича). А Рудольф Михайлович неожиданно быстро сгруппировался и сделал кувырок в сторону мчавшегося прямо на него Райнальда фон Дасселя.

Райнальд фон Дассель не ожидал от профессора такой прыти и на долю секунды замер в растерянности. Этой доли секунды Четверикову хватило на то, чтобы прошмыгнуть в дверь, из которой в свое время так эффектно появился архиепископ, и кубарем скатиться по начинавшейся прямо у порога пыльной лестнице в небольшой старинный подвал. Фон Дассель бросился было за профессором, но у двери уже стоял огромный Гоша, который, пуча свой единственный глаз, выпустил в архиепископа в упор четыре пули. Две пули застряли в надежном бронежилете, так и не преодолев необходимые сантиметры до рыцарской груди, одна пуля вырвала клок мяса из левого плеча (фон Дассель на это только зарычал), еще одна пуля прошила насквозь левую ногу. Но все это не помешало немому «гладиатору» наброситься на Гошу и ударить его головой в лицо. Звонко клацнули Гошины зубы, и два огромных человека, сцепившись в клубок, рухнули у ступенек подъезда, ведущего к странной двери. Хомяков тем временем, двумя огромными шагами преодолев двор, влетел в эту дверь и так же быстро, как Четвериков, скатился вниз по узеньким старым ступенькам в древний подвал. Сразу после этого на месте ступенек вдруг оказался ровный каменный пол, выдвинувшийся откуда-то снизу и надежно спрятавший вход в подвал от постороннего вторжения.

На все это, от шага фон Дасселя к Четверикову и до проникновения Хомякова в подвал, в который устремился хитрый профессор, а также на всю эту перестрелку было затрачено всего несколько секунд. Но как же эти несколько секунд изменили ситуацию! Пятеро четвериковских боевиков были мертвы. Еще пятеро, включая огромного Гошу, лежали на мостовой, а на запястьях их рук, заведенных за спину, уцелевшие спецназовцы защелкивали наручники. В перестрелке погибли и трое спецназовцев, их тела уже грузили в небольшой черный микроавтобус, подъехавший прямо к арке. Через несколько минут черный фургон рванул с места, мгновенно исчезнув в лабиринтах Старого города. В узком дворике не осталось никого и ничего, что могло бы напомнить о произошедшем здесь нынешней ночью. Подчиненные генерала ФСБ действовали быстро и слаженно, хорошо зная, что они должны делать, даже если начальника рядом не было.

А их начальник тем временем с удивлением обнаружил, что лестница, ведущая в подвал, оказалась значительно длиннее, чем могло показаться с первого взгляда. То, что издалека можно было принять за пол старого подвала, неожиданно оказалось диковинным люком, который отъезжал в сторону при нажатии на него ногой, и старая лестница продолжала вести куда-то дальше вниз, в полную темноту. Хомяков бросился вниз по этой лестнице, удивляясь тому, что ему приходится проскакивать один лестничный пролет за другим, а лестница все не кончается. Где-то впереди был слышен топот ног убегающего Четверикова.

В какой-то момент лестница закончилась, и Александр Валентинович обнаружил, что он находится посреди небольшой комнаты, выложенной старым, узким кирпичом, с какими-то готическими сводами, без окон и дверей. На одной из стен в железном кольце был укреплен тускло чадивший факел. Факел освещал сгорбленную фигуру Четверикова.

Рудольф Михайлович отделился от стены и шагнул навстречу Хомякову, направив на него пистолет.


Амальгама

– Рудик, ты пушку-то убери. А то мы все нынче нервные, – осторожно произнес Хомяков, красноречиво выставив вперед свой пистолет.

– Клади пушку на пол, – взвизгнул Четвериков.

– И ты тоже клади, – сказал Хомяков, теперь уже открыто направляя дуло в профессорскую голову. – Мое предложение такое: давай одновременно положим пистолеты на пол, отойдем в сторону и поговорим. Как тебе?

– Идет, – кивнул Рудольф Михайлович.

Медленно и осторожно пистолеты были положены на пол. Потом так же медленно противники сделали несколько шагов в сторону от лежащего оружия и остановились напротив друг друга.

– Наверное, имеет смысл о многом поговорить? – тихо сказал Хомяков.

Профессор кивнул и вопросительно уставился на генерала:

– Ну, давай спрашивай, ты первый.

– Так ты все-таки пробовал изготовить зеркало по формуле амальгамы от этих детей? – Александр Валентинович заинтересованно посмотрел на Четверикова.

– Ну конечно, я же говорил! – Тот пожал плечами.

– А знаешь, почему ничего не получилось? Потому что то, что привезли в Москву эти мальчики, – фальшивка, а никакой не рецепт амальгамы. Мы тебя на эту фальшивку ловили. Уж больно активно ты стал докапываться до тайны, а мы никак не могли понять, кто это. Думали, ты просто тихий сумасшедший маньяк, любитель молоденьких девочек, садист и убийца. А оказалось, коварный враг, подбиравшийся окольными путями к древней тайне, к которой тебя и на версту подпускать нельзя.

– А ты кто такой, что знаешь, кого можно к тайне подпускать, а кого нельзя? – нервно дернул рукой Рудольф Михайлович. Хомяков, вместо ответа, сунул руку в карман и вынул оттуда блестящий металлический жетон. Золотой лев, изображенный на жетоне, держал в одной лапе меч и весело скалился. – Ты – Хранитель? – удивился профессор, критически оглядывая тучную фигуру генерала.

– А что, не похож? – Хомяков улыбнулся своей фирменной «чеширской» улыбкой и добавил: – И я очень хорошо знаю, что ты хочешь найти здесь, в этом подвале.

– Ваш Совет Десяти уже ничего не может. Вы утратили древние знания и только выполняете какую-то держимордовскую функцию: не дай бог, кто-то что-то разведает о секретах зеркал. Глупцы! Неужели вы думаете, я один подобрался так близко? И почему это вы считаете, что лучше всех знаете, как должно быть? Почему это вы можете убивать людей ради каких-то, только вам понятных, целей, а я нет?

Хомякову вдруг вспомнилась небольшая квартира на окраине города Горького, тусклый свет маленькой лампы на бедной кухне и тихий картавый голос развенчанного академика и бывшего трижды Героя Соцтруда: «Я убежден, что такая арифметика неправомерна принципиально. Мы слишком мало знаем о законах истории, будущее непредсказуемо, а мы – не боги. Мы, каждый из нас, в каждом деле, и в “малом”, и в “большом”, должны исходить из конкретных нравственных критериев, а не абстрактной арифметики истории. Нравственные же критерии категорически диктуют нам – не убий!»

Слова эти прозвучали в голове Хомякова мощным набатом, и он даже несильно встряхнул головой, чтобы посторонние мысли не лезли в голову. Он еще раз взглянул на Четверикова и сказал насколько мог спокойно:

– Рудольф Михайлович, не кипятись. Совет Десяти целое тысячелетие только тем и занимался, что охранял тайну от таких маньяков, как ты. Мы – не ученые, мы действительно полицейские, или, как ты говоришь, держиморды. Но даже представить страшно, что ты мог бы натворить, получи в руки одно из тех зеркал или рецепт их изготовления.

Разговор прервал глухой стук. Четвериков рассмеялся:

– Видишь, как качественно раньше все делали? Не могут твои барбосы вслед за тобой сюда пройти. Либо двери, либо стены ломать надо.

– И не переживай, сломают, – удовлетворенно кивнул Хомяков, услышав отдаленный визжащий звук спецназовский циркулярки. – Скажи мне, зачем ты сюда пришел? Ты же отлично знаешь, что зеркало Гитлера уже давно утратило силу.

– А с пацанами что делать будешь? – Рудольф Михайлович вдруг изменил тему разговора и заинтересованно посмотрел на Хомякова. Генерал неопределенно пожал плечами. – Слушай, а может, девку мне отдашь, а? А я тебе – все мои наработки. Ей-богу, не жалко, очень уж хороша!

– Пацанов, наверное, придется как-то устранять, – задумчиво пробормотал Хомяков. – Ну, про девчонку я даже комментировать не буду, а что касается твоих наработок, так практически все твои наработки мы и так знаем. – Хомяков улыбнулся. – Ну и самое главное. Здесь не ты условия ставишь, а я.

– Да ладно! – делано всплеснул руками Рудольф Михайлович. – А что же тогда мы здесь, в этом подвале, делаем, как ты думаешь, Саша? И что же ты меня про гитлеровское зеркало спрашиваешь? А хочешь я тебе расскажу, что мы здесь делаем? И хочешь открою тебе то, что тебе просто не может быть известно, а?

– Ну, давай открывай. – Хомяков улыбнулся, но как-то натянуто.

– Э, нет! Давай договариваться. Я тебе открываю сокровенное знание, а ты меня отпускаешь на все четыре стороны!

– А если я все это знаю?

– Слушай, ну мы же серьезные люди. Никто никого за лоха держать не собирается. Мы же честно играем. Давай соглашайся, а то твою девку сейчас потребую.

– Дорогой, ты хотя бы в общих чертах проанонсируй свой товар, а то еще за многих других девок рассчитываться придется, – хмыкнул Хомяков.

– Ну, ты же понимаешь, раз я здесь, я научился высчитывать время активизации магнитных полей зеркальных амальгам. Вот именно здесь, прямо сейчас, ты увидишь, как «включится» то самое зеркало, которое ты знаешь как «Зеркало Гитлера» и которое считаешь давно не работающим.

Александр Валентинович обескураженно посмотрел на всклокоченную профессорскую бородку. Четвериков возбужденно продолжал:

– Дело в том, что, пока вы из столетия в столетие увлекались дворцовыми интригами, устранением неугодных правителей и уничтожением приблизившихся к тайне, вы совершенно забыли, что тайна – это не только состав амальгамы. Вы носились по всему миру с этими вашими помеченными зеркалами, вызывавшими в людях страх, печаль, зависимость, смертельные болезни или, наоборот, здоровье, и прятали ото всех рецепт амальгамы, совершенно забыв о самом главном: о перемещении людей во времени и пространстве. Навсегда утратив знания об этом перемещении еще в XV веке, вы были глубоко уверены в том, что перемещения эти происходят редко, стихийно и совершенно неуправляемо – такие, знаете ли, побочные эффекты от древней амальгамы, имеющей высочайший полярный заряд и способной влиять на людей через зеркала. Ведь так?

– Ну, предположим. – Хомяков просто ел глазами профессора, боясь пропустить любое из сказанных им слов.

– Ну, так вот. Все эти редкие и необъяснимые «включения» древних венецианских зеркал, сопровождавшиеся искрением и задымлением, о которых остались хоть какие-то свидетельства историков или очевидцев, ну, как, например, история про вашего сумасшедшего кельнского архиепископа, я свел в специальную таблицу и сумел найти закономерность. Сегодня я могу совершенно уверенно заявить, что «включения» древних зеркал, которые Совету Десяти всегда казались беспорядочными и хаотичными, подчиняются четкому порядку и могут быть рассчитаны до секунды! Просто уже многие из тех зеркал, сделанных в Мурано в XII веке, были со временем уничтожены и в природе больше не существовали, вот всем и казалось, что оставшиеся зеркала вели себя странно и беспорядочно! Единственным человеком, который сумел проделать такую же работу, как и я, был Энрико Дандоло. Он один знал эту тайну, но не стал делиться ею с Советом. Несколько раз в своей жизни он пользовался этим знанием, и каждый раз оно спасало ему жизнь. Дандоло был уверен, что имеет право на эту привилегию, ведь ради республики он ослеп! Каждое важное событие в своей жизни он старался привязать к дате, когда какое-нибудь из зеркал, место нахождения которого ему, как члену Совета Десяти, было хорошо известно, должно было «включиться», раскрыв на мгновение временной коридор.

– Дандоло был приговорен Советом, – тихо произнес Александр Валентинович.

– Конечно! Потому что ваш Совет только и может, что мочить талантливых людей ради каких-то, только вам известных великих целей! Причем замочили дожа из одних только подозрений, так и не раскрыв истинной причины его разрыва с Советом. Так вот, теперь я могу Вам сказать, в чем было дело. Дандола нашел алгоритм. А человеку, нашедшему алгоритм, уже не так интересна ваша хваленая амальгама! Он знает, когда включается временной коридор! Понимаете? Что с того, что сегодня в этом подвале побывал ваш хваленый архиепископ из Кельна? Даже если бы он нашел зеркало, ничего бы не произошло. Он не знает секрета, он не знал, что делать с этим зеркалом, вы используете этого франкенштейна втемную. Ну и какая вам от этого польза?

– Ну, положим, я знаю, почему мы здесь. Догадаться несложно. Ты пришел за второй половиной зеркала, которое в свое время так нужно было Гитлеру. И видимо, раз ты говоришь, что алгоритм найден, ты считаешь, что оно в скором времени должно «включиться», правильно я понимаю?

– Абсолютно. Молодец, догадался! Я знаю, когда зеркало «включится», понимаешь? Ну что, хотел бы взглянуть на мои расчеты?

– Конечно, – Хомяков замер.

– Ну, вы же, наверное, всем вашим хваленым КГБ прекрасно понимаете, что я не настолько глуп, чтобы таскать эти расчеты с собой или оставлять в лаборатории на химфаке. Там вы наверняка уже все перерыли!

– Ну, пожалуй.

Александр Валентинович чувствовал, что хитрый профессор переигрывает его по всем статьям, но ничего не мог поделать, уж очень заманчивым казалось обещание показать алгоритм, ведь члены Совета Десяти действительно были совершенно уверены в том, что пространственно-временной коридор в старинных зеркалах возникает сам по себе, от случайного скрещивания магнитных полей зеркальных амальгам. Но, оказывается, возникновение этого коридора можно было рассчитать и предугадать! И оказывается, этим фокусом активно пользовался венецианский дож Энрико Дандоло, когда-то казненный Советом.

Рудольф Михайлович нажал на один из кирпичей в стене, и та послушно пришла в движение. Отъехав куда-то влево, она открыла Александру Валентиновичу еще одну, небольшую комнату, посреди которой стояло старое зеркало на фигурной резной подставке.

В это мгновение рев циркулярной пилы стал отчетлив и громок, а люк в потолке, через который так свободно проникли в подземелье профессор с генералом, а после этого ставший неприступным для опоздавших, с грохотом упал на пол. Следом за люком на пол упал Райнальд фон Дассель, взлохмаченный, оборванный и злой. Он поднялся и, тяжело волоча за собой левую ногу, от которой по полу потянулся густой кровавый след, начал угрожающе приближаться к Четверикову.

– Александр Валентинович, остановите своего нукера, у нас договор! – пронзительно вскрикнул Рудольф Михайлович с опаской поглядывая на окровавленного архиепископа.

Хомяков сделал какой-то знак фон Дасселю, и тот мгновенно остановился, недоуменно глядя на хозяина.

И в этот момент вдруг ожило зеркало. Сначала тихо, а потом все громче в подземелье послышалось тихое шипение, потом от зеркала повалил дым, сперва еле заметный, а чуть позднее – густой и белый. И тут же, в этом белом дыму, начали ярко переливаться разноцветные искорки, щелкая и потрескивая, как будто где-то рядом горел костер.

– Ну и где искать ваши расчеты, профессор? – Александр Валентинович с интересом оглядел изменившееся зеркало. – Вы же понимаете, что я не дам вам сейчас прыгнуть в этот дым, пока не получу расчеты. Или вообще забудем про эти расчеты да отдадим вас в руки правосудия, у нас давно маньяков не ловили. – Генерал начал рассуждать сам с собой, стараясь внимательно наблюдать за тем, как профессор подходит поближе к таинственному дыму. Райнальд фон Дассель тоже на всякий случай пододвинулся к зеркалу, не спуская с Четверикова бешеного взгляда.

– Ну что вы, Александр Валентинович? Мы не в церкви, здесь не обманывают. – Четвериков подошел к зеркалу еще ближе.

Хомяков с фон Дасселем тоже медленно подошли ближе к профессору. Четвериков задумчиво посмотрел на них, как-то нерешительно потоптался на месте и вдруг бросился прямо в белый дым, интенсивность которого уже начинала ослабевать. Фон Дассель оказался готов к такому повороту событий и мгновенно ринулся за профессором, в один прыжок настигнув его и вцепившись своими огромными ручищами тому в горло. Но Четвериков уже, ничего не замечая, влетал в белый дым, увлекая за собой железного германского воина. Еще мгновение, и белый дым куда-то исчез, не стало ни Четверикова, ни фон Дасселя, и только обескураженный Хомяков растерянно смотрел на свое отражение в старинном мутном зеркале.


Амальгама

Глава XXVI

Приговор приведен в исполнение. Горький, улица Июльских Дней, февраль 1983 года

Когда с лязгом открылась железная дверь палаты, Сиротин уже знал, что к нему пришел какой-то посетитель. Подполковник КГБ научился по одному звуку открывающейся двери определять, что ему предстоит. Когда в палату врывались дюжие санитары и скручивали Сиротина на измызганном полу психиатрической лечебницы, дверь распахивалась резко, широко, а предшествовал этому громкий топот ног большого количества людей, бегущих по зарешеченному больничному коридору. Если приходила сестра делать укол, дверь открывалась тихо-тихо, а сестра, пожилая женщина с грустным морщинистым лицом, несла с виноватым видом страшное лекарство в большом шприце на металлическом подносике. Шприц перекатывался, негромко позвякивая от столкновений с какими-то склянками, расположенными на этом же подносике. Сиротин понимал, что уколы творят с ним что-то страшное, но если он отказывался от укола, то сразу раздавался знакомый страшный топот, и в палату врывались санитары. Сиротин забивался в угол, под батарею, но они вытаскивали его оттуда и нещадно били ногами, обутыми в тяжелые яловые сапоги. Когда делали обход врачи, ключ в замочной скважине проворачивался четко и аккуратно, а сама дверь раскрывалась только наполовину, чтобы впустить небольшую группу людей в белых халатах и быстро захлопнуться. Когда разносили еду, дверь вообще не открывалась, а распахивалась обитая железом форточка – кормушка, расположенная на уровне пояса, и в этой форточке появлялась алюминиевая миска со зловонной баландой жуткого серого цвета. Иногда Сиротин пробовал не есть эту баланду, тогда открывалась дверь, и в палату вваливался огромный детина в белом фартуке с волосатыми руками. Он неизменно больно бил Сиротина ногой в пах и буднично предупреждал: «Если за две минуты не съешь это, зову санитаров». Сиротин давился и ел мерзкую жижу, потому что визит санитаров был страшнее этой жижи. Давился и чувствовал, что в жижу примешаны тоже какие-то лекарства, от которых постоянно кружится голова, появляются галлюцинации и забываются слова. А вот если к нему в палату приходил кто-то из внешнего мира, ключ гремел в замочной скважине долго-долго, а дверь потом открывалась как бы нехотя, медленно впуская постороннего в ад психиатрической больницы. Сегодня дверь открылась именно так. Поэтому Сиротин знал заранее – к нему посетитель с воли.

Но особой радости Николай Сиротин не испытал. Это раньше он уповал на помощь сотрудников милиции, приходивших к нему, чтобы подписать протокол допроса, строгих чиновников Комитета по здравоохранению райкома партии, разбитных оперов Горьковского уголовного розыска и аккуратных провинциальных сотрудников местного КГБ. Он хватал их за руки, сбивчиво рассказывая историю купца Арнольфини из Брюгге, говорил об испытаниях, с которыми столкнется Россия, просил внимательнее относиться к будущему, рассказывал про кровопролитную войну на Юго-Востоке Украины, затем жаловался на постоянные избиения и жуткие здешние порядки, а потом плакал, размазывая слезы по лицу рукавом грязной больничной пижамы. Его словам никто не предавал никакого значения, а визитеры смотрели будто сквозь говорившего. Николай Сиротин, бывший агент КГБ, постепенно привык к этому и сам перестал что-то рассказывать посетителям. Кроме того, часто появлявшийся шум в голове теперь уже сменился постоянным гулом, катастрофически упало зрение, а бодрствовать более часа становилось невыносимой пыткой.

Но сам по себе приход посетителя – это было уже очень хорошо! Это означало, что ближайшее время Сиротина не будут бить и пичкать таблетками или делать уколы, после которых сознание покидает тело на несколько часов. Несчастный пациент психиатрической лечебницы приподнялся с грязного матраса и бросил взгляд на дверь. В палату вошел чуть полноватый, добродушного вида человек с приятным лицом. Добродушие виду посетителя придавали в первую очередь усы. Они были пушисты и задорно вздернуты вверх. Одет усатый человек был в хорошего качества импортный костюм. То, как сидел костюм на этом человеке, выдавало в нем достаточно бравого военного, хотя и явно склонного к полноте.

Один из санитаров внес в палату деревянный табурет и торжественно поставил его у постели Сиротина. Потом огляделся по сторонам и вышел. Дверь закрылась, в замочной скважине дважды провернулся ключ. Усатый посетитель присел на табурет, ловко на нем устроился, заложил ногу на ногу, внимательно оглядел пациента и представился:

– Меня зовут Александр Валентинович Хомяков. Я – из Комитета государственной безопасности СССР. Так что мы с вами в некотором роде коллеги, – проговорил он вежливо и склонил голову набок, ожидая ответа.

Сиротин заставил себя подняться, сел на кровати, свесив ноги и сложив руки на груди:

– Что вам угодно?

– Ну а вы разве не догадываетесь? Вы столько всего написали в ваших рапортах высшему руководству страны, что, мне кажется, об этом стоит поговорить, разве нет?

Сиротин устало поежился и медленно произнес:

– Если бы все написанное мною кого-то действительно волновало, меня не держали бы сейчас в сумасшедшем доме.

– Отнюдь, – вежливо возразил Хомяков. – Вот именно в связи со всем тем, что вы написали, вас как раз и должны были изолировать от общества. Вы сами разве не находите очевидность этой мысли?

– Не нахожу, – буркнул Сиротин, понимая, что в словах посетителя, безусловно, есть правда…

И действительно, правда в этих словах была или могла бы быть, если бы хоть кто-то из должностных лиц придал рапортам Сиротина хоть какое-то значение. Но никакого значения в этой истории никто не разглядел. Но тем не менее Сиротин представлял огромную опасность. И именно поэтому сейчас сидел перед ничтожным пациентом психбольницы тайный посланник Совета Десяти Александр Хомяков, сотрудник одной из самых могущественных спецслужб мира. Одно дело – умерщвлять императоров, диктаторов, дерзких ученых, подобравшихся к разгадке Великой Тайны, но совсем другое – беспомощного душевнобольного. Хомяков был очень удивлен, получив такое задание. И по-прежнему очень хотел узнать побольше про все эти зеркала. Поиск этих знаний был сам по себе крамолой, но ничего не мог с собой поделать Александр Валентинович. Уж очень хотелось знать побольше.

В Горький он приехал по железобетонному поводу – осуществить официальную проверку нынешней деятельности Андрея Дмитриевича Сахарова – некогда трижды Героя Соцтруда, отца водородной бомбы, почетного академика Академии наук СССР, лауреата Сталинской, Ленинской и Нобелевской премий. Регалии этого человека можно было бы перечислять и дальше, но все они уже были с приставкой «бывший». Бывший трижды Герой, бывший академик, бывший лауреат. Этого человека действительно можно было лишить регалий. Но при этом он продолжал оставаться гениальным физиком.

Хомяков уже побывал в гостях у сосланного ученого в микрорайоне со смешным названием «Щербинки» и попил с ним чай на кухне стандартной советской «панельной» квартиры.

Сахаров был смешной картавый мужичонка с блестящими глазами и запальчивой речью. Хомякову он, пожалуй, даже понравился. А умение слушать и хорошие манеры Хомякова, видимо, понравились Сахарову. Во всяком случае, академик был совершенно откровенен с «товарищем из КГБ». Беседа продолжалась сорок минут – именно столько выгадали для Хомякова горьковские товарищи, пока супруга Сахарова Елена Боннэр выходила в магазин за продуктами. «Лучше уйти из квартиры до ее прихода. Она ненормальная. Узнает, что ты из КГБ, начнет в лицо плеваться», – предупредили Хомякова.

Поэтому говорили недолго, но интересно. Сахаров рассказывал о том, почему вдруг перестал заниматься физикой:

– Вот поймите, каждая новая бомба всегда мощнее предыдущей. Водородная бомба, созданная нашим коллективом, сегодня вообще самая мощная в мире. А ведь бомба создана для убийства. Для страшного массового убийства. Но кто дал нам право убивать других людей?

– Ну, как же, Андрей Дмитриевич. – Хомяков возражал аккуратно, но очень уверенно. – Представьте себе, тысячи врагов нападают на нашу землю, полчища кровожадных агрессоров. Победить их, пусть даже и отняв у них жизни, – это просто святая обязанность советских людей! И за каждого погибшего советского человека враги заплатят тысячами жизней.

Сахаров задумчиво посмотрел в окно, а потом ответил:

– Вы знаете, я раньше тоже так думал. Да, конечно, вы сейчас ретранслировали то, что ежедневно внушает каждому гражданину СССР советская пропаганда. Но постарайтесь вдуматься в свои же слова. Подумайте над их чудовищной сущностью! Одна жизнь, тысяча жизней… Я убежден, что такая арифметика неправомерна принципиально. Мы слишком мало знаем о законах истории, будущее непредсказуемо, а мы – не боги. Мы, каждый из нас, в каждом деле, и в «малом», и в «большом», должны исходить из конкретных нравственных критериев, а не абстрактной арифметики истории. Нравственные же критерии категорически диктуют нам – не убий!

После этих слов наступила небольшая пауза. Хомяков и сам не понял, как хорошо запомнились ему эти слова. А вспомнились они ему только тридцать лет спустя, в старинном вильнюсском подвале во время проведения спецоперации по поимке опаснейшего врага Совета.

Александр Валентинович аккуратно ушел от ответа, переведя разговор на другую интересующую его тему. С Сахаровым менять темы разговора было очень просто: ученый очень увлекался тем, что говорил, и уже через несколько минут они разговаривали об удивительных свойствах зеркал.

– Это поразительно! – восклицал Сахаров, взмахивая руками. – Я уверен, что самые обыкновенные, банальные зеркала еще откроют нам всем очень много сюрпризов. Я понимаю, вы – не ученый, но, может быть, вы слышали что-нибудь о хроноплавании?

Хомяков отрицательно помотал головой.

– А между тем это очень интересно. Это – оригинальная работа по космологии, связанная с барионной асимметрией Вселенной, в которой объясняется возникновение неоднородности распределения вещества исходя из квантовых флуктуаций спектральных особенностей зеркальных амальгам.

Хомяков поднял руку:

– Андрей Дмитриевич, умоляю, как-нибудь попроще можно?

– Можно. – Сахаров заговорил быстрее. – Если проще, это, по сути, первый, пускай и теоретический, шаг к удивительному открытию, связывающему структуры головного мозга каждого человека с неким единым информационным центром, который условно можно назвать Вселенной. Чудодейственное воздействие на мозг человека можно будет осуществить, создав обыкновенное зеркало с заранее рассчитанной амальгамой.

– Не может быть! – всплеснул руками Хомяков и затаился, ожидая продолжения.

– Вы только представьте! Если правильно подобрать формулу зеркальной амальгамы, она может влиять на сознание человека, на его способности, структуру мышления и многое другое. Например, если поместить человека между двумя большими зеркалами…

…Хомяков вздрогнул.

Конечно, палата в сумасшедшем доме располагала к видениям, но чтобы так реалистично всплыл вчерашний разговор с Сахаровым, такого в практике Александра Валентиновича еще не было. Сфокусировавшись на сидящем перед ним Сиротине, оживленно что-то рассказывающем, Хомяков вдруг резко его перебил:

– Николай Владимирович, извините. А можно еще раз поподробнее мне рассказать, каким образом этот ваш Арнольфини был допущен венецианским Советом к сведениям о будущем?

Сиротин окинул взглядом свою камеру, как будто пытаясь найти поддержку у невидимых слушателей, развел руками и проговорил:

– Ну, я ведь уже рассказывал. Хорошо, давайте еще раз. Он, используя свое богатство и связи, пытался добиться изготовления для себя особенного зеркала, при помощи которого мог бы вернуться назад в СССР. Долгое время он жертвовал огромные суммы на деятельность Совета Десяти. За это ему иногда позволялось встать между двумя большими зеркалами…

– Между двумя зеркалами, – эхом повторил Хомяков.

– Да. И увидеть там картины из будущего.

– А почему он решил, что это будущее? И почему он решил, что это непременно сбудется?

– Он же видел не только отдаленные события, до которых века и века. Ближайшие тоже видел, и несколько из них успели сбыться за те десять лет, которые он там прожил. Например, видел, как схватили, а потом сожгли Жанну д’Арк.

– Хорошо. А почему перед ним предстали события преимущественно из будущего СССР?

– Он рассказывал, что зеркала как будто взаимодействовали с его мозгом и сами выдавали картины, которые ему были наиболее интересны. Как в кино.

– Жанна д’Арк, например, – усмехнулся Хомяков.

– Почему нет? Он же знал про нее еще из школьной программы, вот ему и показали, как все было на самом деле.

– Ну и что же будет у нас со страной? Вы не забывайте, что у нас сейчас у руля, между прочим, не маразматичный Леонид Ильич, а Юрий Владимирович, который…

– Который очень скоро умрет, – перебил его больной.

– Что за пессимизм, – упрекнул его Хомяков.

– Да, умрет, – упрямо повторил Сиротин. – Очень многое изменится. И если прямо сейчас не принять мер, весь Советский Союз распадется на множество государств, постоянно воюющих друг с другом. Армения будет воевать с Азербайджаном, Осетия – с Ингушентией, Грузия – с Абхазией, Украина – с Россией. Польются реки крови.

– Ну, уж Украина с Россией – это, согласитесь, перебор, такое точно невозможно, – усмехнулся Хомяков и осекся под пристальным взглядом больного. «Да, пожалуй, его необходимо устранять. Вот чего Совет Десяти его так боится», – пронеслось в голове у Александра Валентиновича. – Хорошо, Николай Иванович, я все это доложу руководству и постараюсь правильно истолковать ваши прошения. Думаю, все получится. Надо только немного подождать, – закруглился визитер.

– Опять ждать, – тоскливо вздохнул Сиротин.

– Ну, ничего, – попытался успокоить его Хомяков. – Может быть, совсем недолго осталось. – «Знал бы ты, насколько недолго», – пронеслось в голове. Хомяков протянул Сиротину руку, которую тот неуверенно пожал. Было немного жаль его, этого невезучего парня, но невыполнение задания Совета Десяти было чревато такими последствиями для самого Хомякова, что лучше было даже не представлять, и он нехотя опустил руку в карман, где лежало небольшое зеркальце. – А вы пока не раскисайте, авось немного осталось, а то вон как опустились. Душ, зарядка, ежедневное бритье… Вы же чекист, а посмотрите, как выглядите. Он, достав зеркальце, поднес его к лицу Николая Ивановича, мысленно отсчитывая секунды.

Досчитав до пяти, он убрал его, торопливо пожелав всего наилучшего, быстро вышел из палаты. Хотелось оглянуться, но он сдержал себя. Ни к чему, а то потом приснится еще.

У ворот психиатрической лечебницы Александр Валентинович остановился перед гигантской лужей, растянувшейся во всю ширину улицы Июльских Дней. Редкие машины проезжали по ней, разбрызгивая грязную талую воду на неровные бордюры выщербленного тротуара. Хомяков прошел несколько десятков метров вдоль этой лужи, потом достал зеркальце из кармана, завернул его в носовой платок, положил на асфальт и несколько раз сильно припечатал каблуком, нещадно измельчая в крошку древнее творение венецианских мастеров. Потом аккуратно поднял платок с земли и высыпал осколки в стоящую рядом заплеванную урну. Следом выкинул и сам платок. Все инструкции были выполнены безукоризненно. Можно было возвращаться в Москву.


Амальгама

Глава XXVII

Смерть Сталина. Москва, 1952 год

Скромный особнячок за высоким забором на Садово-Кудринской улице почему-то стоял не в один ряд с другими домами, а был метров на пятьдесят сдвинут в сторону от Садового кольца, затаившись в глубине небольшого садика, как будто прячась от взглядов случайных прохожих. Впрочем, прохожие и сами старались обходить этот дом стороной, боясь вслух произнести имя его хозяина. Здесь проживал Лаврентий Павлович Берия. Да и вид рослых солдат НКВД, постоянно дежуривших у высокого забора, тоже внушал определенные опасения. Мало ли что может не понравиться в тебе бдительным служивым, а тогда поди объясни, что ты шел мимо, а остановился с одной целью – прикурить. Могут такого огоньку поднести – не брови с ресницами опалит, а вся жизнь синим пламенем сгорит.

Вот почему сам хозяин особняка, выходя из машины, посторонних людей на улице никогда не видел. И это на улице, а уж внутри дома и говорить не приходится! Чтобы кто-то прошел незамеченным, миновав его оркестр (а именно так за глаза называли бериевскую личную охрану, переносившую оружие в футлярах для музыкальных инструментов), такое и вовсе было неслыханно. Однако сегодня что-то было не так, и когда Лаврентий Павлович зашел в свой кабинет, он сразу почувствовал, что находится здесь не один. Оцепенение прошло быстро, и виду, что обнаружил постороннего, он не подал. Только, вопреки обыкновению, не стал зажигать верхний свет, а принялся, насвистывая, деловито копаться в столе, извлекая из верхнего ящика какие-то бумаги. Наконец, небрежно бросив на темно-зеленое сукно стола четвертую по счету папку, он задвинул ящик и ухватился за ручку среднего, где у него хранился ТТ.

– Не стоит, – подсказал низкий грудной голос за спиной. – Во-первых, я его на всякий случай разрядил, а во-вторых, сегодня пистолет вам ни к чему, поговорим да и разойдемся.

– Смотря о чем поговорим, – многозначительно протянул Лаврентий Павлович, но в ящик не полез. Вместо этого осведомился: – Я могу включить свет или мы так и будем говорить в темноте?

– Разумеется, можете. Но одна просьба: давайте обойдемся настольной лампой. Резкий дневной свет мало способствует взаимопониманию, а оно нам понадобится.

Берия иронично хмыкнул и неспешно протянул руку к выключателю. Мягкий зеленоватый свет осветил внутреннее убранство кабинета. Было оно скромным, ничего особенного: небольшой шифоньер в углу, кожаный диван с парой кресел, стол с простым стулом подле да несколько книжных шкафов. К относительной роскоши принадлежал разве что большой ковер на полу: мягкий, с длинным ворсом, он был еще лет десять назад привезен владельцу кабинета из Тегерана. Вот книг – тех да, действительно было много. Книжные шкафы, можно сказать, были битком ими забиты. Причем книги разнообразные, как научные, в основном связанные с архитектурой, которой очень увлекался Лаврентий Павлович, так и художественные. Отдельную полку занимали грузинские авторы. На других языках не было: Берия был практик и не собирался, как ненавидимый им Жуков, выставлять на видное место кучу томов в солидных переплетах с золотым тиснением, но… на немецком языке, из которого Георгий Константинович знал только два устойчивых словосочетания: «Гитлер капут» и «хенде хох». Очень не нравился Берии Жуков, и даже сама мысль, что они могут быть чем-то похожи, была ему неприятна. Ну и, действительно, если уж на книжной полке у Берии появлялась книга, то он ее обязательно читал. Вдумчиво, с карандашом в руках, делая на полях короткие пометки неровным нервным почерком.

– И как у вас только хватает времени на чтение? – благожелательно заметил голос.

Берия повернулся к его обладателю и наконец увидел своего таинственного собеседника, сидящего в кресле в углу комнаты. Лаврентий Павлович чуть помедлил с ответом, оценивая непрошеного посетителя опытным глазом, уже через несколько секунд пришел к выводу, что наглец, столь загадочно проникший к нему в кабинет, явно из иностранцев. И дело было вовсе не в одежде и даже не во внешности, хотя и явно нерусской. Впрочем, этот смуглокожий незнакомец с большим носом, кустистыми черными бровями и глубоко посаженными глазами был вполне типичен для доброго десятка национальностей из тех многочисленных сотен, что населяли Советский Союз. Но свободная осанка, непринужденная манера поведения, эдакая легкая, вольготная, слегка расслабленная, хотя и не наглая, – вот что отличало его в первую очередь. Простой советский человек перед членом политбюро, входящим в пятерку первых лиц государства, так сидеть никогда не будет.

«Это уж и вовсе ни в какую калитку, – раздраженно подумал он, как обычно путая русские пословицы. – Совсем Игнатьев мышей ловить перестал. Иностранцев в Москве всего ничего, и то они у него расхаживают где ни попадя. Не-ет, пора ставить о нем вопрос перед Хозяином. Давно пора».

– Игнатьев здесь ни при чем, – пояснил человек, словно читая мысли хозяина особняка. – Да и охрану свою ругать не стоит. Они у вас достаточно бдительные.

– Тогда как же вы прошли мимо моих… бдительных? – мрачно осведомился Берия.

– Ну-у, скажем, мне помогло искусство Мессинга, – улыбнулся тот.

Вольфа Мессинга Берия знал, хотя и относился к нему с настороженностью, подозревая его в каком-то изощренном шарлатанстве, а все его чудеса считал за трюки фокусника. Пускай не обычного, а почти гениального, но все равно фокусника. Иной оценки угадываниям Мессинга и в особенности его предсказаниям прагматичный и приземленный ум Лаврентия Павловича дать не мог. Впрочем, касаемо последних, то тут еще дедушка натрое сказал, верны они или нет. Да и что он, в сущности, напророчил? Победу СССР? Про нее и без того все знали, весь советский народ. Что же до остального, то… поживем – увидим.

А кроме того, некоторые из его прогнозов звучали и вовсе дико. Самому Лаврентию Павловичу он после долгих уговоров напророчил вовсе несуразное: быть расстрелянным. Нет, по нынешним временам это звучало вполне правдоподобно, но Берия предусмотрительно уточнил, неприметно кивнув наверх: «Хозяин?» Мессинг нахмурился, не понимая, о ком идет речь, потом дошло, и он ответил: «Нет, после его смерти». Помнится, услышав такое, Лаврентий Павлович чуть не расхохотался, с трудом сдержав улыбку. Удивительно, что этот маг-недоучка не мог взять в толк простейшую мысль: если уж Берии повезет пережить смерть Кобы, ему тогда сам черт не страшен.

– Так вы, как вас там, его ученик?

– Зачем вам мое имя? Впрочем, пусть будет. Зовите меня, ну, например, Андреем Андреевичем, – предложил гость. – А что до ученичества, то… Не находите, что я несколько староват для ученика?

Берия критическим взглядом окинул Андрея Андреевича. Пожалуй, и впрямь. Вон сколько седины на курчавой шевелюре. Да и морщины на лице… Таких ни у тридцати, ни у сорокалетних не бывает.

– И откуда же вы? – полюбопытствовал Лаврентий Павлович, прекрасно понимая, что его собеседник соврет.

Но из вранья тоже можно выкачать определенную информацию. При умении, конечно, а Берия умел. Но гость врать не стал, а правды говорить не захотел.

– Полагаю, в данном случае мое гражданство не имеет значения, – уклонился он от ответа. – Да оно и не имеет отношения к тому, о чем бы я хотел с вами поговорить. Вы не находите, что в последнее время Хозяин, как вы называете Иосифа Виссарионовича, не совсем доволен своими старыми соратниками? И вы, наверное, понимаете, что новая структура – Президиум ЦК КПСС – создана исключительно для того, чтобы расширить количество членов политбюро и ни для чего больше. А в дальнейшем, когда ряд людей окажутся выведенными из его состава и… – думаю, продолжать ни к чему, вы сами хорошо знаете, дальнейший путь выведенных, – можно будет вернуться к старой схеме, ибо количество оставшихся в живых вполне позволит это сделать.

Берия молчал. Возражать было глупо, поскольку он сам пришел к точно такому же выводу. Кроме того, последняя хитрость Сталина была шита белыми нитками – вождь к старости явно отучился хитрить. Удивительно было то, что незнакомец так хорошо осведомлен обо всем, что творится в политбюро – в этом святая святых советского руководства. «Очевидно, что это – шпион, – думал Берия. – Причем шпион, очень многое знающий. Что он хочет? Предложить мне пойти на контакт? И если я сейчас промолчу, это будет негласным знаком с моей стороны, что я готов идти на контакт. А я готов?» – задал он себе вопрос и встал в тупик, не зная, что ответить.

– Разумеется, я не настолько глуп, чтобы полагать, будто вы весьма озабочены судьбой старых соратников, – невозмутимо продолжал Андрей Андреевич. – Как мне кажется, у вас…

– У кого это у вас? – буркнул Лаврентий Павлович.

– У коммунистической верхушки, – хладнокровно пояснил собеседник, ничуть не смутившись. – У вас царят настоящие волчьи законы, притом весьма похожие на нравы уголовного мира. Сдохни ты сегодня, а я завтра – так, кажется, принято говорить среди маргинального элемента?

Берия вновь не ответил, промолчав и уныло констатируя, что таинственный пришелец хорошо знает не только ситуацию внутри политбюро, но и внутри ГУЛАГа.

– Итак, оставим в стороне соратников, а лучше возьмем вашу фигуру. Она значима, слов нет, но на сей раз все явно идет к тому, что и вы войдете в число тех, кто пострадает. Достаточно вспомнить мингрельское дело, которое столь азартно раскручивает Игнатьев. Между прочим, вы не задумывались, почему он тоже введен в состав нового Президиума? С чего бы у товарища Сталина такое доверие к министру МГБ? Более того, как я полагаю, то, что я сегодня застал вас дома, а вас еще не арестовали, – это необыкновенное везение. Я думаю, что его останавливает только не завершенный ядерный проект, которым вы столь успешно руководите.

И вновь молчание. А как тут возразишь, когда начавшийся год назад процесс продолжает разрастаться, арестовано уже более полутысячи, а верный Гоглидзе уже дважды ухитрился сообщить бывшему шефу, то бишь ему, что из Кремля от Игнатьева настойчиво требуют: «Ищите большого мингрела!» Дураком надо быть, чтобы не догадаться, кого имеют в виду! Кроме того, он уже знал, что кое-кто из арестованных, не выдержав пыток, дал на него показания.

Да и включение самого Игнатьева в состав высшего руководства, в члены расширенного Президиума ЦК – тоже весьма красноречивый и нехороший симптом. Таким образом обеспечивалась его лояльность. Отставки же самого Берии не последовало, потому что он ни в МВД, ни в МГБ давно не работал, а снимать его с ядерного проекта было глупо. Особенно сейчас, когда успехи налицо, а перспективы и вовсе радужные, особенно в сравнении с американцами.

Хотя как знать… Помнится, за месяц до Пленума Сталин поинтересовался, как идут дела с проектом, а когда Лаврентий Павлович доложил, что в следующем году будут проведены испытания водородной бомбы, недовольно осведомился, почему работы идут так долго. Мол, чего доброго, их могут обогнать американцы, у которых такая бомба, судя по последним сообщениям наших разведчиков, вроде бы уже создана. И кивок на Игнатьева, скромно стоящего поблизости. Да еще проявил заботу, осведомившись, не мешают ли ему другие дела, которых так много в руководстве партии, и не требуется ли особым постановлением политбюро полностью освободить товарища Берию от всех остальных забот, в том числе и от бесконечной партийной говорильни. Это был явный намек на вывод из состава высшего руководства. Тогда он выкрутился, заявив, что заседания политбюро ему ничуть не мешают, и в свою очередь спросил: мол, разве те же разведчики не сообщают, что американцы хоть и создали бомбу, но ее пришлось сделать огромных размеров – с трехэтажный дом. А советская была в сорок раз мощнее той, что сбросили на Хиросиму, и вполне себе компактна. Ответ был хорош. В душе Берия поблагодарил за возможность такого ответа начальника Первого главка Короткова, не забывшего, как Берия спас его еще до войны. Того уже уволили из НКВД – Ежов старательно вычищал аппарат, – и Коротков ждал неминуемого ареста. Письмо Лаврентию Павловичу с просьбой разобраться он написал, как сам сознавался впоследствии, больше от безысходности.

Но Берия разобрался, помог. Арест был отменен, а сам Коротков уже в мае тридцать девятого стал заместителем начальника первого (немецкого) отделения Пятого отдела ГУГБ НКВД. И ныне он, уже возглавляя советскую разведку, всю добытую информацию, хотя бы косвенно касающуюся ядерной или водородной бомбы, гнал в два адреса: шефу, то есть главе МГБ Игнатьеву, и ему, Берии. И последнему – в первую очередь. И это несмотря на устное распоряжение Игнатьева предварительно спрашивать у него санкцию на каждую отправку.

Сталин, нахмурившись, повернулся к Игнатьеву, но тот успел сказать раньше, торопливо заверив, что насчет трехэтажного дома – вопрос спорный, есть сомнения, поэтому, пока данные уточняются, он не счел нужным докладывать о них.

– Спорную информацию не стали бы подтверждать сразу два других, притом абсолютно надежных источника, – невозмутимо поправил его Берия.

– Тогда это меняет дело, – хмуро сказал Сталин. – А что, наша-то бомба точно в сорок раз мощнее?

– Абсолютно, – подтвердил Берия. – У их «Малыша» заряд был эквивалентен одиннадцати килотоннам, а в нашей их – четыреста!

– Ну хорошо, – кивнул Иосиф Виссарионович и сделал какую-то пометку в списке будущих членов Президиума ЦК. Какую – Берия не увидел и, что впоследствии Хозяин наговорил Игнатьеву, тоже не слышал, поскольку его самого отпустили из кабинета раньше. Но он специально задержался в приемной у секретаря и заметил, в каком виде тот выскочил оттуда: красный, растрепанный….

– Полагаю, Андрей Андреевич, вы здесь объявились не для того, чтобы выказать мне сочувствие, – холодно произнес Берия, и в его голосе проявился явный кавказский акцент.

– Действительно, не для того, – согласился незнакомец. – У меня вопрос иного плана. Определенным кругам в Европе несколько непонятно настойчивое стремление вашего Хозяина раздвинуть границы Югославии на пятьсот километров на запад, вплоть до Венеции, включая, разумеется, и сам древний город. И он вопросительно уставился на Лаврентия Павловича.

«Все-таки Тито проболтался, – мрачно подумал Берия, – а, впрочем, этого следовало ожидать. Я всегда подозревал, что он себе на уме. А ведь я предупреждал Хозяина, что с этим хорватом надо действовать иначе, намного мягче и ни в коем случае не давить на него. И уж тем более ни в коем виде не выказывать собственной заинтересованности в Венеции. Хотя да, речь-то о собственном здоровье».

Он вспомнил, как Хозяин торопил военачальников, требуя как можно быстрее взять Вильнюс, трижды заставляя ускорить намеченные сроки операции, как тщательно, чего ранее никогда не делал, инструктировал самого Берию перед вылетом туда. И тут же всплыло в памяти и его собственное возвращение из отбитого Вильнюса. Позорное, пораженческое, понурое.

Лаврентий Павлович не любил терпеть поражений, но на сей раз, как он ни старался, ничего не получилось. Не удалось отыскать ни рецептов, ни старинных зеркал, ни самой мастерской, где, по слухам, хранилось какое-то чудодейственное венецианское зеркало. Видит бог, Берия очень старался, рыская со своими верными людьми по району Стикле, где совсем недавно было сосредоточено несколько сотен стекольных и зеркальных мастерских. А ведь он старался, очень старался! Ничего не найдя в бывшем «малом» гетто, хотя он и велел перешерстить каждый дом, каждый подвал и даже каждый чердак на Гаоно-Стиклю, Антокольске и Жидууна, он велел перейти к «большому», благо оно находилось совсем рядом, хотя уже знал, что это бесполезно. Так оно и вышло. Вообще, не везло как-то Берии со всеми этими странными «зеркальными» историями.

По возвращении, матерно отругав его, Сталин хмуро сказал:

– Ладно, дам я тебе вторую попытку. Он, тяжело ступая, подошел к карте и ткнул чубуком трубки в правый край голенища итальянского сапога. – В Вильнюсе не нашел, тут отыщешь, – твердо сказал он. – Правда, у нас договорено с союзниками, что мы не тронем Италию, но… – он впервые с начала разговора улыбнулся, – но есть мнение, что, если мы чуть-чуть нарушим, они не обидятся. А югославские товарищи нам помогут. Им всего-то там двести верст до этой Венеции пройти надо!

Сталин как в воду глядел – союзники и впрямь бы промолчали. Но он совершенно не представлял, как непросто окажется разговаривать с югославским лидером Тито. У лидера Югославии оказался непомерный аппетит. Поначалу за услугу по захвату Венеции он потребовал создать Балканскую федерацию, желая подмять под себя еще и болгар. Словом, получилось как в поговорке: «Жадность до добра не доведет». И в ответ на его очередной запрос Иосиф Виссарионович в сердцах сказал:

– Ну, раз так, тогда вообще ничего не получишь, а мы и без тебя управимся, – и… велел готовить акцию. Но Тито опередил Сталина, успев разобраться с присланными ему в Югославию военспецами, часть которых на самом деле служила в МГБ. Да и советскую резидентуру он тоже успел почистить. Абакумову, который в то время занимал пост министра МГБ, оставалось развести руками, за что он и слетел со своего поста – Сталин не терпел неумех.

Берия встал, прошелся по кабинету; дойдя до стола, он остановился, задумчиво глядя на круглый металлический абажур настольной лампы с бронзовой шишкой и чеканными серпами-молотами. Мысленно прикинул, что если хватить загадочного гостя по голове ее литым основанием, то… Но, поразмыслив, отказался от этой мысли – рано. Вначале пусть откроется до конца – чувствуя себя в безопасности, он сделает это куда охотнее и быстрее. А чтобы поторопить его, спросил нарочито грубоватым тоном:

– При чем тут я? За такого рода разъяснениями вам надо к министру иностранных дел.

– К чугунной заднице, – хмыкнул Андрей Андреевич, в очередной раз проявив свою поразительную осведомленность, на сей раз в кличках. – Он – марионетка, без дозволения лишней запятой не вставит, а мне нужен думающий человек, способный на самостоятельный шаг. Народы всей планеты жаждут мира, а если дело пойдет так и дальше, то грядет… – Он развел руками и сокрушенно вздохнул. – Но самое обидное, что и Иосиф Виссарионович своего не добьется. Поверьте, он совершенно напрасно рассчитывает найти какие-то секретные мастерские по изготовлению зеркал на острове Мурано. Их давным-давно там нет. С другой стороны, я понимаю его заботу о своем здоровье. На восьмом десятке лет это свойственно людям. И мы бы могли ему помочь, притом совершенно бескорыстно, подарив ему зеркальце святого Лазаря. Но продлять жизнь человеку, психика которого на грани и который вот-вот может впасть в безумие… – Он не закончил предложения, печально покачав головой.

«Ну а это-то ему откуда известно?!» – чуть не взвыл Берия, и ему сразу вспомнилось, как совсем недавно Хозяин вызвал его и заявил, что, по его мнению, лучше Лаврентия никто не справится с щекотливым делом ликвидации Тито. Лаврентию Павловичу удалось выкрутиться, заявив, что за прошедшие семь лет кадры изрядно обновились, а из новых он не знает, на кого можно положиться.

Он даже пошутил:

– Разве самому взять в руки пистолет и…

Но Сталин шутки не принял. Желтые тигриные глаза впились в лицо Берии, и он зло прошипел:

– Отказываешься?! Смерти моей дожидаешься?! А я еще всех вас переживу!

Берия остолбенел. Никогда раньше он не замечал в Хозяине, всегда сдержанном и невозмутимом, эдакой исступленности, граничащей с… Верный привычке проверять все до конца, он дал поручение Гоглидзе, чтобы тот аккуратно побеседовал с арестованными «по делу врачей» медиками из числа тех, кто лично лечил Сталина. Выводы оказались неутешительными – прожить может еще долго, а вот психика на грани….

Андрей Андреевич тем временем невозмутимо продолжил:

– Кто знает, на что он решится, почувствовав в себе прежние силы. Таким людям гораздо рациональнее предложить нечто иное, я бы сказал, совершенно противоположное… Знаете, есть такое медицинское понятие – эфтаназия? Ну да, конечно, не знаете. Это позднее все знать будут… Это означает помощь в уходе в мир иной. Не так, как у вас, на Лубянке, это делается, не с целью продлить мучения, а с целью их закончить. Бывает, например, что человек смертельно болен и болезнь причиняет ему страшные муки, которые закончатся лишь со смертью, а она все никак не приходит.

Так зачем ему мучиться лишние дни, недели, а то и месяцы? И для таких случаев существует… – Не договорив, он достал из внутреннего кармана какой-то бумажный сверток, но разворачивать его не стал.

– Что это? – спросил Берия.

– Особое зеркало. Называется «Око гнева Господнего», – пояснил незнакомец. – Понимаю, вы, коммунисты, народ неверующий, но разве дело в названии? Хватает секунды, мимолетного взгляда на него, чтобы здоровье человека изрядно ухудшилось. Да что там секунды – для старика достаточно и вовсе одного солнечного зайчика, пущенного этим зеркалом.

Берия иронично хмыкнул:

– А будучи уже на смертном одре, этот человек прикажет начать расследование и…

– Секунда нужна для ухудшения самочувствия, – пожал плечами Андрей Андреевич. – Но я не сказал, что бывает, если в него вглядываться чуть дольше, три-четыре, а для надежности пять-шесть секунд. Впрочем, вы и сами это понимаете.

– И что, за все время ни одного сбоя? – недоверчиво полюбопытствовал Лаврентий Павлович. Андрей Андреевич покачал головой. – Что ж, пожалуй, я возьму его у вас… чтобы проверить в наших лабораториях.

Гость поднялся с жалобно скрипнувшего дивана и предупредил:

– Но нам бы не хотелось, чтобы оно пребывало у вас в руках больше необходимого. Как только проверите его в работе и… убедитесь в ее качестве, вы…

– Понимаю, придется вернуть, – кивнул Лаврентий Павлович.

– Не обязательно. Достаточно разбить. В этом я всецело полагаюсь на ваше слово.

– Даю, – торопливо ответил Берия. И в самом деле, зачем ему зеркало после… Для остальных есть более грубые, но столь же эффективные способы отправки на тот свет. Но последний вопрос он задал, не удержался: – А почему вы обратились именно ко мне?

Стоящий подле двери незнакомец обернулся и с улыбкой ответил:

– Потому что вы единственный изо всей этой камарильи практик и к тому же человек, имеющий высшее образование, пускай и незаконченное. Так к кому же мне обращаться, чтобы похвастаться этим техническим достижением человеческой мысли.

…В тот зимний солнечный февральский день Берия на даче у Сталина был не похож на самого себя. Обычно солидный и степенный, он вовсю резвился, хохотал, осыпал снежками приехавших вместе с ним Маленкова и Булганина, а потом затеялся лепить снеговика. Даже сам Хозяин, сидевший на веранде, слегка развеселился, глядя на это мальчишеское буйство. Правда, последняя забава Лаврентия – пускать солнечных зайчиков – не понравилась ему. Да и в сердце что-то кольнуло, словно о чем-то предупреждая.

– Не смей, Лаврентий! – крикнул он гневно. – Вон куда-нибудь еще пускай, а на меня не смей.

– Прости, Коба, – повинился тот. – Хотел как лучше, чтобы и ты вместе с нами повеселился.

– Считай, что уже хохочу, – проворчал Сталин, тяжело вставая и направляясь в глубь комнат…

Сердце продолжало колоть. За ужином вождь был мрачен, о чем-то напряженно размышлял, а ближе к концу трапезы не выдержал. Отозвав Берию в свой кабинет и задав там несколько вопросов касаемо ядерного проекта, внезапно спросил:

– А что за зеркалом ты обзавелся? Ты что, барышня, чтобы прихорашиваться?

– Оттуда, – коротко пояснил Берия, загодя приготовивший себе черный ход к безопасному отступлению.

– Из мастерских?

– Ну да, – невозмутимо подтвердил Лаврентий Павлович. – Тебе говорить не хотел, потому что опять неудача, так что оно самое обычное.

– А зачем тогда вообще взял с собой? – не унимался Сталин.

– Машинально, – пожал плечами Берия. – Вертел, вертел в руках, да так и прихватил. А выбросить не успел. – Он извлек его из кармана, небрежно повертел в руках. – Да и зачем выбрасывать, – рассудительно заметил он. – Лучше жене отдам – все какая-то польза. Да и вещь старая.

Он не солгал ни в чем и проверки не опасался. И в лабораторию сегодня с утра заехал, и зеркальце, выбрав самое подходящее по размеру с тем, от Андрея Андреевича, в руках вертел, ну а потом и прихватил его с собой. Потому и мог преспокойно в него смотреться, что он сейчас и сделал.

– Лучше выброси, – хмуро посоветовал Сталин. – Мало ли.

– Как скажешь, Коба, как скажешь, – равнодушно согласился Берия. – Пожалуй, ты и тут прав. Сейчас ничего, ничего, а потом…

Но организм вождя оказался крепок. Солнечный зайчик лишь подкосил его здоровье, вызвав внезапный сердечный приступ. Правда, сознание он ненадолго потерял, да и после очень долго пребывал в забытьи. В себя он пришел, услышав растерянные голоса охранников, которыми… Сталин прислушался. Да, ими командовал сам Берия, которого успели вызвать, почувствовав неладное.

– Я сейчас сам поднимусь, – хотел произнести Сталин, но не смог. Все тело охватила эдакая расслабленность и нега, что лень было даже открывать глаза. Однако он попытался это сделать.

Увы, безуспешно. Веки подниматься упрямо не хотели. Однако с неимоверным трудом ему все-таки удалось это сделать, и он увидел прямо перед собой лицо Берии.

– Оба бегом к телефонам и звонить, звонить, – раздался его голос. – А я пока проверю, живой он или нет. – И он поднес к лицу Сталина зеркало, от которого на Иосифа Виссарионовича повеяло чем-то недобрым.

– А зачем? – удивился кто-то из охранников. – Он же глаза открыл.

– Случается, что и у мертвого глаза открываются, – поучительно заметил Берия. – А вот если дыхание есть, тогда точно живой. А дыхание проверяют на зеркале. Вы не знаете что ли? – И он рявкнул на них: – Бегом звонить, я сказал!

Они торопливо убежали, а Сталину отчего-то припомнился «Вий». Он удивился, ибо читал гоголевскую повесть давным-давно, но перевел взгляд на покрытое мелкими бисеринками пота лицо Лаврентия Павловича и все понял. «Не гляди», – шепнул какой-то внутренний голос Философу. Но вождь не вытерпел, поднял веки да и глянул.

Сталин поспешно зажмурился, но было поздно. Да он и сам это почувствовал….

…Оформление истории болезни И. В. Сталина на основе журнальных записей было поручено профессору Лукомскому. В процессе работы он то и дело вскакивал со своего кресла и нарезал многочисленные круги по кабинету, бормоча себе под нос: «Но этого же не может быть, либо одно, либо другое, а тут все вместе, да еще осложненное… Нет, нет, так не бывает…» – и снова плюхался в кресло, обхватив руками голову и не понимая, что писать. После многократного переписывания заключения и смены формулировок на более обтекаемые он все-таки представил текст на утверждение коллегам. Те, ознакомившись, тоже принялись вносить в него изменения, каждый свои. К согласию о том, что же произошло с вождем советского народа, врачи так и не пришли до самого конца.

Именно поэтому датированный июлем 1953 года самый последний вариант истории болезни Сталина так и не подписал ни один из них.

А Берию действительно расстреляли через полгода после смерти Сталина, и арестовывал его не кто-нибудь, а Жуков, тот самый Жуков, с которым Берия вел подковерную войну уже много лет. Решив, что держать Берию в тюрьме опасно, его расстреляли уже на следующий день после ареста, без следствия или суда, как и тысячи других его жертв. Так неожиданно сбылось пророчество Вольфа Мессинга, великого чародея и фокусника, а по совместительству одного из заседателей Совета Десяти.


Амальгама

Глава XXVIII

Из огня да в полымя. Москва, 2014 год

Когда Сергей и Иван проснулись, первое, что они сделали, не сговариваясь, закрыли глаза, на всякий случай, еще раз. А потом открывали их уже медленно-медленно. Существовала какая-то призрачная надежда на то, что картина, открывшаяся их взгляду, может измениться. Но ничего не изменилось. Они находились в тюрьме.

Маленькое, очень высоко расположенное окошко красноречиво закрывала массивная железная решетка, тяжелая, покрашенная серой краской дверь с глазком и прорезанным на уровне пояса лючком для подачи пищи, две небольшие кровати, привинченные к стене и похожие на полки в купе поезда дальнего следования, – все это пугало и не оставляло никаких сомнений в характере заведения, в которое не посчастливилось угодить нашим героям. Сейчас они лежали на этих жестких полках, пристегнутых к стенам металлическими уголками, и, удивленные, растерянно смотрели друг на друга.

Впрочем, понимание случившегося пришло достаточно быстро. Друзья одновременно вспомнили события вчерашнего вечера, жуткую перестрелку в тихом вильнюсском дворике, молчаливых неторопливых парней с автоматами в темной полувоенной форме, с которыми они сели в микроавтобус. Они вспомнили, как автобус тихо тронулся, а парни деловито, не говоря ни слова, откуда-то достали и быстро надели на себя противогазы. Вот эти противогазы, спокойные холодные глаза в круглых застекленных отверстиях резиновых масок – это было последнее, что увидели Сергей с Иваном, прежде чем сегодня прийти в себя. Увы, недавние спасители спокойно пустили в салон автомобиля какой-то газ, способный отключить сознание, и вот теперь наши герои вдруг оказались в тюрьме.

В крупной замочной скважине загремел ключ, серая дверь отворилась, и на пороге камеры возник человек в камуфлированной форме с дубинкой на поясе.

– На выход! – приказал он и тут же исчез из дверного проема.

Сергей с Иваном переглянулись, потом слезли с кроватей и вышли в открытую дверь. Камуфлированный человек поджидал друзей в низком темном коридоре:

– Лицом к стене, руки назад.

Все это говорилось тоном, который не терпел возражений. Кроме того, все требования были понятны и нужно было их только быстро и беспрекословно исполнять. Однако когда Сергей вдруг почувствовал, что его сложенные сзади руки неожиданно оказались умело и ловко защелкнуты наручниками, он, обернувшись на конвоира, возмущенно спросил:

– Что вы делаете, по какому праву и вообще…

– Лицом к стене! – еще раз сказал человек в камуфляже, теперь уже гораздо громче, и в голосе его послышалась какая-то уверенная угроза. Сергей замолчал. В это время защелкнулись наручники на руках Ивана. – Теперь оба напра-во, – скомандовал конвоир. – Шагом марш!

Они прошли еще какой-то мрачный коридор, несколько лестничных пролетов, перед которыми их опять поворачивали лицом к стене, пока сопровождающий человек в камуфлированном одеянии в очередной раз гремел ключами, открывая и закрывая зарешеченные двери.

– Лицом к стене.

Сергей поймал себя на мысли, что он поворачивается к стене уже совершенно машинально и не пытается задавать каких-либо вопросов. Вдруг подумалось: наверное, именно так смирялись со своей участью будущие узники страшной венецианской городской тюрьмы, когда их выводили из зала заседаний Совета Десяти.

Сергею живо вспомнилась та жуткая и мрачная тюрьма, примыкавшая к Дворцу дожей маленьким невесомым мостиком, переброшенным через канал. Его назвали мостом Вздохов: узник выходил из дворца по длинному коридору, последний раз в своей жизни видел солнечный свет сквозь крошечные фигурно вырезанные окошки, и тяжелый вздох сам собой вырывался из груди. Потому, собственно, и мост Вздохов.

Живыми из этой тюрьмы никогда не выходили. Существует легенда, что знаменитый дамский угодник Джакомо Казанова был заточен сюда, но каким-то чудом ему удалось сбежать. Наверное, это единственная история со счастливым концом, в которой фигурирует страшная венецианская тюрьма. Историю про Казанову Сергей прочитал в Интернете с экрана телефона как раз в тот момент, когда их группа перешла из сверкающего Дворца дожей по этому самому мосту Вздохов в мрачные тюремные средневековые казематы.

Ах, если бы Сергей знал, что всего через час после экскурсии в древнюю венецианскую тюрьму ему предстоит встреча со стариком хранителем великой тайны, потом начнется совершенно сумасшедшее приключение, а через неделю он уже сам попадет в тюрьму!

Вдруг конвоир расстегнул наручники и легонько втолкнул Сергея Анциферова в небольшую, достаточно светлую комнату. Ивана повели куда-то дальше. В центре комнаты, в которой оказался Сергей, стоял письменный стол, за которым возвышался огромный скуластый майор, недобро поглядывающий на вошедшего молодого человека.

Перед письменным столом находился массивный табурет. Майор показал на этот табурет и рявкнул:

– Садитесь!

Сергей торопливо сделал три шага к табурету и послушно сел.

– Фамилия! – снова рявкнул майор. Так, собственно, и начался допрос. Сергея отрывисто и грубо спрашивали, а он старался как-то максимально быстро и точно ответить. Но майор почему-то раздражался все больше и становился все злее. Сергей понимал, что, наверное, тут так принято и майор, наверное, делает так всегда. Или, может быть, не всегда, а сегодня он, например, чем-то расстроен.

После десятка стандартных вопросов про адрес проживания, место работы и прочую анкетную шелуху, неожиданно прозвучал вопрос нестандартный:

– Где вы взяли в таком количестве кокаин?

– В каком количестве? Какой кокаин? – удивился Сергей и понял, что его дело, кажется, совсем плохо.

– Вот этот! – Майор положил на стол фотографию. На ней были изображены Сергей и Иван, сидящие на передних сиденьях какого-то автомобиля и беспробудно спящие, а на приборной панели лежит груда маленьких пакетиков с чем-то белым. Венчает эту груду белых пакетиков пистолет с вытащенной из него заряженной обоймой. На фотографии хорошо видно, что вокруг автомобиля стоит толпа милиционеров, у многих в руках фото- и видеокамеры, которыми они снимают небывалую добычу.

– Я первый раз все это вижу… – начал говорить Сергей, но майор его быстро перебил:

– Значит, так. У меня времени тут играть в великое расследование нет. Показываю тебе все как есть, смотри. Вот – заявление парня, у которого вы угнали машину. – Он хлопнул по столу бумагой, вынутой из папки, и поднял ладонь другой руки, как бы останавливая возможные Серегины возражения. – Вот – результаты медэкспертизы, подтверждающие, что вчера вы находились в состоянии сильнейшего наркотического опьянения. – Он хлопнул по столу второй бумагой, разлинеенной и расчерченной. – Вот – ваши пальцы на пакетах с кокаином и на пистолете ТТ, из которого на прошлой неделе в районе Павелецкого вокзала вами был убит гражданин Азербайджана Дажаев Магомет Ахмедович, вот – показания его брата Руфата Дажаева, в котором он рассказывает, как вы вымогали у его брата деньги и грозили расправиться с ними обоими. Ну а вот мое любимое. – С этими словами он вытащил из папки папочку поменьше. – Здесь материалы о вашем незаконном пересечении российской границы на автомобиле «форд-фокус», государственный номер А 238 ТЕ. Тут тебе и свидетельские показания очевидцев, и съемки камер наблюдения. – Майор наконец замолчал, внимательно наблюдая за произведенным эффектом.

А эффект был. Сергей был настолько ошарашен таким большим количеством разнообразных обвинений в свой адрес, в которых абсолютная ложь оказалась хитрым образом перемешана с правдой, да так, что теперь разобраться было совершенно невозможно. Конечно, они пересекали границу. И этот Руфат еще с Павелецкого вокзала… Как они его только нашли? Но какие наркотики, какой пистолет? Да и вообще никто никого не убивал. Все эти отрывистые мысли настолько явно читались в глазах молодого человека, что следователь их мгновенно подтвердил:

– Да, ребята, здорово вы тут наследили. Даже не знаю, за что браться, все такое вкусное! – И майор вдруг засмеялся резким и неприятным смехом. Потом он перестал смеяться так же неожиданно, как начал, встал из-за стола, подошел вплотную к Анциферову и присел, чтобы его лицо оказалось напротив лица сидящего Сергея и заговорил тихо, глядя ему прямо в глаза: – Дела ваши, ребятки, очень плохи. Единственное, что может вас радовать, – у нас в стране смертную казнь отменили. А то бы вас уже давно того… А так, сам понимаешь, пятнадцать лет выходит, как ни кружи, тут по совокупности давать будут. Пятнадцать лет на зоне. Да… Срок…

Сергей остолбенело молчал. Майор выпрямился и пошел обратно к столу. На несколько минут воцарилось молчание. Сергей хорошо понимал, что любое из перечисленных правонарушений действительно тянет на внушительный срок, и, совершенно растерянный, смотрел на следователя, ожидая какой-то подсказки, как ему себя вести дальше. И она последовала.

– Есть только один путь, как тебе соскочить. – Майор опять вернулся к Сергею. – Ты пишешь заяву про какой-нибудь один эпизод, хочешь – про мокруху, хочешь – про наркоту, раскаивашься, туда-сюда, мы тебе делаем явку с повинной, и твои шансы выкрутиться серьезно повышаются. Ну, сядешь на пять лет, а через два года выйдешь за хорошее поведение, и все дела! – Майор увидел в глазах Сергея ужас при упоминании о пяти годах и поспешно добавил: – Ну а, может, вообще, условным отделаешься. Ну, как Навальный. У тебя же ранее не было судимостей?

– Не было, – прошептал сухим, треснувшим голосом Сергей.

– Ну, вот видишь! – удовлетворенно кивнул майор. – Поверь, это – единственное, что может тебе сегодня помочь. На, читай. – И майор, мгновенно оказавшись у стола, достал из другой папки еще один лист бумаги, протянул его Сергею. Аккуратный убористый текст из пяти-шести абзацев. Внизу стояла линейка для подписи и фраза: «С моих слов записано верно». Сергей повнимательнее вгляделся в текст. Строчки прыгали перед глазами. «Наркотики я приобретал у Магомета Дажаева с целью последующей перепродажи». «Я был в состоянии аффекта и не мог контролировать своих действий». «Полностью признаю свою вину и прошу суд о снисхождении».

Внезапно подумалось про Глашу. Где она, что с ней? Может быть, ее пытают, ей нужна его помощь, а он тут испугался какого-то упыря…

Сергей поднял голову и поймал на себе взгляд майора. Такой взгляд хорошо знаком бывалым охотникам, поджидающим «кабанчика на засидке». Вот, сейчас, еще совсем немного и все случится. Сергей протянул бумагу обратно:

– Здесь все неправда. Я этого подписывать не буду.

– Смотри, сам решай. – Майор спокойно забрал бумагу в свою папку. – Я тебя задерживаю на трое суток до выяснения обстоятельств совершения тобой и твоим подельником преступлений. Ты отправляешься в общую камеру, комфорт закончился. Единственное, чем еще могу помочь, так вот этим. – Майор выставил на стол небольшую темную баночку.

– Что это? – Сергей догадался, и от догадки стало совсем не по себе.

– Это вазелин. Прямо сейчас, здесь, зачерпни пальцем, да смажь задницу, я разрешаю. Я серьезно. Это помогает, чтобы не так больно было. Ты же понимаешь, что с тобой в камере делать будут? – Майор склонил голову набок и заинтересованно посмотрел на Анциферова. – Ты привыкай, тебе еще много лет по зонам зад подставлять и минеты делать старшим товарищам придется.

Сергей молчал.

– Ну, как знаешь. – Майор даже, как показалось Сергею, с каким-то облегчением собрал разложенные бумаги в папку и, взглянув на дверь, громко крикнул: – Сержант!

На пороге появился уже знакомый конвоир.

– Давай этого петуха в общую камеру. Завтра утром с ним продолжим. Если выживет, конечно.

Сержант уверенно шагнул к Сергею, но тут опять распахнулась дверь, и все, находящиеся в комнате, замерли, потрясенные увиденным.


Амальгама

Глава XXIX

Дары волхвов. Германия, Кельн, 19 марта 1970 года

Если вам, уважаемый читатель, когда-нибудь посчастливится побывать в Кельне, вас, наверное, удивит, что в этом прекрасном немецком городе вообще не сохранилось старинных зданий. Город так бомбили во Вторую мировую войну, что буквально не оставили от него камня на камне. И на весь город есть только одно сооружение, пережившее те страшные события: величественный Кельнский кафедральный собор. Собор выжил по счастливой случайности, оказавшись отличным ориентиром для британских бомбардировщиков. Пилоты бомбили город, не трогая ориентир. Именно благодаря этому историческому оксюморону уникальное произведение архитектуры, по которому сверялись, как бы половчее сровнять город с землей, осталось совершенно невредимым посреди кромешного ада, в который были превращены старинные улицы древней германской столицы.

Ни один собор мира не строился так долго, как этот, – более шестисот лет. Жители Кельна прекрасно понимали, что для великих реликвий, привезенных из Италии их архиепископом Райнальдом фон Дасселем, нужен великий храм. Но никто даже представить не мог, насколько долго растянется это строительство! При Райнальде фон Дасселе была построена небольшая часовня, куда заботливо разместили драгоценную золотую раку с мощами волхвов, украшенную сотнями невиданных драгоценных камней и огромных жемчужин. Позднее эту часовенку стали перестраивать, расчищая место для огромного и величественного собора. Через сто лет другой архиепископ Кельна, Конрад фон Гохштаден, объявил о начале грандиозного строительства и торжественно возложил первый камень в основание будущего храма.

Камень был особенным. Расписанный готической вязью, осененный крестом, именно этот камень за сто лет до описываемой церемонии положил в основание часовни на этом же месте тогдашний кельнский архиепископ Райнальд фон Дассель. Он заложил камень в уже существующую кладку и поклялся привезти из итальянского похода великую реликвию. Камень фон Дассель действительно заложил, реликвию привез, а вот сам сгинул без следа в том бесславном походе, когда великий император Барбаросса был публично унижен римским папой и венецианским дожем. Тело кельнского архиепископа найти так не удалось. Церковные иерархи оперативно причислили пропавшего коллегу к лику святых и благополучно забыли.

А собор продолжал строиться, взяв начало от стенки той самой маленькой часовни, выстроенной при фон Дасселе.

Собор разрастался, становился выше и выше. Однажды он даже стал самым высоким сооружением в Европе, но и после этого продолжал расти, как живой, вширь и в высоту.

Двум удивительным колокольням кельнского собора, дерзко взметнувшим свои кресты высоко в небеса, суждено было стать свидетелями самых разнообразных исторических событий: смены веков и императоров, сокрушения старых традиций и появления новых, развязывания мировых войн и достижения долгожданного мира. Где-то у подножия этих колоколен люди занимались своим обычным делом: обманывали ближних, убивали неугодных, лебезили перед сильными, доносили на ненавидимых, подличали, двурушничали и сплетничали. Медленно проплывали высокие облака, сквозь них светило солнце, иногда шел дождь, весело стуча по скатистым крышам архитектурного чуда. Многоголосый гомон постоянно окружал эти колокольни, но люди, занятые своими житейскими проблемами, редко поднимали глаза к небу.

А вот ранним утром на площади перед собором всегда тихо. Поют птицы, перелетая с одного шпиля на другой, иногда прошуршит автомобиль, почтительно огибая холм, когда-то облюбованный фон Дасселем. Чтобы войти в собор, нужно подняться по лестнице на этот древний холм, и только тогда перед очарованным зрителем возникнут огромные резные ворота.

Внутри знаменитого собора тихо и торжественно. Шаги пугливо повторяются звонким эхом, многократно отражаясь в сотнях геометрически безупречных сводов. Темные потолки, подпираемые строгими готическими колоннами, внушают уважение своей высотой и вселяют подсознательный страх. В центре стоит тот самый знаменитый ларь с мощами волхвов, окруженный металлической сеткой и фигурной оградой.

Что произошло тут в, казалось бы, совершенно неприметный день 19 марта 1970 года – данные до сих пор разнятся. Не существовало тогда камер, которыми сегодня напичкан весь собор, чтобы уверенно восстановить картину произошедшего. Но я тебе, уважаемый читатель, расскажу о том, что произошло в знаменитом кельнском соборе в этот день.

В пять утра древняя рака как будто ожила. Внутри ее раздался гулкий грохот, потом тяжелая золотая крышка слетела в сторону, а вся конструкция окуталась густым серым дымом, в котором в изрядном количестве переливались, потрескивая и сверкая, странные голубые искры.

Из золотого, покрытого жемчугом и драгоценными камнями саркофага с трудом вылез человек. Он прерывисто дышал, одежда его была изорвана и перепачкана в крови. Рака, установленная на изрядном возвышении, стала серьезным испытанием на пути человека к земле. Но он, кряхтя и постанывая от боли, сумел спуститься вниз.

Дым к тому времени рассеялся, пропали странные искры, и тогда стал виден еще один человек, лежащий в золоченом саркофаге. Он был мертв – ему свернули шею. Зрелище это было не из приятных: неестественно и страшно развернутая за спину голова, маленькая всклокоченная бородка, завернутая вместе с челюстью за плечо, выпученные глаза и вывалившийся изо рта, неожиданно большой и от этого еще более страшный лиловый язык. Вокруг человека лежали какие-то кубки, золотые коробочки и продолговатое зеркало в старинной раме. То самое зеркало, которое когда-то кельнский архиепископ вместе с другими миланскими трофеями сложил в драгоценную раку. Зеркало было мутно и затуманено так, что обезображенный труп когда-то солидного профессора Московского государственного университета Рудольфа Михайловича Четверикова отражался в нем нечетко и размыто.

Другой человек, который, окровавленный, сумел вылезти из раки, поглядел по сторонам, вдруг сцепил руки, бросился на колени и начал неистово молиться, обращаясь куда-то в сторону древних высоких витражей.

Человек был абсолютно безумен. Голубые глаза его, казалось, смотрели сквозь предметы и сквозь время. Ноздри большого горбатого носа раздувались, пытаясь втянуть воздух, которого человеку не хватало. Изо рта его текла слюна, густо смешанная с кровью. Кончив читать молитву, он с трудом поднялся и, подволакивая за собой окровавленную ногу, поплелся к небольшой открытой двери. Эту дверь открыл садовник, вышедший полить розы со стороны восточного фронтона собора. Именно этот садовник и будет впоследствии главным свидетелем происшествия.

Человек в окровавленной одежде вышел на улицу и увидел свет солнечного утра. Он вдруг отчетливо понял, что попал домой. Домой, после страшных мытарств и лишений. Он пошатнулся и ухватился рукой за стену. Что-то важное в этой стене вдруг привлекло его внимание. Камень. Старый камень, весь расписанный какими-то древними письменами и осененный крестом. Человек стал гладить этот камень, целовать его, издавая какие-то странные, гортанные звуки. Звуки получались плохо, и человек просто завыл, заваливаясь на землю. Однако руки его мертвой хваткой вцепились в камень, заложенный в основание грандиозного собора, поэтому человеку пришлось застыть в странной позе – полусидя или полулежа, но ни в коем случае не выпуская камень из рук.

С двух сторон площади уже бежали к восточному фасаду собора встревоженные полицейские.

Человек завыл еще сильнее, достигнув какой-то небывало высокой ноты, затем внезапно смолк, раскинул руки в разные стороны, поднял голову вверх и рухнул на спину.

Его безумное лицо было озарено кроткой и ясной улыбкой. Застывшие голубые глаза неподвижно уставились в высоченные шпили величественного собора. Мимо шпилей задумчиво проплывали облака.

Так, никем не узнанный, закончил свою жизнь великий воин, которого не смогли сломить обстоятельства, человек, призванный служить Господу, а прошедший все возможные круги ада, отважный и храбрый рыцарь, кельнский архиепископ Райнальд фон Дассель.


Амальгама

Глава XXX

Побег. Москва, Бутырская тюрьма, ул. Новослободская, 45, 2014 год

Конечно, ни в какую общую камеру Сергею очень не хотелось. Когда сержант шагнул к нашему герою, следователь откровенно ожидал от молодого человека какого-то возгласа, какой-то просьбы о пощаде. Но Сергей решил вдруг не делать следователю такого подарка. «Авось как-нибудь выкручусь…» – вертелось у него в голове. В висках стучало. Было откровенно страшно.

Но тут распахнулась дверь, и все, находящиеся в комнате, обомлели от ужаса. Сергей понял, что настоящего страха он просто в своей жизни еще не испытывал. Панический ужас сковал все тело. Майор вжался в стену и, кажется, пытался кричать, но только глотал ртом воздух, не в силах произнести никакого возгласа. Кишечник сержанта с шумом опорожнился, и на синих милицейских штанах, заправленных в высокие ботинки, стали проступать темные пятна. По комнате разнеслась вонь, но сейчас всем было совершенно не до этого.

В открытую дверь со страшным рычанием вошел огромный лев. Не большой, а именно огромный. В раскрытой пасти белели ужасающие окровавленные клыки. Было видно, что лев совсем недавно уничтожил что-то живое, потому что кровь стекала по его роскошной гриве, а на клыках болтались ошметки мяса и какие-то окровавленные тряпки. Одного движения этих челюстей вполне хватило бы, чтобы откусить человеку голову, а удара огромной лапы – чтобы переломить хребет. Зверь сделал несколько шагов, кровожадно посмотрел на присутствующих в комнате и опять издал громкий рык.

– Это хорошо, что вы не шевелитесь! Любое движение – и он разорвет вас в клочья! – раздался знакомый, чуть насмешливый голос. В кабинет следователя вошла Глафира.

Сергей бросился к ней, уже не обращая на льва никакого внимания. Как ни странно, но лев вообще никак не отреагировал на движение Сергея.

– Быстро уходим, – сказала Глафира, гладя Сергея по волосам. В коридоре, у открытой двери, стоял обескураженный Иван. – Теперь вам! – Глафира строго посмотрела на майора и сержанта. – Вам нужно совершенно неподвижно простоять пять минут. Если простоите, хищник вас не тронет и уйдет. Все ясно?

Майор и сержант, остолбеневшие, одними глазами показали: да, мол, ясно.

Глафира подошла к столу, собрала все лежащие на нем папки, затем взяла Сергея за руку и, уже не оглядываясь, уверенно пошла по коридору. Иван засеменил за друзьями.

А дальше было совсем удивительно. Встречающиеся на пути сотрудники МВД быстро распахивали перед Глафирой и ее спутниками двери и даже отдавали честь. Остановили их только один раз, уже на выходе из Бутырской тюрьмы, на КПП. Рыжеватый прапорщик, заинтересованно прощупав глазами ладную Глашину фигуру, вдруг спросил:

– Девушка, а вы, собственно, кто такая?

Глафира быстро подошла к прапорщику и проникновенно заглянула ему в глаза:

– А вам разве не сообщили?

– Нет, – продолжал хлопать глазами часовой. – Я вообще-то только что заступил…

– Вот мои документы. – В руках у Глафиры блеснуло зеркальце. Такое же, которое Сергей уже однажды видел на площади Сан-Марко в руках у старика из Дворца дожей, когда только начинались приключения.

Прапорщик посмотрел в зеркальце, тут же вытянулся по стойке «смирно» и даже выдал нечто старорусское и чрезвычайно почтительное:

– Не смею задерживать, сударыня!

Прямо у КПП, на парковке «для служебного транспорта», стоял знакомый «форд-фокус», на котором наши герои так опрометчиво поехали в Литву искать гадкого профессора. Глафира села за руль, Сергей впереди, Иван сзади. Тихо завелся двигатель, и машина тронулась. Сергей внимательно посмотрел на сосредоточенное лицо Глафиры, потом заглянул в ее черные и такие желанные глаза. Глаза откровенно веселились, явно контрастируя со всем ее серьезным видом. Сергей вдруг схватил эту прекрасную головку и начал целовать волшебные черные глаза. Глафира засмеялась, вывернулась и кивнула на дорогу:

– Так в аварию попадем.

Господи, как же она была хороша, эта девушка!

А в это время в том самом кабинете, где еще несколько минут назад допрашивали Сергея, произошли следующие события. Изображение огромного льва вдруг затрепетало в воздухе, стало нечетким и размытым, а через несколько секунд превратилось в небольшое облачко, мгновенно втянутое в маленький предмет, лежащий на полу. Майор с сержантом переглянулись. На полу лежало маленькое зеркальце. Несколько секунд майор тупо смотрел на это зеркальце, потом на сержанта. Потом вдруг вскрикнул:

– Смирнов, что за вонь?

Обескураженный сержант стыдливо молчал, пытаясь понять, что с ним произошло. Он откровенно не понимал, как он мог оказаться в кабинете начальника, да еще в таком жутком виде. Штаны были мокрыми, а вонь в кабинете стояла ужасная.

– Товарищ майор, разрешите я сейчас в туалет… Я потом доложу… – И, не дожидаясь разрешения, бросился из кабинета, брезгливо ощущая, чем наполнены его штаны.

Майор подошел к лежащему на полу зеркальцу, наклонился, поднял его, задумчиво повертел в руках и бросил в мусорное ведро, стоящее у двери. Потом посмотрел в окно и, чтобы почувствовать себя увереннее, проговорил ежедневную мантру:

– Ничего не понимаю! Наберут в милицию дебилов, ходят тут обосранные, а мы, значит, при этом еще и раскрываемость повышай!

Стало легче. И хотя майор чувствовал себя странно: он почему-то совершенно не помнил событий сегодняшнего дня, жизнь как-то начала налаживаться.

А синий «форд» уже катил по Бутырскому валу, смешавшись с бодрым московским потоком машин, грозившим перерасти в непреодолимую пробку.

Сергей посмотрел на Глафиру. «Я никогда не расстанусь с этой девушкой!» – еще раз решил он твердо, а затем повернул голову назад, в салон. Там, все еще не пришедший в себя, сидел Иван, ошарашенно глядя на друга. Иван хлопнул его по коленке:

– А ты знаешь, Ваня, что знаменитому любовнику Казанове, по его просьбе, специальным решением венецианского суда было разрешено оставить при себе маленькое зеркальце, чтобы приводить себя в порядок, сидя в страшной тюрьме, из которой никто не возвращался?

– Чего? – Иван потихоньку успокаивался, но никак не понимал, что хочет от него Сергей.

– Ну, пойми! Он прослыл соблазнителем женщин и не мог видеть себя неопрятным и попросил суд оставить при себе маленькое зеркальце. И суд разрешил ему при себе это зеркальце оставить. Ваня, это исторический факт!

– Ну и что? При чем здесь это? Ты о чем? – Иван потихоньку успокаивался.

– Да при том, Ваня! – Сергей, улыбаясь, откинулся на сиденье. – Дело, дорогой мой друг, в том, что я теперь точно знаю, как этот самый Казанова сбежал из тюрьмы. Из страшной венецианской тюрьмы, откуда ни до него, ни после никто никогда не сбегал. Никто не знает, а я знаю!

Глаша внимательно посмотрела на Сергея и улыбнулась.


Амальгама

Глава XXXI

Важная встреча. Москва, гостиница «Украина», декабрь 2014 года

Помпезное здание московской гостиницы «Украина» изначально проектировалась как одна из знаменитых сталинских высоток. Впрочем, такой она и осталась, хотя проект в процессе строительства претерпевал многочисленные изменения. Гостиница все годы существования Советского Союза считалась одной из лучших и успешно конкурировала (если такое слово вообще может быть употреблено в рассказе о советских временах) с «Москвой», «Россией» и «Интуристом». Потом, в новой, уже несоветской Российской Федерации, и «Москву», и «Интурист», и даже гигантскую «Россию» снесли. Но «Украина» этой участи миновала. В гостинице очень долго шел ремонт, она часто переходила из рук одних владельцев в руки других, но когда наконец открылась, стало очевидно, что так долго ее реконструировали не зря. В новой, сияющей и блестящей гостинице каким-то чудом удалось оставить неуловимый дух сталинской эпохи, бережно сохранить многочисленные артефакты, когда-то созданные руками выдающихся советских скульпторов и художников. И что удивительно, артефакты эти не стали смотреться как некий запыленный и инородный материал в пятизвездочном интерьере, а, наоборот, зазвучали с новой силой и существенно прибавили гостинице в имидже.

Место стало модным, и бомонд потянулся в рестораны «Украины». Особую пикантность этому действию прибавляло еще то, что совсем неподалеку, на настоящей Украине шла война и новостные ленты разрывались от очередных сообщений о нестабильности, жертвах и передвижениях разнообразных войсковых подразделений, в принадлежности которых уже не могли разобраться, наверное, сами военнослужащие этих подразделений.

На тридцать пятом этаже располагался итальянский ресторан, виды из окон которого можно было бы продавать и вовсе без блюд. Москва широко раскинулась под окнами сталинского небоскреба, а сегодня, накануне новогодних праздников, она была особенно хороша. Куда хватало взгляда – всюду в городе горела праздничная иллюминация, разноцветные елки, шарики и гирлянды сливались со светом московских окон, создавая непередаваемую атмосферу разудалого праздника, который могла себе позволить Москва 2014 года. Года, когда страна, чувствующая свое величие, устроила роскошную зимнюю олимпиаду, присоединила к себе новые территории и даже слегка потеряла голову от этого появляющегося величия. Запад грозил введением разнообразных санкций, но президент Путин, достигший в этом году пика своей популярности, к санкциям этим относился пренебрежительно, всем своим видом давая понять, что России они совершенно не страшны.

Заказать угловой столик в этом ресторане на тридцать пятом этаже «Украины» – невозможная роскошь, потому что он всегда занят какими-то очень деловыми и вечно спешащими людьми, которые разговаривают друг с другом отрывистыми непонятными фразами, а потом долго, не глядя в глаза собеседника, что-то считают в калькуляторах мобильных телефонов. Такой столик популярен, потому что никто не будет мешать разговаривать, а насладиться вечерней Москвой позволяет в полной мере. Например, сейчас вдалеке расположилась большая группа японцев, шумно лопочущая по-своему и активно фотографирующая Москву с высоты птичьего полета, но эти японцы никак не мешали спокойной беседе.

А спокойную беседу за угловым столиком сегодня вела компания весьма странная. Во главе стола расположился некий персонаж в необычном черном одеянии, с бугристым толстым носом и лохматыми бровями, не снимающий с головы высокого черного же колпака. По правую руку от него находился упитанный усач с перебинтованной, висящей на перевязи рукой. Напротив усача сидела сексапильная брюнетка, вся обтянутая черной кожей, как будто случайно зашедшая сюда с молодежной дискотеки, да почему-то так и оставшаяся здесь.

Если можно было бы подойти к этим троим поближе и услышать их разговор, стало бы еще удивительнее, потому что разговаривали они на латыни. Не на той латыни, которой доктора пишут непонятные рецепты на подозрительных бумажках, а на самом настоящем латинском языке, давно утраченном и признанном «неживым». Но услышать их разговор было невозможно. При первом же приближении официанта все замолкали и сидели с каменными лицами, ожидая его ухода.

Так произошло и в этот раз. Долговязый официант суетливо и подобострастно, понимая, что сидящая за столом компания – непростая, поставил на стол чайник и расставил чашки. Все молчали, глядя перед собой. Официант все понял и мгновенно исчез.

– Я люблю его, – коротко и ясно сказала девушка и смело посмотрела в глаза своим собеседникам. Сначала – тому, с бугристым носом, а потом – усачу.

– Девочка моя, про любовь мы, по-моему, уже говорили давным-давно… – сказал человек с бугристым носом. Если бы этого говорившего мог видеть Сергей, он бы закричал от удивления: это был тот самый человек, которого так жестоко убили на улице Calle Galiazza.

– Мастер, я не отступлюсь от своего. Я готова сама выступить перед Советом. – Девушка, а это, конечно, была Глафира, упрямо тряхнула черной как смоль челкой. – Вот он, – она махнула головой на усача, и челка опять пришла в движение, – хотел их убить!

Усач, а это был Александр Валентинович, досадливо поморщился:

– Глаша, если бы я хотел их убить, я бы их убил.

– Все равно, в тюрьму их хотел надолго засадить. А у нас ведь договор был!

Ненадолго воцарилась тишина. Официант принес булочки в высокой плетеной корзинке и поспешно удалился. Человек, которого Глафира назвала Мастером, откашлялся и важно заговорил. Пока он говорил, никто не смел его перебивать.

– Дети мои, у вас впереди очень важные задачи. Вы же знаете, что у нас сейчас очень много работы на Украине. Уже месяц там работает американский Хранитель по имени Сид. Вам нужно срочно с ним встретиться и начать выполнять задания Великого Совета, а у вас тут… любовь… – Мастер махнул рукой, а потом обратился к Александру Валентиновичу: – Куда вы подевали кельнского архиепископа? Не слишком ли вы стали самостоятельны?

– Но, Мастер, мы даже представить не могли, что история с вашей смертью – инсценировка. Я понимаю, что таким образом мы должны были выманить затаившегося врага, но можно было нас хотя бы посвятить в детали операции? – Усач обиженно выпятил нижнюю губу.

– Не повторяй ошибку Дандоло! Не старайся быть умнее Совета! – грозно зашипел на него Мастер.

– Но Дандоло знал алгоритм. А от нас все скрывают. Я вообще ничего не понимаю. Например, я так и не понял, подлинный это документ или нет. – С этими словами Хомяков вынул из внутреннего кармана пиджака здоровой рукой пластиковый тубус, в который был аккуратно свернут уже знакомый нашим читателям манускрипт и поставил его на стол. – Ну а потом, мне непонятно, знает ли Великий Совет истинную формулу амальгамы? Знает ли он алгоритм включения зеркал, или то, что сказал мне Четвериков, – правда и все это утрачено с годами?

– Послушай. – Мастер пристально посмотрел на Хомякова. – Я тоже не все знаю, я даже не знаю, кто входит в Высший Совет. Но я знаю, что мы должны выполнять предначертанное и перестать обсуждать вещи, которые нам неведомы.

Хомяков хотел что-то сказать, но замолчал: около стола оказался маленький смешной японец, оторвавшийся от своих коллег. Он, видимо, искал туалет, но забрел явно не туда. Он заулыбался, вежливо кивнул седой круглой головой и вдруг быстро сел прямо за стол к троим разговаривающим.

Первой на это отреагировала Глафира. Она неприязненно взглянула на японца, уже начала что-то говорить, но он остановил ее быстрым движением руки. Другой рукой он аккуратно выложил на стол жетон с изображением льва на красном бархатном фоне. Потом требовательно оглядел всех сидящих за столом. Собеседники тут же выложили на белую скатерть своих львов. Львы Глаши и Хомякова были одинаковых размеров, лев Мастера – несколько крупнее и с золотым тиснением по ободку, но лев японца оказался еще больше, чем лев Мастера. Лев японца представлял собой золотую пластину, украшенную драгоценными камнями, а в глазу у льва сверкал крупный бриллиант.

Японец начал говорить на латыни. Четко, ясно и быстро.

– Вы сами знаете, в чем кто из вас виноват. Наказание последует. Совет Десяти не прощает. И если один из вас должен быть наказан, он будет наказан. Вы много говорили про Дандоло. Он был прощен Советом. Но однажды вынесенный приговор никто и никогда уже не может отменить. Именно поэтому, даже прощенный, Дандоло должен был умереть. Теперь к вашей истории. Вот это я забираю. – Японец взял стоящий на столе тубус и положил себе во внутренний карман. – Молодые люди должны начать работать на нас, и ты должна будешь это сделать. – Японец внимательно посмотрел на Глафиру. – Нам не хватает новых бойцов, поэтому ты отправляешься обратно в школу. – Японец посмотрел на Мастера. Тот кивнул. – А ты должен вынести из всего случившегося урок и всегда добиваться сохранения тайны, как бы ни было тяжело ее сохранить, – повернул японец голову к Александру Валентиновичу. Тот тоже кивнул.

Японец спрятал свой медальон в карман и вынул оттуда небольшое зеркальце. За столом все замерли. Японец выставил зеркальце перед собой и направил на Мастера, требовательно глядя ему в глаза. Мастер взглянул на японца, а потом мужественно (была не была) посмотрел в зеркало. Несколько секунд все напряженно молчали. Ничего не произошло. Японец передвинул руку и установил зеркальце перед Хомяковым. Тот вздрогнул, но в зеркальце тоже взглянул. Японец кивнул и передвинул руку с зеркальцем к Глафире. Маленькая слезинка скатилась по левой щеке девушки. Глафира быстро смахнула эту слезинку и тоже решительно посмотрелась в зеркало. Взглянув туда, она неожиданно почувствовала, что уши закладывает, как будто на надрыве звучит какая-то очень высокая нота, а по щекам вдруг пронесся легкий ветерок, обдавший лицо ощущением разверзнувшейся бездны. Но уже через секунду шум в ушах прекратился, бездна исчезла и все вернулось в норму. Глафира вздохнула облегченно.

Японец встал из-за стола, поклонился и сказал по-английски:

– Спасибо, было очень интересно, но мне пора, – и добавил потише: – Вам пора тоже, – после этого еще раз поклонился и пошел к своим друзьям к другому столу.

Если бы был жив подполковник Сиротин, он, конечно, узнал бы этого японца. Он вспомнил бы этот взгляд и встречу в Британском музее, когда вся жизнь советского офицера вдруг резко ушла в неведомое пике, трагически оборвавшись в психиатрической лечебнице города Горького. Горьковские врачи, обрадованные неожиданной смертью беспокойного пациента, бросились прятать в архив его многочисленные обращения к руководству Советского Союза. Его глупые письма, перетянутые тугой бечевкой, спрятали так, чтобы отыскать их было чрезвычайно трудно. Но какое-то великое и тревожное предчувствие не позволило сотрудникам лечебницы эти письма вовсе уничтожить.

После ухода японца все молча встали. Хомяков, не спрашивая счета, оставил на столе несколько купюр, весьма порадовавших официанта, кивнул Глафире и Мастеру и отправился вниз по лестнице, ведущей к сверкающим лифтам. Мастер подошел к Глафире, прошептал на ухо несколько слов и что-то положил ей в карман. Глафира кивнула, виновато улыбнулась и отправилась по другой лестнице вверх, где находилось еще несколько залов, караоке и какой-то ресторан. Мастер повернулся к ночной Москве и минут десять пристально изучал предновогоднее помигивание нового Константинополя, еще не подозревающего о предназначенных ему крестоносцах. Потом глубоко вздохнул и тоже отправился вниз по лестнице, ведущей к лифтам.

Так они все вышли из гостиницы порознь, и никто больше никогда не видел этих людей вместе.

Плохо Хомякову стало уже на подъезде к дому. Когда Александр Валентинович поворачивал свой «лексус» с Рублевки на Николину Гору, у него вдруг потемнело в глазах, а сердце, кажется, просто становилось. Хомяков хотел притормозить, тем более что здесь, справа, стоял пост милиции и можно было попросить о помощи. Но генерал почему-то сделал то, чего с ним раньше никогда не случалось: перепутал педаль газа и тормоза, и джип, бешено взревев, еле вписался в поворот. Удивленный инспектор ГИБДД, стоявший на перекрестке, поднял левую руку, в которой держал портативную радиостанцию с короткой толстой антенной, и начал в нее быстро что-то говорить. А машина уже на бешеной скорости летела к небольшому мостику, переброшенному через микроскопическую речушку. Александр Валентинович понял, что пришло время свершения приговора Совета Десяти и бороться бесполезно. Глаза его безвольно закрылись, холод сковал сердце, руки конвульсивно дернулись, повернув руль. Автомобиль вильнул влево, снес металлическое ограждение и кувыркнулся вниз, в речку, продолжая по инерции бешено крутить огромными колесами с блестящими хромированными дисками.


Амальгама

Глава XXXII

Исход. Москва, декабрь 2014 года

Высокое звездное небо, не характерное для Москвы, казалось, решило сегодня отрепетировать, как оно должно выглядеть в новогодние праздники. Сергей Анциферов вышел на маленький балкончик своей квартирки, закурил и задумчиво уставился на звезды. Улица Большая Грузинская спала. Из комнаты босыми ногами на балкон прошлепала Глаша, завернутая в клетчатое одеяло. Она подошла к Сергею, обняла его сзади и поцеловала в вихрастую макушку. Сергей только что чувствовал себя очень хорошо, но сейчас стал чувствовать себя еще лучше. Он забеспокоился:

– Смешной маленький человечек, зачем ты сюда выходишь голым? Холодно же!

Глафира действительно под одеялом была совершенно голой.

– Я вижу, что ты переживаешь, вот и пришла, чтобы быть с тобой. – Из ее огромных черных глаз куда-то подевались все чертики, и сейчас они были какими-то растерянными, нежными, влажными и очень искренними.

Сергей обнял ее. Обнял сразу все: топорщащееся одеяло, густую копну черных волос, тонкие крепкие загорелые руки – и прижал все это к своей груди.


Амальгама

– Ну, какой из меня Хранитель? Я всего боюсь. А еще я драться, как ты, не умею. – Он попытался пригладить ее непослушную копну волос, но тщетно. Девушка показала остренький носик из-под одеяла:

– Это неправда. Ты очень храбрый. Ты – очень-очень храбрый, иначе я бы тебя не полюбила. А драться… Это все ерунда. Нужна сила духа, а она у тебя – ого-го какая, – задумчиво проворковала она и опять спряталась где-то в одеяле.

– Пойдем, а то действительно замерзнешь. – Сергей потушил сигарету в банке из-под оливок, однажды прилаженной вместо пепельницы на перилах балкона, встал и повлек Глафиру за собой в комнату.

В комнате стоял полумрак, в котором едва различимо белело пятно разложенного и застеленного дивана. Единственным источником света был телевизор, по которому начали показывать новости. На экране появилась искореженная машина, которую под вспышки фотоаппаратов тащил из воды бульдозер, а следом – фотография улыбающегося Хомякова в генеральской форме.

– Ой, Сережа, смотри. – Глафира схватила пульт и сделала звук погромче.

– …дерзкое нападение на российского генерала госбезопасности было спланировано и организовано украинскими боевиками из националистической организации «Правый сектор». Неподалеку от места трагедии была обнаружена визитная карточка одного из боевиков «Правого сектора» и шапочка с прорезью для глаз, которые используют военнослужащие в специальных подразделениях.

– За что его так? – спросил Сергей.

– За то, что проворонил этого Четверикова. Тот десятилетиями исследовал зеркала, подобрался близко к тайне, а Хомяков принимал его просто за чокнутого профессора-маньяка и все.

– А что же он так долго терпел этого профессора, ведь знал же, что тот зеркалами занимается? – Сергей поцеловал Глафиру в нос и уложил на диван.

Девушка потянулась всем своим стройным загорелым телом, потом подперла голову кулачком и задумалась.

– Я ведь про этого Александра Валентиновича ничего не знала. Хранители не знают друг друга, только нескольких человек, с кем вместе учились… Но мне кажется, что Хомяков сам хотел раскрыть секрет зеркал, что нам делать строжайше запрещено. Он курировал разные исследования и все время искал секрет амальгамы. Хотя, я думаю, этот секрет давно утрачен. Но что-то ведь есть? Мы же что-то охраняем!

– Понятно что. Масонскую ложу твою. – Анциферов усмехнулся. – Конечно, приятно твоему Совету Десяти немножечко порулить миром!

– Нет, Сережа, здесь все глубже. Они миром руководят, сверяясь с какими-то данными, ведут этот мир, согласно какой-то дорожной карте, понимаешь? Отсюда все эти пересечения во времени и знание будущего. Я тебе покажу, мы еще приедем с тобой в Венецианскую лагуну, ты увидишь мой остров. – Глафира прижала к себе Сергея и улыбнулась в темноте. – Я покажу тебе, где я выросла…

– Интересно, наверное. А что, ты своих родителей совсем не помнишь? – Сергей приподнялся на локте и взглянул в любимые глаза.

– Нет. У меня никогда не было никого родного, понимаешь? А теперь есть. – Глафира еще раз улыбнулась, и они перестали говорить. Было слышно только прерывистое дыхание, скрипел старенький диван, руки, ноги, все каким-то невообразимым образом переплелось, сжалось, задышало и задвигалось.

Потом они беспомощно лежали на простыне, не в силах пошевелиться, ошарашенные глубиной чувств, в который раз уже раскидывающейся перед ними всей своей непостижимой бездной и каждый раз так, как будто впервые. Сергей попробовал пошевелиться, но тут же был схвачен в суровый замок крепкими Глашиными ногами. Она обняла его одновременно руками и ногами и прижалась к нему так сильно, что выход был только один: передвигаться по комнате вместе с ней. Сергей попробовал это сделать, потом передумал и опять упал на диван.

– Ну, что ты опять, в третий раз, хочешь пойти на свой балкон курить? – Глафира смешно сложила губы в трубочку, показывая, как он курит.

Сергей засмеялся:

– Нет, уже не хочу. Я хочу с тобой…

– А что ты хочешь со мной, глупый. – Она приблизила свои глаза к его глазам, дважды взмахнула ресницами, и Сергею на секунду показалось, что он попал в какой-то удивительный планетарий, в котором ему предстоит изучить целую вселенную, с мириадами звезд и галактик.

– Я хочу с тобой… все… – Сергей зажмурился – так кружилась голова от этой мерцающей вселенной.

– Я знаю, мой хороший, я чувствую это, – прошептала Глафира ему на ухо. – Не бойся, Сережа, все будет хорошо. Я и так знаю, что ты ничего не боишься. А все остальное просто не имеет никакого значения…

Сергей хотел было возразить, сказать, что есть еще много всего, что, наверное, имеет значение, но потом подумал и решил, что права эта удивительная девушка. Чего уж там, действительно, когда она рядом, все остальное не так уж и важно.

Глафира на секунду ослабила захват, протянула руку к своей одежде, что-то оттуда достала и вложила ему в ладонь:

– Вот, держи. Это тебе передал Мастер. Он сказал, что, как только увидел тебя, сразу понял, что ты будешь с нами. – Она подумала и добавила: – И я тоже так сразу подумала. Сама не знаю почему. – Глафира вдруг прекратила сжимать руками и ногами его тело, откинулась на подушку и замолчала.

Сергей разжал пальцы. На ладони лежал тяжелый старинный медальон. Изображенный на реверсной стороне крылатый лев держал в одной лапе меч и был совершенно бесстрастен.

Таким же бесстрастным взором смотрел сейчас в глубь далекой лагуны его старший собрат, оберегая покой вверенного города. И ничто не могло его потревожить: ни крики сошедшего с ума подполковника КГБ, ни полный ужаса предсмертный взгляд советского диктатора на полу кунцевской дачи, ни конвульсии престарелого венецианского дожа на фоне пылающего Константинополя, ни далекие, отражающиеся в водах лагуны огоньки острова Мурано, где в аду подвалов стеклодувных мастерских при помощи древней амальгамы создавалось великое зеркало для будущих правителей Земли.


Амальгама

Об авторе

Амальгама

Владимир А. Торин родился в Киеве, долгое время жил в Риге, Нижнем Новгороде, Берлине, во Львове и в Москве. Работал военным журналистом, поочередно пройдя все горячие точки, разбросанные по территории бывшего СССР. Крепил журналистское братство, будучи создателем всероссийского журналистского объединения «Медиасоюз», работал пресс-секретарем крупнейших российских компаний. Он стал кандидатом наук и политологом, политтехнологом и преподавателем журналистики. Но для друзей он всегда оставался уникальным рассказчиком, и первая его книга – лучшее тому подтверждение.


Поддержка на сайте

www.amalgama-book.ru


и социальных медиа


Амальгама

Иллюстрации

Амальгама

Амальгама

«Львиная пасть» (Восса di Leone) – почтовый ящик для доносов в венецианском Дворце дожей


Амальгама

Ян Ван Эйк. Портрет семейства Арнольфини.


Амальгама

Могила венецианского дожа Энрико Дандоло в Софийском соборе Константинополя (Стамбул). Наше время


Амальгама

Ян Ван Эйк. Портрет семейства Арнольфини. (деталь)


Амальгама

Улица в Венеции ночью


Амальгама

Фридрих I Барбаросса. Гравюра на меди. 1847 г.


Амальгама

Эжен Делакруа. Казнь дожа Марино Фальеро. Париж, Лувр. 1827 г.


Амальгама

Брюгге, набережная Роз


Амальгама

Антонио Каналетто. Прием французского посла в Венеции.


Амальгама

Спинелло Аретино. Фридрих Барбаросса признает власть Александра III в венецианском соборе Сан-Марко. XIV в. Фреска в палаццо Публико, Сиена


Амальгама

Якопо Тинторетто. Штурм крестоносцами стен Константинополя в 1204 году. XVI в.


Амальгама

Вильнюс, улица Стиклю


Амальгама

Венеция, мост Вздохов



home | my bookshelf | | Амальгама |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу