Book: Успешное покорение мира



Успешное покорение мира

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Успешное покорение мира

Рассказы о Бэзиле

Детский праздник

I

После домашнего праздника у тротуара поджидали шикарный «стивенс-дюреа» и два «максвелла» тысяча девятьсот девятого года выпуска в компании одинокой «виктории»; мальчишки поглазели, как в «стивенс» усаживалась оживленная стайка девочек, и автомобиль с ревом умчался прочь. Компаниями по трое-четверо все стали разбредаться: одни — с шумливым гомоном, другие — в молчаливой задумчивости. Даже для вечно удивленных десяти-, одиннадцатилетних, которые без устали приспосабливаются к новшествам, чтобы не отстать от жизни, день этот оказался знаменательным.

Так рассуждал Бэзил Дюк Ли, профессиональный актер, а также спортсмен, ученый, филателист и собиратель сигарных колец. Он был в таком приподнятом настроении, что хотел бы на всю жизнь запечатлеть в памяти свой выход из этого дома, близость предзакатного весеннего часа и походку обернувшейся к нему Долли Бартлетт, которая спешила к автомобилю — дерзкая, ликующая, лучезарная.

Новые ощущения немного пугали: оно и понятно, ведь в его жизни только что появилась едва ли не самая мощная побудительная сила. Отныне Бэзил сделался рабом любви, причем не где-нибудь в заоблачных высях, нет: его призвали, обняли, дали причаститься жгучего восторга — и за какой-то час он попал в плен. По дороге домой его занимали два вопроса: сколь долго это продолжалось и выпадет ли еще когда-нибудь на его долю нечто подобное?

Мать встретила на пороге непривычно бледного светловолосого мальчугана с необыкновенно зелеными глазами на тонком, чутком лице. Как настроение? Нормальное. Весело было у Гилрэев? Нормально. А подробнее? Да ничего особенного.

— Давай-ка мы тоже устроим детский праздник, Бэзил, — предложила она. — Тебя уже столько раз приглашали.

— Неохота, мам.

— А ты подумай как следует: десять мальчиков, столько же девочек, мороженое, торт, игры.

— Какие игры? — спросил он, нисколько не потеплев к материнской затее, но машинально ухватившись за это слово.

— Например, карточные фокусы, викторины.

— У них такого не бывает.

— А что бывает?

— Да ничего — просто валяют дурака. Не нужен мне никакой праздник.

Но вдруг скрытые неудобства от возможного появления девочек, от вторжения внешнего мира, без зазрения совести разрушающего фасад его владений, перевесило желание снова оказаться рядом с Долли Бартлетт.

— А мы сможем поиграть одни, без присмотра?

— Хорошо, я вам мешать не стану, — сказала миссис Ли. — Приготовлю, что требуется, и уйду.

— Все так и делают. — Бэзил не забыл, что сегодня рядом с ними все время отсвечивали какие-то важные дамы; просто он не мог представить, что мама будет неотступно стоять над душой.

За ужином эта тема возникла вновь.

— Расскажи папе, чем вы занимались у Гилрэев, — сказала мама. — А то потом забудешь.

— Ничего я не забуду, просто…

— Сдается мне, играли на поцелуйчики, — как ни в чем не бывало предположил мистер Ли.

— Да ну, они там начали глупую игру какую-то, называется «угадай кто», — необдуманно возразил Бэзил.

— Это как?

— Ну, все мальчики по очереди выходят, а потом говорится: есть письмо. Нет, это «почта». В общем, потом входишь и должен угадать, кто тебя вызвал. — Ненавидя себя за предательство собственных чувств, он кое-как закончил: — А потом опускаешься на колени, и, если не угадал, все начинают хлопать и выгоняют тебя из комнаты. Можно мне еще такого соуса?

— А если угадал?

— Ну, как, тогда их обнимаешь, — забормотал Бэзил. Постыдный лепет — а ведь как было чудесно.

— Всех сразу?

— Нет, одну.

— Вот, значит, какой праздник ты хочешь устроить, — неодобрительно выговорила мама. — Ну и ну, Бэзил.

— Ничего я не хочу! — запротестовал он. — Я же не просил.

— Но ты просил, чтобы я ушла из дому.

— Встречал я этого Гилрэя в городе, — высказался мистер Ли. — Заурядный субъект, довольно провинциального вида.

Такое презрение к забавам, которыми во времена Джорджа Вашингтона не гнушались даже в Маунт-Верноне[1], отражало взгляд городских жителей на обычаи сельской Америки. Как и рассчитывал мистер Ли, на сына это подействовало, но совсем не так, как ему бы хотелось. У Бэзила, которому срочно понадобился сговорчивый сообщник, в голове возник образ Джо Шуновера, лишь недавно переехавшего с родителями в город. После ужина он, недолго думая, оседлал велосипед и помчался к дому Джо. По его плану Джо должен был незамедлительно собрать у себя компанию, причем не для того, чтобы затеять две-три игры с поцелуями, а чтобы эти игры шли сплошной чередой, разве что с небольшими перерывами на угощение. Бэзил обрисовал эту оргию в самых беспощадных, но ярких красках:

— Спокойно выберешь Глэдис. А когда надоест, можешь переключиться на Китти или на любую другую, и пусть она тоже тебя выберет. Прикинь, как здорово!

— А вдруг у тебя перехватят Долли Бартлетт?

— Так уж и перехватят! Не дрейфь.

— Да ты в озере утопишься.

— Вот еще.

— Точно говорю.

Разговор был вполне конкретный; оставалось только заручиться согласием миссис Шуновер. Бэзил ждал на полутемной улице, пока Джо не вернулся с ответом.

— Мама разрешила.

— А пообещала, что не будет встревать?

— Чего ей встревать? — наивно удивился Джо. — Я рассказал, как мы сегодня бесились, — она только смеется.

Школа, где учился Бэзил, называлась Академией миссис Кэри; там он убивал нескончаемые, уныло-серые часы. Ему не раз приходило в голову, что научиться чему-нибудь дельному тут невозможно, и его досада нередко выплескивалась дерзостью, но в день домашнего праздника у Джо Шуновера он застыл как истукан за своей партой, чтобы только его не трогали.

— Итак, столица Соединенных Штатов — Вашингтон, — диктовала мисс Коул, — столица Канады — Оттава, а столица Центральной Америки…

— Мехико, — предположил кто-то с места.

— Там нет столицы, — само собой вырвалось у Бэзила.

— Ну почему же, должна быть. — Мисс Коул изучала карту.

— Почему-то нет.

— Замолчи. Бэзил. Пишем: столица Центральной Америки Мехико. Так, остается Южная Америка.

Бэзил вздохнул:

— Какой смысл диктовать то, что неправильно?

Через десять минут, слегка робея, он стоял в директорском кабинете, где против него ополчились все силы несправедливости.

— Твое мнение никого не интересует, — выговаривала миссис Кэри. — Мисс Коул — ваша учительница, а ты ей дерзишь. Придется поставить в известность твоих родителей.

К счастью, отец Бэзила был в отъезде, но мама, получи она донос из школы, точно не отпустила бы его в компанию. С этой безрадостной мыслью он вышел из школьных ворот, но его тут же окликнул Альберт Мур; их матери были близкими подругами, а потому этот мальчишка сейчас представлял нешуточную угрозу.

Альберт стал изгаляться насчет вызова к директрисе и возможных последствий. На это Бэзил указал, что Альберт, в силу того что носит очки, имеет четыре органа зрения. Альберт высказался в плане претензий Бэзила на вселенскую мудрость. Беседу оживляли грубоватые упоминания о перепуганных представителях семейства кошачьих, а также о хронических шизофрениках; вскоре на смену разговорам пришли взмахи рук и подскоки, в результате чего Бэзил по чистой случайности заехал Альберту в нос. Хлынула кровь; Альберт взвыл от ужаса и страданий, решив, что по его желтому галстуку стекают последние жизненные соки.

Бэзил отправился было своей дорогой, но остановился, достал носовой платок, бросил его Альберту, в полном смысле слова распустившему нюни, и заспешил прочь от этой жуткой сцены — проулками, задворками, лишь бы оставить позади свое преступление. Через полчаса он обогнул дом Джо Шуновера, постучался у заднего крыльца и попросил кухарку доложить о его приходе.

— Что такое? — удивился Джо.

— Я еще дома не был. Подрался с Альбертом Муром.

— Ну ты даешь. Он очки снял?

— Нет, а что?

— За избиение очкарика можно в колонию загреметь. Слышь, мы, вообще-то, сейчас обедаем.

Бэзил уныло сидел в переулке на каком-то ящике, пока не прибежал Джо с новостями, достойными близких сумерек.

— Насчет игр на поцелуи — не знаю. Мама говорит, это глупости.

Перед Бэзилом еще маячил призрак исправительной колонии.

— Хоть бы она заболела, — рассеянно пробормотал он.

— Не смей так говорить про мою маму!

— А я что? Я хочу сказать — хоть бы ее сестра заболела, — спохватился Бэзил, — тогда бы твоя мама уехала к ней.

— Да я не против, — задумался Джо, — только чтоб не сильно.

— А в самом деле, нельзя позвонить твоей маме и сказать, что у нее сестра заболела?

— Ее сестра в Тонаванде живет. Если что — прислала бы телеграмму.

— Айда к Толстяку Палмеру — договоримся насчет телеграммы.

Сын квартального дворника, Толстяк Палмер, несколькими годами старше их, был рассыльным на почте; он курил и сквернословил. Доставлять фальшивую телеграмму он наотрез отказался, но за четвертак согласился раздобыть чистый бланк и поручить доставку одной из младших сестренок. Деньги на бочку, авансом.

— Постараюсь достать, — задумчиво сказал Бэзил.

Они поджидали его у многоквартирного дома, до которого было несколько кварталов ходу. Бэзил отсутствовал минут десять, а потом вышел с мученическим видом, раскрыл ладонь, где лежал четвертак, и присел на край тротуара, поджав губы и жестом попросив, чтобы его не трогали.

— Откуда деньги, Бэзил?

— От моей тетки, — с трудом выдавил он и добавил:

За яйцо.

— Да ты что?

— За сырое яйцо.

— Ты яйцами приторговываешь? — стал допытываться Толстяк Палмер. — Послушай, я знаю, где можно доставать…

Бэзил застонал:

— Мне пришлось выпить сырое яйцо. Она помешана на здоровом питании.

— Шальные деньги как с куста, — поразился Толстяк. — Я этих яиц выпил…

— Заткнись! — взмолился Бэзил, но было уже поздно.

Яйцо не пошло впрок — оно было тут же принесено в жертву любви.

II

На бланке Бэзил написал:

Заболела но не сильно выезжай немедленно любящая сестра

К четырем часам Бэзил еще не забыл, что у него, строго говоря, есть родители, но они уже остались далеко в прошлом. Кроме того, он знал, что согрешил, и, пока брел по аллее, безостановочно повторял молитву, надеясь получить в этой жизни прощение за очки Альберта Мура. Остальное можно было отложить до разоблачения, за которое он предпочел бы ответить после смерти.

В четыре часа они с Джо забились в шуноверовский чулан, чтобы хоть на последние тридцать минут скрыться от бдительного ока кухонной прислуги. Миссис Шуновер отсутствовала, гости были на подходе — и тут как по команде одновременно раздались трели дверного и телефонного звонков.

— Пришли, — шепнул Джо.

— Это мои предки, — сразу охрип Бэзил, — скажи, что меня тут нет.

— При чем тут твои предки? Это гости.

— По телефону названивают.

— Вот сам и скажи.

Джо ворвался в кухню:

— Ирма, в дверь звонят — неужели ты не слышишь?

— У меня руки в тесте, у Эсси тоже. Ступай сам открой, Джо.

— Нет, ни за что!

— Тогда пускай обождут. Вы, ребятки, как видно, ходить разучились.

И снова по всему дому настырно разнесся двойной сигнал тревоги.

— Джо, скажи моим родителям, что меня здесь нет, — нервно повторил Бэзил. — Как же я сам скажу, что меня нет? Давай, не тяни. Просто скажи: его тут нет.

— Надо дверь открыть. Ты хочешь, чтобы все разбрелись по домам?

— Нет, не хочу. Но ты просто обязан…

Из кухни, вытирая руки, появилась Ирма.

— Вот тебе и раз! — воскликнула она. — Что ж дверь-то не открыли? Детки сейчас разбегутся.

В смятении оба загалдели наперебой. Ирма волевым решением отдала преимущество телефону.

— Алло, — ответила она. — Уймись, Бэзил, из-за тебя ничего не слышно. Алло, алло… Ну вот, трубку повесили. Ты бы причесался, что ли, Бэзил… а руки-то, руки!

Бэзил бросился к раковине и схватил кусок хозяйственного мыла.

— Где расческа? — заорал он. — Джо, где у тебя расческа?

— Наверху, где ж еще.

С мокрыми руками он помчался наверх по черной лестнице и, увидев себя в зеркале, понял, что выглядит именно так, как только можно выглядеть после скитания по задворкам. Торопливо откопав среди вещей Джо свежую рубашку, он уже принялся ее застегивать — и тут послышался вопль, плывущий вверх от парадной двери:

— Бэзил, ушли! Там никого… все разошлись!

Ошарашенные, мальчики выскочили на крыльцо. В самом конце улицы мелькали две удаляющиеся фигурки. Сложив ладони рупором, Бэзил и Джо стали кричать им вслед. Фигурки остановились, обернулись — и, откуда ни возьмись, рядом возникло множество других; вывернувшая из-за угла «виктория», грохоча по мостовой, подкатила к крыльцу. Праздник начался.

При виде Долли Бартлетт у Бэзила перехватило дыхание; он бы предпочел унести ноги. Это была незнакомка — определенно не та девочка, которую он обнял неделю назад. Перед ним брезжило видение. Прежде он не знал, как она выглядит, и воспринимал ее как воплощение времени или погоды: когда воздух был свеж и прохладен, она была свежестью и прохладой; когда летними вечерами окна домов светились таинственным желтым светом, она и была тайной; когда музыка навевала вдохновение, грусть или радость, она и была сама музыка: «Красное крыло», «Алиса, куда ты идешь?», «Свет серебристой луны».

Более хладнокровный наблюдатель сказал бы, что у Долли по-детски золотистые волосы, заплетенные в тугие косички; лицо правильной формы, милое, как у котенка; ноги либо благовоспитанно скрещены в лодыжках, либо беспрепятственно свисают со стула. В свои десять лет она была такой настоящей, уверенной в себе и подвижной, что о ней грезили многие; те приемы, что вырабатывались многими поколениями — долгий взгляд, след улыбки, сокровенный шепот, нежное прикосновение, — она усвоила раньше положенного срока.

Оглядевшись вместе с другими в поисках хозяйки дома и не найдя никого похожего, Долли бочком прошла в гостиную и присоединилась к возбужденному девичьему хору шепотков и хихиканья. Такой же защитный кружок образовали мальчики, за исключением двух беззастенчивых шкетов лет восьми, которые, воспользовавшись смущением старших, мозолили им глаза, носились по комнате и пронзительно хохотали. Минуты тикали, но ничего не происходило; Джо и Бэзил переговаривались между собой свистящим шепотом, едва размыкая губы.

— Давай начинай, — бормотал Бэзил.

— Сам придумал — сам и начинай.

— Но компашка-то у тебя собралась. Чем так стоять, лучше сразу по домам разойтись. Скажи: давайте поиграем, а потом выбери себе какую-нибудь и веди в другую комнату.

Джо недоверчиво уставился на него:

— Ты что! Пусть девчонки начинают. Попроси Долли.

— Еще чего.

— Тогда Марту Робби, что ли?

Марта Робби, сорванец в юбке, не внушала им ни страха, ни благоговения; эту можно было попросить о чем угодно, как сестренку.

— Послушай, Марта, скажи девочкам, что сейчас будем играть в почту.

Марта в негодовании отпрянула.

— Ни за что! — сурово отрезала она. — Не буду я им ничего говорить.

В подтверждение своих слов она побежала к девочкам поделиться:

— Долли, угадай, чего хотел Бэзил? Он потребовал, чтобы…

— Замолчи! — не выдержал Бэзил.

— …играть в почту…

— Замолчи! Ничего такого мы не требовали.

В этот миг прибыл кое-кто еще. По ступеням поднималось — не без помощи шофера — инвалидное кресло, а в нем восседал Карпентер Мур, старший брат Альберта Мура, того самого, которому Бэзил утром пустил кровь. На веранде Карпентер отказался от услуг шофера и ловко подкатил к собравшимся, надменно поглядывая сверху вниз. Недуг сделал из него тирана и скандалиста.

— Всем привет, — сказал он. — Джо, приятель, как поживаешь?

В следующий миг он нашел взглядом Бэзила, развернулся и подъехал к нему.

— Ты расквасил нос моему брату, — негромко выговорил он. — Увидишь, что будет, когда моя мать поговорит с твоим отцом.

Выражение его лица сразу переменилось: он засмеялся и как бы в шутку огрел Бэзила тростью.

— А чем вы тут, собственно, занимаетесь? Можно подумать, у каждого кошка сдохла.

— Бэзил хочет поиграть в «угадай кто».

— Ничего подобного, — стал отпираться Бэзил и поспешил добавить: — Это Джо придумал. Для того нас и позвал.



— Неправда! — с жаром воскликнул Джо. — Это все Бэзил.

— Где твоя мать? — обратился Карпентер к Джо. — Она знает, что здесь творится?

Джо попытался выкрутиться:

— Она не возражает… То есть она разрешила играть в любые игры.

Карпентер фыркнул:

— Не может быть. Родители не допускают таких пакостей.

— Я подумал, если просто так, от нечего делать… — слабо забормотал Джо.

— Он подумал, надо же, он подумал! — вскричал Карпентер. — Отвечай: ты когда-нибудь бывал на домашних праздниках?

— Бывал…

— Отвечай, если ты в самом деле бывал на домашних праздниках — в чем я сильно сомневаюсь, — то должен знать, чем там занимаются люди. Приличные люди.

— Слушай, пойди утопись в озере, а?

Все растерялись: эта фраза прозвучала издевкой, потому что Карпентер был парализован от пояса и ниже; он при всем желании не смог бы никуда пойти. Карпентер замахнулся тростью, но тут же одумался, потому что в гостиную вошла миссис Шуновер.

— Во что играем? — мягко спросила она. — В «угадай кто»?

III

Трость Карпентера легла к нему на колени. Он смешался, а некоторые — еще больше. Джо и Бэзил были в полной уверенности, что телеграмма сработала, а теперь оставалось только предположить, что миссис Шуновер их раскусила и вернулась. Но на ее лице не было и следа гнева или тревоги.

Карпентер быстро пришел в себя:

— Да, миссис Шуновер. Мы только начали. Бэзил водит.

— Я уж забыла, как в нее играют, — попросту сказала миссис Шуновер. — Кажется, под музыку? Давайте я буду вам аккомпанировать.

— Отлично! — воскликнул Карпентер. — Пускай теперь Бэзил возьмет подушку и выйдет в коридор.

— Я пас, — быстро отказался Бэзил, чуя подвох. — Пусть кто-нибудь другой водит.

— Тебе водить. — Карпентер был непреклонен. — Сдвигайте все диваны и кресла в один ряд.

Среди тех, кому не понравился такой поворот событий, оказалась и Долли Бартлетт. Она была сконструирована очень хитро, с удивительной способностью пробуждать эмоции, и сейчас весь ее механизм содрогался от вынужденного простоя. Долли чувствовала себя обманутой и обделенной, но всегда могла рассчитывать на появление решительного мужского персонажа. Он в любом случае нашел бы отклик в ее душе, но она не теряла надежды, что им окажется Бэзил, одинокий волк, обладавший в ее глазах романтической притягательностью. Она нехотя заняла место в одном ряду с другими, а миссис Шуновер тем временем стала наигрывать «Каждое движенье — это маленький рассказ».

Когда Бэзила насильно вытолкали в коридор, Карпентер Мур объяснил свою задумку. Пусть сам он никогда в жизни не участвовал в подобных играх, это не мешало ему диктовать правила, и подчас — вот как теперь — весьма своеобразные.

— Мы объявим, что у некой девочки есть письмо для Бэзила, но на какую бы он ни указал, это будет не сама девочка, а ее соседка, понятно? Он встанет перед кем-нибудь на колени или поклонится, а мы скажем: это не она — потому что у нас в уме будет ее соседка, ясно вам? — Он повысил голос. — Входи, Бэзил!

Ответа не было; выглянув в коридор, они обнаружили, что Бэзил исчез. Ни через парадную дверь, ни через черный ход он выскользнуть не мог; все рассыпались по дому — кто в кухню, кто на лестницу, кто в мансарду. В коридоре остался один Карпентер, который на всякий случай прощупывал тростью висевшие в чулане пальто. Вдруг сзади кто-то вцепился в его кресло и мгновенно закатил в чулан. В замочной скважине повернулся ключ.

На мгновение Бэзил застыл, молча торжествуя победу. Спускавшаяся по лестнице Долли Бартлетт просияла при виде его запыленной, зверской физиономии.

— Бэзил, куда ты пропал?

— Не имеет значения. Я слышал, что вы задумали.

— Я тут ни при чем, Бэзил. — Она подошла совсем близко. — Это все Карпентер. По мне, лучше бы поиграли, как обычно.

— Я тебе не верю.

— Честное слово!

В коридоре вдруг стало душно. Долли Бартлетт порывисто раскрыла объятия, они склонились головами навстречу друг дружке — и тут из чулана раздались приглушенные вопли, сопровождаемые дробью ударов в дверь. В тот же миг с лестничной площадки донесся голос Марты Робби.

— Не стесняйся, целуй ее, Бэзил, — язвительно потребовала она. — В жизни не видела более мерзкого зрелища. Я знаю, что сейчас сделаю.

Все сбежались в коридор; Карпентера освободили. И под мотив «Мальчик мой», исполняемый на фортепиано, атака на Бэзила возобновилась. Ведь он поднял руку на инвалида, или, во всяком случае, на инвалидное кресло, и теперь метался по комнате, уворачиваясь от грозной колесницы, которую толкали услужливые приспешники.

У парадного входа было неспокойно. Марта Робби по телефону разыскала свою мать, сидевшую на соседской веранде в компании других матерей. Сообщение Марты сводилось к тому, что все мальчишки лезут обниматься ко всем девочкам, что праздник пущен на самотек, а единственного достойного парня бесчеловечно заперли в чулане. В качестве дополнительной натуралистической подробности Марта указала, что миссис Шуновер даже сейчас бренчит на рояле «Кто нынче целует ее?», а собственное участие в этой оргии объяснила физическим принуждением.

Восемь тревожных каблучков застучали по крыльцу восемь обеспокоенных глаз пронзили миссис Шуновер, которая прежде встречала этих дам только в церкви. У нее за спиной атака на Бэзила вошла в решающую стадию. Двое мальчиков пытались его скрутить, а он вцепился в трость Карпентера и тем самым намертво приковал эту схватку к инвалидному креслу, которое угрожающе раскачивалось из стороны в сторону, а потом накренилось, завалилось вбок и сбросило Карпентера на пол.

Свидетельницы, в том числе и мать Карпентера, остолбенели. Девочки завизжали, драчуны отскочили назад. И тут случилось непостижимое. Карпентер акробатически выгнулся, достал натренированными руками до кресла, медленно подтянулся и принял вертикальное положение, впервые за пять лет перенеся свой вес на ноги.

Он даже сам этого не понял — в ту минуту мысли его были не о себе. Стоя перед затаившими дыхание зрителями, он взревел:

— Ну все, тебе не жить! — И сделал один нетвердый шаг, а потом и другой в сторону Бэзила.

Миссис Мур с коротким воплем упала без чувств, а комната вдруг содрогнулась от неистовых выкриков:

— Карпентер Мур встал на ноги! Карпентер Мур пошел!

* * *

Задворки и кухни, кухни и задворки — таков был в тот день скорбный путь Бэзила. Он смылся от Шуноверов через черный ход, догадавшись, что его не похвалят за чудесное исцеление Карпентера: даже в родительский дом он десять минут спустя вошел через кухню, но перед тем несколько раз, еще в переулке, отбарабанил про себя «Отче наш».

Его встретила кухарка Хелен, принарядившаяся для выхода в город.

— Карпентер Мур пошел своими ногами, — объявил он, чтобы выиграть время. А потом загадочно добавил: — Не представляю, что теперь будет. Ужин готов?

— Ужин на столе, покушаешь сегодня один. Маму твою срочно к тете вызвали, к миссис Лэфам. Тебе записка оставлена.

От такого редкостного везенья у него заколотилось сердце. Поразительно, что мамина сестра занемогла в тот самый день, когда, по их расчетам, должно было пошатнуться здоровье тетки Джо Шуновера.

Сынок,

не хотела тебя оставлять одного, но Шарлотта заболела, и я выезжаю к ней в Локпорт. По ее словам, ничего страшного, но если она прислала телеграмму, значит есть причина.

К обеду я тебя не дождалась, но тетя Джорджи, которая едет со мной, сказала, что ты забегал к ней и выпил сырое яичко, так что я за тебя спокойна.

Дальше он читать не стал: до него дошла жуткая истина. Телеграмму доставили не по тому адресу.

— Быстренько садись кушать, а потом я тебя отведу к Мурам, — сказала Хелен. — Мне нужно дом запереть.

— Меня — к Мурам? — ужаснулся он.

Тут зазвонил телефон, и Бэзил приготовился к бегству.

— Это тебя — Долли Бартлетт.

— Что ей надо?

— Откуда ж я знаю?

С опаской он взял трубку.

— Бэзил, сможешь прийти к нам на ужин?

— Что?

— Моя мама тебя приглашает.

В обмен на обещание никогда больше не называть Хелен «скороваркой» он выторговал небольшое изменение маршрута. Похоже, невезенье кончилось. За один день он явил пример дерзости, совершил подлог, обидел слепого и увечного, и кара, похоже, грозила уже в этой жизни. Но пока все отступило на задний план; ведь за один благословенный час могло произойти что угодно.

Собиратели компромата

I

Жаркий майский день клонился к вечеру, и миссис Бакнер решила приготовить для мальчиков кувшин фруктового лимонада, чтобы те не объедались мороженым в кафе при аптекарском магазине. Она принадлежала к тому поколению — ныне удалившемуся на покой, — которому суждено было испытать на себе великий переворот в жизни американской семьи; но в то время она еще полагала, что ее дети относятся к ней так же, как она когда-то относилась к своим родителям; да и то сказать, история эта случилась двадцать с лишним лет назад.

Одни поколения стоят близко к своим потомкам; другие разделяет пропасть, бескрайняя и непреодолимая. Миссис Бакнер — женщина с характером, заметная фигура в светском обществе большого города на Среднем Западе — шла через обширный задний двор с кувшином фруктового напитка и одновременно перемещалась на добрую сотню лет вперед. Мысли ее были бы вполне понятны ее прабабке, а все, что делалось в мансарде над конюшней, было бы одинаково непонятно обеим. Там, где некогда находилась каморка кучера, ее сын с приятелем экспериментировали, можно сказать, вслепую, хотя могли бы валять дурака, как все нормальные мальчишки. Они осуществляли первые пробные комбинации идей и материалов, которые сами шли им в руки; в будущем каждую из таких идей ожидал обычный путь — от гипотезы к открытию и наконец к общеизвестному факту. Когда она их окликнула, мальчики с обезоруживающим спокойствием культивировали те семена, из которых должна была проклюнуться середина двадцатого века.

Рипли Бакнер спустился по приставной лестнице и принял у матери кувшин. Бэзил Дюк Ли, рассеянно взиравший сверху на эту процедуру, сказал:

— Большое спасибо, миссис Бакнер.

— Там у вас не слишком жарко?

— Нет, миссис Бакнер. Все отлично.

Духота стояла неимоверная, но они этого не замечали; каждый, толком не чувствуя жажды, выдул два больших стакана лимонада. Их вниманием полностью завладела извлеченная из тайника под откинутой крышкой люка общая тетрадь в красной коленкоровой обложке. На первой странице было начертано для тех, кто владел тайной симпатических чернил из лимонного сока: «Книга компромата. Составители: Рипли Бакнер-мл. и Бэзил Д. Ли».

В этой тетради фиксировались все известные им отступления от нравственных принципов, допускаемые горожанами. Одни проступки, совершенные в туманном прошлом, трансформировались в городские байки, а в Книгу компромата попали только потому, что были неосторожно эксгумированы домочадцами за семейным столом. Другие грехи, более любопытные, как доказанные, так и неподтвержденные, тянулись за ровесниками и ровесницами авторов. Кое-какие разделы этой части, попадись они на глаза родителям, вызвали бы недоумение; иные — гнев, а три-четыре свежие записи повергли бы ошеломленных родителей в пучину отчаяния и ужаса.

Один из наиболее безобидных пунктов, обоснованность включения которого в этот реестр вызывала определенные сомнения, хотя еще в прошлом году авторы были неприятно поражены своим открытием, звучал так: «Элвуд Лиминг три или четыре раза ходил на канкан в кабаре „Звезда“».

Другая запись, видимо наиболее ценимая ими за уникальность, гласила, что «X. П. Крамнер в Новой Англии попался на воровстве и вынужденно переехал сюда, чтобы не угодить за решетку»; а ведь почтенный X. П. Крамнер был теперь одним из столпов общества.

Единственный недостаток этой книги заключался в том, что ею можно было наслаждаться лишь посредством воображения, поскольку невидимые чернила не выдавали тайн до того момента, когда нужную страницу поднесут к огню для проявления записей. Чтобы отличить исписанные страницы, требовалась изрядная сосредоточенность; как-то раз по недосмотру довольно тяжкое обвинение против одной парочки было записано поверх констатации того печального факта, что миссис Р. Б. Кэри страдает чахоткой, а ее сын, Уолтер Кэри, вылетел из школы «Полинг». Строго говоря, записи велись не ради шантажа. Они копились на тот случай, если упомянутые в них персонажи вздумают наезжать на Бэзила или Рипли. Эта книга давала ощущение власти. Например, Бэзил ни разу не заметил, чтобы мистер X. П. Крамнер сделал хоть один угрожающий жест в его сторону, но покажи он хоть намеком, что собирается наехать на Бэзила, — и запись тут же пошла бы в ход.

Здесь справедливости ради нужно заметить, что тетрадь эта в рассказе больше не появится. Через много лет сторож найдет ее под крышкой люка и, не увидев записей, отнесет своей дочурке; таким образом, грехи Элвуда Лиминга и X. П. Крамнера обретут вечный покой под Геттисбергским обращением Линкольна, старательно переписанным девочкой.

Идея создания книги принадлежала Бэзилу. У него лучше работало воображение, да и во многом другом он был впереди. Темноволосый четырнадцатилетний подросток, с блеском в глазах, пока еще невысокого роста, в школе он считался способным, но ленивым. Его любимым литературным персонажем был Арсен Люпен, благородный грабитель, романтический герой, недавно завезенный из Европы и наделавший много шуму в течение первых скучающих десятилетий века.

Рипли Бакнер, тоже не выросший из коротких штанов, вносил в партнерство трезвую, практическую ноту. Ум его срабатывал от воображения Бэзила, как от детонатора; на любые, самые фантастические задумки он моментально отзывался: «А чего, нормально!» Их сдружила игра в третьей бейсбольной команде школы: один был подающим, другой — принимающим; после провального апрельского сезона команду распустили, но они по-прежнему держались вместе и целенаправленно строили свою жизнь так, чтобы дать выход мистической энергии, бродившей у них в крови. В тайнике под крышкой люка хранились шляпы с опущенными полями, ковбойские платки, игральные кости со свинчаткой для шулерской игры, одинокий наручник, веревочная лестница тонкого плетения — для бегства через заднее окошко, выходившее в переулок, и коробка с гримировальными принадлежностями, в которой лежали два облезлых театральных парика и различные накладки из волос на случай каких-нибудь противоправных деяний.

Допив лимонад, они закурили по сигарете «Хоумран»[2] и пустились в неспешные рассуждения на такие темы, как преступность, профессиональный бейсбол, секс и местное акционерное общество. Беседу прервали шаги и знакомые голоса, доносившиеся из прилегающего переулка.

Они произвели рекогносцировку из окна. Голоса принадлежали Маргарет Торренс, Имоджен Биссел и Конни Дэвис, которые решили срезать путь от заднего двора Имоджен до конца квартала, где находился дом Конни. Эти юные леди, тринадцати, двенадцати и тринадцати лет соответственно, полагали, что их никто не видит, поскольку в такт своему маршу они смешливо-приглушенно распевали довольно рискованную переделку известной песни «Клементина», а в финале совсем распоясались: «Блевон-тина, Блевон-тина…»

Бэзил и Рипли разом высунулись из окна, но, вспомнив, что на них одни майки, спрятались за подоконник.

— Мы все слышали! — хором закричали они.

Девочки остановились и расхохотались. Маргарет Торренс с преувеличенным усердием задвигала челюстями, показывая, что у нее во рту жевательная резинка, причем не случайно. Бэзил сразу догадался.

— Где взяли? — уточнил он.

— У Имоджен дома.

Девочки поживились сигаретами миссис Биссел. Это указывало на бесшабашность их настроения, которая зацепила и взбудоражила обоих мальчиков, и они продолжили разговор. Конни Дэвис была девушкой Рипли, когда они занимались в танцевальной школе: Маргарет Торренс сыграла определенную роль в недавнем прошлом Бэзила; Имоджен Биссел только что вернулась из Европы, проведя там целый год. За весь последний месяц ни Бэзил, ни Рипли не вспоминали о девочках, а теперь, встряхнувшись, осознали, что центр вселенной внезапно переместился из тайной комнаты к девичьей стайке за окном.

— Поднимайтесь к нам, — предложили они.

— Лучше вы спускайтесь. Приходите во двор к Уортонам.

— Сейчас придем.

Чуть не забыв спрятать Книгу компромата и коробку с маскировочными принадлежностями, мальчики заторопились на улицу, оседлали велосипеды и покатили по переулку.



Дети Уортонов давно выросли, но этот двор по-прежнему оставался одним из тех заколдованных мест, которые в послеобеденные часы притягивают к себе молодежь. У него была масса преимуществ. На большую площадку, открытую с обеих сторон, можно было заехать с улицы на роликах или на велосипеде. Там были подвесные качели, старенькая доска, уравновешенная посередине, и пара гимнастических колец; но двор этот стал местом встреч задолго до установки инвентаря, потому что над ним витал дух детства, который побуждает юных сбиваться тесной стайкой на неудобных ступенях и сбегать из приятельских домов, чтобы собраться «у людей, которых никто не знает». Но тенистый уортоновский двор издавна устраивал всех; там цвели какие-то непонятные растения; собаки не бросались на людей, а газон пестрел бурыми проплешинами от бесконечного кружения колес и шарканья ног. В паре сотен футов, под обрывом, прозябали в ужасающей нищете «ирландишки» — это было всего лишь прозвище, ибо в последнее время там селились исключительно выходцы из Скандинавии; когда другие забавы прискучивали, достаточно было пары выкриков, чтобы их шайка начала карабкаться по склону, а дальше можно было либо принять бой, имея численный перевес, либо разбежаться по своим уютным норам, если дело принимало скверный оборот.

Было пять часов вечера, и перед ужином во дворе собралась маленькая компания — тише и романтичней этого времени суток бывали только летние сумерки. Бэзил и Рипли рассеянно крутили педали, то исчезая за деревьями, то выныривая на свет, и время от времени останавливались, положив руку на чье-нибудь плечо и ладонью прикрывая глаза от слепящего вечернего солнца, — оно, как сама юность, всегда бывает слишком ярким, чтобы смотреть не отрываясь, но, если чуть затенить прямые лучи, можно любоваться сиянием хоть до самого заката.

Лениво гарцуя на одном колесе, Бэзил подкатил к Имоджен Биссел. Должно быть, что-то в его лице привлекло ее, поскольку она посмотрела на него снизу вверх, посмотрела по-настоящему, и медленно улыбнулась. Она обещала через несколько лет стать настоящей красавицей, королевой выпускных балов. Сейчас ее большие карие глаза, крупный, прелестно очерченный рот и яркий румянец на узких скулах делали ее похожей на эльфа и раздражали тех, кто хотел, чтобы дети выглядели по-детски. Впервые в жизни он понял, что девочка — существо совершенно противоположное и в то же время неотъемлемое от него самого, и ощутил теплый холодок удовольствия, смешанного со страданием. Это было вполне определенное ощущение, и он тут же его для себя отметил. Внезапно Имоджен вобрала в себя весь этот летний вечер — ласковый воздух, тенистые кустарники, цветочные клумбы, оранжевый солнечный свет, голоса и смех, бренчание далекого рояля; вкус этих примет соединился с обликом Имоджен, улыбавшейся ему снизу вверх.

Это было уже слишком. Бэзил отмахнулся от этого наваждения, не сумев им воспользоваться, пока не переварил его в одиночестве. Он стремительно кружил на велосипеде по двору и, проезжая мимо Имоджен, отводил глаза. Через некоторое время он вернулся к ней и предложил проводить до дому, но оказалось, что тот волшебный миг не произвел на нее никакого впечатления, а может, и вовсе пролетел незамеченным: она немного удивилась. Они двинулись по улице; Бэзил шел рядом с Имоджен и катил свой велосипед.

— Выйдешь сегодня вечером? — с жаром спросил он. — На уортоновском дворе наверняка соберется компания.

— Если мама разрешит.

— Я тебе позвоню. Без тебя я тоже не пойду.

— Почему это? — Она снова улыбнулась, придав ему храбрости.

— Не хочу.

— Да почему же?

— Скажи, — выпалил он, — кто из мальчиков нравится тебе больше, чем я?

— Никто мне не нравится. Только ты и Хьюберт Блэр.

Бэзил даже не приревновал, когда его имя поставили в один ряд с чужим. Кто заглядывал в девичьи сердца, тому поневоле приходилось философски относиться к существованию Хьюберта Блэра.

— А ты мне нравишься больше всех, — пылко признался он.

Розовое в яблоках небо давило невыносимой тяжестью. Бэзил все глубже погружался в атмосферу неизъяснимого очарования, и в крови у него бурлили теплые токи, с которыми вся его жизнь рекой стремилась теперь к этой девочке.

Они дошли до боковой двери ее дома.

— Зайдешь, Бэзил?

— Нет.

Он тут же понял, что сглупил, но слово уже вылетело. Неосязаемое мгновение было упущено. И все же он медлил.

— Хочешь, я тебе подарю свое школьное кольцо?

— Давай, если ты сам этого хочешь.

— Прямо сегодня вечером и принесу. — Слегка дрогнувшим голосом он добавил: — Только в обмен.

— На что?

— На кое-что.

— На что? — Ее щеки порозовели: она поняла.

— Сама знаешь. Договорились?

Имоджен беспокойно огляделась по сторонам. В медово-сладостной тишине, сгустившейся над крыльцом, Бэзил задержал дыхание.

— Ты невыносим, — прошептала она. — Может быть… До свидания.

II

Настало лучшее время дня; Бэзил был неимоверно счастлив. Этим летом он собирался на озера с матерью и сестрой, а осенью уезжал учиться. После этого — прямая дорога в Йель[3], а там и в большой спорт, и в том случае, если обе мечты пересекутся во времени, а не пойдут параллельными курсами, можно будет заделаться благородным грабителем. Все шло прекрасно. Нужно было обдумать столько заманчивых перспектив, что он даже не сразу засыпал по ночам.

Его нисколько не отвлекало, а, наоборот, подбадривало, что сейчас он без ума от Имоджен Биссел. Чувство пока еще не окрасилось горечью, а лишь наполняло его ярким, кипучим волнением и манило сквозь майские сумерки во двор к Уортонам.

Бэзил приоделся: белые парусиновые бриджи, перехваченная поясом свободная куртка цвета соли с перцем, рубашка с высоким воротничком и серый вязаный галстук. Его черные волосы влажно блестели, а невысокая фигура смотрелась хоть куда — так он и пришел на знакомую, но теперь заколдованную лужайку и в наступающих сумерках влился в общий гомон. Во дворе было три или четыре девочки, жившие по соседству, и почти в два раза больше мальчиков; а чуть поодаль компания ребят постарше украшала собой боковую веранду на фоне освещенных окон, время от времени одаривая и без того переполненный вечер таинственными бубенчиками смеха.

Переходя от одной темной группы к другой, Бэзил убедился, что Имоджен еще не пришла. Отыскав Маргарет Торренс, он отвел ее в сторону и как бы невзначай спросил:

— У тебя сохранилось мое старое кольцо?

Целый год в танцевальной школе Маргарет была его девушкой; в подтверждение этого факта он пригласил ее на кадриль, которой закрывался сезон. Их роман сошел на нет сам собой, и тем не менее такой вопрос не отличался дипломатичностью.

— Где-то валяется, — беспечно ответила Маргарет. — А что? Хочешь забрать его назад?

— Вроде того.

— Да пожалуйста. Мне оно и раньше ни к чему было. Ты мне его насильно всучил, Бэзил. Завтра же верну.

— А сегодня вечером нельзя? — У него екнуло сердце при виде маленькой фигурки, входящей через задние ворота. — Мне бы сегодня нужно.

— Как скажешь, Бэзил.

Она побежала через дорогу к своему дому, и Бэзил последовал за ней. На веранде сидели мистер и миссис Торренс; пока Маргарет ходила наверх за кольцом, он еле сдерживал нетерпеливое возбуждение, отвечая на вопросы — например, о здоровье родных, — лишенные в глазах молодежи всякого смысла. Вдруг он оцепенел, осекся на полуслове и уставился на картину, которая разворачивалась на тротуаре.

В дальнем сумрачном конце улицы появился быстрый, почти летящий силуэт и поплыл к освещенному фонарем пятачку перед домом Уортонов. Силуэт выписывал геометрические рисунки: вот он исчез, чиркнув рамой коньков по тротуару и оставив за собой сноп искр, вот чудесным образом заскользил назад, описал головокружительную кривую на одной ноге, изящно поджав другую, и дождался, чтобы группки ребят выдвинулись из темноты на освещенный тротуар. У Бэзила вырвался сдавленный стон: до него дошло, что из всех вечеров Хьюберт Блэр выбрал для своего появления именно этот.

— Стало быть, летом вы едете на озера, Бэзил. Вы сняли домик?

До Бэзила не сразу дошло, что мистер Торренс задает этот вопрос в третий раз.

— Да-да, сэр, — ответил он. — То есть нет. Мы остановимся в клубной гостинице.

— Ну разве не чудесно? — вставила миссис Торренс.

На другой стороне улицы под фонарем стояла Имоджен, а перед ней кружил Хьюберт Блэр в лихо заломленном кепи. Бэзил содрогнулся, слыша его самодовольные смешки. Он даже не заметил, как рядом с ним очутилась Маргарет, которая сунула ему в ладонь кольцо, как фальшивый грош. Он выдавил учтивое прощание в адрес родителей Маргарет и, слабея от дурного предчувствия, поплелся обратно.

Затаившись в темноте, он впился глазами не в Имоджен, а в Хьюберта Блэра. Вне сомнения, было в нем что-то особенное. По мнению подростков младше пятнадцати лет, о красоте нужно судить по форме носа. Родители могут сколько угодно твердить про чудесный разрез глаз, блестящие волосы, здоровый цвет лица, но подростки обращают внимание на нос и его сочетание с овалом лица. Над гибким, стильным, накачанным торсом Хьюберта Блэра круглела совершенно заурядная физиономия, но зато на ней был изваян пикантный вздернутый нос, не хуже, чем у девушек Гаррисона Фишера[4].

Он был самоуверен; его индивидуальность не омрачали сомнения или перепады настроений. Танцевальную школу он не посещал — его родители переехали в этот город всего год назад, — но уже стал легендой. Мальчишки его недолюбливали, но отдавали должное его выдающимся спортивным талантам, зато для девочек все его движения, его дурачества, даже его безразличие служили источником безмерного восхищения. Бэзил не раз убеждался в этом сам; сейчас удручающая комедия разыгрывалась заново.

Хьюберт отстегнул роликовые коньки, скатил один из них по руке от плеча до ладони и поймал за ремешок, не дав ему грохнуться на тротуар; он сдернул бант с головы Имоджен, отбежал с ним в сторону и ловко уворачивался, когда она, хохоча и млея от восторга, гонялась за ним по двору. Выставив одну ступню вперед, он сделал вид, что хочет облокотиться о дерево, но специально промахнулся и грациозно восстановил равновесие. Сначала мальчишки взирали на него без интереса. Потом они тоже зашевелились, стали выкидывать разные коленца, какие только приходили им в голову, и очень скоро компания, сидевшая на крыльце, повытягивала шеи, удивленная неожиданным всплеском активности. Но Хьюберт не стал закреплять свой успех. Он взял у Имоджен шляпку и принялся нахлобучивать ее так и этак. Имоджен и другие девочки просто зашлись от восторга.

Не в силах далее выносить этот тошнотворный спектакль, Бэзил подошел к ребятам и самым небрежным тоном, на какой оказался способен, бросил: «Эй, салют, Хьюб».

— А, здоро́во, Бэзил, старый… старый Ли-Нос-До-Земли, — отозвался Хьюберт и нацепил шляпку на другой манер, да так, что даже Бэзил невольно фыркнул.

«Ли-Нос-До-Земли, Ли-Нос-До-Земли», — кругами разнеслось по двору. К своей досаде, Бэзил различил в нестройном хоре голос Рипли.

— Хьюб-Туп-Как-Дуб, — быстро нашелся Бэзил; из-за дурного настроения получилось как-то смазано, хотя кое-кто из мальчишек со смаком повторил и такую шутку.

Бэзила охватило уныние, и образ Имоджен в густых сумерках обрел новое очарование недосягаемости. В душе романтик, он с помощью воображения уже щедро наделил ее множеством достоинств. Сейчас он ненавидел ее за равнодушие, но упрямо торчал рядом, лелея тщетную надежду вернуть себе хотя бы тень того исступленного восторга, который был так бездумно растрачен днем.

С наигранным оживлением Бэзил обратился к Маргарет, но та не отреагировала. Из темноты уже донесся родительский голос, звавший кого-то домой. Бэзила охватила паника; благословенный летний вечер почти окончился. Когда ребята расступились, чтобы пропустить прохожих, он неохотным маневром отвел Имоджен в сторону.

— Я принес, — шепнул он. — Вот. Можно тебя проводить?

Она рассеянно взглянула на Бэзила. Ее ладонь механически сжала кольцо.

— Что? Вообще-то, я уже пообещала Хьюберту. — Увидев выражение его лица, она опомнилась и добавила голосу нотку негодования: — Когда я заходила во двор, ты куда-то убегал с Маргарет Торренс.

— Неправда. Я за кольцом ходил.

— Нет, правда! Я вас видела!

Она перевела взгляд на Хьюберта Блэра. Тот снова надел ролики и теперь совершал ритмичные подскоки и вращения, словно шаман африканского племени, неспешно вводящий в транс своих соплеменников. Бэзил еще что-то объяснял и доказывал, но Имоджен повернулась, чтобы уйти. Он беспомощно поплелся за ней. Из темноты ребят уже звали по домам; со всех сторон слышались неохотные ответы:

— Уже иду, мам!

— Сейчас, мама!

— Мама, можно еще пять минут?

— Мне надо бежать! — вскрикнула Имоджен, — уже почти девять.

Помахав рукой и рассеянно улыбнувшись Бэзилу, она пошла по улице. Хьюберт так и вился вокруг нее, выписывая замысловатые коленца.

До Бэзила не сразу дошло, что к нему обращается другая юная леди.

— Что-что? — рассеянно переспросил он.

— Хьюберт Блэр — самый классный мальчик в городе, а ты — надутый индюк, — с глубокой убежденностью повторила Маргарет Торренс.

Он воззрился на нее со страдальческим изумлением. Маргарет наморщила носик и понесла свою персону через дорогу, на строгий родительский зов. Пока Бэзил тупо таращился ей вслед, а потом смотрел, как исчезают за углом силуэты Имоджен и Хьюберта, в раскаленном небе раздался глухой раскат грома, и минуту спустя первая капля дождя, пробившись через освещенную фонарем листву, плюхнулась рядом с ним на тротуар. Этому дню суждено было закончиться ливнем.

III

Дождь обрушился стеной, и Бэзил промок до нитки, пока мчался до своего дома ни много ни мало восемь кварталов. Но перемена погоды отозвалась у него в его сердце, и он, мчась вприпрыжку, глотал дождь и вопил: «Йо-о-о!» — как будто сроднился с яростным неистовством тьмы. Имоджен была сметена, смыта, как дневная пыль с мостовой. Ее красота снова напомнит ему о себе при тихой погоде, но сейчас, в грозу, он был наедине с собой. Внутри вскипало ощущение необычайного могущества, его бы даже не удивило, оторвись он сейчас от земли после очередного безумного прыжка. Одинокий волк, непостижимый и дикий; ночной скиталец, демонический и свободный. Только когда он добрался до дому, его чувства стали оборачиваться — рассудочно и почти бесстрастно — против Хьюберта Блэра.

Переодевшись в пижаму и халат, Бэзил спустился в кухню, где обнаружил свежевыпеченный шоколадный торт. Он умял добрую четверть и выдул почти целую бутылку молока. Эмоции слегка улеглись, и он набрал номер Рипли Бакнера.

— У меня есть план, — заявил он.

— Насчет чего?

— Как проучить X. Б. силами С. К.

Рипли мгновенно понял, что к чему. В тот вечер Хьюберт был так неблагоразумен, что оттянул на себя внимание не только мисс Биссел, но и других девочек.

— Придется взять на дело Билла Кампфа, — сказал Бэзил.

— А чего, нормально.

— Увидимся завтра на переменке… Спокойной ночи!

* * *

Прошло четыре дня; мистер и миссис Джордж П. Блэр заканчивали ужин, и тут Хьюберта позвали к телефону. Воспользовавшись его отсутствием, миссис Блэр поделилась с мужем мыслями, которые весь день не давали ей покоя.

— Джордж, эти мальчишки — а может, кто еще — вчера вечером приходили снова.

Он нахмурился:

— Ты их видела?

— Хильда видела. Она почти изловила одного из них. Видишь ли, я рассказала ей о записке, которую они подбросили во вторник. — «Первое предупреждение, С. К.», — поэтому она была настороже. На этот раз они позвонили в дверь черного хода, и Хильда сразу открыла — она как раз мыла посуду. Если бы не мыльные руки, она бы точно его поймала, а так схватила, когда он вручал ей записку, но руки были скользкие, и он вывернулся.

— Как он выглядел?

— Она сказала, что это мог быть карлик, но, по ее мнению, это был загримированный мальчишка. Выскользнул совсем по-мальчишески, и ей показалось, что на нем были короткие брюки. Новая записка похожа на первую: «Второе предупреждение, С. К.».

— Если она у тебя, я после ужина взгляну.

Поговорив по телефону, Хьюберт вернулся обратно.

— Звонила Имоджен Биссел, — сообщил он. — Приглашает меня в гости. Сегодня у нее собирается компания.

— Хьюберт, — обратился к нему отец, — ты знаешь какого-нибудь мальчика с инициалами С. К.?

— Нет, сэр.

— Ты хорошо подумал?

— Ну конечно. У меня был знакомый парень — Сэм Кроу, но я его уже год не видел.

— Кто он такой?

— Хулиганистый парень. Мы с ним в сорок четвертой школе вместе учились.

— У него был на тебя зуб?

— Вряд ли.

— Как ты думаешь, кто может заниматься такими пакостями? Припомни, возможно, у кого-нибудь все же есть на тебя зуб?

— Не знаю, папа, вряд ли.

— Не нравятся мне такие дела, — задумчиво протянул мистер Блэр. — Допускаю, что это просто детские шалости, но ведь может оказаться…


Он не договорил. А позднее внимательно изучил записку. Красные чернила, в углу — череп и кости, но текст написан печатными буквами, а это ничего не проясняло.

Между тем Хьюберт поцеловал маму и, лихо заломив кепи, вышел через кухню на крыльцо черного хода, чтобы, как обычно, срезать путь. Ярко светила луна, и он поставил ногу на приступку, чтобы завязать шнурок. Знай он, что недавний телефонный звонок был приманкой, что звонили не из дома Имоджен Биссел, что голос на самом деле принадлежал вовсе не девочке, а по переулку прямо за его воротами украдкой движутся нелепые тени, он бы не стал с таким изяществом сбегать по ступенькам, держа руки в карманах, и насвистывать первые такты мелодии «Гризли-бэар», таявшие в обманчиво приветливом воздухе.

В переулке его свист вызвал неоднозначные чувства. Бэзил чуть раньше, чем следовало, сделал телефонный звонок бойким, убедительным фальцетом, и, хотя Собиратели Компромата спешили, подготовка еще не была завершена. Они разделились. Бэзил, в облике южанина-плантатора старого образца, стоял прямо за калиткой Блэров; Билл Кампф, с длинными балканскими усами, примотанными проволокой к носу, уже крался в темноте вдоль забора; а Рипли Бакнер, с окладистой, как у раввина, бородой, задерживался на отдалении в сотню футов, поскольку веревка, которую он пытался смотать, оказалась очень длинной. Веревка была важнейшей частью их плана: после долгих раздумий они уже решили, как поступить с Хьюбертом Блэром. Они собирались его связать, заткнуть рот кляпом и затолкать в мусорный бак прямо у дома.

Поначалу эта идея привела их в ужас: его одежда будет безнадежно испорчена, сам он вывозится в отбросах и, чего доброго, задохнется. На самом деле мусорный бак, символ всего самого отвратительного, победил только потому, что по сравнению с этим планом другие казались беззубыми. Тут же нашлась масса аргументов за: одежду нетрудно почистить, в отбросах ему самое место, а крышку бака можно оставить открытой, чтобы обеспечить доступ воздуха. Для сравнения они проинспектировали мусорный бак у дома Рипли, заглянули внутрь и с интересом представили себе Хьюберта среди объедков и яичной скорлупы. Наконец двое из них решительно выкинули это видение из головы и сосредоточились на том, как выманить его на улицу и каким образом скрутить.

Веселый свист Хьюберта застал их врасплох, и все трое оцепенели, не имея возможности перекинуться словом. В мозгу Бэзила молнией пронеслось: надумай он броситься на Хьюберта без помощи Рипли, державшего наготове кляп, вопли Хьюберта, чего доброго, привлекут великаншу-кухарку, которая едва не сграбастала его вчера вечером. Эта мысль подорвала его решимость. В этот миг Хьюберт распахнул калитку и вышел в переулок.

Выпучив глаза, они застыли на расстоянии каких-то пяти футов друг от друга, и тут Бэзил сделал поразительное открытие. Он обнаружил, что Хьюберт Блэр, подобно другим знакомым ребятам, не вызывает у него неприязни. У Бэзила пропало всякое желание применять силу и запихивать Хьюберта Блэра в мусорный бак вместе с его забавной кепочкой и прочим. Он уже готов был драться, чтобы такого не допустить. Когда его мозг под влиянием момента проникся этой неуместной мыслью, Бэзил развернулся, выскочил из переулка и рванул вдоль по улице.

При виде призрака Хьюберт на миг оторопел, но, когда призрак развернулся и дал деру, он воспрянул духом и пустился в погоню. Не преуспев, он ярдов через пятьдесят решил бросить эту затею, вернулся в переулок — и очутился лицом к лицу еще с одним приземистым, обросшим незнакомцем.

Билл Кампф, имея более простую душевную организацию, нежели Бэзил, не терзался сомнениями. Коль скоро было решено засунуть Хьюберта в мусорный бак, в голове у него сложилась определенная схема, которой он намеревался следовать, хотя и не имел ничего против Хьюберта. По природе он был мужчиной, то есть охотником, и, почуяв добычу, преследовал ее до победного конца, не зная угрызений совести.

Но необъяснимое бегство Бэзила заставило его предположить, что Хьюберт вышел вместе с отцом, а потому Билл Кампф тоже развернулся кругом и помчался по переулку. Вскоре он наткнулся на Рипли Бакнера, который без лишних расспросов о причинах такой поспешности с энтузиазмом присоединился к нему. От неожиданности Хьюберт опять пустился вдогонку. Очень скоро, раз и навсегда махнув рукой на это занятие, он на той же скорости вернулся домой.

Тем временем Бэзил сообразил, что его никто не преследует, и вернулся в переулок, держась в темноте. Страха не было — была лишь полная неспособность к действию. Переулок опустел: ни Билла, ни Рипли. Зато он увидел, как мистер Блэр подошел к задней калитке, открыл ее и, посмотрев направо и налево, вернулся в дом. Бэзил подкрался ближе. Кухня гудела: голос Хьюберта, пронзительный и хвастливый, сменялся испуганными причитаниями миссис Блэр, а две служанки-шведки покатывались от безудержного хохота. И тут через распахнутое окно он услышал, как мистер Блэр говорит по телефону:

— Соедините меня с начальником полиции… Это Джордж П. Блэр… Шеф, здесь орудует шайка хулиганов, которые…

Бэзила как ветром сдуло — он припустил во весь дух, на бегу срывая конфедератские бакенбарды.

V

Имоджен Биссел, которой недавно исполнилось тринадцать, не привыкла к вечерним посетителям. Она уныло коротала вечер в одиночестве, проверяя счета за месяц, разбросанные на мамином столе, когда услышала, что в прихожую вошли Хьюберт Блэр с отцом.

— Я подумал, что надо его проводить, — говорил ее матери мистер Блэр. — Похоже, в нашем переулке орудует шайка хулиганов.

Миссис Биссел не общалась с миссис Блэр и была изрядно удивлена неожиданным посещением. Ей даже пришла в голову циничная мысль, что это неуклюжая попытка завязать знакомство, на которую мистера Блэра подбила жена.

— Ну и ну! — воскликнула она. — Имоджен, я уверена, будет только рада повидаться с Хьюбертом… Имоджен!

— Очевидно, эти злодеи подкарауливали Хьюберта, — продолжал мистер Блэр. — Но он не робкого десятка, сумел обратить их в бегство. Однако я не хотел отпускать его к вам одного.

— Разумеется, — согласилась миссис Биссел.

Она не могла взять в толк, что здесь понадобилось Хьюберту. Слов нет, мальчик вполне приличный, но Имоджен за последние три дня провела в его обществе более чем достаточно времени. По правде говоря, миссис Биссел была раздражена этим визитом, и голос ее не отличатся теплотой, когда она пригласила мистера Блэра войти.

Они все еще топтались в прихожей, и мистеру Блэру стало казаться, что в этом есть какая-то странность, но тут раздался еще один звонок. Дверь открыли: на пороге стоял запыхавшийся, красный Бэзил Ли.

— Как поживаете, миссис Биссел? Привет, Имоджен! — с преувеличенной сердечностью выкрикнул он. — Где вечеринка?

На посторонний слух такое приветствие могло показаться несколько бесцеремонным и неестественным, но собравшиеся и без того пребывали в замешательстве.

— Никакой вечеринки сегодня нет, — с изумлением сказала Имоджен.

— Что? — От преувеличенного ужаса у Бэзила отвисла челюсть и слегка дрогнул голос. — Ты хочешь сказать, что не звонила мне и не приглашала на вечеринку?

— Ну конечно нет, Бэзил!

Имоджен была в восторге от неожиданного прихода Хьюберта, и ей пришло в голову, что Бэзил явился под надуманным предлогом, чтобы все испортить. Единственная из присутствующих, она была близка к истине, но недооценила силу, пригнавшую сюда Бэзила: он был одержим не ревностью, а смертельным ужасом.

— Но мне-то ты звонила, Имоджен, правда? — самоуверенно спросил Хьюберт.

— Да нет же, Хьюберт! Никому я не звонила.

Хор недоуменных возгласов был прерван еще одним звонком, и темнота извергла из своего чрева запыхавшихся Рипли Бакнера-младшего и Уильяма С. Кампфа. Как и Бэзил, они были слегка взъерошены, но столь же бесцеремонно поинтересовались местом проведения вечеринки, с необычной горячностью настаивая, что Имоджен только что пригласила их по телефону.

Хьюберт расхохотался, следом засмеялись остальные, и напряжение спало. Имоджен, слепо верившая Хьюберту, поверила им всем. Не в силах более сдерживаться перед новообретенными слушателями, Хьюберт стал взахлеб рассказывать о своем невероятном приключении.

— Подозреваю, эта шайка охотится за всеми нами! — выпалил он. — Выхожу я в переулок, а там караулят какие-то типы. Один, громила с седыми бакенбардами, завидев меня, удрал. Иду дальше и вижу целую ораву, как пить дать иностранцы, я — за ними, они — деру. Я попытался их сцапать, но, думаю, они здорово перепугались — улепетывали во все лопатки, даже я не смог догнать.

Поглощенные этим рассказом, сам Хьюберт и его отец даже не заметили, как густо покраснели трое слушателей и не обратили внимания на их преувеличенно громкий смех в ответ на вежливое предложение мистера Биссела все-таки устроить вечеринку.

— Расскажи про угрозы, Хьюберт, — подсказал мистер Блэр. — Можете себе представить, Хьюберт получал угрозы. А вы, ребята, не получали?

— Я получал, — поспешно заверил Бэзил. — С неделю назад: клочок бумаги с угрозой или вроде того.

На один миг, когда взгляд обеспокоенного мистера Блэра упал на Бэзила, в душу ему закралось не то чтобы подозрение, но какое-то неясное предчувствие. Возможно, необычный рисунок бровей Бэзила, на которых еще остались едва заметные пучки искусственных волосков, соединился в его подсознании со странностями вечерних событий. Озадаченный, он покачал головой. А потом его мысли плавно вернулись к отваге и находчивости сына.

У Хьюберта между тем закончились факты, и он вступил в царство фантазий.

— Я и говорю: «Значит, это ты мне слал угрозы», а он как двинет левой, но я увернулся и как врежу ему правой. Думаю, я не промахнулся, потому что он завопил и убежал. Только пятки засверкали! Жаль, что ты не видел, Билл, — он мог бы с тобой сравняться!

— Говоришь, он был высоченный? — переспросил Бэзил, шумно сморкаясь.

— Еще какой! Примерно с моего отца.

— А другие — тоже здоровенные?

— А то! Громилы такие. Пойми, я не приглядывался, а сразу заорал: «Убирайтесь отсюда, бандитский сброд, не то хуже будет!» Они сперва полезли в драку, но я врезал одному правой, и они струхнули…

— Хьюберт считает, это были итальянцы, — перебил мистер Блэр. — Верно, Хьюберт?

— Видок у них был курам на смех, — заявил Хьюберт. — Один парень точно смахивал на итальянца.

Миссис Биссел провела всех в столовую, куда распорядилась принести кекс и виноградный сок. Имоджен уселась рядом с Хьюбертом.

— А теперь расскажи специально для меня, Хьюберт, — попросила она, сложив руки в знак внимания.

Хьюберт повторил свой рассказ заново. Теперь за поясом у одного из негодяев появился нож, а словесная перепалка растянулась, набрав ярости и желчи. Оказалось, Хьюберт доходчиво объяснил, что их ждет, если они посмеют его тронуть. Злодеи схватились было за ножи, но поняли, что шутки плохи, и пустились наутек.

В середине сего повествования на другом конце стола раздалось странное фырканье, но, когда Имоджен повернула голову, Бэзил с невинным видом намазывал желе на кусочек кофейного кекса. Тем не менее минутой позже звук повторился, и на этот раз она углядела на его лице какое-то особенно недоброе выражение.

— А ты бы как поступил, Бэзил, интересно знать? — язвительно бросила она. — Держу пари, ты бы до сих пор бежал не останавливаясь!

Бэзил поперхнулся куском кофейного кекса, чем сильно насмешил Билла Кампфа и Рипли Бакнера. Казалось, их веселье по поводу мелких неувязок за столом только нарастало по мере того, как Хьюберт вел свой рассказ. Переулок теперь буквально кишел злодеями, и, пока Хьюберт сражался против превосходящих сил противника, Имоджен волновалась все сильнее — эта история нисколько ей не наскучила. Наоборот, когда Хьюберт припоминал новые подробности и заводил все с начала, она бросала злорадный взгляд на Бэзила, и ее неприязнь к нему росла.

Когда они перешли в библиотеку, Имоджен присела за рояль и осталась в одиночестве, а мальчики столпились вокруг дивана, где сидел Хьюберт. К ее огорчению, они, видимо, приготовились слушать до бесконечности. Время от времени у них вырывался слабый писк, но, когда повествование начинало затухать, они требовали продолжения:

— Давай дальше, Хьюберт. Который, ты сказал, мог бы резвостью тягаться с Биллом Кампфом?

Она даже обрадовалась, когда полчаса спустя все поднялись, чтобы уйти.

— Непонятная история от начала до конца, — говорил мистер Блэр. — Не нравится мне все это. Завтра попрошу, чтобы прислали следователя, пусть разберется. Чего они хотели от Хьюберта? Что собирались с ним сделать?

Никто не высказал никаких предположений. Даже Хьюберт молчал, с благоговейным ужасом представляя свою возможную судьбу. В течение вечера его рассказ прерывался общей беседой о сопутствующих материях, как то убийства и привидения; после таких разговоров мальчики были взвинчены. И в самом деле, каждый из них — правда, в разной степени — уверовал, что в окрестностях орудует банда похитителей.

— Не нравится мне все это, — повторил мистер Блэр. — Провожу-ка я вас, ребята, по домам.

Бэзил с облегчением поблагодарил. Вечер удался на славу, но джинны, выпущенные из бутылки, частенько отбиваются от рук. Ему совершенно не улыбалось пробираться темными улицами в одиночку.

В прихожей Имоджен, воспользовавшись несколько томным прощанием своей матери с мистером Блэром, поманила Хьюберта обратно в библиотеку. Готовый к новым напастям, Бэзил навострил уши. Раздались шепотки, а потом короткая возня, за которой последовал нескромный и совершенно недвусмысленный звук. С упавшим сердцем Бэзил шагнул за порог. Он ловко подтасовал колоду, но Судьба в конце концов достала из рукава свой козырь.

В следующую минуту они уже стайкой шагали по улице, с опаской озираясь на каждом углу. Ни Бэзил, ни Рипли, ни Билл не смогли бы объяснить, что ожидали увидеть, боязливо вглядываясь в зловещую темноту переулков, тени величественных темных деревьев и глухие ограды, — по всей вероятности, тех же гротескных, обросших головорезов, которые этим вечером подкарауливали Хьюберта.

VI

Через неделю Бэзил и Рипли узнали, что Хьюберт с матерью уехали на лето к морю. Бэзил даже расстроился. Он хотел перенять у Хьюберта несколько изящных трюков, которые производили неотразимое впечатление на его сверстников и могли бы оказаться весьма кстати осенью, когда начнется учеба в колледже. В память об увиденном он тренировался прислоняться к дереву, словно промахиваясь, учился скатывать по руке роликовый конек, а заодно взял привычку лихо заламывать кепи, как это делал Хьюберт.

Это продлилось недолго. Со временем он понял, что мальчики и девочки, которые слушали его рассказы буквально шевеля губами от волнения, никогда не будут смотреть на него так, как они смотрели на Хьюберта. Поэтому он отказался от шумных смешков, так раздражавших маму, и снова стал надевать кепи ровно.

Но происшедшие в нем перемены были гораздо глубже. Он уже не был уверен, что хочет войти в число благородных грабителей, хотя у него по-прежнему захватывало дух, когда он читал об их подвигах. Еще тогда, за калиткой Хьюберта, он на миг ощутил свое душевное одиночество и решил для себя, что любые комбинации взятых из жизни материалов нужно ограничивать надежными рамками закона. А еще через неделю он обнаружил, что больше не горюет из-за утраты Имоджен. Встречая ее, он видел в ней только соседскую девчонку, которую знал всегда. Моментальный восторг того вечера родился преждевременно, став осколком стремительно уходившей весны.

Ему было неведомо, что он до смерти перепугал миссис Блэр, которой пришлось уехать из города, и что по его милости специально проинструктированный полисмен еще долго нес скрытное ночное дежурство в их районе. Знал он только то, что смутная, беспокойная тоска трех долгих весенних месяцев как-то улеглась. На завершающей неделе она перегорела — вспыхнула, взорвалась и рассыпалась в прах. Он без сожалений развернулся лицом к безграничным возможностям лета.

Вечером на ярмарке

I

Только узкая речка под многочисленными мостами разделяла эти два города; их окраины, петлявшие вместе с речными излучинами, в какой-то момент смыкались и переплетались; на этой территории под ревнивым оком каждого из городов по осени разворачивалась Ярмарка штата. Удачное местоположение вкупе с сельскохозяйственными успехами местных фермеров ставило ярмарку в ряд самых грандиозных во всей Америке. Туда поступали огромные партии зерна, домашнего скота и агротехнического оборудования; проводились рысистые бега и автогонки, а в последнее время появились даже аэропланы, способные отрываться от земли; шумные аттракционы — не хуже, чем на Кони-Айленде, — вихрем кружили вас в пространстве, а весьма откровенное танцевальное шоу «хучи-кучи» сопровождалось стонами и звяканьем побрякушек. На центральной площади достигался компромисс между легкомысленным и серьезным: здесь после пышного фейерверка ежевечерне давали театрализованное представление «Битва при Геттисберге»[5].

На исходе жаркого сентябрьского дня двое пятнадцатилетних ребят, слегка отяжелевших от лакомств и шипучки, вышли, еле живые после восьми часов безостановочного гулянья, из шатра игровых автоматов. Тот, что стрелял по сторонам красивыми карими глазами, позиционировал себя, если верить космической надписи на учебнике истории Древнего мира, как «Бэзил Дюк Ли, Холли-авеню, г. Сент-Пол, штат Миннесота, США, Северная Америка, Западное полушарие, мир, Вселенная». Он слегка не дорос до своего приятеля, но при этом казался выше, потому что, так сказать, тянулся вверх из коротких штанов, тогда как Рипли Бакнер-младший неделю назад перешел в разряд обладателей длинных брюк. Это событие, такое простое и естественное, подтачивало изнутри проверенную временем дружбу. Бэзил, как более изобретательный участник этого тандема, всегда верховодил, и поражение в правах, виной которому были синие саржевые недомерки, повергало его в недоуменное отчаяние; к тому же Рипли Бакнер теперь не особенно стремился появляться на люди в компании Бэзила. Длинные брюки явно сулили свободу от запретов и унижений детства, и общение с тем, кто все еще носил короткие штаны, а значит, оставался шкетом, бестактно указывало, что его собственная метаморфоза произошла совсем недавно. Рипли, возможно, и не отдавал себе в этом отчета, но некоторая досадливость, некоторая тенденция ставить Бэзила на место высокомерными смешками была очевидна в продолжение всего дня. Бэзил остро чувствовал эту внезапную перемену. В августе на семейном совете было решено, что он еще не дорос до длинных брюк, даром что с осени его ждала учеба в Новой Англии. Он слабо возражал, указывая, что за две недели вымахал на целых полтора дюйма, но только лишний раз показал себя строптивцем, хотя и не терял надежды уломать маму.

Из душного шатра приятели вышли на полыхающий закат, помедлили, поглазели на толпы народу, что текли в обоих направлениях вдоль центральной аллеи, и на лицах у них отразилась скука с примесью какого-то подспудного ожидания. Возвращаться домой раньше положенного часа их не тянуло, но жажда зрелищ явно пошла на убыль; им хотелось другого настроя, другого рисунка этого дня. Поблизости находилась автостоянка, тогда еще скромных размеров; пока они в нерешительности топтались на месте, их внимание привлек маленький автомобиль красного цвета, который своей низкой подвеской указывал и на высокую скорость движения, и на высокую скорость жизни. Это был «блатц-уайлдкэт» — предел мечтаний миллионов американских мальчишек еще по крайней мере на пять лет. В салоне, изображая холодное изнеможение, подчеркнутое контурами откинутого сиденья, красовалась блондинка со скучающим детским личиком.

Мальчишки вытаращили глаза. Смерив их равнодушным взглядом, блондинка вернулась к своему призванию нежиться в «блатц-уайлдкэте» и презрительно созерцать небо. Мальчишки переглянулись и приросли к месту. Оба уставились на девушку, но, когда поняли, что это выглядит слишком вызывающе, опустили глаза и принялись разглядывать автомобиль.

Через несколько минут, на ходу натягивая желтые перчатки — в тон желтому костюму и шляпе, — в машину сел молодой человек с лицом цвета лососины и примерно такими же волосами. Раздались устрашающие хлопки, а затем под размеренный стук — тра-та-та — спортивного глушителя, кичливый, отрывистый и тревожный, как барабанная дробь, автомобиль умчал прочь и девушку, и ее спутника, в котором трудно было не узнать Лихача Пакстона.

Бэзил и Рипли развернулись и задумчиво побрели назад, в сторону центральной аллеи. Они знали, что Лихач Пакстон — неприятный тип, сумасбродный, избалованный сын местного пивовара; и тем не менее он вызывал у них зависть: улететь в колеснице навстречу закату, навстречу таинственному безмолвию ночи, вместе с этой таинственной малюткой… Видимо, от зависти у них и вырвался оклик, адресованный их ровеснику — долговязому парню, выходившему из тира.

— Здорово. Эл! Приветик, Эл! Постой!

Элвуд Лиминг обернулся и подождал. Среди приличных мальчиков он выделялся беспутством: успел пристраститься к пиву, нахватайся разных выражений от шоферов, дымил как паровоз — даже исхудал. Они радостно бросились к нему, но наткнулись на жесткий прищур бывалого парня.

— Здорово, Рип. Держи пять. Бэзил, старичок, здорово. Держи пять.

— Что поделываешь, Эд? — спросил Рипли.

— Да так, ничего. А вы?

— Мы тоже.

Элвуд Лиминг еще больше сощурился, изображая раздумье, а потом решительно цокнул языком.

— Не снять ли нам крошек, а? — предложил он. — Тут сегодня клевые есть, я уже пригляделся.

Рипли и Бэзил исподволь затаили дыхание. В прошлом году их возмущало, что Элвуд захаживал в кабаре «Звезда», а теперь он приоткрывал им дверь в свою распутную жизнь.

Рипли, которого ко многому обязывала новая ступень зрелости, с видимой охотой поддержал:

— А чего, нормально, я готов.

Он покосился на Бэзила.

— Нормально, я тоже готов, — выдавил тот.

Рипли хохотнул — скорее нервозно, чем издевательски.

— Ты сперва подрасти, Бэзил. — Он перевел взгляд на Элвуда, ища поддержки. — Отдыхай, пока из пеленок не вышел.

— Умолкни! — вспылил Бэзил. — Сам-то давно из пеленок вышел? Неделю назад!

Но он чувствовал, что их разделяет пропасть; ему отводилась роль бесплатного приложения.

Поглядывая направо и налево. Элвуд Лиминг с видом опытного первопроходца двигался немного впереди. Гулявшие парами девушки, поймав на себе его мужской взгляд, то и дело ободряюще улыбались, но он всех забраковал: эти — толстухи, эти — страшилы, эти — буки. Вдруг все трое одновременно узрели впереди двух подружек и сразу прибавили шагу: Элвуд — с подлинной уверенностью, Рипли — с нервно-притворной, а Бэзил — с неожиданным волнением.

Они зашли с фронта. У Бэзила колотилось сердце. Он отвел глаза, услышав голос Элвуда:

— Привет, девчонки! Как дела?

А вдруг они вызовут полицию? Вдруг сейчас из-за угла появится его мать на пару с матерью Рипли?

— Привет, мальчонки!

— Куда направляемся, крошки?

— Никуда.

— Тогда нам по пути.

Они встали в кружок, и Бэзил с облегчением заметил, что эти девушки — его сверстницы. Миленькие, кожа чистая, губки яркие, прически по-взрослому высокие. Его сразу потянуло к той, что говорила негромко и держалась застенчиво. К радости Бэзила, Элвуд клюнул на более разбитную и увел ее вперед, предоставив им с Рипли обхаживать более скромную.

Первые вечерние фонари затеплились бледным светом; толпа слегка поредела, а над опустевшими аллеями все еще плыли густые запахи попкорна и арахиса, патоки и скворчащих венских колбасок; к ним примешивались не лишенные приятности нотки сена и дух домашней скотины. Сквозь сумерки в кольце огоньков лениво ползло колесо обозрения; над головами громыхали пустыми вагончиками американские горки. Зной унесло ветром, и в воздухе витал бодрящий, волнующий холодок северной осени.

Они шли дальше. Бэзил чувствовал, что для разговора с девушкой требуется найти верный тон, но не мог тягаться с Элвудом Лимингом, который доверительно и настойчиво охмурял свою спутницу, как будто ненароком уловил родство вкусов и душ. Просто чтобы не молчать (Рипли ограничивался редкими взрывами дурацкого гогота), Бэзил изображал интерес к ярмарочным диковинкам и как мог высказывался на их счет.

— Вот там шестиногого теленка показывают. Видела?

— Не-a, не видела.

— А тут парень гоняет на мотоциклете по отвесной стене. Ходила туда?

— Не-a, не ходила.

— Смотри! Воздушный шар надувают. Интересно, в котором часу сегодня фейерверк?

— Решил посмотреть?

— Нет, завтра пойду. А ты?

— Я каждый вечер хожу. У меня тут брат подрабатывает. Как раз фейерверки помогает запускать.

— Круто!

Он задал себе вопрос: как отреагирует ее брат, узнав, что сестренку подцепили чужаки? А потом: не чувствует ли она себя так же глупо, как он сам? Часы, как пить дать, неумолимо тикали, а ведь он обещал быть дома к половине восьмого, иначе на следующий день ему грозил домашний арест. Бэзил догнал Элвуда.

— Слышь, Эл, — окликнул он, — куда мы идем?

Элвуд подмигнул:

— В «Старую мельницу».

— Ага!

Бэзил снова отстал — и увидел, что за время его недолгого отсутствия Рипли с их общей спутницей взялись под руки. Его кольнула ревность; он еще раз, более придирчиво, всмотрелся в эту девушку и обнаружил, что она даже красивее, чем ему показалось на первый взгляд. Бездонные карие глаза как будто проснулись от сверкания огней; как и сама вечерняя прохлада, эти глаза сулили немало волнующих открытий.

Ему тоже захотелось взять ее под руку, но момент был упущен: эти двое уже хохотали — видимо, без причины — в один голос. Вначале она спросила, чему он все время смеется, а он только рассмеялся ей в ответ. Теперь неудержимые взрывы хохота сотрясали обоих.

Бэзил с отвращением покосился на Рипли.

— В жизни не слышал такого идиотского гогота, — неприязненно бросил он.

— Неужели? — загоготал Рипли Бакнер. — Неужели, маленький?

От смеха Рипли согнулся пополам; девушка тоже хихикала. Это словцо, «маленький», обрушилось на Бэзила ушатом холодной воды. От волнения он кое-что забыл — подобно тому, как увечный подчас забывает о своей хромоте, пока не пустится бежать.

— А сам-то, можно подумать, большой! — взвился он. — У кого ты брюки спер? Говори, у кого брюки спер? — Он вложил в эту тираду весь свой пыл и чуть не добавил: «Не иначе как у папаши», но вовремя спохватился — отца Рипли, как и его собственного, уже не было в живых.

Идущая впереди парочка достигла «Старой мельницы». Там царило затишье, и в деревянном русле искусственной речки слегка покачивалось штук шесть тупоносых лодок. Элвуд усадил свою девушку на носу и, недолго думая, обнял ее за плечи. Бэзил помог второй девушке устроиться на корме и сел рядом, но от расстройства даже не стал возражать, когда между ними втиснулся Рипли. Лодка отчалила и сразу попала в бескрайнюю гулкую темноту. Где-то впереди компания в такой же лодке распевала песни; голоса, то далекие и романтичные, то близкие, но от этого не менее загадочные, плыли над извилистым каналом; на поворотах лодки сходились, разделенные невидимым пологом.

Мальчишки заулюлюкали в три горла и начали задирать поющих; Бэзил проявил изобретательность и постарался перекричать Рипли, чтобы себя реабилитировать, но в считаные мгновения все звуки смолкли, кроме его голоса да непрерывных глухих ударов лодки о дощатые берега; он не глядя понял, что Рипли облапил девушку.

Их вынесло в багровое зарево: декорации и реквизит изображали сцену ада, со злорадными демонами и грозными языками бумажного пламени; тут он разглядел, что Элвуд и его девушка сидят щека к щеке; а потом снова подступила темнота, из которой доносился только ласковый плеск воды и все тот же хор. Бэзил сделал вид, что его вниманием завладела певческая лодка: он старался докричаться до певцов и отпускал реплики на тему сближения. Потом он обнаружил, что плоскодонку можно раскачивать, и тешился этим убогим развлечением, пока Элвуд Лиминг в гневе не обернулся, чтобы его осадить:

— Эй! Делать нечего, что ли?

В конце концов они причалили у выхода, и обе парочки разомкнули объятия. Бэзил понуро спрыгнул на берег.

— Дайте новые билеты! — гаркнул Рипли. — Мы хотим еще покататься.

— Без меня, — сказал Бэзил с преувеличенно равнодушным видом. — Я домой пошел.

Рипли победно заржал. Девушки захихикали.

— Прощай, маленький, — изгалялся Рипли.

— Заткни фонтан! Пока, Элвуд.

— Пока, Бэзил.

Лодка уходила на второй заплыв; руки вернулись на девичьи плечи.

— Пока, маленький!

— Пока, большой, набит лапшой! — выкрикнул Бэзил. — Где штаны спер? Признавайся: где штаны спер?

Но плоскодонка уже скрылась в темной пасти тоннеля, оставив позади эхо издевательского гогота Рипли.

II

Испокон веков считается, что все мальчишки спят и видят, как бы повзрослеть. Причина такого заблуждения кроется в том, что свое недовольство запретами, отравляющими жизнь юных, они порой высказывают вслух, тогда как радостные периоды затянувшегося детства, которые их вполне устраивают, обозначаются не словами, а поступками. У Бэзила временами действительно возникало желание стать чуть-чуть постарше, но не более того. Раньше проблема длинных брюк так остро не стояла: он был бы не против их получить, но этот предмет гардероба не имел столь романтического значения, как, скажем, футбольная или офицерская форма и даже шелковый цилиндр и крылатка, в каких по ночам благородные грабители крадучись выходили на улицы Нью-Йорка.

Однако наутро это уже был вопрос жизни и смерти. Не имея длинных брюк, он был отрезан от компании сверстников и подвергался насмешкам того, кто прежде смотрел ему в рот. Если накануне вечером какие-то курицы предпочли ему Рипли, это не беда, но Бэзила отличал неукротимый состязательный дух; он не мог стерпеть, что вынужден драться одной рукой, в то время как другая скована у него за спиной. А ведь похожая ситуация могла возникнуть и в школе; вот это уже было бы невыносимо. Во время завтрака он в сильном душевном смятении воззвал к матери.

— Как же так, Бэзил? — удивленно запротестовала она. — По-моему, мы это обсуждали и ты не проявил особого интереса.

— Мне они позарез нужны, — заявил Бэзил. — Умру, а учиться не поеду, если сейчас у меня не будет длинных брюк.

— Ну не глупи.

— Я серьезно, лучше умереть. Если мне даже нельзя носить длинные брюки, то учеба не имеет смысла.

Эмоции перехлестывали через край, и мать не на шутку встревожило видение его близкой кончины.

— Бэзил, не говори ерунды, садись за стол и доедай завтрак. Можешь хоть сегодня поехать в «Бартон Ли» и выбрать то, что тебе подойдет.

Отмякший, но все еще разрываемый нетерпением, Бэзил мерил шагами комнату.

— У кого нет длинных брюк, тот очень уязвим, — страстно произнес он. Эта фраза ему так понравилась, что он решил нажать. — У кого нет длинных брюк, тот чудовищно, страшно уязвим. Лучше умереть, чем…

— Бэзил, немедленно закрой рот. Кто-то тебя задразнил.

— Никто меня не задразнил! — с негодованием возразил он. — Никто.

После завтрака горничная позвала его к телефону.

— Это Рипли, — произнес настороженный голос.

Бэзил прохладно воспринял сей факт.

— Ты никак обиделся? — спросил Рипли.

— Я? Вот еще. Кто сказал, что я обиделся?

— Никто. Слышь, ты не забыл, что мы сегодня на фейерверк идем?

— Не забыл. — Бэзил по-прежнему отвечал ледяным тоном.

— Так вот, у одной из этих крошек — у той, что была с Элвудом, — есть сестренка, такая же симпатичная, даже лучше, можно ее позвать для тебя. Фейерверк начнется в девять; встречаемся около восьми.

— А чего там делать?

— Да хоть на «Старую мельницу» опять сходим. Мы вчера еще три раза прокатились.

Последовала короткая пауза. Бэзил удостоверился, что дверь в мамину комнату закрыта.

— Ты со своей целовался? — настойчиво зашептал он в трубку.

— А то! — На другом конце провода послышался дурацкий смешок. — Слышь, Эл собирается у предков машину взять. Мы тогда тебя подхватим в районе семи.

— Ладно, — грубовато согласился Бэзил и добавил: — Мне сегодня еще надо брюки купить.

— Честно? — Бэзил опять уловил почти беззвучный смешок. — Короче, в семь часов жди.

В десять утра, встретившись со своим дядей в магазине готовой одежды «Бартон Ли», Бэзил немного устыдился, что затрудняет и разоряет родных. По дядиному совету он в конце концов выбрал два костюма: повседневный, из плотного сукна шоколадного цвета, и выходной, темносиний. И тот и другой требовали небольшой подгонки по фигуре, но дядя договорился, чтобы один костюм непременно доставили в тот же день.

В порядке раскаяния, хоть и недолгого, в таком неслыханном транжирстве Бэзил решил сэкономить на транспорте и отправился домой пешком. На Крэст-авеню он примерился и перепрыгнул через высокий пожарный гидрант неподалеку от особняка ван Шеллингеров; при этом возник вопрос: можно ли прыгать через пожарный кран в длинных штанах и будет ли у него вообще такая возможность? Что-то заставило его напоследок совершить этот обряд еще два или три раза; тут его и застукали ван Шеллингеры, чей лимузин свернул на подъездную аллею и затормозил у входа.

— Ой, Бэзил, — услышал он.

С гранитных ступеней особняка, второго по величине у них в городе, на него смотрело нежное юное личико, наполовину скрытое облаком почти белых кудряшек.

— Здравствуй, Глэдис.

— Можно тебя на минутку, Бэзил?

Не мог же он отказать. Глэдис ван Шеллингер была на год младше — спокойная, воспитанная девочка, которую по слухам, готовили к замужеству с каким-нибудь респектабельным молодым человеком из Новой Англии. У нее была гувернантка; Глэдис водилась лишь с немногими избранными девочками, с которыми встречалась либо у себя дома, либо у них; ей была неведома вольница, привычная для городских детей Среднего Запада. Она не появлялась в таких местах, где ближе к вечеру собирались ее ровесники, — к примеру, во дворе за домом Уортонов.

— Бэзил, хотела спросить: ты сегодня вечером идешь на ярмарку?

— Ну, в принципе, да.

— А ты не хочешь присоединиться к нам и посмотреть фейерверк из нашей ложи?

На мгновение он задумался. Вроде надо было соглашаться, но какая-то неведомая сила нашептывала обратное: сам посуди, стоит ли отказывать себе в близком удовольствии ради совершенно бесперспективной затеи?

— Я не смогу. К великому сожалению.

По лицу Глэдис пробежала тень разочарования.

— Не сможешь? Тогда заходи как-нибудь в гости, Бэзил, только не откладывай. Скоро я уеду в Новую Англию.

Он в унынии побрел дальше. Глэдис ван Шеллингер никогда с ним не дружила, и ни с кем другим тоже, но, услышав, что она едет учиться в Новую Англию, причем одновременно с ним, Бэзил к ней потеплел, как будто их двоих ожидало заманчивое приключение, уготованное самой судьбой вопреки тому обстоятельству, что Глэдис происходила из богатой семьи, а он — из семьи среднего достатка. Жаль, что не получалось сегодня составить ей компанию.

С трех часов дня Бэзил, который сидел у себя в комнате и читал «Багровый свитер»[6], начал прислушиваться к звонкам. Он выскакивал на лестничную площадку, перегибался через перила и кричал:

— Хильда, это не ко мне?

А в четыре, возмущенный равнодушием горничной, полным отсутствием понимания важности момента и медлительностью, с какой она подходила к дверям, он сбежал вниз и взял дело под свой контроль. Но все напрасно. Тогда он позвонил в «Бартон Ли»; какой-то продавец торопливо заверил:

— Вы получите свой костюм. Гарантирую, костюм вы получите.

В его правдивость Бэзил не поверил; выйдя на крыльцо, он стал высматривать фирменный пикап от «Бартон Ли».

К пяти часам пришла мама.

— Видимо, потребовались дополнительные переделки, — решила она приободрить сына. — Ничего, завтра утром доставят.

— Завтра утром! — Бэзил не поверил своим ушам. — Мне нужно сегодня, сейчас!

Бэзил окинул взглядом Холли-авеню. Схватив кепку, он бросился за угол, на трамвайную остановку. Через мгновение его осенило, и он столь же стремительно помчался назад.

— Если доставят, примешь пакет без меня, — проинструктировал он маму, ибо взрослый человек ничего не должен пускать на самотек.

— Так и быть, — сухо пообещала она. — Приму.

Времени пролетело больше, чем он думал. Потом еще пришлось ждать троллейбуса, и, добравшись до магазина «Бартон Ли», Бэзил с ужасом увидел запертые двери и опущенные жалюзи. У выхода он перехватил одного из припозднившихся работников и стал с горячностью объяснять, что костюм необходим ему именно сегодня. Служащий оказался не в курсе дела… На какую фамилию — мистер Швартце? Нет, Бэзил — не мистер Швартце. После сбивчивой дискуссии, в ходе которой он пытался доказать, что бессовестного продавца следует уволить, Бэзил, совершенно убитый, поплелся восвояси.

Если костюма нет, на ярмарку идти не стоит — нечего там делать. Придется сидеть дома, пока другие, везунчики, будут искать приключений на местном бродвее. Рядом с ними сквозь волшебный мрак «Старой мельницы» будут скользить таинственные девушки, юные и сговорчивые, а его там не будет — и все из-за тупости, эгоизма и лживости какого-то продавца из магазина готовой одежды. А через пару дней ярмарка закроется… навсегда… и эти девушки, самые неуловимые, самые желанные на всем свете, вместе с этой сестренкой — по слухам, самой симпатичной девочкой из всех троих… будут для него потеряны навек. Они умчатся на «блатц-уайлдкэтах» в лунную ночь, а Бэзил даже не успеет их поцеловать. Да, он до конца своих дней (только надо успеть добиться увольнения того продавца, чтобы помнил, как своим поступком загубил ему, Бэзилу, жизнь) будет с неизбывной горечью оглядываться на этот безвозвратный день. Подобно многим из нас, Бэзил отказывался понимать, что в будущем у него появится масса желаний, равноценных нынешним.

Он вернулся домой; пакет так и не доставили. Бэзил угрюмо слонялся из комнаты в комнату, а в половине седьмого по настоянию матери сел ужинать и молча поставил локти на стол.

— Неужели ты не проголодался, Бэзил?

— Нет, спасибо, — с отсутствующим видом сказал он, даже не разобрав, что ему положили.

— До твоего отъезда целых две недели. Какая разница…

— Да я не потому. Просто голова разболелась.

Когда ужин подходил к концу, его рассеянный взгляд упал на бисквитный торт; с видом лунатика Бэзил съел три куска.

Ровно в семь он услышал звук, призванный возвестить начало волнующего, романтического вечера.

У крыльца тормознул автомобиль Лимингов, и в следующий миг Рипли Бакнер нажал на кнопку дверного звонка. Бэзил мрачно поднялся из-за стола.

— Я сам открою, — сказал он Хильде. А потом с неявным, обезличенным упреком — матери: — Извини, я сейчас. Только скажу им, что на ярмарку пойти не смогу.

— Разумеется, сможешь, Бэзил. Не глупи. Если какой-то…

Бэзил не дослушал. Распахнув дверь, он увидел на ступеньках Рипли Бакнера. У того за спиной был припаркован лиминговский лимузин: старый, высокий, подрагивающий на фоне полной луны.

Трам-та-ра-рам! В конце улицы загрохотал фирменный пикап магазина «Бартон Ли». Трам-та-рам! На тротуар спрыгнул водитель, установил железный противоугон, заспешил вдоль по улице, свернул не туда, возвратился и наконец приблизился к ним с длинной прямоугольной коробкой в руках.

— Подожди минуту! — неистово вскричал Бэзил. — Это разницы не сделает. — Я сейчас. Будь другом, подожди минуту. — Он выскочил на крыльцо. — Эл, мне только что… мне только переодеться. Подождете, а?

В темноте мелькнула искра от сигареты — Эл повернулся к шоферу; автомобиль, уняв дрожь, вздохнул и затих, а небеса вдруг осветились звездами.

И снова ярмарка — совсем иная, нежели днем; так девушка при свете дня отличается от своего сияющего вечернего воплощения. Алебастр и картонки растворились, остались лишь образы дворцов и павильонов. Очерченные гирляндами огней, эти образы сулили кое-что притягательное и таинственное; их свойства передавались и посетителям, которые в одиночку и компаниями прохаживались по маленьким запутанным бродвеям, рассекая полумрак своими бледными лицами.

Ребята поспешили к месту встречи; девушки поджидали в затемненном «Храме пшеницы». Их силуэты соединились в стайку, и у Бэзила возникло какое-то дурное предчувствие. Когда их знакомили, он с нарастающей тревогой переводил взгляд с одного лица на другое и понял ужасающую истину: младшая сестра на поверку оказалась сущей кикиморой — квадратная, растрепанная, с землистым лицом, наштукатуренным дешевой розовой пудрой, и с бесформенными губами, тщетно пытавшимися кокетничать.

Как из тумана, до него донесся голос девушки Рипли:

— Не знаю, я, наверно, с вами не пойду. У меня как бы свиданка назначена — я тут с одним парнем познакомилась.

Она егозила, вглядываясь в полутемную аллею, а Рипли, в расстройстве и смятении, пытался взять ее под руку.

— Погоди, — урезонивал он. — Я ведь первый тебе свидание назначил, разве нет?

— А вдруг бы ты не пришел, кто тебя знает, — капризно повторяла она.

Элвуд и обе сестры тоже принялись ее уговаривать.

— Может, я бы на колесо обозрения сходила, — нехотя уступила она, — а на «Старую мельницу» не успеть. Мой парень разозлится.

Самоуверенность Рипли не выдержала такого удара; у него отвисла челюсть, а пальцы отчаянно вцепились в девичий локоть. Бэзил, из последних сил соблюдая приличия, переводил укоризненный взгляд со своей девушки на остальную компанию. Только Элвуд был на коне.

— Айда на колесо обозрения, — скомандовал он. — Не стоять же здесь до утра.

У билетного киоска своенравная Олив помешкала, хмурясь и озираясь по сторонам, как будто еще сохраняла надежду на появление соперника Рипли. Но когда подвесные кабины остановились, она позволила себя уговорить, и три парочки, каждая со своими проблемами, неспешно поплыли вверх.

Путь кабины повторял воображаемую линию небесного купола, и Бэзил подумал, как хорошо было бы оказаться здесь в другой компании, а то и в одиночестве: снизу ярмарка подмигивала огоньками разнообразия, а темнота, что вечно подкарауливает у границы света и ставит заслон последним затухающим лучам дня, приобретала бархатистую мягкость. Но Бэзил не мог обижать тех, кто не был ему ровней. Минуту спустя он повернулся к сидевшей рядом девушке и для приличия осведомился:

— Вы откуда — из Сент-Пола или из Миннеаполиса?

— Из Сент-Пола. Учусь в школе номер семь. — Она вдруг придвинулась совсем близко. — А ты, как я погляжу, бойкий, — поощрила она Бэзила.

Положив руку ей на плечо, он почувствовал тепло ее кожи. Их кабина опять оказалась на самом верху, выше было только небо, и опять они заскользили вниз под протяжные стоны далекой каллиопы[7]. Старательно отводя глаза, Бэзил привлек девушку к себе и, дождавшись очередного подъема в темноту, нагнулся, чтобы поцеловать ее в щечку. Это прикосновение взволновало его, но краем глаза он случайно увидел ее лицо… и порадовался, когда внизу ударил гонг и колесо, замедлив ход, остановилось Не успели три парочки собраться у выхода, как Олив завопила от восторга:

— Вот же он! Билл Джонс, мы только сегодня познакомились — у меня с ним свиданка.

Походкой циркового пони к ним направлялся парнишка примерно одних с ними лет, который с ловкостью тамбурмажора вертел в руках бамбуковую тросточку. Предусмотрительно выбранное имя не могло обмануть трех приятелей: это был не кто иной, как их сверстник и однокашник симпатяга Хьюберт Блэр.

Он остановился прямо перед ними. Дружески хмыкнул вместо приветствия. Снял шляпу, покрутил ее на пальце, уронил, поймал и лихо надел набекрень.

— Что ж ты, красава, — обратился он к Олив. — Я тебя пятнадцать минут ждал.

Хьюберт Блэр сделал вид, что собирается ее отдубасить: она захихикала от восторга. Он мастерски выбирал такой тон, который безотказно действует на девушек четырнадцати лет, а также на непритязательных дамочек постарше. Его фантастически тренированное, изящное тело всегда находилось в движении. У него был симпатичной формы нос, обезоруживающий смех и трезвый дар лести. Когда он вытащил из кармана ириску, положил на лоб, подбросил вверх и ловко поймал губами, даже сторонний наблюдатель мог бы с уверенностью сказать, что у Рипли не осталось никаких шансов.

Вся компания была настолько увлечена этим представлением, что никто не заметил, как глаза Бэзила вспыхнули надеждой, а ноги молниеносно сделали четыре шажка назад — с проворством, какому позавидовал бы благородный грабитель: он шмыгнул в щель между полотнищами какого-то шатра и попал в безлюдный павильон «Тракторы и комбайны». Здесь можно было перевести дух; ему пришло в голову, что Рипли пока ни сном ни духом не ведает, какой подарок ждет его этим вечером, и при этой мысли Бэзил в потемках согнулся пополам от неудержимого хохота.

Через десять минут в другом конце ярмарки некий молодой человек энергично и осмотрительно шагал в ту сторону, где готовилось пиротехническое шоу; при ходьбе он размахивал только что купленной бамбуковой тросточкой. Встречные девушки поглядывали на него с интересом, но он знал себе цену; на одно краткое мгновение он устал от людей… в суматохе жизни это мгновение осталось почти незамеченным: он упивался длинными брюками.

Купив билет на трибуну, он вместе с толпой обошел ипподром в поисках нужного сектора. Люди в форме армии северян катили пушку для театрализованного представления «Битва при Геттисберге», и, когда он остановился поглазеть, откуда-то сзади донесся голос Глэдис ван Шеллингер.

— Бэзил, если хочешь, присоединяйся к нам.

Бэзил обернулся — и был принят. Он обменялся любезностями с мистером и миссис ван Шеллингер, которые доброжелательно представили его своим знакомым («Это сынок Алисы Райли») и распорядились, чтобы для него поставили стул в первом ряду их ложи, рядом с Глэдис.

— Ой, Бэзил, — шепнула она, просияв, — какое чудо, правда?

Это и впрямь было чудом. Его захлестнула волна добродетели. Сейчас он даже не представлял, как можно было предпочесть общество тех простушек.

— Бэзил, какое чудо, что мы едем в Новую Англию, правда? Возможно, мы даже окажемся в одном поезде.

— Не могу дождаться, — с серьезным видом заверил он. — Я сегодня в длинных брюках. Пришлось купить в связи с предстоящим отъездом.

К нему наклонилась одна из сидевших в ложе дам.

— Я хорошо знаю вашу маму, — сообщила она. — А также одного из ваших друзей. Рипли Бакнер — мой племянник.

— О, как интересно!

— Рипли — такой милый мальчик, — просияла миссис ван Шеллингер.

И тут, как по заказу, перед ними возник Рипли Бакнер. По опустевшему и теперь ярко освещенному полю ипподрома двигалась небольшая, но чудовищная процессия, будто сбежавшая из цирка уродов. Ее возглавляли Хьюберт Блэр и Олив: Хьюберт выписывал кренделя и, как тамбурмажор, вертел тросточку под одобрительный аккомпанемент визгливого смеха Олив.

За ними следовал Элвуд Лиминг со своей избранницей; они так тесно прижимались друг к другу (и, конечно же, обнимались), что у обоих заплетались ноги. Процессию бесславно завершали Рипли Бакнер и недавняя спутница Бэзила, которая визгливостью не уступала Олив.

Бэзил с любопытством уставился на Рипли: у того на лице отражалась непривычная гамма чувств. Он то начинал идиотски гоготать в тон своей компании, то кривился, как в муках, будто силился понять, удачно ли складывается для него этот вечер.

К этому шествию теперь было привлечено всеобщее внимание; Рипли, прошагавший на расстоянии вытянутой руки от ложи ван Шеллингеров, даже не заметил, что оттуда его разглядывают с особой придирчивостью. Как только он оказался за пределами слышимости, в ложе зашелестели удивленные вздохи и тактичные шепотки.

— Какие своеобразные девочки, — отметила Глэдис. — А тот, что впереди, — это Хьюберт Блэр?

— Да.

У себя за спиной Бэзил услышал обрывок разговора:

— Его мать завтра утром будет поставлена в известность.

Пока Рипли не скрылся из виду, Бэзил сгорал со стыда за своего друга, но теперь на него накатила вторая волна добродетели, еще сильнее первой. Он мог бы от души позлорадствовать, если бы не опасение, что мать Рипли, чего доброго, не отпустит сына учиться. Впрочем, через пару минут Бэзил свыкся и с этой перспективой. Но не из-за подлости натуры. Просто извечная жестокость к обреченным, присущая его биологическому виду, еще не успела спрятаться под маской лицемерия, вот и все.

Попеременные куплеты «Дикси» и «Звездно-полосатого флага» возвестили о славном завершении «Битвы при Геттисберге». Поддавшись внезапному порыву, Бэзил направился к тетушке Рипли Бакнера, ожидавшей у автомобильной стоянки.

— Думаю, было бы… неправильно ставить в известность маму Рипли. Он ведь никому ничего плохого не сделал. У него…

Раздосадованная ходом событий, она пригвоздила Бэзила надменным ледяным взглядом:

— Я как-нибудь сама разберусь.

Он нахмурился. А потом отошел и нырнул в лимузин ван Шеллингеров.

Устроившись на тесном переднем сиденье рядом с Глэдис, Бэзил неожиданно влюбился. Он то и дело мягко касался ее руки; его грела мысль о совместной поездке на учебу; эта нить все сильнее связывала их воедино.

— Сможешь прийти ко мне в гости прямо завтра? — спрашивала она. — Мама уезжает и разрешила пригласить, кого я сама захочу.

— Договорились.

Когда лимузин замедлил ход, Глэдис порывисто склонилась к уху Бэзила:

— Бэзил…

Он выжидал. Теплое дыхание ласкало ему щеку. Пусть бы поторопилась: если шофер выключит двигатель, то, чего доброго, ее слова услышат родители, всю дорогу дремавшие сзади. Глэдис уже казалась ему красавицей. Заурядные, невыразительные черты в полной мере компенсировались ее деликатной утонченностью и роскошествами жизни.

— Бэзил… Бэзил, когда завтра соберешься ко мне, возьми, пожалуйста, с собой Хьюберта Блэра.

Шофер открыл дверцу; мистер и миссис ван Шеллингер вздрогнули и проснулись.

Машина тронулась с места; Бэзил в раздумье провожал ее взглядом, пока она не свернула за угол.

Заносчивый новичок

I

Дело было в бродвейском ресторане для избранной публики; глухой ночью там собралась блистательная, окутанная налетом таинственности компания, объединившая в себе высший свет, дипломатический корпус и преступный мир. Всего лишь пару минут назад здесь лилось рекой игристое вино, а на одном из столиков лихо отплясывала какая-то девица, но сейчас посетители умолкли, затаив дыхание. Все взгляды устремились на холеного господина во фраке и цилиндре, который с невозмутимым видом остановился в дверях; лицо его скрывала маска.

— Попрошу не двигаться, — объявил он хорошо поставленным, рафинированным голосом, не лишенным, однако, металлических ноток. — Эта штука у меня в руке может ненароком… выстрелить.

Его глаза обшарили зал столик за столиком и выхватили бледного, угрюмого злодея, потом Хезерли, вкрадчивого тайного агента одной иностранной державы, и в конце концов остановились — пожалуй, чуть смягчившись — на темноволосой девушке с трагическим взглядом, которая сидела в одиночестве.

— Теперь, когда моя цель достигнута, вы, наверное, захотите узнать, кто я такой.

Все лица вспыхнули ожиданием. Грудь темноволосой девушки слегка затрепетала, и в воздух поднялось крошечное облачко тонких французских духов.

— Я — не кто иной, как неуловимый джентльмен Бэзил Ли, более известный как Тень.

Сняв свой безупречный цилиндр, он иронически поклонился. А потом, развернувшись, мгновенно исчез в ночи.

— В Нью-Йорк только раз в месяц отпускают, — говорил Льюис Крам, — да и то с учителем.

Остекленевший взгляд Бэзила Ли вернулся от сараев и рекламных щитов Индианы в купе поезда «Бродвей лимитед»[8]. Бег телеграфных столбов утратил свою гипнотическую силу, и на белом чехле противоположного дивана проступили очертания унылой физиономии Льюиса Крама.

— Главное — до Нью-Йорка добраться, а от учителя можно свалить.

— Да уж, как же!

— Спорим?

— Попробуй — увидишь, что из этого выйдет.

— Вот заладил: «увидишь», «увидишь». Что я там увижу, а, Льюис?

Его сверкающие синевой глаза тоскливо и досадливо смотрели на попутчика. Этих двоих ничто не связывало, разве что возраст — пятнадцать лет — да проверенная временем дружба их отцов, но это и вовсе не в счет. Кроме того, оба ехали из одного и того же города на Среднем Западе в одну и ту же школу Новой Англии, только Бэзилу предстоял первый год обучения, а Льюису — второй.

Но, вопреки расхожим представлениям, на ветерана Льюиса жалко было смотреть, тогда как новичок Бэзил сиял от радости. Льюис ненавидел школу. С детства привыкший во всем полагаться на свою мать, деятельную и властную, он не мог смириться с тем, что она все больше и больше отдаляется, а потому совсем скис и отчаянно тосковал по дому. Бэзил, напротив, уже давно с жадностью впитывал рассказы о школе-пансионе и теперь совершенно не грустил, а, наоборот, радовался узнаванию и собственной осведомленности. Кстати сказать, вчера вечером он именно в угоду школьным нравам, исключительно по праву сильного, взял да и выкинул в окно расческу Льюиса — просто так.

Наивные восторги Бэзила внушали Льюису отвращение; когда же Льюис машинально попытался охладить его пыл, взаимная неприязнь достигла высшей точки.

— Могу сказать, что ты там увидишь, — зловеще проговорил он. — Вот застукают тебя с сигаретой — и увидишь домашний арест.

— Никто меня не застукает: я курить не собираюсь, я буду в футбол играть.

— В футбол! Ну ты даешь! В футбол!

— Послушай, Льюис, тебе вообще хоть что-нибудь нравится?

— Футбол нисколько не нравится. Какой интерес выходить на поле, чтобы получить в глаз?

Льюис рассуждал свысока: по наущению матери он считал свою боязливость не чем иным, как здравомыслием. Но Бэзил из лучших, как ему казалось, побуждений ответил в такой манере, которая способна сделать людей заклятыми врагами.

— Если бы ты играл в футбол, к тебе стали бы совсем по-другому относиться в школе, — покровительственно заметил он.

Льюис не считал, что к нему плохо относятся. Он вообще об этом не думал. Но Бэзил его ошарашил.

— Ты дождешься! — в ярости вскричал Льюис. — Там тебя живо обломают!

— Не заводись, — сказал Бэзил, хладнокровно поправляя стрелки на своих длинных брюках. — Не заводись ладно?

— Все знают, что в «Кантри-Дей»[9] ты был в каждой бочке затычка!

— Не заводись, — повторил Бэзил, но уже без прежней уверенности. — Сделай одолжение, не заводись.

— Думаешь, я не помню, что про тебя в школьной газете написали?..

Тут и сам Бэзил утратил хладнокровие.

— Если будешь заводиться, — мрачно сказал он, — твои щетки тоже из поезда вылетят.

Эта нешуточная угроза подействовала. Фыркая и ворча, Льюис откинулся на спинку своего дивана, но, вне сомнения, перестал заводиться. Он припомнил своему попутчику самую позорную страницу его жизни. В одном из номеров газеты, которую выпускали ребята из их прежней школы, под рубрикой «Личные объявления» появилось следующее:

Если кто-нибудь любезно согласится отравить юного Бэзила или найдет какой-либо иной способ заткнуть ему рот, вся школа, включая меня, будет премного благодарна.

Им оставалось только сидеть и молча злиться. Потом Бэзил сделал решительную попытку перезахоронить эту злосчастную реликвию. Что было, то прошло. Допустим, он раньше слегка заносился, но ведь сейчас ему предстояло начать с чистого листа. Очень скоро это воспоминание улетучилось, а вместе с ним и унылое обличье Льюиса, и весь поезд; на Бэзила опять повеяло дыханием Новой Англии, от которого зашлось сердце. Из сказочного мира его звал чей-то голос; стоявший рядом человек положил руку на его обтянутое джемпером плечо.

— Ли!

— Да, сэр.

— Сейчас все зависит от тебя. Понял?

— Да, сэр.

— Тогда вперед, — сказал тренер. — Жми.

Бэзил сдернул джемпер и, оставшись в юношеской форме, выбежал на поле. Игрового времени оставалось ровно две минуты; счет был три — ноль в пользу противников, но при виде юного Ли, который из-за происков Дэна Хаскинса, грозы всей школы, и его прилипалы Хорька Уимса пропустил целый год, над трибунами Сент-Реджиса забрезжила надежда.

— Тридцать три — двенадцать — шестнадцать — двадцать два! — гаркнул Коротышка Браун, тщедушный квотербек[10].

Это был его сигнал…

— Фу ты! — вырвалось у Бэзила, забывшего о недавнем конфликте. — Так мы до завтра будем тащиться.

II

Школа Сент-Реджис, г. Истчестер, 18 ноября 19…

Дорогая мама! Сегодня рассказывать особенно нечего, но я решил написать тебе поповоду карманных денег. Всем мальчикам присылают больше, чем мне, тут мне все время требуются какие-то мелочи, шнурки и т. д. В школе мне нравится, у меня все хорошо, только футбольный сезон закончился, так что заняться особо нечем. На этой неделе нас повезут в Нью-Йорк на спектакль. На какой — точно не знаю, но, наверное, либо на «Квакершу»[11], либо на «Печального мальчика»[12], оба хорошие. Доктор Бейкон относится к нам подоброму, в деревне есть хороший лечущий врач. Больше писать немогу, надо учить алгебру.

Твой любящий сын БЭЗИЛ Д. ЛИ

Когда он запечатывал конверт, в комнату для занятий вошел щуплый мальчонка и остановился, не сводя с него глаз.

— Привет, — нахмурившись, сказал Бэзил.

— Я тебя обыскался, — осуждающе протянул малец. — Везде смотрел: и к тебе в комнату поднимался, и до спортзала дошел, а потом ребята сказали, что ты, наверное, опять тут отсиживаешься.

— Чего тебе надо? — взвился Бэзил.

— Спокойно, Пузырь.

Бэзил вскочил; мальчонка попятился.

— Ну бей, бей! — истерично заверещал он. — Давай, ударь, ты ведь здоровей меня!.. Пузырь!

Бэзил содрогнулся:

— Еще раз так скажешь — я тебя выдеру!

— Нет, не выдерешь. Брик Уэйлз говорит: если ты кого-нибудь из наших пальцем тронешь…

— Не больно хотелось!

— Забыл, как ты нас гонял? Да если б не Брик Уэйлз…

— Короче, что тебе надо? — не выдержал Бэзил.

— Тебя доктор Бейкон вызывает. Меня за тобой послали, а кто-то сказал, что ты, наверное, тут отсиживаешься.

Сунув письмо в карман, Бэзил вышел, мальчишка и обидное прозвище потянулись за ним — как приклеились. Он прошел нескончаемым коридором, где стоял, как принято говорить, дух затхлой жженки, неистребимый в школах для мальчиков, затем поднялся этажом выше и постучал в неприметную, но грозную дверь.

Доктор Бейкон сидел за рабочим столом. Это был видный собой, рыжеволосый священнослужитель епископальной церкви, лет пятидесяти от роду; если он когда-то и тянулся душой к детям, то теперь проникся суетным цинизмом, который зеленой плесенью неминуемо разъедает любого директора школы. Прежде чем дать вошедшему разрешение садиться, он совершил некие предварительные действия: водрузил на нос извлеченные откуда ни возьмись очки в золотой оправе, внимательно изучил Бэзила и убедился, что это не самозванец; нервно перебрал кипу бумаг — не в поисках нужного документа, а будто тасуя колоду карт.

— Сегодня утром я получил письмо от вашей матери, ммм… Бэзил. — Обращение по имени, как уже давно понял Бэзил, не сулило ничего хорошего. В школе все говорили ему либо Пузырь, либо Ли. — Ее беспокоит ваша низкая успеваемость. Как я понимаю, вас определили сюда ценой определенных… ммм… издержек… и она надеется…

Бэзил внутренне сжался от стыда — не за плохие оценки, а за финансовую несостоятельность, которой ему бесцеремонно ткнули в нос. Он и без того знал, что в этой школе для богатых оказался в числе самых бедных.

Не иначе как от вида его смущения в душе доктора Бейкона шевельнулась дремавшая доселе чувствительность; еще раз перебрав бумаги, он продолжил на новой ноте:

— Но вызвал я вас не за этим. На прошлой неделе вы обращались за разрешением на субботнюю поездку в Нью-Йорк с целью посещения театра. От мистера Дэвиса я узнал, что это едва ли не первый случай, когда вас можно отпустить в город.

— Да, сэр.

— Дисциплина у вас хромает. Однако я бы вас отпустил, если бы не одно препятствие. К сожалению, в эту субботу все учителя заняты.

У Бэзила сам собой открылся рот.

— Как же так, я ведь… как же так, доктор Бейкон, я знаю, что поедут две группы. Почему я не могу присоединиться к какой-нибудь из них?

Доктор Бейкон с великой поспешностью перебрал бумаги.

— К сожалению, в одной будут юноши постарше, а другая укомплектована почти месяц назад.

— А те ребята, которые пойдут на «Квакершу» с мистером Данном?

— Именно о них и речь. Они считают, что группа полностью укомплектована, и уже приобрели билеты в одном ряду.

Теперь Бэзил все понял. Поймав его взгляд, доктор Бейкон торопливо продолжил:

— Впрочем, могу предложить другое. Естественно, вам потребуется собрать группу, чтобы поделить на всех стоимость поездки учителя. Не позднее пяти часов найдите хотя бы двоих желающих и сообщите мне их фамилии. Я отправлю с вами мистера Руни.

— Спасибо, — выдавил Бэзил.

Доктор Бейкон помедлил. Под многолетней коростой цинизма шевельнулось желание разобраться в столь необычном деле и выяснить причину всеобщей нелюбви к этому пареньку. Похоже, и ученики, и учителя были настроены к нему крайне враждебно; притом что доктору Бейкону не впервой было улаживать всевозможные школьные коллизии, он ни разу не смог — ни самостоятельно, ни с помощью доверенных старшеклассников — докопаться до их причины. Скорее всего, причина в таких случаях была не одна; скорее всего, дело упиралось в какие-то неуловимые грани личности. Но не зря же Бэзил поначалу произвел на него весьма и весьма благоприятное впечатление.

Он вздохнул. Иногда такие конфликты рассасывались сами собой. Он не любил идти напролом.

— Надо постараться, чтобы в следующем месяце вам домой был отправлен более приемлемый отчет об успеваемости, Бэзил.

— Да, сэр.

Бэзил сломя голову помчался вниз по лестнице, в рекреацию. Была среда; почти все ученики отправились в городок Истчестер, куда Бэзилу путь был заказан: он до сих пор находился под домашним арестом. Обведя взглядом тех, кто слонялся у рояля и бильярдных столов, он понял, что найти компанию будет трудно. Не секрет, что в школе его считали последним человеком.

Началось это почти сразу. Через неделю с небольшим после приезда его окружили младшие мальчишки — возможно, кем-то науськанные — и начали обзываться: «Пузырь». На следующей неделе он дважды подрался, и оба раза столпившиеся зеваки яростно и красноречиво поддерживали его противников. Вскоре после этого при входе в столовую, когда он работал локтями в точности как все остальные, Карвер, капитан футбольной команды, развернулся, схватил его за шиворот и, не отпуская, задал ему форменную взбучку. Бэзил как бы невзначай присоединился к компании, собравшейся у рояля, и услышал: «Вали отсюда. Мы тебя не звали».

В полной мере Бэзил осознал свое положение примерно через месяц. Он был просто убит. Как-то раз после нестерпимых оскорблений он убежал к себе в комнату и разревелся. Некоторое время он держался особняком, но и это не помогло. Его начали шпынять за то, что он жмется по углам: дескать, замышляет грязные делишки. Совершенно подавленный, Бэзил стал недоуменно смотреться в зеркало, пытаясь разгадать подоплеку такой ненависти: может, у него какой-то не такой взгляд или кривая улыбка?

Теперь он понимал, что с самого начала повел себя неправильно: бахвалился, среди футболистов прослыл трусоватым, тыкал всех подряд носом в их ошибки, на уроках кичился своей — пусть и незаурядной — эрудицией. Но ведь он хотел исправиться и не мог взять в толк, почему ему нет прощения. Наверно, уже слишком поздно. Наверно, на него легло несмываемое клеймо.

Он и впрямь стал козлом отпущения, записным негодяем и, как губка, копил в себе чужую злость и досаду: так в отряде самый боязливый копит в себе страхи других, а другие от этого смелеют. Его не спасало даже то бесспорное обстоятельство, что от прежней самоуверенности, с которой он прибыл в Сент-Реджис, не осталось и следа. Теперь его задирали даже те, кто пару месяцев назад не посмел бы и рта раскрыть.

Все свои надежды он возлагал на поездку в Нью-Йорк, мечтая о передышке от ежедневных издевательств и о кратком погружении в долгожданный романтический мир. Что ни неделя, из-за его проступков мечта откладывалась: например, его постоянно ловили за чтением после отбоя (оно служило бледной заменой все того же отчаянного бегства от реальности), и оттого нетерпеливое ожидание перерастало в жгучий голод. Мысль о том, что и в этот раз он никуда не поедет, была просто невыносима, и он пробежал в уме список тех, кого мог бы позвать себе в компанию. Выбор оказался невелик: Толстый Гаспар, Тредуэй и Багз Браун. Стремительный обход их комнат показал, что все они воспользовались предоставляемой по средам возможностью пойти в Истчестер.

Бэзил раздумывал недолго. До пяти часов оставалось совсем немного времени, и выход был только один: пуститься за ними вдогонку. Нарушение домашнего ареста было для него не внове, хотя последняя попытка закончилась неудачей и новым сроком. У себя в комнате он натянул теплый свитер (пальто слишком явно выдавало бы его намерения), сверху набросил пиджак, а кепку засунул в задний карман. Беззаботно насвистывая, он спустился по лестнице и зашагал по траве в сторону спортивного зала. Остановился, как будто заглядывая в окна — сначала в то, что ближе к дорожке, а потом и в угловое. Затем быстро (но не слишком) переместился к зарослям сирени. Обежал угол, припустил по длинной лужайке, которая не просматривалась из окон, и, раздвинув проволочное ограждение, пробрался на территорию соседней усадьбы. Свобода. На холодном ноябрьском ветру Бэзил надел кепку; до городка было полмили пути.

В Истчестере, фермерском поселении городского типа, располагалась небольшая обувная фабрика. Школяры облюбовали все заведения, рассчитанные на фабричных рабочих: киношку, передвижную закусочную, получившую название «Дог», и Бостонскую кондитерскую. Перво-наперво Бэзил отправился к «Догу» — и тут же встретил одного из кандидатов на поездку. Это был Багз Браун, истеричный малый, у которого случались припадки; однокашники старательно обходили его стороной. Много лет спустя он стал блестящим адвокатом, но тогда, в Сент-Реджисе, слыл типичным придурком, так как причине своей нервной организации днями напролет из давал дикие вопли.

Обычно он водился с мелюзгой, еще не впитавшей предрассудки старших; именно в таком обществе и застал его Бэзил.

— Ву-ии! — заголосил Багз. — Ии-ии-ии! — Поднеся ладонь ко рту и часто-часто хлопая себя по губам, он изобразил нечто вроде «уа-уа-уа». — Ба, Пузырь Ли! Это Пузырь Ли! Пуз-Пуз-Пуз-Пуз-Пузырь Ли!

— Погоди, Багз, — в тревоге сказал Бэзил, опасаясь, как бы тот окончательно не спятил, пока не дал себя уломать. — Слушай, Багз, дело есть. Кончай блажить, Багз, помолчи минуту. Ты готов после обеда в субботу поехать со мной в Нью-Йорк?

— Хи-ии-ии! — завопил Багз, огорчив Бэзила. — Уи-ии-ии!

— Кроме шуток, Багз, ты готов? При желании могли бы поехать вместе.

— Мне к врачу назначено, — сказал Багз, внезапно успокоившись. — Провериться, насколько я чокнутый.

— А в другой день нельзя провериться? — без тени юмора спросил Бэзил.

— Вуии-ии-ии! — вскричал Багз.

— Ладно тогда, — поспешно отступился Бэзил. — Ты Толстого Гаспара, случайно, не видел?

Багз орал благим матом, но Толстого видел кто-то другой: Бэзила направили в Бостонскую кондитерскую.

Это был дешевый, липкий сахарный рай. Запах его, удушающий и тошнотворный, пронизывал всю округу и вызывал у взрослых повышенную потливость ладоней; посетителей он встречал, как нравственный заслон — прямо на пороге. Внутри, под тучей мух, напоминавшей плотное черное кружево, рядком сидели мальчики, поглощая вместо обеда бананы с мороженым под взбитыми сливками, арахис в кленовом сиропе и пломбир с воздушным рисом, шоколадом и орешками. Бэзил нашел Толстого Гаспара в стороне, за столиком.

Для Бэзила он был маловероятным и в то же время самым желательным компаньоном. Его считали неплохим парнем; более того, он был настолько добродушен, что прилично обходился с Бэзилом и на протяжении всей осени не сказал ему худого слова. Бэзил понимал, что он таков по натуре, но все же надеялся, что Толстый просто к нему хорошо относится, как люди из прежней жизни; сейчас ему отчаянно захотелось его уговорить. Но это было из области мечтаний: при появлении Бэзила к нему повернулись каменные лица двух других парней, сидевших за тем же столиком, и надежда стала таять.

— Послушай, Толстый… — начал он, осекся, но тут же выпалил: — Я под арестом, но сбежал, чтобы с тобой переговорить. Доктор Бейкон сказал, что в субботу отпустит меня в Нью-Йорк, если я найду двух попутчиков. Я позвал Багза Брауна, но он не может, вот я и решил позвать тебя.

Он умолк, терзаясь смущением, и стал ждать. Вдруг двое приятелей Толстого разразились оглушительным смехом:

— Багз еще мозгами не трахнулся!

Толстый Гаспар колебался. В субботу он всяко не мог поехать в Нью-Йорк и в других обстоятельствах нашел бы способ отказаться не обидев. Он ничего не имел против Бэзила или кого бы то ни было другого, но у мальчиков способность противостоять общественному мнению развита довольно слабо, и он повелся на презрительный хохот дружков.

— Неохота, — равнодушно промямлил он. — Я-то при чем?

— Просто решил тебя позвать.

Тут Гаспар, немного устыдившись, издал саркастический смешок и склонился над мороженым.

Развернувшись, Бэзил подошел к стойке и глухим, незнакомым голосом заказал клубничный десерт. Он ел, не чувствуя вкуса, под шепотки и фырканье у себя за спиной. Как в тумане, он направился к выходу не заплатив, но его окликнул буфетчик, что вызвало новый взрыв издевательского хохота.

Бэзил хотел было вернуться и врезать кому-нибудь из насмешников, но этим он ничего бы не добился. Ему сказали бы правду: он потому пресмыкается, что никто не хочет с ним ехать. Сжав кулаки, он в бессильной ярости вышел на улицу.

Теперь нужно было срочно найти третьего кандидата на поездку в Нью-Йорк — Тредуэя. Того приняли в Сент-Реджис, когда учебный год шел полным ходом, и неделю назад подселили в комнату к Бэзилу. Поскольку Тредуэй не был свидетелем травли, которой Бэзил подвергался на протяжении всей осени, Бэзил держался с ним естественно, и у них завязались если не дружеские, то, по крайней мере, ровные отношения.

— Слышь, Тредуэй, — окликнул он, еще не оправившись от эпизода в кондитерской. — В субботу после обеда не хочешь смотаться в Нью-Йорк, на спектакль?

Он осекся, сообразив, что рядом стоит его заклятый враг Брик Уэйлз — парень, с которым у них вышла драка. Переводя взгляд с одного на другого, Бэзил уловил досаду в глазах Тредуэя и отсутствующее выражение Брика Уэйлза: все стало ясно. Тредуэю, который еще не вполне освоился в школе, только что открыли глаза на персону его соседа по комнате. Как и Толстый Гаспар, он мог бы откликнуться на искренний зов, но предпочел разорвать дружеские отношения.

— Еще не хватало, — коротко бросил он. — Бывай.

Эти двое пошли мимо него в сторону кондитерской.

Получи Бэзил этот равнодушный, а потому особенно горький отпор в сентябре, он бы этого не выдержал. Но у него уже образовался панцирь, который, не добавляя ему привлекательности, кое-как защищал от некоторых изощренных видов травли. Мучимый тоской, отчаянием и жалостью к себе, он прошелся по улице в противоположную сторону, чтобы унять спазмы, кривившие его лицо. А потом развернулся и кружным путем отправился назад, в школу.

От границы соседней усадьбы путь лежал к проверенному лазу. Продираясь сквозь живую изгородь, Бэзил заслышал шаги по тротуару и оцепенел, боясь, что его застукает кто-нибудь из учителей. Голоса звучали все ближе и громче; не успел он опомниться, как с ужасом услышал:

— …а когда Багз Браун его обломал, этот баклан поперся к Толстому Гаспару, а Толстый ему и говорит: «Я-то при чем?» Так ему и надо, никто с ним не поедет.

Это был монотонный, но злорадный голос Льюиса Крама.

III

У себя на кровати Бэзил увидел пакет. Он давно и трепетно ждал этой бандероли, но теперь открыл ее без особой радости. Внутри был набор из восьми цветных репродукций с изображениями девушек Гаррисона Фишера: «бумага глянцевая, без надпечаток и рекламных материалов, пригодны для окантовки».

Портреты назывались «Дора», «Маргарита», «Бабетта», «Люсиль», «Гретхен», «Роза», «Катрин» и «Мина». Два изображения — Маргариты и Розы — после беглого осмотра были неспешно порваны и отправлены в мусорное ведро, как выбракованные щенки. Оставшиеся шесть Бэзил прикнопил к стенам через равные промежутки. Потом лег на кровать и стал разглядывать.

Дора, Люсиль и Катрин — светленькие; Гретхен — серединка на половинку, Бабетта и Мина — темноволосые. Очень скоро Бэзил поймал себя на том, что чаще всего смотрит на Дору и Бабетту, чуть реже — на Гретхен, даром что ее прозаический голландский чепец не оставлял места для тайны. Бабетта, миниатюрная брюнетка с фиалковыми глазами, в плотно облегающей шляпке, оказалась самой притягательной; взгляд его в конце концов остановился на ней.

— Бабетта, — шептал он про себя, — прелестная Бабетта.

От звука ее имени, такого же печального и вкрадчивого, как «Вилия» и «Иду в „Максим“», что неслись из всех патефонов, Бэзил расчувствовался и уткнулся лицом в подушку. Он вцепился в изголовье и, содрогаясь от рыданий, сбивчиво заговорил сам с собой… как он их ненавидит и кого больше всех… таких набралось с десяток… и что он с ними сделает, когда станет великим и всесильным. Прежде в такие минуты он мысленно благодарил Толстого Гаспара за его дружелюбие, но теперь Толстый стал вровень с остальными. Бэзил набросился на него и немилосердно отметелил кулаками, а потом язвительно смеялся, проходя мимо, когда тот, совсем слепой, просил милостыню на тротуаре.

Заслышав шаги Тредуэя, он взял себя в руки, но не шевелился и молчал. Тредуэй сновал по комнате, и вскоре до Бэзила донеслись неожиданные звуки открываемых платяных шкафов и ящиков секретера. Бэзил перекатился на бок, прикрывая локтем красное от слез лицо. В руках у Тредуэя была охапка сорочек.

— Что ты делаешь? — насторожился Бэзил.

Сосед бросил на него ледяной взгляд:

— Переезжаю к Уэйлзу.

Ну-ну!

Тредуэй продолжил сборы. Он вынес в коридор набитый саквояж, потом другой, снял со стен какие-то вымпелы и потащил за собой чемодан. На глазах у Бэзила он завернул в полотенце туалетные принадлежности и окинул последним взглядом опустевшую комнату, проверяя, все ли забрал.

— Бывай, — сказал он Бэзилу не моргнув глазом.

— Бывай.

Тредуэй вышел. Бэзил снова перевернулся на живот и задохнулся подушкой.

— О, несчастная Бабетта! — хрипло выдавил он. — Бедная маленькая Бабетта! Бедная маленькая Бабетта!

Бабетта, хрупкая и пикантная, кокетливо глядела на него со стены.

IV

Доктор Бейкон, угадав пиковое положение Бэзила, а возможно, и глубину его страданий, все же организовал для него поездку в Нью-Йорк. Сопровождающим был назначен мистер Руни, футбольный тренер и по совместительству преподаватель истории. В свои двадцать лет мистер Руни разрывался между карьерой полицейского и поступлением в один из небольших, но дорогих колледжей Новой Англии; вообще говоря, это был неудобный кадр, и доктор Бейкон рассчитывал к Рождеству от него избавиться. Тренер глубоко презирал Бэзила — в минувшем сезоне тот проявил себя как ненадежный игрок, ни рыба ни мясо, — но для поездки в Нью-Йорк у мистера Руни нашлись собственные мотивы.

В поезде Бэзил смиренно сидел рядом с ним и смотрел через массивное тренерское плечо на пролив Лонг-Айленд и вспаханные поля округа Уэстчестер. Дочитав и свернув газету, мистер Руни погрузился в недовольное молчание. После плотного завтрака он не успел утрамбовать пищу физическими упражнениями. Ему вспомнилось, что Бэзил — заносчивый парень: пусть бы сморозил какую-нибудь наглость, а уж он бы прижал его к ногтю Сил не было терпеть это безропотное молчание.

— Ли, — без предисловий начал он, неубедительно изображая дружеское участие, — может, перестанешь валять дурака?

— Что вы сказали, сэр? — После утренних волнений Бэзил до сих пор пребывал в трансе.

— Я спрашиваю: ты когда-нибудь возьмешься за ум? — В голосе мистера Руни зазвучала угроза. — Или собираешься всю жизнь быть козлом отпущения?

— Нет, не собираюсь.

Бэзил похолодел. Неужели даже на один день нельзя об этом забыть?

— Ты, главное, не заносись. На уроках истории я тебе пару раз чуть шею не свернул. — (Бэзил не нашелся с ответом.) — А на футбольном поле, — продолжал мистер Руни, — наоборот, хвост поджимаешь. Мог бы играть лучше всех, если б захотел — как тогда, против второй команды Помфрета, но кураж потерял.

— Напрасно я перешел во вторую команду, — сказал Бэзил. — У меня веса не хватает. Лучше бы в третьей остался.

— Да ты просто дрейфишь, вот и все. Пора взяться за ум. И на уроках вечно ворон считаешь. Если и дальше так пойдет, не видать тебе колледжа как своих ушей.

— Но я в пятом классе самый младший, — неосторожно возразил Бэзил.

— Думаешь, ты самый умный, да? — Он свирепо уставился на Бэзила.

Внезапно в нем произошла какая-то перемена, и на некоторое время оба опять умолкли. Когда за окном потянулись скученные предместья Нью-Йорка, тренер заговорил намного мягче, как будто одумался:

— Ли, хочу оказать тебе доверие.

— Да, сэр.

— Пойди где-нибудь перекуси, а потом отправляйся на спектакль. У меня тут дело есть; успею — присоединюсь к тебе в театре. Не успею — встретимся у выхода.

У Бэзила екнуло сердце.

— Да, сэр.

— Надеюсь, ты в школе не проболтаешься — ну, о том, что я ездил по делам.

— Нет, сэр.

— Вот и проверим, сможешь ли ты хоть раз прикусить язык, — сказал тренер, обращая разговор в шутку, а потом назидательно добавил: — И чтобы ни капли алкоголя, понял?

— Что вы, сэр!

Бэзила покоробило это предположение. Он никогда не пробовал спиртного, даже не допускал такой возможности, разве что в мечтах пригубил неосязаемое и непьянящее шампанское.

По совету мистера Руни он решил пообедать у вокзала, в отеле «Манхэттен», где заказал клубный сэндвич, картофель фри и шоколадное парфе. Краем глаза он разглядывал беззаботных, жизнерадостных, вальяжных посетителей за соседними столиками, наделяя их романтическим ореолом, от которого эти его возможные сограждане по Среднему Западу ничуть не проигрывали. Школа свалилась с плеч, как ненужная ноша; она отзывалась лишь досадной суетой, и то где-то вдалеке. Он даже не сразу вскрыл засунутое в карман письмо, доставленное утренней почтой, поскольку оно пришло не куда-нибудь, а в школу.

Неплохо было бы заказать добавку парфе, но Бэзил не решился лишний раз беспокоить сбившегося с ног официанта и развернул перед собой листок. Письмо было от матери.

ДОРОГОЙ БЭЗИЛ!

Пишу в страшной спешке — не хотела тревожить тебя телеграммой. Дедушка уезжает за границу, на воды, и хочет, чтобы мы поехали вместе с ним. Ты сможешь закончить этот учебный год в Гренобле или в Монтре, выучишь язык, да и мы будем поблизости. Если, конечно, у тебя будет такое желание. Я знаю, как ты полюбил Сент-Реджнс; там у тебя и футбол, и бейсбол — в Европе такого, конечно, не будет, но, с другой стороны, перемена обстановки тоже не помешает, если даже придется на год отложить поступление в Йель. Как обычно, даю тебе возможность выбора. Когда ты получишь это письмо, нам почти сразу придет время возвращаться домой; в Нью-Йорке мы остановимся в отеле «Уолдорф», можешь заехать к нам на пару дней, даже если решишь не бросать школу. Обдумай все хорошенько, сынок.

С любовью к моему дорогому мальчику,

МАМА

Бэзил вскочил со смутным намерением тут же отправиться в «Уолдорф» и забиться в какой-нибудь чулан до приезда матери. Потом, решив напоследок сделать красивый жест, он повысил голос, добавив в него своих первых басовых нот, и без стеснения подозвал официанта. Прощай, Сент-Реджис! Прощай, Сент-Реджис! Он задыхался от счастья.

«Господи! — безмолвно восклицал он. — Господи! Господи! Господи! Пропадите вы пропадом, доктор Бейкон, и мистер Руни, и Брик Уэйлз, и Толстый Гаспар. Пропадите вы пропадом, Багз Браун, и домашний арест, и кличка Пузырь». Они даже не стоили ненависти, потому что превратились в бессильные тени из застывшего мира, откуда он теперь ускользал, улетал и на прощанье помахивал рукой. «Счастливо оставаться! — снизошел он до них. — Счастливо оставаться!»

Его сентиментальную радость охладил только грохот Сорок второй улицы. Придерживая рукой бумажник, чтобы не стать жертвой вездесущих карманников, он осторожно двинулся в сторону Бродвея. Ну и денек! Надо будет сказать мистеру Руни… Можно туда не возвращаться! А может, лучше вернуться — пусть знают, чем он будет заниматься, оставив их прозябать в школе.

Дойдя до театра, он вошел в вестибюль и попал в женственную, припудренную атмосферу дневного спектакля. Вытаскивая из кармана свой билет, он обратил внимание на точеный профиль в каких-то пяти шагах. Он принадлежал хорошо сложенному, светловолосому молодому человеку лет двадцати, с волевым подбородком и внимательными серыми глазами. Бэзил изо всех сил напряг извилины и вспомнил имя — более чем имя — легенду, знак небес. Ну и денек! Он никогда в жизни не встречал этого человека, но по тысяче виденных фотографий безошибочно определил, что это Тед Фэй, капитан футбольной команды Йеля, который минувшей осенью практически в одиночку порвал и Гарвард, и Принстон. Бэзила пронзила сладостная мука. Профиль отвернулся; толпа кишела; герой исчез. Но Бэзила не покидало чувство единения с Тедом Фэем, которое обещало остаться с ним до конца спектакля.

В шелестящем, шепчущем, сладко пахнущем полумраке зрительного зала он читал программку. Это был всем спектаклям спектакль, давняя его мечта; пока не подняли занавес, даже эта программка приобрела ореол святости, как предвестница настоящего зрелища. Но когда занавес поплыл вверх, она превратилась в ненужную бумажку, которую Бэзил небрежно уронил на пол.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. Лужайка в предместье Нью-Йорка.

Зрелище оказалось чересчур ярким и блескучим, чтобы воспринять его целиком; действие развивалось так стремительно, что Бэзил многого не уловил; пусть бы мама по приезде сводила его сюда еще разок… на следующей неделе… завтра…

Прошел час. На сцене теперь происходили очень грустные события; хоть и с юмором, но грустные. Девушка… мужчина. Что разлучало их даже сейчас? Ох уж эти трагические ошибки и недоразумения. Как печально. Неужели нельзя посмотреть друг другу в глаза и все понять?

В вихре света и звука, решимости, ожиданий и неминуемых бед первое действие завершилось.

Он вышел из зала. Поискал Теда Фэя и, кажется, заметил его у плюшевой торцевой стены, но не точно. Купил пачку сигарет, закурил и приготовился насладиться первой затяжкой, но тут загремела музыка, и он опрометью бросился обратно в зал.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. Вестибюль отеля «Астор».

Она и впрямь была, как пелось в арии, Прекрасной Розой Ночи. Вальс поднял ее над сценой, придал ей нестерпимой красоты и с последними аккордами плавно вернул, как невесомый листок, с небес на землю. Высший свет Нью-Йорка! У кого повернется язык осуждать, если ее закружил этот блеск и она исчезала в спелом утреннем янтаре оконных рам или растворялась в далекой чарующей музыке, когда открывалась и закрывалась дверь бального зала? Хвала сверкающему городу.

Прошло полчаса. Ее истинный возлюбленный подарил ей розы, похожие на нее, а она с презрением швырнула их к его ногам. Смеясь, она повернулась к другому и закружилась в танце — в безумном, неудержимом танце. Стойте! Это нежное сопрано тонких духовых, эта низкая, волнистая нота великолепных струнных. Проникновенный и щемящий, стремительный, как порыв чувства, летящий над сценой мотив снова подхватил ее, как беспомощный листок, покорный ветру:

Роза… Роза… Роза ночи

Расцветает с весенней луной.

Через несколько минут толпа подхватила Бэзила, до странности потрясенного и взволнованного, и вынесла в фойе. Взгляд его тут же упал на почти забытый, претерпевший удивительную метаморфозу призрак мистера Руни.

По правде говоря, мистер Руни явился в несколько разобранном виде. Во-первых, на нем была совсем другая шляпа — куда меньшего размера, нежели та, что днем. Во-вторых, лицо его утратило былую топорность и сделалось безмятежным и нежно-бледным; галстук, а отчасти и рубашка загадочным образом оказались поверх мокрого насквозь пальто. Как мистеру Руни удалось за недолгих четыре часа довести себя до такого состояния — это можно было объяснить разве что освобождением искрометного, вольнолюбивого духа из-под гнета школы для мальчиков. Мистер Руни был рожден для трудов под ясным светом небес и — видимо, полуосознанно — шел навстречу своей неизбежной участи.

— Л-л-ли, — невнятно произнес он, — пора те поумнеть. Я тя н-н-научу, как поумнеть.

Чтобы избежать угрожающей перспективы обучения прямо в фойе, Бэзил неловко сменил тему.

— Не желаете ли посмотреть спектакль? — осведомился он, польстив мистеру Руни предположением, что тот в состоянии смотреть спектакль. — Постановка великолепная.

Мистер Руни снял шляпу, под которой темнел колтун из мокрых волос. На миг у него в мозгу шевельнулось осознание реальности.

— Н-н-нужно ехать в школу, — мрачно и неуверенно выговорил он.

— Но спектакль еще не закончился, — в смятении запротестовал Бэзил. — Мне необходимо досмотреть последний акт.

Покачиваясь, мистер Руни разглядывал Бэзила, смутно понимая, что его судьба теперь в руках этого мальчишки.

— Л-л-ладно, — согласился он. — Возьму че-нибудь пожевать. Я тут рядом.

Сделав крутой разворот, он заковылял вниз и по дуге перебрался в соседнее здание, где находился бар. Бэзил не чуя под собой ног, вернулся в партер.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ. Сад на крыше дома мистера ван Астра. Ночь.

Прошло полчаса. Все должно было закончиться хорошо. Актер-комик превзошел самого себя, он с одинаковой готовностью то плакал, то смеялся, а в тропическом небе занималось ожидание счастья. Еще один пленительно-грустный дуэт — и долгий миг несравненной красоты внезапно завершился.

Обтекаемый толпой, Бэзил задумчиво стоял в вестибюле. Благодаря маминому письму и этому спектаклю он избавился от обид и от жажды мести — он стал таким, как прежде, и готовился совершить правильный поступок. Он спросил себя: правильно ли будет тащить мистера Руни в школу? Дойдя до питейного заведения, Бэзил осторожно приоткрыл болтающуюся на петлях дверь и заглянул внутрь. Он понял одно: у стойки мистера Руни не было. Тогда он немного побродил по улице и вернулся, чтобы сделать вторую попытку. Эти двери выглядели в его глазах как хищные челюсти; подобно любому несовременному мальчику со Среднего Запада, он испытывал ужас перед злачными местами. Третья попытка увенчалась успехом. За столиком в дальнем конце зала крепко спал мистер Руни.

В раздумье Бэзил опять походил туда-обратно. Что, если дать мистеру Руни полчаса? Если не очухается, придется уезжать без него. В конце-то концов, мистер Руни отравлял ему жизнь в течение всего футбольного сезона; теперь Бэзил мог просто на него забить, а через пару дней — и на всю школу.

Он опять стал мерить шагами улицу и в какой-то миг, окинув взглядом примыкающий к театру проезд, увидел вывеску: «Служебный вход». У него появился шанс поглазеть на выходящих актеров.

Бэзил выжидал. Навстречу ему ручейком текли женщины, но в ту пору Система Звезд еще не достигла своего апогея, а потому он решил, что эти невзрачные создания в лучшем случае гардеробщицы. Внезапно среди них возникла девушка под руку с молодым человеком, и Бэзил отскочил в сторону, будто испугался, что его узнают, а потом бросился назад, задыхаясь, как от сердечного приступа: это была Она — хрупкая лучезарная красавица девятнадцати лет, а рядом с нею шагал Тед Фэй.

Рука об руку они прошли мимо; Бэзил невольно последовал за ними. Девичья головка склонялась к Теду Фэю, что придавало этой эффектной паре интимный вид. Перейдя на другую сторону Бродвея, они свернули к отелю «Никербокер», и Бэзил, по-прежнему державшийся шагов на двадцать позади, успел заметить, как они вошли в чайный салон, вытянутый вдоль фасада. Официант усадил их за столик для двоих, принял заказ, и они, оставшись наедине, пылко потянулись друг к другу. На глазах у Бэзила Тед Фэй сжал ее пальцы, обтянутые перчаткой.

Чайный салон был отгорожен только шеренгой елочек в кадках. Бэзил прошелся вдоль этого ряда и занял кресло, ближайшее к столику Теда Фэя.

Девушка говорила тихо, с запинкой, совсем не так уверенно, как на сцене, и очень грустно:

— Да, Тед, конечно, да.

На протяжении всего их долгого разговора она не раз повторила: «Да, Тед, конечно, да» и еще «Это не так, Тед». Слов Теда Бэзил не слышал.

— …говорит, через месяц и отсрочек больше не потерпит… В каком-то смысле да, Тед. Это трудно объяснить, но он так много делает для нас с мамой… Зачем себя обманывать?

— …

— …Это беспроигрышная роль, он мог поручить ее любой актрисе и сделать из нее знаменитость… Он необыкновенно заботлив. Я ему многим обязана.

От волнения у Бэзила обострился слух; Тед Фэй произнес:

— А еще говоришь, что любишь меня.

— Пойми, год назад, даже больше, я пообещала выйти за него замуж.

— Так открой ему правду — что полюбила меня. Попроси, чтобы он тебя освободил.

— Это тебе не оперетта, Тед.

— Так нечестно, — горько сказал он.

— Прости, Тед, милый, дорогой, но от таких разговоров я сойду с ума. Ты меня измучил.

— Я в любом случае уеду из Нью-Хейвена[13].

— Никуда ты не уедешь. Ты останешься, а весной начнешь играть в бейсбол. В самом деле, для этих ребят ты кумир! А если вдруг…

Он коротко засмеялся:

— Кто бы говорил о кумирах!

— А что такого? Я связана обязательствами перед Бельцманом; тебе надо принять то, с чем я уже смирилась: нам не суждено быть вместе.

— Джерри! Ты не ведаешь, что творишь! Всю жизнь я буду слышать этот вальс…

Бэзил встал со своего кресла и заспешил к выходу. Его обуревали эмоции. Он слышал немного, а понял еще меньше, но, исподволь заглянув в частную жизнь этих двоих (у чьих ног лежал весь охваченный его скромным опытом мир), он понял, что всем и каждому приходится бороться, и борьба эта, порой грандиозная со стороны, всегда оказывается тяжелой, на удивление примитивной и немного скучной.

Их жизнь на этом не кончалась. Тед Фэй вернется в Йель, поставит на комод ее фотографию в рамочке, а весной начнет бегать между базами, выполнять броски через все поле и набирать очки… в восемь тридцать вечера будет подниматься занавес, но Она лишится чего-то теплого и юного, что было в ее жизни, — вот, к примеру, сейчас.

На улице стемнело, и Бродвей полыхал, как лесной пожар; Бэзил нога за ногу двигался на самый яркий свет. Он смотрел вверх, на пересечения огромных огненных плоскостей, с неизъяснимым ощущением одобрения и владычества. Теперь он мог бы видеть это часто, поверять свое неуемное сердце пульсом еще более неуемной нации… приезжать сюда всякий раз, когда сумеет вырваться из школы.

Но нынче все переменилось — он уезжал в Европу. Бэзил вдруг понял, что никуда не поедет. Он не мог сломать свою судьбу только ради того, чтобы избавить себя от пары месяцев боли. Покорение череды разных миров — школы, колледжа, Нью-Йорка — да, именно это было его мечтой, пронесенной от детства до юности, а он почему-то решил ей изменить в угоду горстке ровесников и позорно спрятаться в темном закоулке. Он задрожал, как выбегающий из воды щенок, и тотчас же вспомнил про мистера Руни!

Через несколько минут он вошел в бар и под любопытным взглядом буфетчика направился туда, где, сидя за столиком, спал мистер Руни. Бэзил потряс его за плечо — сначала осторожно, потом решительно. Мистер Руни зашевелился и начал изучать Бэзила.

— Взяться за ум, — сонно бормотал он. — Взяться за ум, а меня не трогать.

— Я уже, — сказал Бэзил. — Честное слово, я уже взялся за ум, мистер Руни. Пойдемте к умывальнику, почистимся, а в поезде вы сможете еще поспать, мистер Руни. Вставайте, мистер Руни, ну пожалуйста…

V

Время тянулось долго и мучительно. В декабре Бэзил опять получил взыскание и оставался под домашним арестом до весны. Избалованный матерью, он не привык методично работать, а исправить эту ошибку едва ли могла какая-нибудь сила, кроме самой жизни, но он раз за разом начинал все сначала, терпел крах и начинал сызнова.

После Рождества он подружился с парнем по фамилии Мейплвуд, но они поссорились из-за пустяка; в течение зимнего семестра, когда школа для мальчиков замыкается сама на себе и лишь в спортзалах отчасти дает выход своей природной жестокости, Бэзила постоянно шпыняли и третировали за придуманные и непридуманные грехи, и он большей частью слонялся в одиночестве. Но если посмотреть с другого бока, был ведь Тед Фэй, была патефонная пластинка «Роза ночи»… «Когда я буду слышать этот вальс»… и еще были огни Нью-Йорка, и планы действий на футбольном поле, начиная прямо с осени, и гламурный мираж Йеля, и обещание весны, что витало в воздухе.

Толстый Гаспар и еще несколько ребят стали относиться к нему по-человечески. Как-то раз они с Толстым случайно возвращались вместе из городка и разговорились об актрисах; впоследствии у Бэзила хватило ума не вспоминать тот разговор. Мелюзга вдруг решила, что он стоящий парень, а один из учителей, который раньше его не переваривал, положил руку ему на плечо, идя на урок. Со временем они все забудут — возможно, за одно лето. А в сентябре появятся другие заносчивые новички, так что для него учебный год начнется с чистого листа.

Как-то февральским днем на баскетбольной площадке произошло великое событие. Они с Бриком Уэйлзом играли за вторую команду на передней линии; в зале эхом отдавались резкие шлепки и пронзительные крики, обычные в пылу борьбы.

— Сюда!

— Билл! Билл!

Бэзил провел мяч через зону защиты, и Брик Уэйлз, оказавшийся без опеки, закричал:

— Сюда! Ли! Эй! Ли-и-ий!

Вспыхнув, Бэзил промазал. Его всегда окликали по прозвищу. Замена оказалась не слишком выгодной, но в ней было нечто большее, чем куцая односложность его фамилии, а тем более прямая насмешка. Брик Уэйлз как ни в чем не бывало продолжал игру, не ведая, что совершил нечто особенное или вызвал к жизни события, в результате которых армия озлобленных, эгоистичных, издерганных и несчастных уменьшилась на одного человека; нам не дано уловить те редкие мгновения, когда люди полностью открыты и одно легкое касание может оказаться пагубным или целительным. Чуть запоздай — и в этой жизни до них уже будет не достучаться. Их не излечит самое чудодейственное снадобье и не убьет самый острый меч.

Ли-и-ий! Так даже и не скажешь. Но в тот вечер Бэзил взял этот оклик с собой в постель, думал только о нем и радостно прижимал к груди, пока не погрузился в легкий сон.

Что он о себе возомнил?

I

В июне, после заключительных экзаменов, Бэзил Дюк Ли и пятеро других выпускников школы Сент-Реджис сели в поезд, идущий в западном направлении. Двое вышли в Питтсбурге, один сделал пересадку в Сент-Луисе и еще двое доехали до Чикаго; с этого момента Бэзил остался в одиночестве.

Первый раз в жизни ему захотелось покоя, но вздохнуть полной грудью не получалось: учебный год выдался неудачным, хотя к концу все кое-как утряслось.

В дорогу он надел шляпу дерби с почти плоской тульей, по моде двенадцатого года нынешнего века, и строгий синий костюм, из которого слегка выросло его тянущееся кверху тело. А душой он попеременно являл то бестелесного духа, что витает в облаках впечатлений и эмоций, практически не ощущая себя как личность, то напористого честолюбца, отчаянно пытающегося самостоятельно направлять стремительный поток событий, которые знаменовали его превращение из мальчика в мужчину. Он уверовал, что упорством можно добиться чего угодно — на этом принципе сейчас построена вся американская система образования, — а его фантастическое честолюбие постоянно задавало ему слишком высокий уровень притязаний. Он хотел стать выдающимся спортсменом — ярким, популярным и неизменно счастливым. В ходе минувшего учебного года в школе, где ему доставалось за «выпендреж», и предшествующих пятнадцати лет сугубо домашнего воспитания он приобрел склонность к ненужной рефлексии, а это препона для наблюдательности, с которой начинается мудрость. Понятное дело, для успешного покорения мира ему требовалось осознать, что он испытал себя в борьбе.

Во второй половине дня он слонялся по улицам Чикаго, избегая столкновений с преступными элементами. Купил детектив под заглавием «Во мраке ночи», а в пять часов забрал из вокзальной камеры хранения свой чемодан и сел в поезд, следовавший по маршруту Чикаго — Милуоки — Сент-Пол. В вагоне он сразу же увидел знакомое лицо: Маргарет Торренс, как и он сам, ехала домой на лето. Ей было четырнадцать; девушка серьезная, она по сложившейся традиции считалась красавицей, поскольку в детстве была прелестным ребенком. Полтора года назад, запыхавшись от долгой борьбы, Бэзил исхитрился поцеловать ее в лоб. Сейчас их встреча оказалась необычайно радостной; в первый миг каждый воплотил для другого родной дом, синие небеса прошлого и летние вечера будущего.

Они с Маргарет и ее матерью сидели теперь в вагоне-ресторане. Маргарет отметила, что это уже не тот сверх меры самоуверенный мальчик, какого она знала в прошлом году; живости в нем поубавилось, зато на лицо легла печать задумчивости (оставленная его недавним открытием, что у других людей тоже есть воля, причем не слабее, чем у него, да еще и авторитет — посолиднее), которую Маргарет истолковала как милую грусть. В его облике все еще сохранялось памятное ей выражение успокоенности после борьбы. Он всегда ей нравился: Маргарет принадлежала к тому типу дисциплинированных, старательных школьниц, которым он порой внушал симпатию, но не мог ответить взаимностью; теперь ей не терпелось рассказать всем и каждому, что он — просто чудо.

После ужина, заметно продвинувшись в западном направлении среди темных, обширных фермерских угодий, они вернулись в экскурсионный вагон и устроились в безлюдном открытом отсеке. Разговор у них шел о знакомых о поездках во время пасхальных каникул, о пьесах, которые удалось посмотреть в Нью-Йорке.

— Бэзил, мы покупаем автомобиль, — сообщила она, — и я буду учиться вождению.

— Великолепно. — Он был далеко не уверен, что этим летом дед пустит его за руль допотопного электромобиля.

Свет из вагона падал на юное личико, и Бэзил, радуясь скорому возвращению домой, невольно выпалил:

— Знаешь что? Известно ли тебе, что ты — самая красивая девочка в городе?

В тот миг, когда эта фраза слилась в сердце у Маргарет с волнующими сумерками, появилась миссис Торренс и увела дочку спать.

Почти не заметив ее ухода, Бэзил еще часок посидел на свежем воздухе; он достиг душевного равновесия и не возражал, чтобы зыбкость и неопределенность продлились до завтра.

II

Пятнадцать лет — самый неуловимый возраст; на него невозможно указать пальцем, чтобы объявить: «Я был таким-то и таким-то». Меланхоличный Жак[14] вообще предпочитает на нем не останавливаться; с уверенностью можно сказать только одно: где-то между тринадцатью — границей детства, и семнадцатью, когда удается сойти за взрослого, есть промежуток, в котором юность ежечасно пульсирует между одним миром и другим, бесконечно подталкиваемая вперед, к неизведанному, и тщетно рвущаяся назад, к тому времени, когда все достается бесплатно. Хорошо, что наши сверстники не больше нашего помнят о том, как мы вели себя в ту пору; однако сейчас придется слегка приподнять занавес, чтобы рассмотреть летнее помешательство Бэзила.

Начать с того, что Маргарет Торренс в порыве идеализма, от которого не застрахована ни одна прозаическая девушка, пришла к восторженному заключению, что Бэзил — верх совершенства. Ее подружки, которые весь год учились принимать слова на веру, а сейчас на время лишились четкого предмета веры, восприняли это как факт. Бэзил в одночасье сделался легендой. Когда девушки сталкивались с ним на улице, его провожали взрывы смешков, но он ровным счетом ничего не подозревал.

Как-то вечером, после ужина, через неделю после приезда, они с Рипли Бакнером отправились к Имоджен Биссел; у той собиралась компания. Когда они шли по дорожке к веранде дома, Маргарет и две ее подруги сбились в кучку, лихорадочно зашептались и с нечленораздельными криками стали носиться по саду; эту необъяснимую выходку остановило только прибытие Глэдис ван Шеллингер, которую мать с нежностью и помпой доставила в лимузине.

Все они успели отвыкнуть друг от друга. Те, кто учился в Новой Англии, ощущали некоторое превосходство, которое, впрочем, полностью уравновешивалось тем обстоятельством, что они, как ни прискорбно, упустили из виду романтические истории, ссоры, авантюры и приступы ревности, случившиеся в их отсутствие.

Поев, как водится, мороженого ровно в девять вечера, они расселись на теплых каменных ступенях, втайне теряясь между детским поддразниванием и юношеским флиртом. Еще в прошлом году мальчики гоняли бы по двору на велосипедах; сейчас они выжидали.

Все, от самых невзрачных девушек до самых застенчивых юношей, знали, что будет дальше; они уже начали переносить на других романтику летних вечеров, глубоко и сладостно бередившую их чувства. Прерывистое многоголосие их болтовни резало слух миссис Биссел, которая читала подле распахнутого окна.

— Нет, осторожней. Сломаешь. Бэзил!

— Рипли-и-и!

— Уже сломал!

Хохот.

—…и Лунный залив

Растревожили голоса…

— А ты видел…

— Конни, прекрати… хватит! Щекотно. Ну, берегись! Смех.

— Махнем завтра на озеро?

— Я в пятницу.

— Элвуд объявился.

— В самом деле?

— «…сердце разбила мне…»

— Сейчас получишь!

— Сам получишь!

Под пение Джо Гормана Бэзил устроился рядом с Рипли на балюстраде. Сам он всю жизнь переживал, что не способен петь так, «чтобы у людей не вяли уши», и теперь вдруг зауважал Джо Гормана, перенеся на его личность волнующую чистоту звуков, уверенно прорезавших темный воздух.

— Ну, берегись!

Они вызвали в памяти у Бэзила другой, более захватывающий вечер и совсем других девушек — далеких и чарующих. К его сожалению, голос умолк и в деловитой тишине начались перемещения: назревала извечная игра «на откровенность».

— Какой твой любимый цвет, Билл?

— Зеленый, — подсказывают рядом.

— Ш-ш-ш! Пускай сам скажет!

Билл выдавливает:

— Синий.

— Любимое женское имя?

— Мэри, — отвечает Билл.

— Мэри Хаупт! Билл втюрился в Мэри Хаупт!

Эта косенькая девушка была пресловутым воплощением непривлекательности.

— Кого бы тебе хотелось поцеловать?

— Маму.

— Нет, так не пойдет: какую девочку?

В темноте повисла пауза, которую пронзил смешок.

— Никакую.

— Так нечестно. Ты вылетаешь! Маргарет, твоя очередь.

— Только по-честному, Маргарет.

Она отвечала по-честному, и в следующий миг Бэзил с изумлением уставился вниз со своего наблюдательного пункта: он услышал, что нравится ей больше всех.

— Да-а-а уж! — скептически воскликнул он. — Да-а-а! А Хьюберт Блэр как же?

Они с Рипли Бакнером возобновили привычную толкотню локтями — и вскоре оба свалились с перил. Теперь под пыткой игры оказалось тщательно оберегаемое сердце Глэдис ван Шеллингер.

— Какой твой любимый вид спорта?

— Крокет.

Это признание было встречено легкими ухмылками.

— Самый симпатичный мальчик?

— Тэрстон Колер.

Разочарованный шепоток.

— Откуда такой?

— Из Новой Англии.

Она явно увиливала.

— А здесь кто тебе больше всех нравится?

Глэдис заколебалась.

— Бэзил, — в конце концов решилась она.

Лица, воздетые к балюстраде, вмиг лишились изрядной доли лукавства и смешливости. Бэзил отделался своим «Да-а-а уж! Конечно! Да-а-а уж!». Но его согревало приятное чувство одобрения — уже знакомое удовольствие.

Место Глэдис заняла Имоджен Биссел, миниатюрная красавица-брюнетка, которая в их компании пользовалась самым большим успехом. Инквизиторам надоело выяснять гастрономические предпочтения — первый же вопрос попал прямо в точку:

— Имоджен, ты целовалась с мальчиками?

— Нет. — Общий возглас изумленного недоверия. — Не целовалась! — с негодованием подтвердила она.

— А тебя кто-нибудь целовал?

Зардевшись, но сохраняя самообладание, она кивнула и добавила:

— Я ничего не могла поделать.

— И кто это был?

— Не скажу.

— Ага! Хьюберт Блэр, не иначе!

— Какую ты выбираешь книгу, Имоджен?

— «Беверли из Гростарка»[15].

— А какую девочку?

— Пэшн Джонсон.

— Кто такая?

— Ну, из школы.

К счастью, миссис Биссел уже отошла от окна.

— А какого мальчика?

Имоджен ответила недрогнувшим голосом:

— Бэзила Ли.

Тут уже последовало уважительное молчание. Бэзил не удивился — нас никогда не удивляет собственная популярность, — но он отдавал себе отчет, что эти признания исходят не от тех умопомрачительных девушек, каких воображаешь себе по книжкам и мимолетным встречам, не от тех, чьи голоса на мгновение послышались ему в песне Джо Гормана. И когда в скором времени из дома послышался первый родительский звонок и девочки с птичьим щебетом дружно втиснулись в лимузин Глэдис ван Шеллингер, Бэзил остался в тени, чтобы никто не сказал, будто он лезет вперед. А потом он — видимо, подталкиваемый смутной надеждой, что можно научиться петь, как Джо Горман, если с ним закорешиться, — подошел к нему и позвал в «Ламберт» выпить содовой.

Джо Горман, рослый парень с непроницаемой белобровой физиономией, совсем недавно вошел в их «компашку». Бэзила он на дух не выносил, считая, что тот «заедался» перед ним в прошлом году, однако, восприимчивый к полезным сведениям, он поразился такому успеху Бэзила у девочек.

Атмосфера в «Ламберте» была оживленной; в дверь, забранную противомоскитной сеткой, бились жирные ночные бабочки, а за столиками тут и там сидели никуда не спешившие пары: белые платья, легкие костюмы. За бокалом содовой Джо сказал, что Бэзил мог бы заночевать у них дома; Бэзил тут же испросил разрешения по телефону.

Выйдя из сверкающего заведения в темноту, Бэзил погрузился в какой-то нереальный мир, где можно было увидеть себя со стороны, и приятные события минувшего вечера стали обретать новую значимость.

Обезоруженный гостеприимством Джо, он принялся их смаковать.

— Занятная сегодня вышла штука, — начал Бэзил с небрежной усмешкой.

— Какая?

— Ну, когда девчонки стали признаваться, что на меня запали. — (Джо покоробила эта фраза.) — Занятно, — повторил Бэзил, — в школе меня одно время в грош не ставили — может, потому, что новенький был. Но дело, наверное, в том, что к одним парням тянутся парни, а к другим тянутся девчонки.

Он раскрылся перед Джо, хотя и не понял этого; да и сам Джо испытывал лишь некоторое желание сменить тему.

— Когда у меня будет автомобиль, — сказал Джо, как только они поднялись к нему в комнату, — можно будет ездить кататься с Имоджен и Маргарет.

— Точно.

— Ты будешь с Имоджен, а я — с Маргарет или еще с кем-нибудь. Естественно, меня они не так высоко ставят, как тебя.

— Скажешь тоже! Просто ты в нашей компашке еще не освоился.

Для Джо это был больной вопрос, и такая реплика его не обрадовала. Но Бэзил не останавливался:

— Если хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез, будь повежливей со старшими. Ты сегодня даже не поздоровался с миссис Биссел.

— Что-то я оголодал, — поспешно вставил Джо. — Айда в буфетную, возьмем чего-нибудь на зуб.

В одних пижамах они спустились вниз. Главным образом для того, чтобы отвлечь Бэзила он неприятной темы, Джо тихонько запел:

— Ах ты, кукла моя,

Ты… такая…

Но этот вечер, после месяца вынужденного смирения в школе, слишком сильно подействовал на Бэзила. В нем прорезались кое-какие отталкивающие черты. На кухне, решив, что от него ждут совета, он завел ту же пластинку:

— Послушай, зря ты носишь этот белый галстук. Кто учился в Новой Англии, никогда такой не нацепит.

Джо, слегка вспыхнув, повернулся к нему от холодильника, и у Бэзила шевельнулось какое-то нехорошее предчувствие. Но он не унимался:

— Послушай, скажи предкам, пусть отправят тебя учиться в Новую Англию. Тебе полезно будет. Тем более, если ты собираешься туда в колледж, сперва невредно в тех же краях и в школу походить. С тебя там живо стружку снимут.

Отнюдь не считая, что с него так уж необходимо снимать стружку, Джо воспринял этот намек с отвращением. Более того, ему даже показалось, что сам Бэзил не особенно выиграл от этой процедуры.

— Тебе холодную курицу или ветчину? — Они придвинули стулья к кухонному столу. — Молоко будешь?

— Давай.

Приятно одурманенный тремя полноценными перекусами, не считая ужина, Бэзил потеплел к своему предмету. Он, по сути дела, шаг за шагом расписал для Джо всю его дальнейшую жизнь, лучезарно преобразуя деревенщину со Среднего Запада в столичного щеголя и балагура, неотразимого для девушек. По пути в буфетную, собираясь убрать молоко, Джо помедлил у открытого окна, чтобы вдохнуть неподвижный воздух; Бэзил следовал за ним по пятам.

— Ты пойми: если с парня не снять стружку в школе за него возьмутся в колледже, — продолжал он.

Повинуясь какому-то отчаянному инстинкту, Джо распахнул дверь и вышел на заднее крыльцо. Бэзил не отставал. Дом стоял на верхнем краю склона, застроенного жилыми кварталами, и мальчики немного помолчали, вглядываясь в россыпь огней протянувшегося внизу города. Перед лицом тайны неведомого бытия, прокладывающего себе путь по этим улицам, Бэзил ощутил, как смысл его слов испаряется и меркнет.

Он вдруг перестал понимать, что здесь наговорил и кто его тянул за язык; когда Джо опять стал тихонько напевать, к Бэзилу вернулось состояние успокоенности, в котором он встретил наступление того вечера, и как-то незаметно им овладело все лучшее, рассудительное и терпеливое, что в нем только было. Лесть, тщеславие, глупость последнего часа отступили, и, когда он заговорил, голос его не поднялся выше шепота:

— Давай пройдемся вокруг квартала.

Тротуар согревал их босые подошвы. Пробило всего лишь полночь, но площадь уже опустела, за исключением их бледных фигур, неприметных в звездной темноте. Они фыркали от смеха, гордясь собственной выходкой. Один раз далеко впереди протопала через дорогу какая-то тень в жесткой человеческой обуви, но этот звук только добавил им бестелесности. Быстро скользя под деревьями по просекам газового света, они обогнули квартал и еще прибавили шагу вблизи дома Джо Гормана, будто их больше не держал сон в летнюю ночь.

В комнате Джо Гормана оба лежали без сна, не зажигая света.

«Кто меня за язык тянул? — думал Бэзил. — Раздулся, можно сказать, от важности, достал его своими поучениями. Но он, наверное, все забыл, пока мы вокруг квартала шатались».

Увы, Джо ничего не забыл — кроме тех советов, которыми Бэзил намеревался его облагодетельствовать.

«В жизни не видел такого баклана, — в сердцах рассуждал он сам с собой. — Думает, он пуп земли. Думает, девчонки по нему сохнут».

III

С приходом лета всплыл один кардинальный момент: в кругу друзей Бэзила главной фишкой сделалось обладание автомобилем. Как-то вдруг оказалось, что вблизи от дома оттянуться невозможно — надо ехать на дальние озера или в загородный клуб. Прогулки по центральным улицам остались за рамками допустимого. Более того, путь от своего дома до приятельского теперь, как выяснилось, можно было преодолеть исключительно в автомобиле. Вокруг владельцев сложились группы прихлебателей, которые, по мнению Бэзила, забрали себе неоправданную власть.

Утром того дня, когда на озерах намечались танцы, он позвонил Рипли Бакнеру:

— Здорово, Рип, как думаешь сегодня добираться до Конни?

— С Элвудом Лимингом.

— У него найдется место?

Рипли немного смешался:

— Слушай, по-моему, нет. Понимаешь, он пригласил Маргарет Торренс, а я — Имоджен Биссел.

— Так-так!

Бэзил нахмурился. Этот вопрос надо было решить неделю назад. В следующую минуту он позвонил Джо Горману:

— Сегодня собираешься к Дэвисам, Джо?

— Ну, собираюсь.

— А у тебя место в машине будет? В смысле — можно мне с тобой?

— Ну, как бы да.

Его голосу явно недоставало теплоты.

— У тебя точно будет место?

— Точно. Мы тебя подхватим без четверти восемь.

Бэзил засобирался в пять часов. Он во второй раз в жизни надумал побриться и, завершая эту процедуру, порезался. Из прямой короткой ранки под носом хлестала кровь, но по совету горничной Хильды он все же сумел унять кровотечение при помощи кусочков туалетной бумага. Таких кусочков потребовалась уйма; для ускорения дела пришлось нарезать бумагу ножницами, и после этого он нетерпеливо расхаживал по дому с нелепыми усами из бумаги и запекшейся крови.

В шесть часов он возобновил исцеление: стал отмачивать бумагу и осторожно подсушивать упрямо краснеющий порез. В конце концов ранка затянулась, но открылась заново, когда Бэзил неосмотрительно поприветствовал маму; пришлось опять бежать за туалетной бумагой.

Без четверти восемь, надев синий пиджак и белые брюки из шерстяной фланели, он напоследок припудрил порез, тщательно смахнул излишки талька носовым платком и поспешил к автомобилю Джо Гормана. Джо был за рулем; рядом втиснулись Льюис Крам и Хьюберт Блэр. Бэзил в одиночестве расположился на просторном заднем сиденье, и они без остановок выехали из города на Блэк-Бэар-роуд, причем сидевшие впереди ни разу не повернулись к нему лицом и лишь вполголоса переговаривались между собой. Вначале Бэзил решил, что они должны забрать еще кого-то из ребят; теперь он возмутился и даже хотел выйти, но тогда они бы поняли, что он обиделся. Слегка посуровев духом, а затем и лицом, он так и просидел всю дорогу в молчаливой изоляции.

Через полчаса перед ними выплыл дом Дэвисов — огромное одноэтажное строение с верандами, расположенное на небольшом озерном мысу. Свет фонарей, горевших по всему периметру, трепетной линией отражался в золотисто-розовой воде; с лужайки ветер доносил приглушенные ноты труб и дробь ударных.

Войдя в дом, Бэзил огляделся в поисках Имоджен. Вокруг нее уже толпились желающие ангажировать ее на танцы, но она заметила Бэзила; от ее беглой задушевной улыбки у него заколотилось сердце.

— Ты можешь записаться на четвертый, Бэзил, и на одиннадцатый, и на второй дополнительный… Что у тебя с верхней губой?

— Бритвой порезался, — торопливо бросил он. — Поужинаем сегодня?

— Вообще-то, я должна поужинать с Рипли — он ведь меня сюда привез.

— Это не играет роли, — заверил ее Бэзил.

— Еще как играет! — вклинился Рипли, оказавшийся рядом. — Почему бы тебе свою девушку на ужин не пригласить?

Но у Бэзила не было своей девушки, хотя он еще не успел осознать этот факт.

После четвертого танца Бэзил увел Имоджен к оконечности пирса, где можно было устроиться в моторной лодке.

— Что дальше? — спросила Имоджен.

Он не знал. Если б она и в самом деле ему нравилась, он бы не растерялся. Когда ее ладонь мимолетно легла ему на колено, он даже не придал этому значения. Его понесло. Он поведал, как в школе играл за вторую бейсбольную команду и как однажды они разгромили первую команду в пяти периодах. Объяснил, что есть парни, к которым тянутся парни, а есть такие, к которым тянутся девушки, — к нему, например, тянутся девушки. Словом, выговорился полностью. В конце концов, почувствовав, что непропорционально много внимания уделяет собственной персоне он неожиданно заявил, что Имоджен ему очень нравится Под лунным светом Имоджен лишь тихонько вздыхала. В другой лодке, невидимой в темноте, сидела по другую сторону пирса компания из четверых человек. Джо Горман пел:

Он — мой влюбленный малыш…

Мне сердце…

— Я подумал, ты хочешь знать наверняка, — сказал ей Бэзил. — Я подумал, может, ты решила, что мне нравится другая. Просто когда мы играли «на откровенность», до меня очередь не дошла.

— Что-что? — рассеянно переспросила Имоджен.

Она успела забыть тот вечер и вообще все вечера, кроме нынешнего: ее заворожила магия голоса Джо Гормана, а все остальное вылетело из головы. Именно ему был обещан следующий танец; Джо собирался обучить ее словам новой песни. А Бэзил какой-то нелепый: несет всякую белиберду. Спору нет, он симпатичный, привлекательный и так далее, но… она не могла дождаться, когда закончится этот танец. Такая скучища!

На веранде заиграла мелодия «Так делают все», с нервными, частыми всхлипами скрипок.

— О, послушай! — оживилась Имоджен, распрямляясь и щелкая пальцами. — Ты рэг танцуешь?

— Постой, Имоджен… — Он начал догадываться, что от него ускользнуло нечто важное. — Давай переждем этот танец — потом скажешь Джо, что просто забыла.

Имоджен заторопилась:

— Ой нет, я не смогу!

Нехотя Бэзил поплелся за ней. Глупо вышло: опять у него развязался язык. Он мрачно дожидался одиннадцатого танца, чтобы показать себя с лучшей стороны. Теперь он уверовал, что влюблен в Имоджен. От самообмана у него перехватило горло — в точности как от желания и томления.

Перед одиннадцатым танцем он заметил, что от толпы готова отделиться какая-то группка, определенно избегавшая смотреть в его сторону. Парни перешептывались и спорили, нарочито умолкая при его приближении. Он услышал, как Джо Горман говорил Рипли Бакнеру:

— Всего-то на три дня. Если Глэдис не отпустят, позовешь Конни, ладно? А присматривать за нами будет… — Заметив Бэзила, он резко сменил тему. — И все вместе махнем к Смитам на фруктовую воду с мороженым.

Через некоторое время Бэзил отозвал Рипли Бакнера в сторонку, но так ничего и не вызнал: Рипли запомнил, как Бэзил этим вечером пытался увести у него Имоджен.

— Да ничего такого, — упорствовал он. — Мы к «Смиту» собираемся, честно… Как тебя угораздило губу поранить?

— Бритвой порезался.

Когда пришло время его танца с Имоджен, она повела себя еще более отстраненно, чем прежде, перебрасываясь загадочными фразами с другими девушками, которые передвигались по залу в конвульсивном ритме «Гризли-Бэар». Он опять повел ее к лодке, но место уже было занято; им оставалось только прогуливаться по причалу; Бэзил пытался поддерживать разговор, а она мурлыкала: «Ты мой влюбленный малыш…».

— Послушай, Имоджен. Когда мы сидели в лодке, хотел тебя спросить про игру на откровенность. Ты тогда по-честному отвечала?

— Ох, далась тебе эта нелепая игра.

До нее дошли слухи — причем не единожды, а несколько раз, — что Бэзил слишком много о себе возомнил, эта новость разлетелась столь же стремительно, как двумя неделями раньше — слухи о его достоинствах. Имоджен обычно соглашалась со всеми — и успела согласиться с пылкими заверениями кое-кого из ребят, что Бэзил гнусный тип. Да и как было не проникнуться к нему неприязнью — нужно же как-то оправдывать собственную переменчивость. Но Бэзил решил, что ему просто не повезло, — перерыв завершился прежде, чем он достиг своей цели; впрочем, он и сам не знал, к чему стремился.

Наконец во время того же перерыва правду открыла ему Маргарет Торренс, которую он обошел своим вниманием.

— Ты в поездку на Сент-Круа-ривер собираешься? — спросила она. И ведь прекрасно знала, что никуда он не собирается.

— Что за поездка?

— Джо Горман устраивает. Я с Элвудом Лимингом поеду.

— Нет, не собираюсь, — фыркнул он. — Меня не тянет.

— Вот как!

— Не люблю Джо Гормана.

— По-моему, он тебя тоже на дух не переносит.

— Неужели? Что он про меня наговорил?

— Да так, ничего.

— Нет, серьезно. Скажи, что он наговорил.

Потянув время, она ему ответила, будто бы с ленцой:

— Ну, они с Хьюбертом Блэром говорят, что ты возомнил… что решил, будто ты — верх совершенства. — Совесть у нее была неспокойна. Однако она не забыла, что он пригласил ее всего лишь на один танец. — Джо говорит, ты сам ему хвалился, что все девочки считают, будто ты — верх совершенства.

— Ничего подобного я не говорил, — вспылил Бэзил, — никогда!

Ясное дело: все это подстроил Джо Горман, воспользовавшись излишней разговорчивостью Бэзила (настоящие друзья смотрели на этот недостаток сквозь пальцы), чтобы только его растоптать. Весь мир вдруг превратился в сгусток подлости. Бэзил решил уйти домой.

В гардеробной его окликнул Билл Кампф:

— Эй, Бэзил, что у тебя с губой?

— Бритвой порезался.

— Скажи, ты на следующей неделе собираешься на пикник?

— Нет.

— Послушай, тут приезжает моя двоюродная сестра из Чикаго, и мама попросила найти для нее кавалера — только на выходные. Ее зовут Минни Биббл.

— Минни Биббл? — переспросил Бэзил с легким отвращением.

— Я-то думал, ты со всеми за город поедешь, но Рипли Бакнер посоветовал к тебе обратиться, вот я и решил…

— У меня дома дела, — быстро нашелся Бэзил.

— Да ладно, Бэзил, — не отставал он. — Всего-то на два дня, нормальная девчонка, тебе понравится.

— Ну не знаю, — замялся Бэзил. — Давай так договоримся, Билл. Мне отсюда домой пилить на трамвае. А выходные освобожу себе при одном условии: если ты меня сейчас подбросишь до Уилвуда.

— Нет проблем.

Выйдя на веранду, Бэзил нашел Конни Дэвис.

— До свидания, — выговорил он. При всем старании получилось натянуто и высокомерно. — Было очень весело.

— Жаль, что ты так рано уходишь, Бэзил. — А про себя добавила: «Таким заносчивым не бывает весело. Много о себе возомнил».

С веранды ему было слышно, как на другом конце пирса заливается смехом Имоджен. Он молча сошел по ступеням и, шагая по аллее на встречу с Биллом Кампфом, обходил фланирующие парочки, будто подозревал, что один его вид может отравить им удовольствие.

Ужасный был вечер.

Через десять минут Билл высадил его на конечной остановке трамвая. В вагон неторопливо вошли пассажиры, припозднившиеся на загородной прогулке, и трамвай, подпрыгивая и дребезжа, потащился в сторону Сент-Пола.

Вскоре две юные девушки, сидевшие напротив Бэзила, стали на него глазеть, толкая друг дружку локтями, но он не обращал внимания — все его мысли были о том, как горько все они раскаются: Имоджен и Маргарет, Джо, и Хьюберт, и Рипли. «Подумать только! — будут сокрушаться они. — В двадцать пять лет — уже президент Соединенных Штатов! Эх, зачем мы его отшили в тот вечер! Не зря он себя высоко ставил!»

IV

Эрмини Гилберт Лабуисс Биббл находилась в ссылке. Родители увезли ее из Нового Орлеана в Саутгемптон, понадеявшись, что активный майский отдых на природе отвлечет ее от любви. Однако что на севере, что на юге вокруг нее ураганом летали безжалостные стрелы. До наступления июня она успела «обручиться».

Не стоит думать, будто жестковатые черты мисс Биббл, обнаружившиеся к двадцати годам, прорезались уже в ту пору. Она лучилась свежестью; головка ее напоминала молодым людям, отнюдь не склонным заблуждаться, ворох влажных голубых фиалок, которые уже тогда отразились в голубых зеркалах яркой души и обещали расцвести в сегодняшние розы.

Итак, она томилась в ссылке. Направляясь в Национальный парк Глейшер, она собиралась забыться. Как уже говорилось, по пути ей была суждена встреча с Бэзилом, готовая стать для него некой инициацией, средством отвести взор от самого себя и совершить первый ошеломляющий экскурс в мир любви.

Впервые он предстал перед ней как тихий миловидный мальчик с легкой задумчивостью на лице — результатом недавнего открытия, что у других тоже есть воля, и не слабее, чем у него, а авторитет — посолиднее. Для Минни — как пару месяцев назад для Маргарет Торренс — эта задумчивость выглядела очаровательной грустью. За ужином Бэзил проявил любезность к миссис Кампф — куртуазности он научился у отца — и с таким заметным интересом выслушал рассуждения мистера Биббла на тему слова «креол», что мистер Биббл подумал: «В этом юноше определенно что-то есть».

После ужина Минни, Бэзил и Билл поехали в Блэк-Бэар, чтобы сходить в кино, и там пикантное очарование Минни постепенно переросло в пикантное очарование этого приключения.

Все романы Минни год за годом развивались как под копирку. Она посмотрела на Бэзила открытым, детским взглядом; потом широко распахнула глаза, будто с комической опаской, и улыбнулась… она так улыбнулась…

При всей невинности этой улыбки, воспринималась она — в силу своеобразных очертаний личика Минни, причем вне зависимости от ее настроения, — как искрометно-зазывная. Стоило ей вспыхнуть, как Бэзил словно взмывал вверх, будто воздушный шар, раз от раза все выше, и опускался на землю, когда улыбка достигала той черты, за которой грозила превратиться в усмешку, но вместо этого просто таяла — и все. Она была как наркотик. Прошло совсем немного времени — и он уже не хотел ничего другого, кроме как наблюдать за ней с неуемным радостным восхищением.

А потом решил проверить, на какое расстояние может к ней приблизиться.

Любой роман двух юных сердец проходит такую стадию, когда постороннее присутствие только добавляет им пылкости. Но утром второго дня, когда Минни с Бэзилом еще не продвинулись дальше бурного потока откровенных комплиментов по поводу незаурядных внешних данных и обаяния друг друга, оба уже начали подумывать о том, что было бы неплохо поскорее избавиться от принимающей стороны — от Билла Кампфа.

Ближе к закату, когда на землю опустилась первая вечерняя прохлада, они, приятно разморенные после купания, устроились, обложившись подушками, на качелях, под сенью разросшегося у веранды плюща; одной рукой обняв Минни, Бэзил наклонился к ее щечке, но Минни исхитрилась подставить ему свежие губы. А сообразительности ему было не занимать.

Прошло около часа; до них доносился голос Билла — то с пирса, то из верхнего коридора, то из беседки в дальнем конце сада; на конюшне закусывали удила три оседланные лошади; в цветниках прилежно трудились пчелы. Потом Минни вернулась к действительности, и они позволили себя найти…

— Да, мы тоже тебя искали.

И Бэзил, взмахнув руками, чудесным образом проплыл по своему хотенью над лестницей, чтобы причесаться перед ужином.

— Чудесная девушка! Надо же, какая чудесная девушка!

Однако терять голову было непозволительно. За столом и после ужина он с почтением и неослабным вниманием слушал разглагольствования мистера Биббла про хлопкового долгоносика.

— Но я вам наскучил. Вы, молодежь, только и думаете, как бы улизнуть.

Вовсе нет, мистер Биббл. Мне было очень интересно, в самом деле.

— Ладно уж, бегите, развлекайтесь. Я и не заметил, как время пролетело. Нынче редко встретишь воспитанного, толкового парня; старика вроде меня хлебом не корми — дай с таким побеседовать.

Билл дошел с Бэзилом и Минни до края причала.

— Надеюсь, завтра можно будет на яхте покататься. Слушайте, мне сейчас нужно сгонять в поселок и набрать себе команду. Поехали вместе?

— Я, наверное, здесь посижу немного, а потом спать пойду, — сказала Минни.

— Ладно. А ты не составишь мне компанию, Бэзил?

— А… да, конечно, как скажешь, Билл.

— Только тебе придется сидеть на парусе, который нужно отвезти в починку.

— Не хотелось бы тебя стеснять.

— Ты меня вовсе не стеснишь. Сейчас машину выведу.

Когда он скрылся из виду, они в отчаянии переглянулись. Но вернулся он только через час — что-то стряслось либо с парусом, либо с машиной. Опасность была одна, но из-за нее обострялись все ощущения и захватывало дух: Билл мог появиться в любую минуту.

Через некоторое время они перебрались в моторную лодку, где сидели прильнув друг к другу и перешептывались:

— Этой осенью…

— Когда будешь в Новом Орлеане…

— Через год поступлю в Йель…

— Мне скоро в колледж…

— Как только вернусь из парка Глейшер…

— Поцелуй меня еще…

— Ты — супер. Тебе известно, что ты — супер?.. Просто супер…

Вода лизала сваи; лодка то и дело мягко стукалась о причал; Бэзил отвязал канат и оттолкнулся; лодка отвалила от пирса, превратившись в ночной островок…

…А на другое утро, когда он паковал свои вещи, она распахнула дверь в его комнату и остановилась рядом с ним. Ее личико сияло от восторга; на ней было крахмальное белоснежное платье.

— Бэзил, ты только послушай! После завтрака отец разоткровенничался и сказал дяде Джорджу, что в жизни не встречал такого милого, спокойного, уравновешенного паренька, как ты, а кузен Билл в этом месяце занят репетиторством, вот отец и спросил дядю Джорджа, как он считает, отпустят тебя родители с нами на две недели в Глейшер, чтобы составить мне компанию. — Взявшись за руки, они от избытка чувств закружились по комнате. — Смотри не проболтайся, потому что он еще должен написать твоим предкам и все такое. Бэзил, как чудесно, правда?

Так и получилось, что их расставание не было омрачено ничем, когда Бэзил в одиннадцать утра вышел из дому. Мистер Биббл вызвался подбросить Бэзила на вокзал — ему так или иначе нужно было выбраться в поселок за писчей бумагой, и, пока автомобиль не отъехал, глаза двух юных заговорщиков светились, а каждый взмах руки скрывал тайну.

Переполняемый счастьем, Бэзил откинулся на спинку сиденья. Он расслабился: приятно было сознавать, что в гостях все сложилось как нельзя лучше. Он полюбил ее… он полюбил даже ее отца, сидящего рядом, — ее отца, наделенного привилегией быть рядом с нею, упиваться ее улыбкой.

Мистер Биббл закурил сигару.

— Славная погодка, — сказал он. — Надо же, конец октября — а какой климат!

— Великолепный, — поддакнул Бэзил. — Я учусь в другом штате и скучаю по этим октябрьским денькам.

— Пойдешь дальше учиться?

— Да, сэр, в Йель. — Ему пришла в голову очередная не лишенная приятности мысль. Он заколебался, но решил, что мистер Биббл, который весьма к нему расположен, порадуется вместе с ним. — Весной я сдавал предварительные экзамены и только что узнал результат: шесть из семи.

— Молодчина!

Бэзил опять заколебался, но продолжил:

— У меня «отлично» по истории Древнего мира, «хорошо» по истории Англии, «отлично» по английскому языку и литературе. По алгебре и латыни — «удовлетворительно». Только французский подкачал.

— Неплохо! — сказал мистер Биббл.

— Мог бы все сдать, — добавил Бэзил, — но вначале валял дурака. В классе я был младше всех, вот и задрал нос.

Теперь мистер Биббл знал, что в Национальный парк Глейшер с ними поедет не какой-нибудь тупица.

Мистер Биббл затянулся сигаретой.

Поразмыслив, Бэзил пришел к выводу, что в своей последней фразе взял неверный тон, и немного ее подправил.

— Не то чтобы задрал нос, просто учеба мне всегда легко давалась, потому как все книги по литературе я прочел давным-давно, да и по истории много чего перелопатил. — Он осекся и сделал вторую попытку. — То есть, когда говорится «задрал нос», можно подумать, что человек расхаживает с важным видом и как бы приговаривает: «Эй, оцените, сколько я всего знаю!» За мной такого не водилось. То есть я не считал, что знаю все на свете, а просто…

Пока он подыскивал уместное слово, мистер Биббл изрек «хм!» и ткнул сигарой в сторону озера.

— Яхта, — заметил он.

— Да, действительно, — подтвердил Бэзил. — Но я парусным спортом не увлекаюсь. Как-то равнодушен к этому занятию. Нет, я, конечно, ходил на яхте, правда всего лишь палубным матросом и все такое, но там делать особо нечего. Футбол куда интереснее.

— Хм! — повторил мистер Биббл. — Я в твоем возрасте что ни день выходил в Мексиканский залив на кэт-боте.

— Если вам нравится, значит что-то в этом есть, — уступил Бэзил.

— Самое счастливое время в моей жизни.

Впереди показалась железнодорожная станция. Бэзилу пришло в голову напоследок совершить еще один дружеский жест.

— Ваша дочь — очень привлекательная девушка, мистер Биббл, — сказал он. — Я легко нахожу общий язык с девушками, но чтобы какая-нибудь мне понравилась — это редкость. А ваша дочь — самая привлекательная девушка из всех, кого я только видел.

Когда автомобиль затормозил, у Бэзила возникло легкое опасение, и он вынужден был добавить с критическим смешком:

— До свидания. Надеюсь, я вас не очень заговорил.

— Ничуть, — ответил мистер Биббл. — Счастливо. Бывай.

Через несколько минут, когда поезд Бэзила отошел от перрона, мистер Биббл остановился у привокзального киоска, чтобы купить газету, и заодно утер лоб, вспотевший на июльской жаре.

«Ну надо же! Это мне урок: никогда не решать с кондачка, — бушевал он про себя. — Подумать только: если бы в Глейшер-парке этот желторотый наглец без умолку трендел о себе!.. Хвала Господу, что подвигнул меня на эту короткую поездку!»


Вернувшись домой, Бэзил — в полном смысле слова сел и стал ждать. Ни под каким видом он не желал выходить на улицу, разве что совершал короткие вылазки за съестным и очертя голову мчался назад. От каждой телефонной трели, от каждого звонка в дверь он цепенел, как на электрическом стуле.

Под вечер он сочинил чудесный географический стих, который тут же отправил Минни:

Парижа дивные цветы

И алых роз букеты Рима

Грустят по-венски, если ты,

Ускорив шаг, проходишь мимо.

Я помню гладь озерных вод,

Луны и звезд ночные чары,

Томлений нежных тайный ход

И две испанские гитары.

Так прошел понедельник, наступил вторник, а ответа все не было. На исходе второго дня, когда Бэзил слонялся из комнаты в комнату, выглядывая из окон на бессмысленную, мертвую улицу, Минни позвонила ему по телефону.

— Да? — Сердце у него колотилось как бешеное.

— Бэзил, нам пора уезжать.

— Уезжать! — беспомощно повторил он.

— Бэзил, какая жалость! Папа передумал: решил никого не брать с нами в эту поездку.

— Ох!

— Мне ужасно жаль, Бэзил.

— Да я бы, скорее всего, не смог поехать.

Последовала краткая пауза. Ощущая ее присутствие на другом конце линии, он задыхался и не мог выдавить ни слова.

— Бэзил, ты меня слышишь?

— Слышу.

— Возможно, мы будем возвращаться тем же путем. В любом случае помни: мы договорились встретиться этой зимой в Нью-Йорке.

— Я помню, — выговорил он и неожиданно добавил: — Скорее всего, мы больше не увидимся.

— Обязательно увидимся. Меня зовут, Бэзил. Надо идти. До свидания.

Обезумев от горя, он сел прямо у телефона. Через полчаса его, склонившегося над кухонным столом, нашла горничная. Он отчетливо представлял себе, что произошло, как будто ему поведала об этом сама Минни. Его угораздило наступить на те же старые грабли, за каких-то полчаса перечеркнуть старания трех дней. Даже если бы он понял, что оно и к лучшему, это не послужило бы ему утешением. Во время поездки он бы неизбежно сорвался, и тогда дело приняло бы совсем скверный, хотя и не такой печальный оборот. Но сейчас его преследовала одна-единственная мысль — отъезд Минни.

Он лежал на кровати, сбитый с толку, обманувшийся, несчастный, но не сломленный. Время от времени все та же энергия, которая толкала его к самобичеванию, помогала ему стряхнуть кровь, как воду, но не для того, чтобы он забылся, а для того, чтобы нес свои раны дальше, к новым несчастьям и новым искуплениям, к неведомой участи.


Через пару дней мать сказала, что с разрешения деда, при условии регулярной зарядки аккумуляторов и еженедельной мойки Бэзил сможет брать по вечерам электромобиль, если, конечно, тот будет простаивать без дела. Через два часа он уже сидел за рулем, скользя по Крэст-авеню с максимальной скоростью, на какую только была способна коробка передач, и пытался откинуться назад, как в «штуц-беаркэте». Имоджен Биссел помахала ему от порога своего дома, и он без особой уверенности тормознул.

— У тебя машина!

— Дедушкина, — скромно признался он. — Я думал, ты уехала в Сент-Круа.

Она помотала головой:

— Меня мама не отпустила; из девочек почти никто не поехал. В Миннеаполисе была жуткая авария, и мама вообще запретила мне садиться в машину к кому-нибудь младше восемнадцати.

— Как ты считаешь, Имоджен, электромобили тоже под запретом?

— Я как-то не подумала… Не знаю. Сейчас пойду спрошу.

— Ты скажи, что из этой колымаги можно выжать самое большее двенадцать миль в час, — бросил он ей вслед.

Через минуту она уже радостно бежала по аллее.

— Можем ехать, Бэзил! — кричала она. — Мама не слышала, чтобы у электромобилей случались поломки. Чем займемся?

— Чем хочешь, — беспечно проговорил он. — Я приврал, что эта колымага больше двенадцати не выжимает: пятнадцать спокойно дает. Давай-ка махнем к «Смиту» и закажем кларет-лимонад.

— Что я слышу, Бэзил Ли!

Пойманная тень

I

Бэзил Дюк Ли затворил за собой входную дверь и включил свет в столовой. К нему сонно приплыл сверху мамин голос:

— Бэзил, это ты?

— Нет, мама, это грабитель.

— Двенадцать ночи — поздновато, я считаю, для пятнадцатилетнего мальчика.

— Мы в «Смит» ходили, содовой попить.

Когда на Бэзила навешивали очередное поручение, всякий раз оказывалось, что «ему скоро шестнадцать», а когда речь заходила об отмене запретов, он тут же становился «мальчиком пятнадцати лет».

Сверху послышались шаги; миссис Ли, уже в кимоно, спустилась на первую лестничную площадку.

— Вам с Рипли понравился спектакль?

— Да, еще как!

— Про что там?

— Да так, про одного человека. Обычный спектакль.

— У него название есть?

— «Вы — масон?»[16]

— Ага. — Она помедлила, пристально изучая его настороженную, нетерпеливую физиономию и не давая ему смыться. — Ты спать собираешься?

— Сначала перекусить надо.

— Что-то еще?

Бэзил ответил не сразу. Остановившись в гостиной перед застекленным книжным шкафом, он уставился на полки таким же остекленевшим взглядом.

— Мы хотим пьесу поставить, — вдруг выпалил он. — Я сам напишу.

— Что ж… это хорошо. Пожалуйста, ложись спать. Вчера ты опять засиделся допоздна — уже черные круги под глазами.

Вскоре из шкафа была извлечена книга «Ван Биббер и другие»[17], откуда Бэзил прочел избранные места, пока расправлялся с глубокой тарелкой клубники, сдобренной полупинтой сливок. Вернувшись в гостиную, он несколько минут посидел за роялем, чтобы пища улеглась в желудке, и за это время рассмотрел цветной конверт пластинки с песней из «Полуночных сыновей»[18]. На ней были изображены три человека во фраках и цилиндрах, бодро фланирующие по Бродвею на фоне огней Таймс-сквер.

Если бы ему сказали, что в настоящее время это его любимое произведение искусства, он бы с негодованием открестился. Но так оно и было.

Он поднялся к себе в комнату. Из ящика письменного стола он извлек общую тетрадь и открыл ее.

ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК

Бэзил Дюк Ли,

5-й КЛАСС

ШКОЛА СЕНТ-РЕДЖИС,

г. ИСТЧЕСТЕР, штат КОНН.

А на следующем развороте, под заголовком «Неправильные глаголы»:

Настоящее время

je connais nous com

tu connais

il connaît.

Он перевернул еще одну страницу.

«МИСТЕР ВАШИНГТОН-СКВЕР» Музыкальная комедия

Автор текста: Бэзил Дюк Ли

Музыка: Виктор Герберт

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Веранда Клуба миллионеров близ Нью-Йорка. Вступительный хор, Лейлия и дебютантки:

Поем мы в такт, поем мы в лад,

Хотя на сцену первым не выходит хор,

Мы так милы, мы просто клад,

И все ж на сцену первым не выходит хор.

В театре нынче наш дебют,

И нас счастливей нет.

Поем мы вместе с давних пор,

Нас узнают, нас признают,

Нас любит высший свет,

А все ж на сцену первым не выходит хор.

Лейлия (выходит вперед). Скажите, подружки, не появлялся ли сегодня мистер Вашингтон-Сквер?

Бэзил в очередной раз перевернул страницу. Вопрос Лейлии остался без ответа. Зато появился новый заголовок, начертанный прописными буквами:

«ХИК! ХИК! ХИК!»

Веселый одноактный фарс Автор текста — Бэзил ДЮК ЛИ

СЦЕНА

фешенебельные апартаменты в Нью-Йорке, близ Бродвея. Время близится к полуночи. Когда поднимается занавес, раздается стук в дверь; через пару минут дверь открывается и входит импозантный господин во фраке, сопровождаемый кем-то еще. Он явно перебрал: у него заплетается язык, нос красный, колени подгибаются. Включив свет, перемещается в центр сцены.

Стейвезант. Хик! Хик! Хик!

О’Хара (его спутник). Бегорра, ты это повторяешь весь вечер.

Бэзил полистал страницы, торопливо, но не без интереса перечитывая написанное.

Профессор Пампкин. Итак, если вы объявляете себя просвещенным человеком, то, наверное, сможете ответить: как будет по-латыни «это»? Стейвезант. Хик! Хик! Хик!

Профессор Пампкин: Ответ правильный. Весьма похвально. У меня…

Здесь «Хик! Хик! Хик!» обрывался на полуслове. А на следующей странице уверенной рукой, будто непричастной к двум заброшенным произведениям, был выведен еще один жирно подчеркнутый заголовок:

«ПОЙМАННАЯ ТЕНЬ»

Фарс-мелодрама в трех актах Автор текста: Бэзил ДЮК ЛИ

СЦЕНА

Местом действия на протяжении всех трех актов служит библиотека в нью-йоркском особняке ван Бейкеров. Элегантная обстановка: с одной стороны — красный торшер, скрещенные копья, шлемы и так далее; диван; общая атмосфера восточного притона.

Когда поднимается занавес, мисс Сондерс, Лейлия ван Бейкер и Эстелла Кэрредж сидят за столом. Мисс Сондерс — старая дева лет сорока; игрива, как кошечка. Лейлия миловидна, с темными волосами. У Эстеллы волосы светлые.

Рядом они составляют эффектный контраст.

«Пойманная тень» занимала все оставшиеся страницы и продолжалась на разрозненных листках, вложенных в тетрадь. Дойдя до конца, Бэзил призадумался. В Нью-Йорке театральный сезон ознаменовался «плутовскими комедиями»; настрой, непринужденность, точный и яркий рисунок двух спектаклей, на которых он побывал, не шли у него из головы. Чрезвычайно двусмысленные для своего времени, эти пьесы выходили дверями и окнами в какой-то другой, безграничный, сверкающий мир, до которого недотягивали ни широтой, ни блеском; именно этот домысленный мир, а не сознательный расчет передрать «Офицера 666»[19] вдохновлял Бэзила на предстоящий подвиг. Вскоре он взял чистый блокнот и, начертав печатными буквами на первой странице «Действие второе», принялся строчить.

Прошло около часа. Несколько раз Бэзил обращался к сборникам анекдотов и к старой «Копилке ума и юмора», где покоились замшелые пуританские сентенции епископа Уилберфорса[20] и Сидни Смита[21]. В тот миг, когда у него в тексте слегка приоткрылась дверь, он услышал тяжелый скрип лестничных ступеней. Вскочив со стула, Бэзил затрясся от ужаса, но не уловил ни малейшего движения; только белый мотылек дергался у застекленной двери, городские куранты вдалеке били полчаса да на дереве возле дома какая-то птица хлопала крыльями.

В половине пятого, отправившись в туалет, Бэзил с изумлением заметил, что за окном уже синеет утро. Значит, он всю ночь просидел без сна. Ему вспомнилось, что хронический недосып ведет к потере рассудка, и он застыл в коридоре, мучительно прислушиваясь к себе, чтобы понять, все ли у него в порядке с головой. Окружающая обстановка показалась ему до странности нереальной; будто в погоне за уходящей ночью, он стремглав бросился обратно в спальню и начал срывать с себя одежду. Напоследок он с сожалением взглянул на стопку рукописей: у него в голове уже созрела вся следующая сцена. В поисках компромисса с неминуемым помешательством он забрался под одеяло и еще целый час продолжал творить.

На другое утро, ближе к полудню, его бесцеремонно разбудила одна из двух немилосердных сестер-шведок, которые теоретически составляли домашнюю прислугу семейства Ли.

— Одиннадцать часов! — гаркнула она. — Пять минут двенадцатого!

— Ну вас, — пробормотал Бэзил. — Что вы мне спать не даете?

— Дак пришли к тебе. — (Он открыл глаза.) — Ты давеча все сливки выдул, — не отставала Хильда. — Матери кофе забелить нечем было.

— Так уж и все! — взвился Бэзил. — Я сам видел, там еще оставалось.

— Те скисли.

— Вот ужас-то! — воскликнул он, садясь. — Ужас!

Она позлорадствовала. И лишь под конец сообщила:

— К тебе Рипли Бакнер.

И удалилась, прикрыв дверь.

— Пусть поднимается сюда! — завопил он ей вслед. — Хильда, неужели трудно дослушать? А писем для меня нет?

Ответа не последовало. Через мгновение к нему влетел Рипли:

— Ничего себе, до сих пор дрыхнешь?

— Всю ночь над пьесой работал. Второе действие почти закончено. — Он указал на свой письменный стол.

— Я насчет этого и пришел, — сказал Рипли. — Мама считает, нам нужно привлечь мисс Халлибертон.

— Это еще зачем?

— Ну, просто чтобы присутствовала.

Слов нет, мисс Халлибертон была вполне приятной особой, которая преподавала французский, обучала игре в бридж, неофициально следила за порядком на молодежных вечеринках и хорошо ладила с детьми, но Бэзил заподозрил, что ее участие внесет в их планы некоторую толику дилетантства.

— Она никому не помешает, — продолжал Рипли, явно цитируя свою мать. — На мне будет общее руководство, ты выступишь режиссером-постановщиком, как договаривались, а она пусть работает суфлером и обеспечивает дисциплину на репетициях. Опять же матери девчонок спасибо скажут.

— Ладно, — нехотя согласился Бэзил. — Слушай, надо бы обсудить актерский состав. Во-первых, нам потребуется главный герой — благородный грабитель по прозвищу Тень. Но под занавес выяснится, что никакой он не грабитель, а молодой повеса, который занялся грабежом на спор.

— Роль прямо для тебя.

— Нет, для тебя.

— Прекрати! Ты же у нас талант, — запротестовал Рипли.

— Я возьму какую-нибудь маленькую роль — на мне весь постановочный процесс.

— Погоди, а разве общее руководство не на мне?

Особенно сложным оказался подбор актрис на женские роли: существовало опасение, что от претенденток не будет отбою. В конце концов на главную роль решили взять Имоджен Биссел; Маргарет Торренс отвели роль ее подружки; а «мисс Сондерс, старая дева, игривая, как кошечка», должна была появиться на сцене в исполнении Конни Дэвис.

Когда Рипли высказал опасение, что кое-кто из девочек обидится, если их не задействовать, Бэзил ввел в пьесу еще горничную и кухарку, «чтобы они по большому счету просто высовывались из кухни», а также медсестру. В доме, столь густо населенном женскими персонажами, даже самый неуловимый благородный грабитель должен был проявить недюжинную сноровку, чтобы остаться тенью.

— Могу назвать тебе двух человек, которые нам определенно не подойдут, — задумчиво произнес Бэзил. — Это Джо Горман и Хьюберт Блэр.

— Я с Хьюбертом Блэром на сцену не выйду, — поддакнул Рипли.

— Я тоже.

Хьюберт Блэр пользовался, можно сказать, феноменальным успехом у девочек, чем вызывал ревнивую неприязнь у Бэзила и Рипли.

Когда они начали обзванивать намеченных исполнительниц, по их замыслам был нанесен первый удар. Оказалось, что у Имоджен Биссел аппендицит и она уезжает в Рочестер, штат Миннесота, откуда вернется только через три недели.

Они призадумались.

— Тогда, наверное, Маргарет Торренс?

Бэзил замотал головой. Он представлял себе Лейлию ван Бейкер более пикантной и более пылкой, чем Маргарет Торренс. Правда, Лейлия, даже в глазах Бэзила, не отличалась особым шиком — ей было далеко до девушек Гаррисона Фишера, украшавших стену возле его шкафчика в школе. И все равно Маргарет Торренс не тянула на эту роль. На нее не потянула бы ни одна из тех, кого можно было за полчаса найти по телефону.

Бэзил отвергал одну кандидатуру за другой. Наконец у него перед глазами замаячило некое личико — будто бы совсем в другой связи, но так настойчиво, что он, хотя и не сразу, выговорил имя.

— Эвелин Биби.

— Кто-кто?

Притом что Эвелин Биби едва исполнилось шестнадцать, ее не по летам заметные прелести подняли ее на уровень компании постарше, и Бэзил заключил, что она вполне сойдет за ровесницу его героини — Лейлии ван Бейкер. Другие варианты тут же померкли, хотя его затея была сродни приглашению на эту роль Сары Бернар.

В полдень они позвонили в дверь семейства Биби; оба впали в ступор, когда им открыла сама Эвелин, которая, вежливо скрывая удивление, пригласила их войти.

Через портьеры гостиной Бэзил вдруг заметил — и узнал — молодого человека в брюках для гольфа.

— Наверное, нам лучше не заходить, — поспешно выговорил он.

— В другой раз придем, — добавил Рипли.

Они дружно ринулись к выходу, но Эвелин преградила им путь.

— Что за глупости! — воспротивилась она. — Это всего лишь Энди Локхарт.

Всего лишь Энди Локхарт: в восемнадцать лет — чемпион Западной лиги по гольфу, капитан бейсбольной команды первокурсников, красавец, баловень судьбы, живой символ блестящего, притягательного мира Йеля! Целый год Бэзил подражал его походке и безуспешно учился бренчать на пианино по слуху, как это с легкостью делал Энди Локхарт.

После неудачной попытки к бегству они бочком просочились в комнату. Намеченный план вдруг обернулся наглостью и абсурдом.

Войдя в их положение, Эвелин попыталась свести дело к шутке.

— Давно пора меня навестить, — сказала она Бэзилу. Я по вечерам сижу одна дома, поджидаю тебя — с того самого дня, когда у Дэвисов была танцулька. Что же ты так долго не появлялся?

Он тупо уставился на нее, не в силах даже изобразить улыбку, и пробормотал:

— Поджидаешь, как же.

— Да, представь себе. Садись, рассказывай, почему ты меня не вспоминал! Не иначе как ухлестывал за красавицей Имоджен Биссел.

— Как я понимаю… — начал Бэзил. — От кого-то я слышал, что она поехала в другой город насчет аппендицита… то есть…

Голос его почти заглох, когда Энди Локхарт сел за рояль и взял серию задумчивых аккордов, из которых тут же родился матчиш, эксцентричный пасынок танго. Эвелин отодвинула ногой ковер, слегка подобрала юбки и бойко прошлась по кругу, отбивая чечетку.

Не сводя с нее глаз, Бэзил и Рипли замерли на диване, как валики. Она стала почти красавицей, с довольно крупными чертами лица и здоровым, свежим цветом кожи, под которой, наверное, легким смехом заливалось сердце. Ее голос и гибкая фигурка постоянно разыгрывали пародии, без устали имитировали каждый звук, каждое подмеченное движение; доходило до того, что даже недоброжелатели признавали: «Эвелин кого угодно рассмешит».

В довершение своего танца она притворно споткнулась и ухватилась за рояль; Бэзил и Рипли прыснули. Заметив, что они мало-мальски освоились, она уселась рядом и еще раз насмешила их, когда виновато сказала:

— Ну простите, не удержалась.

— Мы готовим театральную постановку и приглашаем тебя на главную роль, ты согласна? — в порыве внезапного безрассудства решился Бэзил. — Сцену предоставит школа Мартиндейл, а сборы пойдут в Фонд младенчества.

— Бэзил, это так неожиданно!

Энди Локхарт повернулся к ним от рояля:

— Что еще за постановка — шоу менестрелей?[22]

— Ну почему же, у нас плутовская комедия, называется «Пойманная тень». Репетировать будем с мисс Халлибертон. — Только теперь он понял, как удобно использовать это имя для прикрытия.

— А почему бы не взять нормальную пьесу — к примеру, «Личный секретарь»? У нас в школе ее в прошлом году ставили.

— Нет, это не обсуждается, — без промедления ответил Бэзил. — Мы будем ставить пьесу моего собственного сочинения.

— Ты сам написал пьесу? — воскликнула Эвелин.

— Да.

— Бо-о-оже ты мой! — произнес Энди.

Он снова прошелся по клавишам.

— Соглашайся, Эвелин, — наступал Бэзил. — Репетиции продлятся всего три недели, зато у тебя будет главная роль.

Она рассмеялась:

— Ну нет. У меня не получится. Может, возьмешь на эту роль Имоджен?

— Говорю же тебе, она приболела. Послушай…

— А Маргарет Торренс?

— Мне нужна именно ты.

Тронутая непосредственностью этого призыва, она заколебалась. Но тут к ней с издевательской усмешкой повернулся от рояля герой чемпионата Западной лиги гольфа, и Эвелин покачала головой:

— Ничего не выйдет, Бэзил. Мне, скорее всего, придется ехать с родителями в другой штат.

Бэзил и Рипли нехотя поднялись с дивана:

— Эх, как было бы здорово, если б ты сыграла в этой пьесе, Эвелин.

— Да я бы с радостью.

Бэзил помялся, лихорадочно пытаясь что-нибудь придумать; ему до смерти хотелось заручиться ее согласием; да что там говорить, без нее вся затея уже казалась бессмысленной. И тут у него с языка сорвался отчаянный довод:

— Ты была бы ослепительна. Понимаешь, главного героя у нас будет играть Хьюберт Блэр.

Затаив дыхание, Бэзил наблюдал, как ее решимость идет на убыль.

— До свидания, — сказал он.

Она проводила их до дверей, а потом вышла с ними на террасу, слегка хмурясь.

— Как ты сказал, сколько продлятся репетиции? — задумчиво спросила она.

II

Августовским вечером, три дня спустя, Бэзил проводил читку пьесы для своей труппы на веранде дома мисс Халлибертон. Он нервничал, и поначалу его перебивали криками «Громче!» или «Не тарахти!». Когда же слушателей увлекла перепалка двух комичных мошенников (их реплики в свое время благополучно послужили Веберу и Филдсу[23]), чтение прервал запоздалый приход Хьюберта Блэра.

Хьюберту исполнилось пятнадцать; парень он был довольно пустой, если не считать двух-трех преимуществ, которые достались ему с избытком. Впрочем, одно достоинство предполагает наличие других, и юные девы всегда откликались на малейшие его прихоти, мирясь с присущей ему ветреностью и даже не надеясь пробить броню врожденного равнодушия. Они не могли противиться его безудержному самомнению, ангельскому виду, за которым скрывался талант расчетливой изворотливости, и редкостному изяществу. Длинноногий, прекрасно сложенный, он обладал акробатической координацией движений, какая обычно бывает свойственна тем, у кого «центр тяжести ближе к земле». Он все время находился в движении, смотреть на него было сплошным удовольствием, и Эвелин Биби оказалась не единственной девушкой постарше, которая, разглядев его тайные задатки, долгое время к нему присматривалась, и отнюдь не из чистого любопытства.

Сейчас он стоял в дверях, придав своей круглой, наглой физиономии фальшиво-благоговейное выражение.

— Извините, — произнес он, — это Первая методистско-епископальная церковь? — (Тут все засмеялись, даже Бэзил.) — Я просто не знал. Думал, либо церковь не та, либо скамья занята.

Они снова рассмеялись, хотя и с некоторым смущением. Бэзил выждал, пока Хьюберт усаживался рядом с Эвелин Биби. Затем читка возобновилась, но слушатели как околдованные глазели на Хьюберта, который пытался балансировать на задних ножках стула. Под этот скрипучий аккомпанемент Бэзил вынужден был продолжать. В конце концов он отчаялся («Давай, что ли, тебя послушаем, Хьюб»), и общее внимание опять переключилось на пьесу.

Бэзил читал более часа. Когда он в конце концов закрыл тетрадь и смущенно поднял взгляд, на веранде раздались внезапные аплодисменты. Он тщательно следовал всем канонам, и результат, при всем своем гротеске, в самом деле получился увлекательным: пьеса состоялась. Потом он еще задержался, поболтал с мисс Халлибертон и отправился домой сквозь августовскую тьму, сияя от восторга и понемногу репетируя про себя.

В течение первой недели репетиции сводились к тому, что Бэзил метался от сцены в зрительный зал и обратно, крича: «Нет! Смотри, Конни, ты должна входить вот так!» А потом стало происходить непредвиденное. Как-то раз на репетицию заявилась миссис ван Шеллингер, которая, дождавшись окончания, провозгласила, что не позволит Глэдис играть в «пьесе про негодяев». У нее созрело предложение избавиться от криминального элемента — например, заменить двух комических мошенников «двумя забавными фермерами».

Бэзил выслушал это с ужасом. После ее ухода он заверил мисс Халлибертон, что менять ничего не будет. К счастью, вставную роль кухарки удалось вычеркнуть без особого ущерба, но отсутствие Глэдис сказалось в другом. Она, «самая благовоспитанная девочка в городе», была спокойной и покладистой; с ее уходом на репетициях начался форменный бедлам. Те, кому достались лишь скупые реплики («Пойду спрошу миссис ван Бейкер, сэр» в первом акте или «Нет, мэм» — во втором), пускались во все тяжкие от безделья. Так произошло и теперь:

— Прошу, уймите эту собаку или отведите ее домой!

Или:

— Где горничная? Не спи, Маргарет, умоляю!

Или:

— Что тут смешного? Чего вы ржете?

Все труднее и труднее становилось проявлять такт в отношении Хьюберта Блэра. Если не считать его нежелания учить роль, он был вполне удовлетворительным персонажем, но вне сцены с ним не было сладу. Он без конца разыгрывал собственные сценки перед Эвелин Биби: гонялся за ней по залу с видом пылкого влюбленного, бросал через плечо арахис с таким расчетом, чтобы орехи откуда ни возьмись летели на сцену. Когда постановщики призывали его к порядку, он бормотал: «Да заткнись ты!» — причем так, чтобы Бэзил не слышал, но догадывался.

Зато Эвелин Биби оправдала все ожидания. На сцене она привлекала к себе всеобщее трепетное внимание, и Бэзил, отдавая ей должное, дописал ее роль. Он завидовал полусентиментальному удовольствию, которое Эвелин и Хьюберт получали от совместных сцен, и терзался смутной, обезличенной ревностью, когда эти двое после репетиций почти каждый раз вместе садились в автомобиль Хьюберта.

Так продолжалось две недели; а однажды Хьюберт, опоздав на час, кое-как отыграл первое действие и сообщил мисс Халлибертон, что идет домой.

— Зачем? — призвал его к ответу Бэзил.

— Дела есть.

— Важные?

— А тебе обязательно знать?

— Да, обязательно, — вспылил Бэзил, но тут вмешалась мисс Халлибертон.

— Никто не должен сердиться. Хьюберт, Бэзил просто хочет сказать… если дело не очень важное… ну, мы ведь все чем-то жертвуем ради успеха нашей пьесы.

Хьюберт всем своим видом изображал скуку.

— Мне надо в город — отец просил за ним заехать.

Он холодно посмотрел на Бэзила, словно подначивая его оспорить правдивость такого объяснения.

— Но ты и так на час опоздал — почему? — не унимался Бэзил.

— Потому что пришлось помогать матери.

Вокруг них уже собралась кучка наблюдателей, и Хьюберт обвел их победным взглядом. Речь шла о священной обязанности, и только Бэзил понимал, что это пустая отговорка.

— Чушь! — бросил он.

— Это ты так считаешь… Пузырь.

Сверкая глазами, Бэзил на шаг подступил к нему:

— Что ты сказал?

— Я сказал «Пузырь». Это же твоя школьная кличка, разве нет?

Что правда, то правда. Прозвище тянулось за ним из школы. Побледнев от ярости, он в то же время ощутил неизбывную беспомощность, когда понял, что прошлое всегда будет идти за ним по пятам. Вокруг него сомкнулось кольцо насмешливых и любопытных школьных физиономий.

— Уходи! — сдавленным голосом выговорил Бэзил. — Чего ждешь? Иди отсюда!

Хьюберт в который раз хохотнул, но счел за лучшее отступить, когда Бэзил сделал еще один шаг.

— Я твою пьесу в гробу видел. С самого начала.

— Вот и уходи!

— Что ты, Бэзил! — Рядом с ними взволнованно засуетилась мисс Халлибертон.

Но Хьюберт опять разразился смехом и поискал глазами свою кепку.

— Балаган этот меня не колышет, — фыркнул он.

Неторопливо и франтовато повернувшись, он вразвалку вышел за дверь.

В тот вечер его роль читал Рипли Бакнер, но репетиция не задалась. Мисс Биби играла без огонька, остальные сбивались в кучки и перешептывались, умолкая при виде Бэзила. После репетиции мисс Халлибертон, Рипли и Бэзил держали совет. Когда Бэзил решительно отказался взяться за главную роль, было решено доверить ее некоему Майаллу де Беку, которого немного знал Рипли; этот парень снискал себе славу в театральных постановках Центральной гимназии.

Однако следующий день нанес им непоправимый удар. Эвелин, краснея и смущаясь, объяснила Бэзилу и мисс Халлибертон, что у ее родных изменились планы, они всей семьей уезжали ровно через неделю, так что она и в самом деле не могла участвовать в спектакле. Бэзилу все стало ясно. Надолго удержать ее мог только Хьюберт.

— Прощай, — угрюмо сказал Бэзил.

Устыдившись при виде его нескрываемого отчаяния, Эвелин попыталась оправдаться:

— Честное слово, я не смогу. Ой, Бэзил, мне так неприятно!

— Может быть, ты проводишь родителей, а сама поживешь недельку в моем доме? — невинно предложила мисс Халлибертон.

— Нет, вряд ли. Отец требует, чтобы мы поехали все вместе. Это единственная причина. Иначе я бы осталась.

— Ясно, — сказал Бэзил. — Прощай.

— Бэзил, ты не сердишься? — На нее накатило раскаяние. — Я все сделаю, чтобы вас поддержать. Еще неделю буду приходить на репетиции, а когда найдете мне замену, помогу той девочке войти в роль. Но отец говорит, что мы должны ехать.

Напрасно Рипли после той репетиции старался поднять дух Бэзила, выдвигая предложения, которые с презрением отметались. Маргарет Торренс? Конни Дэвис? Они даже со своими ролями не справлялись. Бэзила преследовала мысль, что его планы рушатся на глазах.

Домой он пришел раньше обычного. Удрученно сел у окна в своей комнате и стал смотреть, как в соседском дворе одиноко играет маленький сынишка Барнфильдов. Мама вернулась в пять и немедленно почувствовала его подавленность.

— Тедди Барнфильд корь подхватил, — сообщила она, пытаясь его отвлечь. — Потому-то и играет сейчас в одиночестве.

— Неужели? — безучастно откликнулся он.

— Болезнь несмертельная, но ужасно заразная. Ты переболел ею в семь лет.

— Хм…

Она помедлила:

— Из-за пьесы расстраиваешься? Что-то случилось?

— Нет, мама. Просто хочется побыть одному.

Через некоторое время он встал и отправился в ближайший киоск, торговавший газировкой и прочими напитками, чтобы выпить стакан солодового молока. У него в голове зрела идея пойти к мистеру Биби и попросить, если можно, отложить семейную поездку. Но где гарантия, что у Эвелин действительно не было другой причины? Его ход мыслей прервало появление одиннадцатилетнего брата Эвелин, который бежал по улице ему навстречу.

— Приветик, Хэм. Я слышал, вы уезжаете?

Хэм кивнул:

— Через неделю. На море поедем.

Бэзил испытующе посмотрел на мальчика, словно тот, в силу близости к Эвелин, имел власть распоряжаться ее перемещениями.

— А сейчас куда направляешься? — спросил он.

— К Тедди Барнфильду, играть.

— Что? — воскликнул Бэзил. — Разве ты не знаешь…

Он осекся. Его осенила дерзкая, преступная мысль; в памяти всплыли мамины слова: «Болезнь несмертельная, но ужасно заразная». Если Сэм Биби подхватит корь, то Эвелин не сможет уехать…

Решение было скоропалительным и хладнокровным.

— Тедди у себя на заднем дворе играет, — подсказал он. — Если хочешь попасть прямо к нему, не проходя через весь дом, сверни вот здесь, а дальше пройдешь переулком, понял?

— Понял. Спасибо, — купился Сэм.

Мальчонка свернул за угол и оказался в переулке; Бэзил с минуту смотрел ему вслед, четко сознавая, что совершил самую большую подлость в своей жизни.

III

Неделю спустя миссис Ли позвала Бэзила ужинать раньше обычного, приготовив его любимые блюда: бефстроганов с жареным картофелем, ломтики персиков со сливками, шоколадный торт.

Каждые пять минут Бэзил начинал волноваться:

— Ой! Который час? — и выбегал в прихожую посмотреть на часы. — А эти часы правильно показывают? — с неожиданным подозрением допытывался он. Никогда прежде его не занимал этот вопрос.

— Абсолютно правильно. Если будешь давиться едой, получишь несварение желудка и скомкаешь свою роль.

— Как тебе программка? — в третий раз спрашивал он. — «Рипли Бакнер-младший представляет: комедия Бэзила Дюка Ли „Пойманная тень“».

— По-моему, очень мило.

— На самом деле ничего он не представляет.

— Тем не менее звучит очень достойно.

— Интересно, который час? — забеспокоился он.

— Только что было десять минут седьмого — ты сам сказал.

— Наверное, пора собираться.

— Доедай персики, Бэзил. Нельзя же играть на пустой желудок.

— Мне играть не придется, — терпеливо произнес он. — У меня крошечная роль, ее могло бы вообще…

Объяснить было сложно.

— Пожалуйста, мама, Не улыбайся мне, когда я выйду на сцену, — попросил он. — Веди себя так, будто я чужой человек.

— Но поздороваться-то можно будет?

— Что?

Шутка до него не дошла. Он попрощался. Изо всех сил стараясь переварить не ужин, а собственное сердце, которое почему-то провалилось в желудок, Бэзил направился в сторону школы Мартиндейл.

Когда в потемках замаячили ее желтые окна, волнение сделалось нестерпимым; школа ничем не напоминала то здание, куда он как ни в чем не бывало входил на протяжении трех недель. В гулком коридоре каждый шаг отдавался многозначительным, зловещим эхом; наверху был только сторож, которой расставлял рядами стулья, а Бэзил тем временем мерил шагами пустую сцену, пока не появился кое-кто еще.

Это был Майалл де Бек, рослый, сметливый, не слишком приятный юноша, которого они выдернули с Лоуэр-Крэст-авеню для исполнения главной роли. Не проявляя ни малейшей нервозности, Майалл даже попытался втянуть Бэзила в какой-то легкомысленный треп. Хотел узнать мнение Бэзила: не сильно ли будет возражать Эвелин Биби, если он как-нибудь ее проведает, когда они отыграют спектакль. Бэзил предположил, что не сильно. Потом Майалл похвастался, что у него есть приятель, которому отец, владелец пивоваренного завода, купил двенадцатицилиндровый автомобиль.

Бэзил сказал:

— Ого!

Без четверти семь появились стайки участников: Рипли Бакнер привел шестерых ребят, которые по его просьбе взяли на себя обязанности билетеров и распорядителей; прибыла мисс Халлибертон, стараясь излучать спокойствие и уверенность; с обреченным видом зашла Эвелин Биби, чей взгляд, адресованный Бэзилу, словно говорил: «Похоже, я все-таки доведу дело до конца».

Мальчиков гримировал Майалл де Бек, а девочек — мисс Халлибертон. Бэзил вскоре убедился, что мисс Халлибертон ни бельмеса не смыслит в этом деле, но, учитывая ее волнение, проявил дипломатичность и ничего не сказал, а только препроводил каждую из девочек к Майаллу де Беку, чтобы тот исправил огрехи мисс Халлибертон.

У Билла Кампфа, подглядевшего в просвет между крыльями занавеса, вырвался непонятный возглас, и Бэзил тут же оказался рядом. В зрительный зал провели высокого лысого человека в очках, который занял место в самой середине и стал изучать программку. Этот господин являл собой публику. Его цепкий взгляд, таинственный и непредсказуемый, мог вынести вердикт как о провале, так и об успехе пьесы. Ознакомившись с программкой, он снял очки и огляделся. Вошли две старушки с малолетними внуками, а сразу за ними — еще с десяток зрителей.

— Эй, Рипли, — шепотом позвал Бэзил, — распорядись, чтобы детей сажали в первые ряды.

Натягивая полицейскую форму, Рипли поднял голову, и длинные черные усы, приклеенные к его верхней губе, возмущенно дрогнули.

— Давным-давно распорядился.

Зал быстро заполнялся и уже гудел от голосов. Малышня в первом ряду прыгала на стульях, а взрослые перекликались и переговаривались, за исключением пары десятков бессловесных кухарок и горничных, чопорно рассевшихся в разных рядах.

Полная готовность наступила неожиданно. В это с трудом верилось. «Стойте! Стойте! — едва не вскричал Бэзил. — Не может быть. Наверняка что-то не так… всегда бывают какие-то ляпы», но приглушенный свет вкупе с мелодией «Жди меня в тени», исполняемой скрипкой и роялем из оркестра Гейера, заставил его прикусить язык. Мисс Сондерс, Лейлия ван Бейкер и Эстелла Кэрредж, подружка Лейлии, уже расселись по местам на сцене, а мисс Халлибертон со своим суфлерским блокнотом стояла за кулисами. Мелодия внезапно доиграла, и болтовня в первых рядах прекратилась.

«Господи! — пронеслось в голове у Бэзила. — Господи!»

Подняли занавес. Откуда-то поплыл чистый голос. Неужели это заговорила незнакомая троица на сцене?

— Я это сделаю, мисс Сондерс. Поверьте, я это сделаю!

— Но, мисс Лейлия, мне представляется, что в наше время читать газеты — неподобающее занятие для приличных девушек.

— Ну и что! Я хочу все знать об этом удивительном благородном грабителе по прозвищу Тень.


Спектакль и вправду шел своим чередом. Бэзил даже не успел сообразить, что сейчас в зале раздастся смех, — это Эвелин передразнивала мисс Сондерс у нее за спиной.

— Бэзил, ваш выход, — шепнула мисс Халлибертон. Бэзил и Билл Кампф, мошенники, схватили под руки Виктора ван Бейкера, беспутного хозяйского сына, и приготовились втащить его в дверь.

Как ни странно, выход на сцену под десятками ободряющих взглядов получился совершенно естественным. Мимо Бэзила проплыло мамино лицо, а потом и другие лица, которые он узнал и запомнил.

В какой-то момент Билл Кампф забыл свой текст, но Бэзил не растерялся и тут же подхватил реплику.

Мисс Сондерс. Стало быть, вы — олдермен Шестого округа?

Кролик Симмонс. Да, мэм.

Мисс Сондерс (покачивает головой, как кошечка). А что такое олдермен?

Китаец Радд. Олдермен — это нечто среднее между политиком и пиратом.

Этой репликой Бэзил особенно гордился, но из публики не донеслось ни смешка, ни шелеста. Зато в следующий миг, когда Билл Кампф утер лоб носовым платком и в страхе уставился на красные пятна грима, зал взревел Ничего не поделаешь — театр.

Мисс Сондерс. Значит, вы верите в привидения, мистер Радд.

Китаец Радд. Конечно, мэм, я верю в привидения. Они у вас водятся?

Настал черед первой ключевой картины. На затемненной сцене медленно поднялась оконная рама, и на подоконник влез Майалл де Бек «во фраке и в цилиндре». Он с осторожностью прошел на цыпочках от одного края сцены до другого, и тут появилась Лейлия ван Бейкер. Сначала она перепугалась, но он внушил ей, что по дружбе зашел к ее брату Виктору. Они разговорились. Лейлия не без наивности, но с чувством призналась, что восхищается грабителем по прозвищу Тень, о котором прочла в газете. При этом она выразила надежду, что сегодня Тень не появится у них в доме, потому как все фамильные драгоценности в данный момент находятся вот здесь, в сейфе, справа.

Незнакомец был голоден. В тот вечер он опоздал к ужину и не нашел, где бы подкрепиться. Не угодно ли ему молока с печеньем? О, это предел мечтаний. Не успела она выйти из комнаты, как он опустился на колени перед сейфом и стал возиться с замком, ничуть не смущаясь прозаическим словом «пирожки», выведенным краской по трафарету на дверце сейфа. Дверца распахнулась, но тут он заслышал шаги и успел ее захлопнуть прежде, чем вернулась Лейлия, неся молоко с печеньем.

Они помедлили, явно симпатизируя друг другу. Вошла мисс Сондерс, похожая на кошечку, и была представлена. Публика взревела, когда Эвелин вновь тишком изобразила повадки старой девы. Один за другим подтянулись и прочие домочадцы, которые тоже удостоились знакомства с незваным гостем. Но что это? Громкий стук в дверь — и врывается Маллиган, полицейский.

— Нам сообщили из Центрального управления, что пресловутый грабитель Тень, по словам свидетелей, влез к вам в окно! Сегодня никто не должен выйти из этого дома!

Дали занавес. Первые ряды — младшие братья и сестры актеров — заходились от восторга. Все занятые в спектакле вышли на поклоны. В следующий миг Бэзил и Эвелин Биби оказались на сцене вдвоем. Она облокотилась на стол — усталая раскрашенная кукла.

— Ай да Бэзил! — выговорила она.

Эвелин не до конца простила его за то, что он поймал ее на слове, когда из-за болезни младшего братишки, подхватившего корь, им пришлось отложить семейное путешествие, и Бэзил тактично обходил ее стороной, но сейчас их объединил теплый свет волнения и успеха.

— Ты была великолепна, — сказал он. — Великолепна! На мгновение он смешался. Ему никогда не удавалось добиться ее расположения: ей нужен был парень, похожий на нее, — способный воздействовать на чувства, такой как Хьюберт Блэр.

Интуиция подсказывала ей, что Бэзил обладает какими-то туманными достоинствами, однако его бесконечные попытки заставить людей думать и чувствовать, как ему хочется, внушали ей тревогу и опаску. Но почему-то сейчас, в мягких вечерних огнях, они потянулись друг к другу и мирно поцеловались; с того момента, как у них исчезли поводы для раздоров, они сделались друзьями на всю жизнь.

Когда вновь поднялся занавес и началось второе действие, Бэзил ускользнул из-за кулис, сбежал вниз по одной лестнице и взлетел вверх по другой, ведущей ко входу в зал; там он остановился и стал смотреть на сцену из темноты. Он беззвучно смеялся, когда смеялась публика, и наслаждался так, словно видел эту пьесу впервые.

Во втором и в третьем действии были очень похожие картины. В каждой из них мисс Сондерс заставала врасплох Тень, когда тот оставался на сцене в одиночестве. Майалл де Бек, у которого было всего десять дней на подготовку роли, вечно сбивался с одной картины на другую, но Бэзил оказался совершенно не готов к тому, что сейчас произошло. Завидев Конни, Майалл выпалил реплику из третьего действия, и Конни машинально продолжила в том же духе.

Другие актеры от волнения совсем запутались и в середине второго действия начали разыгрывать третье. Это получилось настолько стремительно, что Бэзил лишь смутно почувствовал какую-то нестыковку. Он тут же бросился вниз по одной лестнице, вверх по другой, ворвался за кулисы и прокричал:

— Занавес! Дайте занавес!

Мальчики, в ужасе приросшие к месту, схватились за тросы. В следующую минуту Бэзил, с трудом переводя дыхание, уже стоял лицом к публике.

— Дамы и господа, — начал он, — в актерском составе были замены, и в результате сейчас произошла накладка. С вашего разрешения мы сыграем эту картину заново.

Когда он уходил за кулисы, по рядам пробежали смешки и аплодисменты.

— Давай, Майалл! — взволнованно скомандовал он. — На сцене ты один. Твоя реплика: «Хочу проверить подлинность этих драгоценностей».

Положение тотчас же было исправлено. Мисс Халлибертон в полубессознательном состоянии приняла у кого-то из рук стакан воды, и по окончании второго действия вся труппа опять вышла на поклоны. А через двадцать минут спектакль закончился. Главный герой прижал к груди Лейлию ван Бейкер, открыв ей, что он и есть Тень, «причем отныне — пойманная Тень»; занавес взмывал и опускался, взмывал и опускался; мисс Халлибертон силком вытащили на сцену, и по проходам устремились билетеры, нагруженные букетами цветов. На этом официальная часть завершилась; артисты со всех сторон принимали поздравления, смеялись и важничали, радостно смешиваясь со зрителями. К Бэзилу подошел незнакомый старичок, который пожал ему руку и сказал: «Когда-нибудь вы нас удивите, молодой человек», а репортер из местной газеты уточнил, правда ли, что Бэзилу пятнадцать лет. Возможно, такая реакция его огорчила и даже деморализовала, но это быстро забылось. Когда толпа рассеялась и последние зрители, сказав ему что-то на прощанье, покинули зал, он уже почувствовал, как в душе образовалась немыслимая пустота. Все кончилось, минуло, ушло в небытие — творчество, интерес, азарт. Эта опустошенность была подобна страху.

— Спокойной ночи, мисс Халлибертон. Спокойной ночи, Эвелин.

— Спокойной ночи, Бэзил. Поздравляю, Бэзил. Спокойной ночи.

— Где мой плащ? Спокойной ночи, Бэзил.

— Оставьте, пожалуйста, костюмы на сцене. Завтра их нужно вернуть.

Ушел он едва ли не последним, еще раз поднявшись на сцену и обведя взглядом опустевший зал. Его дожидалась мама, и они вместе отправились домой сквозь первую ночную прохладу этого лета.

Я считаю, все было просто замечательно. Ты доволен? — (Он помедлил с ответом.) — Тебе не понравилось?

— Понравилось. — Бэзил отвернулся.

— Так в чем же дело?

— Ни в чем.

А после:

— На самом деле никого это не волнует, правда ведь?

— Что именно?

— Да все.

— Всех волнуют разные вещи. Меня, например, волнуешь ты.

Он инстинктивно вывернулся из-под руки, протянувшейся, чтобы погладить его по голове.

— Не надо. Я совершенно не о том.

— Ты переутомился, дорогой мой.

— Ничего подобного. Просто мне тоскливо.

— Не грусти. Знаешь, люди подходили ко мне после спектакля…

— Ох, это все уже позади. Не надо… никогда больше об этом не заговаривай.

— Тогда что тебя мучает?

— Да так, один мальчонка.

— Какой мальчонка?

— Да шкет один, Хэм… ты не поймешь.

— Вот придем домой — залезешь в горячую ванну, чтобы успокоить нервы.

— Обязательно.

Дома он рухнул прямо на диван и тут же уснул крепким сном. Мать в нерешительности остановилась. Потом укрыла его одеялом, а сверху пледом, подсунула под непокорную голову подушку и ушла наверх.

Там она долго стояла на коленях подле кровати.

— Помоги ему, Господи! Помоги ему, — молилась она, — ибо он нуждается в помощи, которой я уже дать не могу.

Безупречная жизнь

I

Когда он, еще слегка усталый, вошел в столовую — после душа свободная одежда приятно холодила тело, — вся школа разом вскочила, чтобы его поприветствовать, и аплодисменты не смолкали, пока он не сел на свое место. От одного конца стола до другого все подались вперед и расцвели улыбками:

— Молодчина, Ли. Ты не виноват, что мы проиграли.

Бэзил и сам знал, что не подкачал. Вплоть до финального свистка каждое затраченное усилие непостижимым образом заряжало его энергией. Но свой успех он оценил не сразу, хотя какие-то мелкие эпизоды врезались в память. Например, когда грубиян-такл[24] из команды Эксетера, вытянувшись в полный рост на линии, скомандовал: «Прессуем этого квотера![25] Он дрейфит», Бэзил выкрикнул: «Твоя бабка дрейфит!» — и линейный судья, слышавший брошенное Бэзилу ложное обвинение, добродушно усмехнулся. На протяжении этого великолепного часа противники оставались для него бестелесными и безобидными; они наваливались на Бэзила штабелями, но он все равно бросался им наперерез, не чувствуя столкновений и думая лишь о том, как бы поскорее вскочить на ноги, чтобы снова подчинить себе два зеленых акра.

В конце первой половины матча он без помех пробежал шестьдесят ярдов и сделал тачдаун[26], но уже прозвучал свисток, и тачдаун не засчитали. Для ребят из Сент-Реджиса это был коронный момент игры. В команде соперников игроки оказались тяжелее каждого из них фунтов на десять; в последней четверти ребята как-то разом выдохлись, и команда Эксетера заработала два тачдауна, торжествуя победу над школой, где всего-то сто тридцать пять учеников.

После обеда, когда ученики выходили из столовой, тренер Эксетера подошел к Бэзилу и сказал:

— Ли, это, пожалуй, лучшая игра школьного квотер-бека из всех, что мне доводилось видеть, а уж я на своем веку повидал немало.

Потом Бэзила жестом подозвал доктор Бейкон. Рядом с ним стояли двое выпускников Сент-Реджиса, которые специально приехали в тот день из Принстона.

— Потрясающая игра, Бэзил. Мы все гордимся нашей командой и… э-э… в особенности… тобой. — А потом, как будто похвала прозвучала бестактно, поспешил оговориться: — Как и всеми остальными.

Доктор Бейкон представил его бывшим питомцам школы. Об одном из них, Джоне Грэнби, Бэзил был наслышан. Говорили, что Грэнби — заметная фигура в Принстоне; это был серьезный, привлекательный, достойный молодой человек, с подкупающей улыбкой и открытым взглядом широко распахнутых голубых глаз. Он окончил Сент-Реджис еще до того, как Бэзил туда поступил.

— Потрясающе, Ли! — (Из вежливости Бэзил скромно отнекивался.) — Хочу узнать, не найдется ли у тебя свободной минутки, чтобы мы могли побеседовать.

— Да, конечно, сэр. — Бэзил был польщен. — В любое удобное для вас время.

— Предлагаю встретиться около трех и немного пройтись. В пять у меня поезд.

— С большим удовольствием.

Окрыленный, он прибежал в корпус для старшеклассников и влетел к себе в комнату. Всего год назад его в грош не ставили — Пузырь Ли. Теперь если кто и называл его Пузырем, то крайне редко, по забывчивости; ошибку тут же исправляли.

Когда он проходил мимо Митчелл-Хауса, какой-то шкет высунулся из окна и прокричал: «Классная игра!» Чернокожий садовник, подстригавший живую изгородь, заулыбался: «Вы их почти в одиночку порвали!» Не остался в стороне и мистер Хикс, воспитатель, который громогласно заявил из своего кабинета: «Тебе должны были засчитать последний тачдаун! Форменное безобразие!» Золотисто-студеный октябрьский денек в сизой дымке бабьего лета располагал к мечтам о грядущей славе, о триумфальных шествиях по городам, о романтических встречах с загадочными, почти неземными девушками. Бэзила сморила целительная дремота, в которой он расхаживал туда-сюда, повторяя обрывки фраз: «…лучшая игра школьного квотербека…», «Твоя бабка дрейфит!..», «Еще один офсайд — и получишь пинка по жирной заднице!»

Тут его разобрал смех — он даже перекатился на другой бок. Угроза была адресована Хряку Корригану, который в перерыве извинился; но не далее как в прошлом году Бэзил еще удирал от него по лестнице.

В три часа он встретился с Джоном Грэнби, и они отправились по Грюнвальдской дороге, вдоль длинной и низкой краснокирпичной стены, которая, как в романе «Широкое шоссе»[27], в погожие дни звала Бэзила навстречу приключениям. Джон Грэнби завел было разговор о Принстоне, но вскоре понял, что Бэзил в глубине души лелеет идеальный образ Йеля, и не стал развивать эту тему Вскоре на его красивом лице заиграла мечтательность — улыбка, в которой будто бы отражался другой, более лучезарный мир.

— Ли, я люблю школу Сент-Реджис, — неожиданно заявил он. — Здесь прошли лучшие годы моей жизни. Я перед ней в неоплатном долгу. — Ответа не последовало, и Грэнби резко повернулся к Бэзилу. — Скажи: сознаешь ли ты, сколь многое способен для нее сделать?

— Кто? Я?

— Ответь: ты хотя бы понимаешь, какой резонанс имела в школе твоя великолепная игра?

— Не так уж здорово я играл.

— Иного ответа я от тебя не ждал, — со значением провозгласил Грэнби, — но ты скромничаешь. Ладно, мы встретились не для того, чтобы я пел тебе дифирамбы. Прежде всего я хочу понять, ощущаешь ли ты в себе способность творить добро. Иначе говоря, способность оказывать влияние на других ребят, чтобы обратить их к непорочной, честной, достойной жизни.

— Как-то я об этом не думал. — Бэзил был порядком озадачен. — Никогда не задумывался…

Грэнби эффектным жестом похлопал его по плечу:

— После сегодняшней игры на тебе лежит ответственность, уклониться от которой невозможно. Отныне ты хотя бы отчасти в ответе за каждого твоего соученика, который бегает за спортзал курить и распространяет вокруг себя запах никотина; отныне ты несешь долю ответственности за каждое бранное слово или богохульство, а также за хищение чужого имущества: в школе участились кражи молока и съестных припасов из кладовой.

Он умолк. Бэзил, нахмурившись, уставился прямо перед собой.

— Ну и дела! — вырвалось у него.

— Это очень серьезно, — сверкая глазами, продолжал Грэнби. — Мало кто из школьников располагает такими возможностями, как ты. Хочу тебе кое-что рассказать. В Принстоне я познакомился с двумя студентами, которые губили себя пьянством. Проще всего было бы сказать: «Мое дело — сторона» — и дать им пойти ко дну, однако, заглянув себе в душу, я понял, что так нельзя. Тогда я откровенно высказал им все, что думал, после чего у этих юношей, во всяком случае у одного, отбило всякую охоту к спиртному.

— У нас в школе, по-моему, пьющих нет, — возразил Бэзил. — Правда, был один чудик по фамилии Бейтс, так его в прошлом году исключили…

— Не важно, — перебил Джон Грэнби. — От курения один шаг до пьянства, а от пьянства… к другим порокам.

Битый час Грэнби вещал, а Бэзил слушал; он все глубже погружался в свои мысли, а кирпичная стена вдоль дороги и тяжелые от плодов яблоневые ветви, нависающие сверху, с каждой минутой теряли свою яркость. Его в самое сердце поразило, как он про себя выразился, истинное бескорыстие человека, взвалившего чужие заботы на свои плечи. Грэнби опоздал на поезд, но заверил, что это не имеет значения, коль скоро ему удалось заронить в душу Бэзила семена ответственности за других.

В благоговейном трепете, просветленный, уверенный, Бэзил вернулся в школьное общежитие. Прежде он считал себя довольно скверным человечишкой; если ему и попадался (разве что в возрасте десяти лет) какой-нибудь похожий на него персонаж, то это был Проныра Гарри[28] из газетных комиксов. Да, Бэзил отличался склонностью к размышлениям, но размышления эти были темными и беспредметными, далекими от этических принципов Реальную власть имел над ним только страх — страх лишиться своих достижений и авторитета.

Но встреча с Джоном Грэнби произошла в знаменательный момент. После утреннего триумфа школьная жизнь уже не сулила ничего большего, а тут возникло кое-что новое. Стать безупречным внешне и внутренне; как выразился Грэнби — вести безупречную жизнь. Грэнби обрисовал ему эту безупречность, не забыв подчеркнуть даруемые ею материальные вознаграждения, такие как почет и влияние в студенческой среде; воображение тут же перенесло Бэзила далеко в будущее. Вот, например: подходит его очередь на вступление в тайное сообщество студентов Йеля «Череп и кости»[29], но он с мягкой, грустной улыбкой — примерно такой же, как у Джона Грэнби, — уступает это место своему однокашнику, который сильнее жаждал этой чести; толпа сдержанно рыдает. А чуть позже, в возрасте двадцати пяти лет, во время церемонии вступления в должность, он обращается к нации со ступеней Капитолия и видит вокруг море лиц, взирающих на него с любовью и восхищением…

Погруженный в мечты, Бэзил рассеянно умял с полдюжины галет и выпил бутылку молока, то есть подчистил все, что осталось от ночного набега на кладовую. Он смутно осознавал, что такие проступки теперь неприемлемы, но на него напал зверский голод. Из почтительности он пресекал свои мечтания, пока не наелся.

Осенний сумрак за окном рассекали фары пролетавших мимо автомобилей. В них мелькали знаменитые футболисты и прелестные дебютантки, загадочные авантюристки, короли шпионажа — богатые, беспечные, богемные персонажи, спешившие в Нью-Йорк, на волнующие встречи в модных танцевальных залах, в укромных кафе, в залитых осенней луной ресторанах на городских крышах. Он вздохнул, — может быть, впоследствии ему удастся вкусить этой романтики. Стать неподражаемым острословом и блестящим собеседником, не растеряв при этом внутреннюю мощь, серьезность и сдержанность. Стать великодушным, открытым и самоотверженным, но при этом сохранить ореол таинственности, чувственности и горьковатой меланхолии. Стать одновременно светлой и темной личностью. Достичь гармонии, переплавить все эти качества в единое целое — да, тут было над чем потрудиться. Мысль о подобном совершенстве направила его жизненные помыслы в русло безоглядного честолюбия. Его душа устремилась в мегаполис вслед за летящими огнями; но вскоре он взял себя в руки, затушил сигарету о подоконник и при свете настольной лампы набросал план приближения к безупречной жизни.

II

Месяц спустя Джорджу Дорси выпала мучительная обязанность сопровождать свою мать в прогулке по школьной территории; найдя относительно уединенное место возле теннисных кортов, он с жаром убедил ее передохнуть на скамейке.

До сих пор он выдавил из себя лишь несколько хриплых реплик: «Тут спортзал…», «Это Чокнутый Конклин, учитель французского. Его все ненавидят…», «Пожалуйста, не говори мне „братишка“ — ребята услышат». Теперь его лицо приобрело сосредоточенное выражение, какое появляется у подростков в присутствии родителей. Дальше можно было не напрягаться. Он ждал вопросов.

— По поводу Дня благодарения, Джордж… Кто этот мальчик, которого ты собираешься пригласить к нам в дом?

— Его зовут Бэзил Ли.

— Расскажи подробнее.

— Рассказывать особенно нечего. Мальчик как мальчик, из шестого класса, шестнадцать лет или около того.

— Это приличный мальчик?

— Да. Он из города Сент-Пол, в Миннесоте. Я уже давно его пригласил.

Миссис Дорси отметила некоторую сдержанность в голосе сына:

— Хочешь сказать, ты теперь жалеешь? Он тебе разонравился?

— Да нет…

— Совсем не обязательно приглашать того, к кому ты плохо относишься. Можно просто сказать ему, что у твоей мамы изменились планы.

— Я хорошо к нему отношусь, — заверил Джордж и, помявшись, добавил: — Просто в последнее время он какой-то не такой.

— Как это понимать?

— Ну, странный какой-то.

— Объясни, Джордж. Я не хочу, чтобы ты приводил в дом странных личностей.

— Да он не то чтобы странный. Просто отзывает ребят в сторонку и ведет с ними беседы. А потом вроде как улыбается.

Миссис Дорси была заинтригована:

— Улыбается?

— Ага. Отводит их куда-нибудь за угол и нудит, пока его терпят, а потом улыбается, — губы его скривились в нелепой гримасе, — вот так.

— Нудит?

— Чтобы, дескать, не ругались, не курили, чтобы домой не забывали писать — всякое такое. Один парень поддался, а вообще его всерьез не воспринимают. Он вроде как занесся, потому что в футбол играет лучше всех.

— Хорошо, давай не будем его звать.

— Нет-нет! — всполошился Джордж. — Так нельзя. Я ведь его пригласил.

Разумеется, Бэзил ни сном ни духом не ведал об этом разговоре, и неделю спустя на Центральном вокзале Нью-Йорка шофер семейства Дорси принял у мальчиков их багаж. Над городом занимался розовато-серый восход; у прохожих маленькими воздушными шариками вырывалось заиндевелое дыхание. Со всех сторон подступали дома, множеством этажей устремленные ввысь; их основания трогал зимний цвет стариковской улыбки, стены расчерчивало по диагонали неяркое золото, а карнизы, проплывавшие на фоне бездвижного неба, обрамлял пурпур.

В длинном, приземистом английском лимузине — такой автомобиль Бэзил видел впервые — сидела девушка, на вид его ровесница. Она небрежно подставила брату щеку для поцелуя, холодно кивнула Бэзилу, не удостоивего улыбкой, и пробормотала «здрас-с-сте». Больше она не произнесла ни слова и, казалось, с головой ушла в собственные мысли. Наверное, из-за своей чрезмерной сдержанности она вначале не произвела на Бэзила никакого впечатления, но мало-помалу до него дошло, что столь очаровательного создания он не встречал никогда в жизни.

У нее было загадочное лицо. Длинные ресницы, мягко оттенявшие бледность кожи, почти касались щек, будто пытаясь скрыть бесконечную скуку, но, когда она улыбалась, ее лицо озарялось милым дружеским расположением, словно говорившим: «Продолжай, я слушаю. Мне интересно. Я так ждала — целую вечность — этой встречи с тобой». Потом она вспоминала, что смущается или скучает, улыбка гасла, а серые глаза снова прятались под полуприкрытыми веками. Дивный миг растворялся, едва наступив, и оставлял по себе лишь мучительное, неудовлетворенное любопытство.

Дом семейства Дорси находился на Пятьдесят третьей улице. Бэзил изумился дважды: когда увидел необычайно узкий фасад из белого камня и когда понял, как просторно внутри. Комнаты для приема гостей уходили далеко вглубь; в столовой сверкал искусственный свет; небольшой лифт в почтительной тишине соединял все пять этажей. Бэзил увидел новый для себя мир — квинтэссенцию роскоши. И ведь что поразительно: любой островок этого дома был изысканнее и романтичнее, чем необъятные лабиринты особняка Джеймса Дж. Хилла в родном городе Бэзила. От восторга он тут же забыл про школу. Его охватила знакомая жажда нового, какую прежде вызывали мимолетные впечатления от Нью-Йорка. В диковинку было все: ослепительно-яркий блеск Пятой авеню, эта прелестная девушка, которая не пошла дальше машинального «здрас-с-сте», и великолепно обустроенный дом; а Бэзил уже знал, что доселе невиданное обычно сулит настоящие приключения.

Но стряхнуть настрой, в котором он пребывал весь последний месяц, оказалось не так-то легко. Над ним довлел идеал безупречности. Как учил Джон Грэнби, изо дня в день следовало быть «верным самому себе», то есть помогать людям. За предстоящие пять дней можно было вплотную заняться Джорджем Дорси; не исключались и другие возможности. С твердым намерением поработать на два фронта, Бэзил распаковал саквояж и приготовился выйти к завтраку.

Ему отвели место рядом с миссис Дорси, которая сочла, что мальчик излишне общителен для первого знакомства, в духе Среднего Запада, но вежлив и, очевидно, вполне вменяем. Бэзил сообщил ей, что собирается стать проповедником, и тотчас же в этом усомнился, но, заметив интерес миссис Дорси, не стал отпираться.

День уже был спланирован — они собирались пойти потанцевать, ибо время было золотое: Морис[30] исполнял свое знаменитое танго в шоу «За рекой», а Вернон и Ирен Кастл[31] в третьем акте «Солнечной девушки» демонстрировали зажигательный кастл-уок, который проложил современному танцу путь в высшее общество и привлек в кафе девушек из хороших семей, что коренным образом изменило американский стиль жизни. Могучая и богатая империя пробовала веселье на вкус, ища развлечений не слишком плебейских, но и не чересчур изощренных.

К трем часам собралась компания из семи человек, и все уселись в лимузин, чтобы отправиться к «Эмилю». Среди них были две стильные шестнадцатилетние девушки анемичного вида — одна из них носила громкую банкирскую фамилию — и двое первокурсников из Гарварда, которые обменивались им одним понятными шутками и не замечали никого, кроме Джобены Дорси. Бэзил ждал, что сейчас все начнут задавать друг другу обычные вопросы: «Где учишься?» или «Знаком ли с тем-то и тем-то?», и общение станет непринужденным, но ничуть не бывало. Атмосфера оставалась обезличенной; у него даже не было уверенности, что четверка гостей знает его имя. «Можно подумать, — рассуждал он, — будто каждый ждет, когда кто-нибудь другой выставит себя дураком». В этом тоже было что-то новое и непривычное; он решил, что в Нью-Йорке так принято.

Приехали к «Эмилю». Лишь в нескольких парижских ресторанах, где аргентинцы без устали выписывают шагами спирали, сохраняется то танцевальное безумие, которое бушевало перед самым началом войны. В те годы танец не был приложением к алкоголю и ухаживанию или средством скоротать ночь — он был самодостаточен. Малоподвижные биржевые маклеры, почтенные матроны за шестьдесят, ветераны армии конфедератов, государственные мужи и люди науки, жертвы гиподинамии — все они хотели не просто танцевать, но танцевать красиво. В трезвых доселе умах запылали непомерные амбиции; в семьях, где многие поколения отличались скромностью, расцвело безудержное самолюбование. Длинноногие ничтожества просыпались знаменитыми; романтические свидания вполне могли наутро продолжиться танцем. Карьера и помолвка зависели теперь от изящного скольжения или неуклюжей запинки; тон задавали высокий англичанин и девушка в голландском чепце.

У входа в кабаре Бэзил не на шутку разволновался: современные танцы принадлежали к той категории вещей, в отношении которых Джон Грэнби был особенно непримирим.

В гардеробе он подошел к Джорджу Дорси:

— У нас лишний партнер; как по-твоему, не будет возражений, если я ограничусь вальсом? Все остальное — не по мне.

— Естественно. Какие могут возражения? — Он с любопытством взглянул на Бэзила. — Боже правый, ты зарок дал, что ли?

— Ну, не то чтобы зарок… — смешался Бэзил.

В зале яблоку негде было упасть. Люди всех возрастов и рангов сосредоточенно шаркали под нервные, будоражащие ритмы мелодии «Слишком много горчицы»[32]. Три пары, приехавшие потанцевать, машинально встали из-за стола, оставив Бэзила в одиночестве. Глазея по сторонам, он пытался внушить себе, что глубоко возмущен происходящим, но достаточно хорошо воспитан, чтобы не подавать виду. Однако вокруг было на что посмотреть, а потому сохранять нужный настрой оказалось трудно; Бэзил с восторгом ловил глазами проворные ноги Джобены, когда к нему подсел не лишенный обаяния молодой человек, на вид лет девятнадцати.

— Прошу меня простить, — заговорил он с преувеличенной любезностью, — не здесь ли сидит мисс Джобена Дорси?

— Здесь.

— Я приглашен к этому столику. Фамилия моя — де Винчи. Только не спрашивайте, имею ли я отношение к художнику.

— Моя фамилия Ли.

— Отлично, Ли. Что тебе заказать? Что ты сегодня пьешь? — Тут подоспел официант с подносом, и де Винчи обвел брезгливым взглядом предложенные напитки. — Чай, сплошной чай… Официант, принесите-ка мне двойной «бронкс»…[33] А для тебя, Ли? То же самое?

— Нет-нет, спасибо, — быстро ответил Бэзил.

— Тогда несите один.

Де Винчи вздохнул; у него определенно был запьянцовский вид человека, не просыхавшего несколько дней кряду.

— Милый песик вот под тем столом. Напрасно они разрешают здесь курить, если к ним приходят с собаками.

— Почему?

— Дым разъедает глаза.

Его логика вызвала у Бэзила некоторое замешательство.

— Только не говори мне о собаках, — с глубоким вздохом продолжал де Винчи. — Я стараюсь о них не думать.

Бэзил охотно сменил тему, поинтересовавшись, учится ли его собеседник в колледже.

— Две недели. — Для пущей убедительности де Винчи поднял вверх два пальца. — Ровно столько мне потребовалось, чтобы окончить Йель. Я был первым, кого в пятнадцатом году турнули из Шеффа[34].

— Это скверно, — не покривил душой Бэзил. Сделав глубокий вдох, он изобразил сочувственную улыбку. — Твои родители, надо думать, очень расстроились.

Де Винчи вытаращился на него исподлобья, будто поверх очков, но не успел он ответить, как танец кончился и остальные вернулись за столик.

— Привет, Скидди.

— Наконец-то, Скидди!

Все они были хорошо знакомы. Один из первокурсников уступил ему место рядом с Джобеной, и между ними завязался приглушенный разговор.

— Это Скидди де Винчи, — шепнул Джордж на ухо Бэзилу. Прошлым летом они с Джобеной обручились, но подозреваю, с нее хватило. — Он покачал головой. — Случалось, они сбегали на авто его мамаши в Бар-Харбор; такая гадость.

Неожиданно Бэзил зарделся от волнения, будто у него внутри щелкнули электрическим фонариком. Он смотрел на Джобену — ее бесконечно отрешенное лицо на мгновение просветлело, хотя улыбка тут же стала грустной; в ее глазах читалась искренняя доброжелательность, но не было радости. Бэзилу захотелось узнать, волнует ли Скидди де Винчи разрыв с Джобеной. Возможно, если бы он исправился, бросил пить и вернулся в Йель, она бы переменила свое решение.

— Танго, — сказал Джордж. — Танго-то можно танцевать, а? В нем ничего дурного нет — испанский танец.

Бэзил призадумался.

— Конечно можно, — настаивал Джордж. — Говорю тебе, это испанский танец. Чем тебя смущает испанское танго?

Один из первокурсников с любопытством смотрел в их сторону. Перегнувшись через столик, Бэзил пригласил Джобену на танец.

Прежде чем подняться со стула, она еще что-то шепнула де Винчи, а потом, чтобы загладить эту маленькую бестактность, улыбнулась Бэзилу. Когда они выходили на паркет, у него закружилась голова.

И тут ни с того ни с сего она отпустила столь возмутительную реплику, что Бэзил вздрогнул и чуть не споткнулся, подумав, что недослышал.

— Могу поспорить, ты перецеловал тысячу девчонок, — бросила она, — с такими-то губами.

— Что?!

— Скажешь, нет?

— Ничего подобного, — заявил Бэзил. — На самом деле я…

Она снова равнодушно опустила ресницы и стала под певать оркестру:

С танго сердце горячей,

И в сумраке ночей

Весь этот мир — ничей…

Что она хотела этим сказать — что целоваться не зазорно и даже похвально? А ведь Джон Грэнби, если вспомнить, говорил: «Кто целует приличную девушку, тот подталкивает ее в логово дьявола».

Бэзилу вспомнилось все его прошлое: вечер, проведенный с Минни Биббл на веранде у Кампфов, возвращение с озера Блэк-Бэар вместе с Имоджен Биссел на заднем сиденье чьей-то машины, многочисленные знакомства на почве игры в записочки, детские поцелуи, которые приходились на ухо или на нос, поскольку мишень уворачивалась.

Теперь с этим покончено; он больше никогда не поцелует ни одной девушки, пока не встретит ту, которая станет его женой. Но его беспокоило, что девушка, которая казалась ему совершенно прелестной, настолько легкомысленна в этом вопросе. Странное возбуждение, охватившее его, когда Джордж упомянул, что Джобена и Скидди де Винчи в автомобиле занимались всякими «гадостями», переросло в негодование, и это негодование крепло. Преступное деяние — ведь ей не было еще и семнадцати. Вдруг его осенило: наверное, он не должен оставаться в стороне; наверное, ему дается возможность проявить себя. Если объяснить ей, что это тупик, что она обрекает себя на муки, то его поездка в Нью-Йорк окажется не напрасной. Он сможет вернуться в школу счастливым, зная, что принес одной девичьей душе покой, которого она прежде не ведала.

На самом же деле чем явственнее он представлял себе Джобену и Скидди де Винчи в автомобиле, тем сильнее бесился.

В пять часов они вышли от «Эмиля», чтобы перебраться в «Кастл-хаус». Асфальт поблескивал от измороси. Взволнованная наступлением сумерек, Джобена порывисто схватила Бэзила под руку:

— Мы все не поместимся в авто. Давай наймем вот тот экипаж.

Она дала адрес дряхлому кучеру в линялой темно-зеленой ливрее, и перекошенные дверцы загородили их от дождя.

— Как они все мне надоели! — зашептала она. — У них пустые глаза, у всех, кроме Скидди, но через какой-нибудь час у него будет заплетаться язык. Первый сигнал уже был: он начал плакаться из-за своей собаки Скорлупки, которая сдохла месяц назад. Ты когда-нибудь поддавался очарованию человека, который обречен; который идет предначертанной ему дорогой, не жалуясь, не надеясь, а лишь покоряясь своей судьбе?

Его неопытное сердце отчаянно запротестовало.

— Зачем же себя губить? — возразил он. — Каждый может начать с чистого листа.

— Только не Скидди.

— Кто угодно, — настаивал он. — Нужно лишь принять решение стать чуточку лучше — это на удивление просто и на удивление действенно.

Похоже, она его не слышала.

— Как чудесно, правда? На улице непогода, а мы с тобой едем в этом экипаже, — она повернулась к нему с улыбкой, — вдвоем.

— Да, — рассеянно согласился Бэзил. — Суть в том, чтобы каждый старался вести безупречную жизнь. Начинать можно в самом юном возрасте, лет в десять-одиннадцать, тогда можно добиться абсолютной безупречности.

— Это верно, — сказала она. — В некотором смысле Скидди ведет безупречную жизнь. Он не знает тревог, не знает сожалений. Его можно было бы отправить в прошлое… ну, скажем, в восемнадцатый век или в любую эпоху, когда ценились деньги и красавцы, — и он был бы там как дома.

— Это совсем другое, — встревожился Бэзил. — Это вовсе не то, что я понимаю под безупречной жизнью.

— Ты имеешь в виду нечто более изощренное, — предположила она. — Я сразу об этом подумала, увидев твой подбородок. Держу пари, ты просто берешь все, что захочешь.

Бросив на него еще один взгляд, она качнулась в его сторону.

— Ты не понимаешь… — начал он.

Она положила руку ему на локоть:

— Подожди минутку; мы почти приехали. Давай не будем спешить в зал. Здесь так празднично, все в огнях, а там духота, толчея. Скажи кучеру, пусть проедет еще несколько кварталов. Я заметила, что ты совсем мало танцевал; мне это понравилось. Терпеть не могу мужчин, которые подскакивают при первых звуках музыки, будто на кону их жизнь. Это правда, что тебе всего шестнадцать?

— Правда.

— А выглядишь старше. Твое лицо читается, как книга.

— Ты не понимаешь… — снова начал Бэзил, приходя в отчаяние.

Через окошко в перегородке она обратилась к кучеру:

— Едем прямо по Бродвею; мы скажем, где остановиться. — Откинувшись назад, она мечтательно повторила: — Безупречная жизнь. Хотела бы я жить безупречной жизнью. Я готова страдать — знать бы только, ради чего; стоит ли размениваться на пустяки, низости и пакости — если грешить, так по-крупному.

— Нет же, нет! — Бэзил пришел в ужас. — Так нельзя себя ощущать, это нездоровые мысли. Никогда не произноси такие вещи — ты же девушка, тебе всего шестнадцать лет. Ты должна… должна себя убеждать и почаще размышлять о вечном. — Он ожидал, что Джобена его перебьет, но она молчала. — Вот я, например, всего месяц назад выкуривал по двенадцать или даже пятнадцать сигарет в день, если у меня не было тренировки по футболу. Сыпал проклятиями, сквернословил и почти не писал домой, поэтому родители вынуждены были время от времени телеграфировать — тревожились о моем здоровье. У меня не было чувства ответственности. До недавнего времени мне даже в голову не приходило, что можно жить безупречно, но я сделал попытку.

Он помолчал, переполняемый чувствами.

— Не приходило в голову? — тихо переспросила Джобена.

— Никогда. Я был таким, как все, только хуже. Походя целовался с девчонками и не мучился.

— Что же… что тебя так изменило?

— Встреча с одним человеком. — Он резко повернулся к ней и ценой немалых усилий изобразил на своем лице жалкое подобие милой и печальной улыбки Джона Грэнби. — Джобена, у тебя… у тебя есть задатки хорошей девушки. Мне было очень горько, что сегодня ты курила и танцевала разнузданные танцы, — это просто дикость. А как ты рассуждаешь о поцелуях! Что будет, если ты встретишь мужчину, который хранил чистоту и не целовал никого, кроме своих родных, а тебе придется сказать ему, что ты делала всякие гадости?

Она резко откинулась назад и решительно проговорила через окошко:

— Едем обратно — по адресу, который мы вам дали.

— Этому надо положить конец. — Бэзил снова улыбнулся, изо всех сил стараясь поднять ее на ступеньку выше. — Пообещай мне, что попробуешь. Это не так уж трудно. И когда однажды в твоей жизни появится честный и открытый мужчина, который спросит: «Выйдешь за меня замуж?» — ты сможешь сказать ему, что никогда не танцевала фривольных танцев, кроме испанского танго и бостона, и никогда ни с кем не целовалась… после шестнадцати лет, а возможно, тебе вообще не придется говорить, что ты хоть с кем-то целовалась.

— Это же нечестно, — сказала она изменившимся голосом. — Разве я не должна открыть ему правду?

— Ты могла бы сказать, что оступилась по неведению.

— Вот как…

К огорчению Бэзила, экипаж остановился прямо у «Кастл-хауса». Джобена поспешила внутрь и, чтобы загладить свое долгое отсутствие, весь вечер посвятила исключительно Скидди и гарвардским первокурсникам. Но, без сомнения, она крепко призадумалась — в точности как он месяцем раньше. Будь у него чуть больше времени, он бы ее разубедил, продемонстрировав, какое влияние на других способен оказывать человек, ведущий безупречный образ жизни. Теперь этот шанс откладывался на завтра.

Но на другой день он ее почти не видел. Она убежала до завтрака и не пришла на встречу с Бэзилом и Джорджем после дневного спектакля; напрасно они битый час ждали ее в «Билтмор-гриле». К ужину собрались гости, и Бэзилу стало не по себе, когда Джобена исчезла, едва выйдя из-за стола. Могло ли так случиться, что он отпугнул ее своей серьезностью? Тогда ему тем более требовалось ее увидеть, переубедить, привязать к себе невидимой нитью высокой цели. Возможно — возможно, — она и есть та идеальная девушка, на которой ему суждено жениться. От этой сногсшибательной мысли его захлестнуло восторгом. Он тут же распланировал наперед годы ожидания: они будут поддерживать друг друга в достижении совершенства жизни и ни один не подарит поцелуя никому другому — на этом условии он будет настаивать, причем категорически; он возьмет с нее обещание на пушечный выстрел не приближаться к Скидди де Винчи; а после — супружеская жизнь, полная высокого служения, безупречности, славы и любви.

Вечером мальчики опять пошли в театр. Вернулись они в двенадцатом часу; Джордж поднялся наверх, чтобы пожелать матери спокойной ночи, а Бэзилу поручил исследовать содержимое ледника. В темном чулане, пытаясь на ощупь определить, где включается свет, он вздрогнул, услышав, как в кухне кто-то произнес его имя.

— …мистер Бэзил Дюк Ли.

— Ничего против него не имею. — Бэзил узнал манеру Скидди де Винчи растягивать слова. — Он же сущий ребенок.

— Неправда, он мерзкий маленький ханжа, — безапелляционно заявила Джобена. — Читал мне замшелые нотации про никотин, танцы, поцелуи и про то, как в моей жизни появится честный и порядочный мужчина… ты же понимаешь: честный и порядочный мужчина. Думаю, он имел в виду себя, потому как бахвалился, что живет безупречной жизнью. Ох, до чего елейно, просто жуть, меня едва не стошнило. Первый раз в жизни мне захотелось выпить коктейль.

— Да ладно, он всего лишь ребенок, — беззлобно повторил Скидди. — У него переходный возраст. Успеет еще повзрослеть.

Бэзил в ужасе застыл; его лицо пылало, челюсть отвисла. Больше всего ему хотелось унести ноги, но он прирос к полу.

— О добродетельных мужчинах я рассуждаю исключительно в непечатных выражениях, — сказала Джобена через секунду. — Видимо, я от рождения порочна, Скидди; во всяком случае, общение с благопристойными молодыми людьми всегда вызывает у меня такую реакцию.

— Тогда как насчет меня, Джобена?

Последовала долгая пауза.

— На этот раз со мной что-то произошло, — в конце концов призналась она. — Вчера я считала, что между нами все кончено, Скидди, но потом у меня перед глазами толпой замелькали такие, как этот Бэзил Дюк Ли, только взрослые, и все просили меня разделить их безупречную жизнь. Но это не по мне… совершенно точно. Если хочешь, я выйду за тебя в Гринвич-Виллидж[35] — прямо завтра.

III

В час ночи у Бэзила еще горел свет. Расхаживая по комнате, он мысленно разбирал одно судебное дело за другим с Джобеной в роли злодейки, но любое из них разбивалось о скалу горького унижения. «Мерзкий маленький ханжа» — эти слова, произнесенные с убежденностью и презрением, перечеркнули все высокие принципы Джона Грэнби. Вот к чему привело рабское преклонение перед теми, кем он восхищался; а за последние сутки Джобена стала главной движущей силой его жизни, и в глубине души Бэзил чувствовал, что она права.

Когда он проснулся в День благодарения, под глазами у него темнели круги. Саквояж, уложенный для немедленного отъезда, напоминал о позоре прошлой ночи; размякший со сна, Бэзил валялся в постели, глядя в потолок; глаза полнились крупными слезами. Человек постарше мог бы прикрыться благими намерениями, но Бэзил не находил себе оправданий. Шестнадцать лет он плыл по течению без руля и без ветрил, направляемый лишь собственной боевитостью, да еще тем обстоятельством, что взрослые, кроме Джона Грэнби, никогда не захватывали его воображения. Теперь Джон Грэнби растворился без следа, и Бэзил принял как должное, что теперь ему самому, в одиночку, без советчиков, придется восстанавливать подмоченную репутацию.

Наверняка он знал только одно: Джобена не должна выйти за Скидди де Винчи. Бэзил отказывался нести ответственность за такой ее поступок. Если понадобится, он готов был пойти к отцу Джобены и все ему рассказать.

Через полчаса, выйдя из своей комнаты, он столкнулся с ней в коридоре. На ней был модный голубой костюм с узкой юбкой и льняная блуза с рюшами у ворота. Слегка подняв ресницы, она вежливо пожелала ему доброго утра.

— Мне нужно с тобой поговорить, — зачастил он.

— Ой, извини. — (Его сильно смутило, что она улыбалась ему как ни в чем не бывало.) — У меня всего одна минутка.

— Это очень важно. Я знаю, что вызываю у тебя неприязнь…

— Что за вздор! — Она весело рассмеялась. — Я прекрасно к тебе отношусь. Откуда такие дурацкие мысли?

Не успел он ответить, как она торопливо помахала ему рукой и сбежала вниз по лестнице.

Джордж уехал в город, и Бэзил, не замечая крупных, прицельно падавших снежинок, все утро прогуливался по Центральному парку и репетировал речь, заготовленную для мистера Дорси.

«Мое дело сторона, просто мне больно видеть, как ваша дочь растрачивает свою жизнь на беспутного человека. Будь у меня дочь с подобным отношением к жизни, я был бы только признателен тому, кто смог бы раскрыть мне глаза, потому я и пришел к вам. Разумеется, после этого я не смогу оставаться в вашем доме, а потому прощаюсь».

В четверть первого, томясь ожиданием в гостиной, он услышал, как вошел мистер Дорси. Бэзил поспешил наверх, но мистер Дорси уже зашел в лифт и нажал на кнопку. Пустившись наперегонки с механизмом на третий этаж, Бэзил застал мистера Дорси в холле.

— Это касается вашей дочери… — взволнованно начал он, — это касается вашей дочери…

— Слушаю, — остановился мистер Дорси, — с Джобеной что-то не так?

— Мне нужно поговорить с вами о ней.

Мистер Дорси засмеялся:

— Уж не собираешься ли ты просить ее руки?

— О нет.

— Ну хорошо, давай поговорим после ужина, когда съедим индейку и подобреем.

Похлопав Бэзила по плечу, он удалился в свою комнату.

Потом был большой семейный ужин, и, делая вид, что он поглощен разговором, Бэзил внимательно следил за Джобеной, стараясь по одежде и выражению лица найти подтверждение ее отчаянным намерениям. Она мастерски умела скрывать свои подлинные чувства, в чем этим утром он смог убедиться лично, однако пару раз она мельком взглянула на свои часики, и ее взгляд приобрел отсутствующее выражение.

После ужина в библиотеку принесли кофе, и Бэзилу стало казаться, что пустая болтовня затянулась сверх всякой меры. Когда Джобена неожиданно встала и вышла из комнаты, он кинулся к мистеру Дорси.

— Ну, молодой человек, чем могу служить?

— Понимаете… — замялся Бэзил.

— Сейчас самое подходящее время для разговора — я сыт и благодушен.

— Понимаете… — Бэзил снова умолк.

— Смелее. Мы собирались поговорить о моей Джобене.

Но тут с Бэзилом приключилась странная штука. Он беспристрастно взглянул на себя со стороны — и увидел доносчика, который, приехав сюда гостем, подло наушничает мистеру Дорси про его дочь.

— Понимаете… — тупо повторил он.

— Вопрос первый: сможешь ли ты ее обеспечивать? — весело спросил мистер Дорси. — Вопрос второй: сможешь ли ты держать ее в узде?

— Забыл, что хотел сказать, — выпалил Бэзил.

Он выбежал из библиотеки; в голове у него царила полная неразбериха. Взлетев наверх, он постучался в комнату Джобены. Никто не ответил, тогда он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В комнате никого не было, но на кровати покоился наполовину собранный чемодан.

— Джобена! — в тревоге позвал он.

Ответа не последовало. Проходившая по коридору горничная сообщила, что мисс Джобена делает завивку в маминой комнате.

Бэзил поспешил вниз, на бегу надевая шляпу и пальто, напряженно вспоминая, где именно они как-то вечером высадили Скидди де Винчи. В полной уверенности, что сможет узнать нужный дом, он проехал по Лексингтон-авеню на такси, ткнулся в три парадные двери — и задрожал от радости, когда на табличке рядом со звонком увидел имя: «Леонард Эдвард Дэвис де Винчи». Нажав на кнопку, он услышал, как в скважине внутренней двери повернулся ключ.

Никакого плана у него не было. Не надеясь убедить, он принял расплывчатое театральное решение повалить соперника на пол, связать и оставить лежать на полу до тех пор, пока тучи не рассеются. Ввиду того что Скидди весил на сорок фунтов больше, задача была не из легких.

Скидди паковал вещи — пальто, небрежно брошенное на чемодан, не смогло скрыть этот факт от глаз Бэзила. Среди разного хлама на туалетном столике стояла початая бутылка виски, а рядом — полупустой стакан.

Скрывая удивление, он предложил Бэзилу кресло.

— У меня к тебе дело… — Бэзил старался говорить спокойно, — насчет Джобены.

— Насчет Джобены? — помрачнел Скидди. — Что такое? Это она тебя прислала?

— Нет-нет. — Бэзил проглотил застрявший в горле ком, стараясь выиграть время. — Я тут подумал… хотел с тобой посоветоваться… понимаешь, я вижу, что она меня недолюбливает, но не знаю за что.

На лице у Скидди читалось облегчение.

— Чушь какая. Она к тебе хорошо относится. Глотнешь?

— Нет. Сейчас не хочу.

Скидди опрокинул в себя стакан. После недолгого раздумья он убрал с чемодана свое пальто.

— Мне паковаться надо, ты извини, ладно? За город еду.

— Конечно.

— Может, все-таки выпьешь?

— Нет, я недавно завязал.

— Когда начинаешь дергаться из-за любой ерунды, непременно надо выпить.

Зазвонил телефон, и он ответил, плотно прижимая трубку к уху:

— Да… Я не могу сейчас говорить… Да… Тогда в полшестого. Сейчас около четырех… Потом объясню… Пока. — Он повесил трубку. — Из офиса звонили, — пояснил он с преувеличенной небрежностью. — Не надумал глотнуть чуток?

— Нет, спасибо.

— Брось ты терзаться. Радуйся жизни.

— Неприятно гостить в доме и знать, что ты кому-то не нравишься.

— Да нравишься ты ей, нравишься! Она сама мне говорила.

Пока Скидди складывал вещи, они обсудили этот вопрос. В голове у Бэзила помутилось, нервы были натянуты до предела, и после каждого вопроса, заданного подобающим случаю серьезным тоном, он пускался в нескончаемые, пространные рассуждения. А все оттого, что так и не придумал ничего лучше, чем взять Скидди измором и подгадать удобный момент для доверительной беседы.

Но взять Скидди измором не получалось; назойливость гостя стала ему докучать. В конце концов он с треском захлопнул чемодан, залпом осушил стакан и заявил:

— Ладно, мне пора.

Они вышли вместе, и Скидди поймал такси.

— Тебе в какую сторону? — спросил Бэзил.

— В пригород… То есть в город.

— Я с тобой, — вызвался Бэзил. — Мы могли бы… могли бы выпить… в «Билтморе».

Скидди заколебался.

— Я тебя подброшу до места.

Когда такси затормозило у «Билтмора», Бэзил не шелохнулся.

— Разве ты со мной не пойдешь? — удивленным тоном спросил он.

Нахмурившись, Скидди взглянул на часы:

— Времени мало.

У Бэзила вытянулось лицо, он откинулся на спинку сиденья:

— Не идти же мне одному: я выгляжу слишком молодо, у меня даже заказ не примут, если со мной не будет кого-нибудь посолиднее.

Увещевания подействовали. Скидди вышел из такси, бросив: «Только по-быстрому», и они вошли в бар.

— Что ты будешь пить?

— Что-нибудь покрепче, — объявил Бэзил, закуривая первую сигарету.

— Два «стингера»[36], — заказал Скидди.

— Это несерьезно.

— Тогда два двойных «стингера».

Краем глаза Бэзил посмотрел на часы. Было двадцать минут шестого. Не дожидаясь, пока Скидди допьет свой коктейль, он сделал знак официанту повторить заказ.

— Нет-нет! — вскинулся Скидди.

— Моя очередь, не спорь.

— Ты же не притронулся к своему бокалу.

Бэзил с отвращением пригубил коктейль. Он заметил, что от новой порции спиртного Скидди немного расслабился.

— Пойду я, — машинально произнес он. — Важная встреча.

Тут Бэзила осенило.

— Я вот думаю: не завести ли собаку? — начал он.

— Не говори мне о собаках, — скорбно пробормотал Скидди. — У меня были страшные переживания из-за собаки. Я только недавно пришел в себя.

— Расскажи.

— Тяжело говорить: это было ужасно.

— Я считаю, собака — друг человека, — объявил Бэзил.

— Честно? — Скидди с чувством хлопнул ладонью по столу. — Я тоже так считаю, Ли. Именно так.

— Никто не любит тебя так преданно, как собака, — с чувством продолжал Бэзил, вглядываясь в даль.

Тут подоспели еще два двойных «стингера».

— Давай я расскажу тебе о моей собаке, которой больше нет, — вызвался Скидди. Он взглянул на часы. — Уже опаздываю, но одна минута погоды не делает — ты ведь любишь собак.

Люблю их больше всего на свете. — Бэзил поднял свой первый бокал, который еще был наполовину полон. За наших лучших друзей за собак.

Они выпили. В глазах у Скидди заблестели слезы.

— Давай я тебе расскажу. Взял я эту собаку, Скорлупкой звали, еще щенком. Красавица была, эрдельтерьер, от Мактавиша Шестого.

— Зуб даю, тоже был красавец.

— Еще какой! Давай расскажу…

Заговорив о своей собаке, Скидди заметно потеплел, и Бэзил подвинул к нему свой нетронутый бокал, который Скидди крепко стиснул за ножку. Подозвав бармена, он заказал еще два «стингера». Настенные часы показывали пять минут седьмого.

Скидди понесло. Впоследствии один вид журнальной статьи о собаках неизменно вызывал у Бэзила острый приступ тошноты. В половине седьмого Скидди, пошатываясь, встал на ноги:

— Надо идти… Важное свидание… Просто взбеленится…

— Отлично. Сейчас пойдем мимо стойки — пропустим еще по бокальчику.

Скидди был знаком с барменом и немного поболтал с ним, поскольку время уже не имело значения. Скидди выпил со своим старинным приятелем, чтобы пожелать ему удачи в очень важном деле. Потом он осушил еще бокал.

Без четверти восемь Бэзил вывел Леонарда Эдварда Дэвиса де Винчи из бара гостиницы, оставив его чемодан на попечении бармена.

— Важная встреча… — бормотал Скидди, пока они ждали такси.

— Очень важная, — поддакивал Бэзил. — Я должен убедиться, что ты не уйдешь на сторону.

Когда подъехала машина, Скидди рухнул на сиденье, а Бэзил сказал шоферу адрес.

— Прощай и спасибо тебе! — с жаром выкрикнул Скидди. — Нет, давай, пожалуй, еще куда-нибудь зайдем. Как-никак лучший друг человека.

— Э нет, — отказался Бэзил, — у тебя слишком важная встреча.

— Ты прав. Слишком важная.

Машина тронулась, и Бэзил смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Скидди ехал на Лонг-Айленд проведать могилку любимой собаки.

IV

Прежде Бэзил ни разу не брал в рот спиртного, и сейчас, когда он расслабился, торжествуя победу, три коктейля, которые ему пришлось проглотить, быстро ударили в голову. Возвращаясь в дом Дорси, он воздел лицо к небу и разразился хохотом. Чувство собственного достоинства, утраченное было прошлой ночью, снова вернулось к нему; его грела уверенность в своем могуществе.

Когда ему открыла горничная, Бэзил интуитивно почувствовал, что в нижнем холле кто-то есть. Он подождал, пока горничная не уйдет, затем подошел к гардеробной и потянул на себя дверную ручку. Внутри, подле своего чемодана, стояла Джобена, раздосадованная и испуганная. То ли Бэзил на радостях что-то перепутал, то ли она и вправду просветлела лицом при его появлении?

— Привет.

Она сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку, словно других дел у нее не намечалось, и вышла на свет. Ее прелестный бледный облик дышал покоем, как будто она долго сидела в темноте сложа руки.

— Джордж тебя разыскивал, — индифферентно сообщила она.

— Правда? Я встречался с одним приятелем.

С удивлением она учуяла легкий запах коктейля.

— Но мой друг отправился на могилку своей собаки, поэтому я вернулся домой.

Она вдруг оцепенела:

— Это был Скидди?

— Он рассказывал мне о своей собаке, — мрачно сообщил Бэзил. — Что ни говори, а собака — друг человека.

Она села на диван и уставилась на Бэзила широко раскрытыми глазами:

— Скидди напился до потери пульса?

— Он поехал повидаться с какой-то собакой.

— Вот болван! — вскричала она.

— Ты его ждала? Неужели это твой чемодан?

— Не твое дело.

Бэзил вытащил чемодан из гардеробной и занес в лифт:

— Сегодня он тебе не понадобится.

В ее глазах блеснули слезы отчаяния.

— Не вздумай пить, — отрывисто сказала она. — Разве ты не видишь, во что превратился Скидди?

— «Стингер» — лучший друг человека.

— Тебе всего шестнадцать. Полагаю, ты вчера пошутил, когда стал вещать про безупречную жизнь.

— Конечно, я шутил, — согласился он.

— Я-то вначале подумала, что ты всерьез. Или в наше время люди разучились говорить серьезно?

— Ты нравишься мне больше всех девушек на свете, — тихо сказал Бэзил. — И это — всерьез.

— Ты мне тоже нравился, пока не начал отчитывать меня за поцелуи.

Он приблизился и взял ее за руку:

— Давай отвезем чемодан наверх, пока горничная не пронюхала.

Они вошли в темный лифт и затворили дверь.

— Где-то есть выключатель, — сказала она.

Не выпуская ее руки, в темноте он привлек ее к себе и крепко обнял:

— Это тот редкий случай, когда свет не нужен.

В поезде на обратном пути Джордж Дорси принял неожиданное решение. Он даже стиснул зубы.

— Не пойми превратно, Бэзил… — Он запнулся. — Но скажи: ты пил спиртное в День благодарения?

Бэзил хмуро кивнул.

— Иногда так и тянет на выпивку, — трезво произнес он. — Не знаю, что и думать. Алкоголь убил всю мою родню.

— Господи! — вырвалось у Джорджа.

— Но я завязал. Дал слово Джобене, что в рот не возьму спиртного, пока мне не стукнет двадцать один год. Она беспокоится, что пьянство меня погубит.

Джордж немного помолчал.

— О чем вы с ней болтали целыми днями? Ей-богу, можно подумать, ты не ко мне в гости приезжал.

— Это… это святое, — безмятежно ответил Бэзил. — Послушай, если у нас не найдется ничего на зуб, давай скажем Сэму, чтобы вечером не запирал окно кладовки.

К цели

I

Как-то под вечер, в скорбном золоте позднего лета, Бэзил Дюк Ли и Рипли Бакнер-младший сидели на ступеньках родительского дома Бэзила. В доме нараспев заливался телефон, суля неведомые возможности.

— Я думал, тебе домой надо, — сказал Бэзил.

— А я думал, тебе.

— Я сейчас пойду.

— И я тоже.

— Чего же не идешь?

— А ты чего?

— Да вот уже иду.

Они расхохотались, и смех захлебнулся бульканьем, причем не на выдохе, а на вдохе. Когда снова зазвонил телефон, Бэзил вскочил:

— Мне еще тригонометрией нужно позаниматься до ужина.

— Ты в самом деле осенью собираешься в Йель? — скептически поинтересовался Рипли.

— Собираюсь.

— Все считают, ты глупость делаешь: тебе ж всего шестнадцать.

— В сентябре семнадцать будет. Ну, давай. Вечером позвоню.

Бэзил услышал, как его мать взяла трубку наверху, и тут же распознал в ее голосе смятение.

— Да… Эверетт, это совершенно ужасно!.. Да… Боже мой!

В следующую минуту он заключил, что речь идет о привычных заботах, связанных с семейным бизнесом, и прошел на кухню чего-нибудь перекусить. На обратном пути он столкнулся с матерью, спешившей вниз. Она часто моргала, а шляпка ее была надета задом наперед, что всегда свидетельствовало о крайнем волнении.

— Мне необходимо съездить к твоему деду.

— Что случилось, мама?

— По сведениям дяди Эверетта, мы потеряли уйму денег.

— Сколько? — встревожился он.

— По двадцать две тысячи долларов каждый. Но это еще не точно.

Она ушла.

— Двадцать две тысячи! — повторил он благоговейным шепотом.

У него было смутное и несколько легкомысленное представление о деньгах, но он заметил, что во время семейных ужинов извечные беседы о том, не отойдет ли железной дороге корпус на Третьей улице, сменились тревожными разговорами о «Западных предприятиях коммунального хозяйства». В половине седьмого позвонила мать и велела ему поужинать; он в нарастающей тревоге уселся за стол в одиночестве, не глядя на раскрытую «Миссисипскую компанию»[37], лежавшую рядом с тарелкой. Расстроенная и поникшая, мама вернулась в семь и, рухнув рядом с ним на стул, изложила детали их финансового положения: она, ее брат Эверетт и их отец потеряли больше восьмидесяти тысяч долларов. Она была в ужасе и, сидя за столом, затравленно озиралась по сторонам, как будто деньги тратились даже здесь и она хотела сейчас же сократить расходы.

— Больше не буду продавать акции, иначе у нас ничего не останется, — заявила она. — Нам придется существовать на три тысячи в год, ты это понимаешь, Бэзил? Не представляю, как смогу отправить тебя в Йель.

У него упало сердце: будущее, которое, как маяк, всегда уютно светило впереди, напоследок ярко вспыхнуло и погасло. Мать вздрогнула и решительно закивала:

— Придется тебе поступать в университет штата.

— Ну, вообще уже! — воскликнул Бэзил.

Как ни грустно ей было видеть его потрясенное, окаменевшее лицо, заговорила она довольно резко, как делают те, кто вынужден отказывать.

— Это ужасно неприятно, ведь папа мечтал, чтобы ты поехал учиться в Йель. Но все говорят, что вместе с одеждой и дорогой это встанет в две тысячи за каждый учебный год. Дедушка помог мне оплатить твою учебу в Сент-Реджисе, но он-то как раз всегда утверждал, что высшее образование лучше получать в государственном университете.

Как во сне, мать устремилась наверх с чашкой чая, а Бэзил остался в темной гостиной наедине со своими мыслями. В данный момент потеря денег означала для него лишь одно: он не поедет учиться в Йель. Сама эта фраза, даже в отрыве от смысла, потрясла его: он уже привык объявлять как бы между прочим: «Учиться поеду в Йель»: но постепенно до него дошло, что за ней скрывается крушение многих приятных, привычных надежд. Йель находился далеко-далеко, в Новой Англии, о которой Бэзил привычно думал с неизбывным ностальгическим чувством — с тех самых пор, как стал читать книги об Атлантическом побережье. В старых штатах, далеко от унылых железнодорожных вокзалов Чикаго и ночных пожаров Питтсбурга[38], происходило нечто такое, отчего сердце заходилось восторгом. Он уже проникся нескончаемой захватывающей суетой Нью-Йорка, напряжением дней и ночей огромного города, звенящих, как натянутые провода. Там ничего не приходилось додумывать, ибо это и была самая суть романтики: жизнь красочная и увлекательная, как в книжках и мечтах.

Но путь в эту сокровенную и яркую жизнь лежал через ворота Йеля. Уже одно это имя вызывало воспоминание о героической команде, которую ранним морозным ноябрьским вечером сплотила невыполнимая задача, и позднее, о группе безупречных, аристократического вида джентльменов в цилиндрах и с тросточками, стоявших в баре отеля «Манхэттен». И, неотделимое от триумфов и наград, трудностей и славных побед, видение неизменной, несравненной девушки.

Но ведь на учебу можно заработать? В следующий миг такая идея уже казалась ему вполне достижимой. Он начал стремительно расхаживать по комнате, декламируя почти вслух:

— Ну конечно, так и надо поступить.

Он поспешил наверх и, постучавшись к матери, объявил вдохновенным голосом пророка:

— Мама, я знаю, что делать! Я сам буду зарабатывать на учебу в Йеле.

Он присел к ней на кровать, и мама погрузилась в сомнения. У них в роду мужчины уже несколько поколений не отличались предприимчивостью, и такая идея показалась ей неожиданной.

— Сдается мне, ты не из тех, кто привык трудиться. Кроме того, подрабатывают обычно те мальчики, которые перед поступлением заслужили субсидию или грант, а у тебя учеба, как всегда, хромает.

Бэзил обиделся. К поступлению в Йель он подготовился на год раньше положенного возраста и счел материнский упрек незаслуженным.

— И чем же ты собираешься заняться? — спросила она.

— Могу устроиться в котельную, — не растерялся Бэзил. — Могу сгребать снег. По-моему, студенты этим в основном и подрабатывают… да, и еще репетиторством. Ты ведь сможешь дать мне ту сумму, в которую обошлась бы учеба в государственном университете?

— Надо подумать.

— Ладно, не беспокойся, — веско заявил он. — Если я заработаю себе на учебу, это как раз возместит твои убытки… почти.

— Может быть, ты для начала подыщешь работу на лето?

— Завтра же. Будем надеяться, я скоплю нужную сумму и от тебя вообще ничего не потребуется. Спокойной ночи, мама.

У себя в комнате Бэзил остановился перед зеркалом и с громогласной непреклонностью заявил тому, что сам заработает на учебу в Йеле, а потом достал из книжного шкафа полдюжины пыльных сочинений Горацио Элджера[39], к которым не притрагивался сто лет. Подобно тому как молодой человек послевоенной эпохи мог бы изучать «Краткий курс ведения бизнеса», изданный университетом Джорджа Вашингтона, он сел за стол и начал медленно листать «Только вверх».

II

Через два дня оскорблений от швейцаров, посыльных и телефонисток «Прессы», «Ивнинг ньюс», «Соушиалист газетт» и продажного таблоида под названием «Курьер» он убедился, что почти семнадцатилетний репортер никому не нужен и, познав на своей шкуре все унижения уготованные молодому гражданину свободной страны пытающемуся заработать на учебу в Йеле, Бэзил Дюк Ли слишком «заносчивый», чтобы обращаться за протекцией к родителям своих друзей, получил через Эдди Пармели, жившего напротив, место на железной дороге.

На другое утро, в полседьмого, захватив с собой обед и новенький комбинезон, который обошелся в четыре доллара, Бэзил смущенно вошел в депо. Он чувствовал себя новичком в незнакомой школе, разве что никто не проявлял к нему никакого интереса и не спрашивал, будет ли он выступать за спортивную команду. Он отметился на табельных часах, отчего ему сделалось не по себе, и, даже не получив напутствия бригадира, был отправлен таскать доски для ремонта вагонной крыши.

Наступил полдень; все шло заведенным порядком. Голову напекло солнцем, руки и спину ломило, но никакие события не нарушали унылую гладь этого дня. Дочурка президента не проскакала мимо на взбесившейся лошади; никто из начальства не прошелся по цеху и не выделил его одобрительным взглядом. И все же Бэзил, не падая духом, продолжал трудиться — чего можно ожидать в первое утро?

Обедали они вместе с Эдди Пармели. Тот несколько лет подрабатывал здесь во время каникул, а нынешней осенью собирался поступать в университет штата. Он скептически покачал головой, когда Бэзил сказал ему, что хочет заработать на Йель.

— Ты вот что сделай, — посоветовал он. — Одолжи у матери две тысячи и купи двадцать акций «Плуга и трактора». Потом ступай в банк и под залог этих акций возьми кредит еще на две тысячи, а на них купи еще двадцать акций. Потом год сиди и не дергайся — и деньги на Йель у тебя в кармане.

— Вряд ли мама даст мне две тысячи.

— Ну не знаю, я бы только так и поступил.

Если утро не было отмечено никакими событиями, то после обеда вышел довольно неприятный казус. Бэзил получил небольшое повышение: ему доверили залезть на грузовой вагон и помочь приколачивать доски, которые он таскал утром. Оказалось, забивать гвозди в доску технологически куда сложнее, чем загонять кнопки в стену, но когда он счел, что добился определенных успехов, снизу окликнул недовольный голос:

— Эй, ты! Поднимайся!

Он посмотрел вниз. Там стоял угрожающе побагровевший лицом бригадир. — Да, ты, чистоплюй. Поднимайся!

Бэзил огляделся, но не увидел, чтобы рядом кто-нибудь лежал; два угрюмых венгра вкалывали как автоматы, и до него дошло, что приказ адресован именно ему.

— Что, простите, сэр? — переспросил он.

— Либо вставай на колени, либо выметайся отсюда на…! Ты где находишься, а?

Бэзил забивал гвозди сидя, и, по всей видимости, бригадир заподозрил, что он отлынивает. Вторично посмотрев на бригадира, Бэзил не стал объяснять, что в сидячем положении чувствует себя более уверенно, и пропустил замечание мимо ушей. Поблизости от Йеля (это внушительное имя отозвалось болью), надо думать, его не ждали вагоноремонтные мастерские; его ждали Нью-Йорк, Нью-Хейвен и Хартфорд.

На третье утро Бэзил не обнаружил своего комбинезона, а потом услышал, что все проработавшие менее полугода подлежат увольнению. Он получил четыре доллара и лишился комбинезона. Наука забивать гвозди стоя на коленях обошлась ему в стоимость трамвайных билетов.

III

В исторической части города стоял большой старомодный особняк, где жил его двоюродный дед, Бенджамин Райли; туда-то, не откладывая в долгий ящик, и отправился Бэзил. Это была его последняя надежда — Бенджамин Райли приходится родным братом деду Бэзила, но последние двадцать лет они не разговаривали.

В просторной гостиной его встретил невысокий, кряжистый старик, чье непроницаемое лицо пряталось за седой кучерявой бородой. Рядом с ним стояла женщина лет сорока, на которой он женился полгода назад, и ее пятнадцатилетняя дочь. Ту ветвь семейства, к которой принадлежал Бэзил, на свадьбу не пригласили, и этих новоиспеченных родственниц он видел впервые.

— Вот, решил вас проведать, дядя Бен, — слегка робея, выговорил Бэзил.

На некоторое время в гостиной воцарилось молчание.

— Мать здорова? — осведомился старик.

— Да, спасибо.

Мистер Райли выжидал. Миссис Райли пошепталась с дочкой, после чего та с любопытством взглянула на Бэзила и неохотно вышла из комнаты. Ее мать усадила старика в кресло.

От смущения Бэзил сразу перешел к делу. Ему хотелось получить временную работу в Оптовой фармацевтической компании «Райли».

Двоюродный дед с минуту поерзал, а затем ответил, что вакансий нет.

— Эх…

— Кабы ты на постоянное место просился, был бы другой разговор, но ты ж у нас в Йель собрался. — Он произнес это с одному ему понятной иронией и покосился на жену.

— Именно потому я и прошу работу.

— А матери-то не по карману тебе образование дать? — В голосе деда безошибочно угадывались довольные нотки. — Все деньги профукала?

— Нет-нет, — поспешно заверил Бэзил. — Она будет мне помогать.

К его удивлению, поддержка пришла с неожиданной стороны. Миссис Райли вдруг склонилась к мужу и стала нашептывать ему на ухо, после чего старик покивал, а вслух сказал:

— Я подумаю, Бэзил. Ступай покамест в ту комнату.

Его жена подхватила:

— Мы подумаем. Ступай в библиотеку, с Родой посиди, а мистер Райли тем временем прикинет, что да как.

Дверь библиотеки затворилась у него за спиной, и он остался наедине с Родой, решительной девушкой с квадратным подбородком и белыми мясистыми руками; ее белое платье напомнило Бэзилу кружевные панталоны, трепетавшие на веревке во дворе его дома. Он рассеянно остановил на ней взгляд, недоумевая, почему дед вдруг сменил гнев на милость.

— Выходит, ты мне двоюродный брат, — сказала Рода, закрывая книгу — как он успел заметить, «Маленький полковник: фрейлина»[40].

— Да, верно, — согласился он.

— Я про тебя наслышана. — Из этого следовало, что до нее дошли не самые лестные сведения.

— Кто же про меня рассказывал?

— Одна девочка, Элен Уошмер.

— Элен Уошмер! — презрительно повторил он. — Ах, эта!

— Между прочим, моя лучшая подруга. — (Бэзил промолчал.) — Она сказала, что ты слишком много о себе возомнил.

По молодости лет человек не сразу понимает, что враг ему — тот, кто нанес рану, а повторенная сплетня — не более чем стрела. В сердце Бэзила вскипел гнев на Элен Уошмер.

— У меня тут знакомых ребят мало, — созналась девушка чуть более примирительно. — Мы только полгода как переехали. Нигде такого не встречала: здесь каждый задирает нос.

— Ну нет, ты ошибаешься, — запротестовал Бэзил. — А где вы раньше жили?

— В Су-Сити. Там ребята намного лучше.

Заглянувшая в библиотеку миссис Райли позвала Бэзила в гостиную. Старик опять встретил его стоя.

— Приходи утром, что-нибудь для тебя подберу, — сказал он.

— А вечерком с нами поужинаешь, ладно? — добавила миссис Райли сердечным тоном, за которым взрослый тут же распознал бы тайный умысел.

— О, большое спасибо.

Преисполнившись благодарного ликования, Бэзил едва затворил за собой дверь, как миссис Райли с коротким смешком позвала дочь.

— Посмотрим теперь, не станет ли тебе повеселей, — объявила она. — Когда там у вас танцульки?

— В Колледж-клубе по четвергам, а в Озерном клубе по субботам, — выпалила Рода.

— Ну, если этот парнишка не захочет потерять место, которое дает ему твой отец, у тебя будет кавалер на все лето.

IV

Случайные компании, возникшие по прихоти денег или географических координат, могут оказаться довольно вздорными и скучными, но если молодых людей объединяет только свойственная им непривлекательность для окружающих, то их бедственное положение можно сравнить разве что с положением заключенных, брошенных в тесную камеру. С точки зрения Бэзила, небольшое общество, приглашенное следующим вечером на ужин, напоминало цирк уродов. Льюис и Гектор Крамы, туповатые двоюродные братья, которые могли общаться разве что друг с другом; Сидни Розен, жуткий тип, хоть и богатый; страшилы Мэри Хаупт и Элейн Уошмер, а с ними Бетти Гир, при виде которой Бэзил вспомнил жестокую дразнилку, что распевали они в детстве на мотив «Городка в джунглях»:

В джунглях круглый год

Девочка живет.

Как она дурна,

Как она страшна,

Чересчур толста,

Похожа на кота.

Знает целый мир

Нашу Бетти Гир.

Более того, все они не жаловали Бэзила, считая его «задавакой»; по дороге домой он засыпал от тоски и смутно чувствовал, что его использовали.

Слов нет, он был благодарен миссис Райли за ее доброту, но догадывался, что более сметливый парень непременно увильнул бы от необходимости сопровождать Роду в Озерный клуб на танцы уже в ближайшую субботу. Предложение застало его врасплох; но когда его поймали на ту же удочку неделю спустя, а затем и еще через неделю, он понял, что влип. Это входило в круг его обязанностей, и он через силу выполнял новую повинность, не понимая, впрочем, зачем такой девушке, которая дичится, да к тому же скверно танцует, идти туда, где она явно будет обузой. «Ей бы дома с книжкой сидеть, — неприязненно думал он, — или съездить куда-нибудь… или рукоделием заняться».

Однажды в субботу, когда он смотрел с трибуны теннисный турнир и содрогался от предстоящей вечерней миссии, его неожиданно привлекло девичье личико на расстоянии буквально нескольких футов. У него перехватило горло, а сердце радостно дрогнуло; чуть позже публика стала расходиться, и он, к своему удивлению, обнаружил, что таращился на девочку лет десяти. Бэзил отвел глаза, испытывая странное разочарование, но в следующий миг опять смотрел в ее сторону. Милая, застенчивая внешность вызывала в нем мысли и чувства, не находившие словесного выражения. Он прошел мимо, отказавшись от смутного желания узнать, кто эта малышка, и весь мир вдруг заполонила красота, которая отчетливо и узнаваемо нашептывала ему вечно правдивое и убедительное обещание счастья. «Завтра… совсем скоро… нынче осенью… возможно, сегодня». Чтобы только дать выход своим эмоциям, он сел и попытался написать одной знакомой девушке в Нью-Йорк. Слова получались высокопарными, а девушка казалась холодной и далекой. Видением, которое крутилось у него в голове, силой, которая довела его до такого томления, было личико девчушки, которую он заметил на трибунах.

Приехав с Родой Синклер в Озерный клуб, Бэзил тут же огляделся по сторонам в поисках ровесников, которые были бы в долгу у Роды или в подчинении у него. В ту пору еще не принято было разбивать пары, и обычно ему удавалось заранее избавить себя от полудюжины танцев, но нынче вечером здесь собрались ребята постарше, и ситуация складывалась не в его пользу. Однако, когда Рода выходила из гардеробной комнаты, он заметил Билла Кампфа и с благодарным чувством устремился к нему.

— Здорово, старина! — излучая добродушие, сказал он. — Пригласишь на один танец Роду?

— Не смогу, — бросил Билл. — У нас гости. Ты что, не в курсе?

— Ну, на один танец-то можем обменяться?

Билл поднял на него удивленный взгляд.

— Я думал, ты знаешь! — воскликнул он. — Здесь Эрмини. Весь вечер только о тебе и говорит.

— Эрмини Биббл!

— Да, вместе с отцом, матерью и младшей сестрой. Утром приехали.

Теперь эмоции, пережитые двумя часами ранее, забурлили в нем по-настоящему, но на этот раз Бэзил знал причину. Девочка, у которой было до странности знакомое личико, оказалась младшей сестрой Эрмини Гилберт Лабуисс Биббл. Его мысли унеслись на целую вечность назад, на год назад, к долгому вечеру на веранде Кампфов, выходящей на озеро, как вдруг у него в ушах зазвенел настоящий голос: «Бэзил!» — и блистательная красотка пятнадцати лет подлетела к нему и сжала его пальцы словно для того, чтобы всей руке не осталось ничего другого, кроме как приобнять ее за талию.

— Бэзил, я так счастлива!

От радости у нее немного сел голос, хотя в ее возрасте удовольствие обычно прячется под бормотаньем и ухмылками. Зато Бэзила, невзирая на стремления его сердца, сковало неловкостью и смущением. Он даже испытал некоторое облегчение, когда Билл Кампф, уделявший теперь своей очаровательной кузине намного больше внимания, чем год назад, повел ее танцевать.

— Кто такая? — строго спросила Рода, когда он, как в тумане, повернулся к ней. — Я ее раньше не видела.

— Просто девушка. — Он с трудом понимал, что говорит.

— Я догадываюсь. А зовут как?

— Минни Биббл, из Нового Орлеана.

— Ну и задавака! В жизни не встречала такой жеманницы.

— Тише ты! — невольно вырвалось у Бэзила. — Пошли танцевать.

Лишь спустя томительный час Бэзил освободился благодаря Гектору Краму, и через несколько танцев смог заполучить Минни, которая теперь была в центре круговорота. Но она наградила его тем, что взяла за руку и увлекла за собой на веранду, нависавшую над темным озером.

— Давно бы так, — прошептала Минни, инстинктивно выбрав самый темный уголок. — Я подозревала, что у тебя новое увлечение.

— Вовсе нет, — в ужасе заверил он. — Она мне вроде как двоюродная сестра.

— Я всегда знала, что ты непостоянен. Но не думала, что ты забудешь меня так скоро.

Она повертелась на стуле, пока не коснулась Бэзила. Ее глаза, встретившись с его взглядом, сказали: «Разве это важно? Мы наедине».

Вдруг он вскочил, охваченный непонятной паникой. Ну никак он не мог поцеловать ее вот так, с ходу. Между ними теперь пролегал минувший год. В сильном волнении Бэзил метался туда-обратно, повторяя: «Боже, как я рад тебя видеть!» — и сопровождал это не слишком оригинальное заверение притворным смехом.

Храня самообладание, в котором уже сквозила зрелость, Минни попыталась его успокоить: «Бэзил, иди сюда, присядь!»

— Я сейчас, — выдохнул он, как будто теряя сознание. — Слегка разволновался, вот и все.

И снова он издал смешок, который даже ему самому, несмотря на шум в ушах, показался глупым.

— Я приехала на три недели. Здорово, правда? — И добавила с выразительной теплотой: — Помнишь, как в тот день, на веранде у Билла?..

Он не нашел ничего лучшего, как ответить:

— Я теперь днем не могу — работаю.

— Встречаться можно и по вечерам, Бэзил. Тут всего полчаса на автомобиле.

— У меня нет автомобиля.

— Ну, можешь у родных попросить.

— У нас электромобиль.

Она не торопила. Он по-прежнему ее завораживал — интересный, непредсказуемый, чуть грустный.

— Я видел твою сестру, — выпалил он, надеясь хотя бы таким способом преодолеть то противоестественное, невыносимое благоговение, которое внушала ему Минни. — Вы с ней определенно похожи.

— Правда?

— Это было какое-то чудо, — сказал он. — Просто чудо! Сейчас расскажу…

— Давай, рассказывай. — Она сложила руки на коленях и приготовилась слушать.

— Так вот, сегодня после обеда…

Музыка несколько раз умолкала и начиналась вновь. Теперь объявили перерыв, и в тишине на веранде раздались решительные шаги: подняв голову, Бэзил увидел Роду и Гектора Крама.

— Мне домой пора, Бэзил, — пискнул Гектор ломающимся голоском. — Вот Рода.

«Отведи Роду на причал и столкни в озеро». Но эти слова прозвучали только у Бэзила в голове; его тело вежливо поднялось.

— Где тебя носит, Бэзил? — сказала Рода с обидой. — Почему ты не вернулся?

— Я как раз иду. — Когда он обернулся к Минни, голос его слегка дрогнул. — Привести твоего молодого человека?

— Нет, не беспокойся, — сказала Минни.

Она не злилась, но как будто несколько удивлялась. Откуда ей было знать, что парень, столь смиренно позволивший увести себя прочь, в данный момент зарабатывает на учебу в Йеле.

V

Родной дед Бэзила, который некогда состоял в правлении университета штата, с самого начала хотел отговорить внука от поступления в Йель; а теперь и мать, представив, как ее сын, голодный и оборванный, ютится в мансарде, присоединилась к дедовым увещеваниям. Сумма, на которую Бэзил мог рассчитывать с ее стороны, была гораздо меньше необходимого минимума, и хотя он упорно не желал сдаваться, его уговорили «на всякий случай» подать документы в этот университет.

В административном здании он столкнулся с Эдди Пармели, который представил ему своего спутника, невысокого, восторженного японца.

— Так-так, — не удержался Эдди. — Значит, Йель побоку!

— И меня Йель побоку, — вставил господин Уцуномия, удивив собеседников. — О, давно-давным Йель побоку! — Он исступленно рассмеялся. — Конечно. О да.

— Господин Уцуномия — японец, — пояснил Эдди, подмигивая другу. — Тоже абитуриент.

— И Гарвард, и Принстон тоже побоку, — продолжал господин Уцуномия. — Мне дома предлагать выбор — я выбрал здесь.

— Неужели? — почти возмутился Бэзил.

— Конечно, здесь больше сильно. Приходит больше крестьян, с силой и запахом земли.

Бэзил воззрился на него в изумлении.

— И вам это нравится? — недоверчиво спросил он.

Уцуномия закивал;

— Здесь я узнаю настоящий американский народ. И девушки. В Йеле только мальчики.

— Но ведь здесь отсутствует университетский дух, — терпеливо начал объяснять Бэзил.

Уцуномия перевел непонимающий взгляд на Эдди.

— Ну, шурум-бурум! — пояснил Эдди, размахивая руками. — Трам-та-ра-рам! Сами понимаете.

— Кроме того, девушки тут… — начал Бэзил и вдруг осекся.

— Вы знаете тут девушки? — заулыбался Уцуномия.

— Нет, не знаю, — твердо сказал Бэзил. — Но я знаю другое: они не похожи на тех, что приезжают на балы в Йель. Я вообще не уверен, что здесь устраивают балы. Нет, может, местные девушки и ничего, но они не такие, как те, которых встречаешь в Йеле. Здесь они — просто студентки.

— Я слышал, ты связался с Родой Синклер, — встрял Эдди.

— Это уж точно! — иронически усмехнулся Бэзил.

— Прошлой весной меня иногда звали к ним в дом поужинать, но раз ты теперь водишь ее на все танцульки…

— Ладно, счастливо, — поспешил распрощаться Бэзил.

Ответив резким кивком на церемонный наклон головы господина Уцуномии, он ушел из этого рая девушек и ветеринаров, к которому нынче добавились крестьяне и японцы.

С момента прибытия Минни вопрос насчет Роды раздулся до гигантских размеров. Сначала Бэзил просто равнодушно относился к этой личности, хотя и немного стыдился ее кружевных нарядов, вызывавших ненужные мысли, но теперь, увидев, как бессовестно им помыкают, он ее возненавидел. Когда она жаловалась на головную боль, его воображение с готовностью рисовало затяжной, томительный недуг, от которого можно исцелиться лишь осенью, с началом занятий. Но восьми долларов недельного жалованья, которое положил ему двоюродный дед, хватило бы разве что на проезд до Нью-Хейвена, и Бэзил знал, что мать никуда его не отпустит, если он не удержится на этой работе.

Ни о чем не догадываясь, Минни Биббл была заинтригована тем обстоятельством, что он танцевал с ней всего раз или два за вечер, да и то странно мрачнел и замыкался в себе. На первых порах такое безразличие завораживало ее и, пожалуй, слегка огорчало. Но не по годам бурный темперамент отказывался долго мириться с таким пренебрежением, и Бэзил мучительно наблюдал, как у него один за другим появляются соперники. Временами он начинал думать, что Йель обходится слишком дорого.

Все надежды он возлагал на одно событие. Это была прощальная вечеринка в ее честь: Кампфы сняли Колледж-клуб и не включили Роду в число приглашенных. Учитывая расстановку сил и собственное настроение, Бэзил не возражал против скорого отъезда Минни, тем более что сердце ее, как он понимал, навеки сохранило его образ.

За три дня до вечеринки он вернулся с работы в шесть; у дома стоял автомобиль Кампфов, а Минни в одиночестве скучала на крыльце.

— Бэзил, мне надо было с тобой увидеться, — сказала она. — Ты от меня совсем отдалился.

Одурманенный ее появлением на столь знакомом крыльце, Бэзил потерял дар речи.

— У нас сегодня семейный ужин в городе, до него остался ровно час. Давай куда-нибудь уедем, хорошо? Я до смерти боялась, что твоя мама вернется домой и подумает, что я вконец обнаглела, если заявилась к тебе домой. — Она говорила шепотом, хотя поблизости никого не было. — Избавиться бы от старика-шофера. Он подслушивает.

— Подслушивает что? — спросил Бэзил в приливе ревности.

— Просто подслушивает.

— Сделаем так, — предложил Бэзил. — Пусть он довезет нас до дедушкиного дома, а там я возьму электромобиль.

Они заскользили по Крэст-авеню, и горячий ветер теребил каштановые локоны вокруг ее чела.

Подогнав машину, Бэзил ощутил себя на высоте положения. Для таких случаев он присмотрел особое местечко — оставшийся после земляных работ в Проспект-парке незаметный тупик под Крэст-авеню, открытый лишь отблескам заходящего солнца, которые отражались в окнах квартир на далекой набережной Миссисипи.

Лето клонилось к своему вечеру; оно уже свернуло за угол, а тот кусок, что еще не успел исчезнуть, нужно было использовать с толком.

Вдруг Минни зашептала у него в объятиях:

— Ты — первый, Бэзил… кроме тебя, никого.

— Но ты сама призналась, что любишь пофлиртовать.

— Знаю, но это уже в прошлом. Лет в тринадцать-четырнадцать мне нравилось, когда меня называли легкомысленной, потому как я не задумывалась, что обо мне скажут; но примерно год назад я начала понимать: в жизни есть вещи более важные, и, честное слово, Бэзил, я попыталась исправиться. Но боюсь, ангелом я никогда не стану.

Река текла тонким алым проблеском между общественными банями и паутиной шоссе на другом берегу. Снизу доносился грохот и свист далекой железной дороги; над теннисными кортами Проспект-парка плыл приглушенный детский гомон.

— Правда-правда, Бэзил, я совсем не такая, как обо мне думают, потому что в глубине души всерьез отношусь к своим словам, просто никто мне не верит. Ты знаешь, как мы с тобой похожи; для парня, наверное, это не так важно, но девушка должна сдерживать свои чувства, а мне это нелегко, потому что я ужасно эмоциональная.

— Неужели ты ни с кем не целовалась с тех пор, как вернулась домой из Сент-Пола?

— Ни с кем.

Бэзил понимал, что она лжет, причем довольно смело За каждого из них говорило сердце, а орган этот, не предназначенный для точных формул, во все века был склонен к полуправдам и недомолвкам. Они собрали воедино все известные им клочки романтики, чтобы скроить друг для друга покров, теплый, как их детская страсть, и чудесный, как ощущение чуда.

Внезапно он отстранил ее от себя, разглядел и сдавленно застонал от восторга. Это тронутое солнечными лучами лицо дарило ему обещание — изгибом губ, курносой тенью на щеке, отблеском костра в ее взгляде, — обещание привести его в мир вечного счастья.

— Скажи, что любишь, — прошептал он.

— Я в тебя влюблена.

— О нет. Это не одно и то же.

Она засомневалась:

— Я еще никогда не произносила этих слов.

— Ну пожалуйста, скажи.

Она вспыхнула румянцем закатного цвета.

— На моей вечеринке, — прошептала она. — Ночью это проще.

Перед расставанием она сказала из окна своего автомобиля:

— А вот и предлог для моего появления. Дядя не смог снять клуб на четверг, поэтому вечеринка будет в субботу вечером, на обычной танцульке.

Бэзил в задумчивости поднимался по лестнице: Рода Синклер тоже заказала ужин в Колледж-клубе, и аккурат на то же самое время.

VI

Вопрос был поставлен ребром. Миссис Райли молча выслушала его робкие оправдания, а потом сказала:

— Рода пригласила тебя первой, а кроме того, у нее и так уже на одну девочку больше. Я, конечно, не знаю, как Рода отнесется к тому, что ты ее подведешь, но хорошо знаю, как отнеслась бы к этому я сама.

А наутро его двоюродный дед, проходя через складское помещение, остановился и спросил:

— Какая-то путаница с вечеринками?

Бэзил пустился в объяснения, но мистер Райли перебил:

— Не понимаю, зачем так обижать девочку. Советую как следует подумать.

Бэзил и без того терялся в раздумьях; субботний день близился к вечеру, его ждали и тут и там, а он не знал, что делать.

До Йеля оставался еще месяц, а до отъезда Эрмини Биббл — не связанной словом, неубежденной, обиженной, потерянной навсегда — только четыре дня. У Бэзила, слегка задержавшегося в отрочестве, дальновидность сменялась нетерпением, для которого будущее измеряется одним днем. Сияние Йеля меркло рядом с посулами того несравненного часа.

А по другую руку чахлым призраком маячил университет штата, где из одних ворот в другие сновали тени, которые при ближайшем рассмотрении оказывались ветеринарами, японцами и девушками. В пять часов, презирая себя за малодушие, Бэзил набрал номер и попросил горничную Кампфов передать, что он заболел и сегодня прийти не сможет. Но и с занудливыми изгоями своего поколения он тоже сидеть не собирался: заболел так заболел. Семейству Райли не в чем будет его упрекнуть.

Трубку взяла Рода, и Бэзил старательно изобразил хриплый полушепот.

— Рода, я заболел. Лежу в постели, — слабо пробормотал он и добавил: — Хорошо еще, что телефон у меня в комнате, — по крайней мере, могу позвонить.

— Хочешь сказать, ты сегодня не появишься? — В ее голосе звенела злость и обида.

— Я заболел, не встаю с постели, — упрямо повторил он. — У меня озноб, ломота во всем теле… и насморк.

— Может, все-таки придешь? — В ее голосе больной не услышал ни тени сочувствия. — Ты обещал. Иначе будет на две девочки больше.

— Я пришлю кого-нибудь вместо себя, — сказал он в отчаянии. Взгляд сквозь оконное стекло заметался по улице и уперся в дом напротив. — Пришлю Эдди Пармели.

Рода задумалась. Как видно, ей чудился подвох.

— Уж не намылился ли ты на другую вечеринку?

— Нет, что ты. Я всех предупредил, что расхворался. Рода опять призадумалась. У Эдди Пармели был на нее зуб.

— Я все устрою, — пообещал Бэзил. — Придет, куда он денется? Ему сегодня все равно нечем заняться.

Через пару минут он уже бежал через дорогу. Дверь открыл сам Эдди, завязывавший на шее галстук-бабочку. Бэзил скупо, с оглядкой обрисовал ситуацию. Не согласится ли Эдди пойти вместо него?

— Извини, старина, сегодня никак. У меня реальное свидание с девушкой.

— Ты внакладе не останешься, Эдди, — беспечно посулил Бэзил. — Я бы тебе заплатил — долларов пять.

Эдди пораскинул мозгами. В глазах мелькнула слабина, но все же он покачал головой:

— Оно того не стоит, Бэзил. У меня сегодня такой вариант — ты бы видел.

— Встретишься с ней попозже. На эту вечеринку тебя… то есть меня… потому зазывают, что там девчонок больше, чем парней… Послушай, Эдди, я тебе десять долларов дам.

Эдди похлопал его по плечу:

— Так и быть, старина, чет не сделаешь ради лучшего друга. Где деньги?

У Эдди в ладони растворилась недельная зарплата с привеском, но Бэзил, переходя дорогу, чувствовал пустоту иного рода — пустоту надвигающегося вечера. Примерно через час лимузин Кампфов притормозит у Озерного клуба, и… снова и снова его воображение неловко спотыкалось об эту картину, не в силах идти дальше.

В отчаянии он бродил из одной темной комнаты в другую. Мать отпустила горничную, а сама пошла ужинать к деду, и Бэзил вдруг надумал позвать какого-нибудь разбитного парня, вроде Элвуда Лиминга, в ресторан «Карлинг» — пить виски, вино и пиво. Может статься, возвращаясь домой после вечеринки на озере, Минни заметит его среди самых завзятых кутил и все поймет.

— Поеду к «Максиму», — отчаянно пробормотал он сам себе; а потом в досаде бросил: — Пропади он пропадом, этот «Максим».

Сидя в гостиной, он смотрел, как над забором дома Линдсеев на улице Мак-Каббен всплывает бледная луна. Компания молодых ребят спешила на троллейбус, идущий в сторону «Комо-парка». Их тусклое существование было достойно жалости: они ведь не будут сегодня вечером танцевать с Минни в Озерном клубе.

Восемь тридцать: она уже там. Девять: в преддверии перемены блюд они отплясывают под «Занозу в моем сердце»[41] или танцуют касл-уок, который Энди Локхарт привез из Йеля.

В десять он услышал, как вошла мать и почти одновременно зазвонил телефон. От скуки он прислушался — и вдруг резко выпрямился на стуле.

— Алло, да-да… Здравствуйте, миссис Райли… Понимаю… Ах вот оно что… Так… Вы уверены, что не хотите поговорить с Бэзилом?.. Откровенно говоря, миссис Райли, я в такие дела не вникаю.

Бэзил вскочил и шагнул к дверям; в тонком голосе матери послышались металлические нотки:

— Меня не было дома; понятия не имею, кого он обещал прислать.

Значит, Эдди Пармели так никуда и не пошел — это была катастрофа.

— …Конечно нет. Это, видимо, какая-то ошибка. Не думаю, что Бэзил мог так поступить; вообще я сомневаюсь, что он владеет японским.

У Бэзила помутилось в голове. Он чуть не кинулся через дорогу, чтобы поквитаться с Эдди Пармели. Но тут он услышал в голосе матери неприкрытое раздражение:

— Хорошо, миссис Райли. Так и передам. Но я не стану обсуждать с вами его поступление в Йель. Так или иначе, он обойдется без посторонней помощи…

Его уволили, и мать пыталась стойко принять эту весть. Но она продолжила, немного повысив голос:

— Возможно, дяде Бену интересно будет узнать, что сегодня вечером мы продали компании «Юнион-депо» корпус на Третьей улице за четыреста тысяч долларов.

VII

Господин Уцуномия освоился как нельзя лучше. За все шесть месяцев, проведенные в Америке, он впервые оказался в теплой компании. Сначала он намучился, пытаясь объяснить хозяйке вечера, какими судьбами оказался у нее за столом, но Эдди Пармели внушил ему, что в Америке такие замены — дело житейское, и теперь он прилежно изучал и этот, и многие другие американские обычаи.

Танцевать он не умел, а потому сидел с пожилой хозяйкой, пока обе хозяйки — пожилая и молодая — не уехали домой сразу после ужина, причем в некотором возбуждении. А господин Уцуномия не уехал. Он прогуливался и наблюдал. Одиночество его не тяготило: он привык.

Около одиннадцати он, сидя на веранде, для виду затягивался сигаретой — чего, кстати, терпеть не мог — и пускал дым в сторону города, а сам прислушивался к беседе, что велась прямо у него за спиной. Беседа, длившаяся уже минут тридцать, его порядком озадачила, потому что в ней, как он понял, было сделано предложение, на которое не последовал отказ. Однако же, если глаза его не обманывали, собеседники находились еще в том возрасте, который американцы не ассоциируют с такими серьезными вопросами. Впрочем, еще более озадачила его другая деталь: если кто-то заменяет собой отсутствующего гостя, то само собой разумеется, что отсутствующего гостя не должно быть среди присутствующих; тем не менее он был почти уверен, что молодой человек, сделавший предложение руки и сердца, — это не кто иной, как мистер Бэзил Ли. Вмешаться прямо сейчас не позволяли приличия, но можно было бы деликатно попросить его пролить свет на эту загадку осенью, когда начнутся занятия в университете штата.

Бэзил и Клеопатра

I

Любое место, где появлялась она, становилось для Бэзила волшебным и прекрасным, но сам он мыслил не так. Он считал, что местность эта притягательна в своей сути, и самую заурядную улочку или даже название какого-нибудь города еще долгое время окружал необыкновенный ореол, долгий звук, на который его душевные струны живо откликались восторгом. Ее присутствие захватывало его целиком, а все, что было вокруг, меркло; когда она уходила, эти места не пустели, а, скорее, манили поискать ее в призрачных, неведомых ему покоях и садах.

В этот раз он, как всегда, видел только выражение лица и милые губы, которые передавали любое искреннее или притворное чувство… о, эти бесценные губы… и всю ее целиком: свежесть персика и зрелость шестнадцатилетия. Он почти не замечал, что творится на железнодорожном перроне, и совершенно упустил из виду тот миг, когда она, посмотрев через плечо, влюбилась. Устремившись вместе с остальными к автомобильной стоянке, она уже повела себя с расчетом на этого незнакомца, даром что голосок ее звучал для Бэзила и шли они рука об руку.

Случись Бэзилу заметить этого молодого человека, сошедшего с поезда, он бы ему только посочувствовал, как сочувствовал случайным попутчикам и тем несчастным, что населяли деревушки вдоль железной дороги: им не светило через две недели поступить в Йель, равно как и провести три дня в одном городе с мисс Эрмини Гилберт Лабуисс Биббл. Птицы невысокого полета — было в них что-то дремучее и безнадежное.

Бэзил приехал сюда погостить из-за того, что сюда собиралась Эрмини Биббл.

Месяц назад, в печальный канун своего отъезда из его родного города на Среднем Западе, она говорила с самым пылким обещанием в голосе, какого только можно было от нее ожидать:

— Если у тебя в Мобиле есть знакомые ребята, пусть кто-нибудь из них тебя пригласит на то время, когда я там окажусь, хорошо?

Он воспользовался этой идеей. И вот сейчас, когда его со всех сторон обволакивал мягкий, незнакомый южный город, ему от волнения показалось, что автомобиль Толстого Гаспара уже выехал со стоянки, как только они устроились на сиденье.

Поэтому голос, раздавшийся с тротуара, был для него полной неожиданностью:

— Привет, Бесси-Белль. Привет, Уильям. Как поживаете?

Незнакомец, рослый и худощавый, был примерно на год старше Бэзила. Одетый в белый полотняный костюм и шляпу-панаму, он сверкал неистовым, неукротимым взглядом южанина.

— Кого я вижу: Малыш Лемойн! — воскликнула мисс Чивер. — Когда ты успел вернуться?

— Только что, Бесси-Белль. Вижу — ты такая из себя красивая, вот и решил подойти, разглядеть получше.

Его представили Минни и Бэзилу.

— Тебя подбросить, Малыш? — предложил Толстый, в родных пенатах — Уильям.

— Прямо не знаю… — заколебался Малыш. — Спасибо, конечно, но за мной должны приехать.

— Да ладно, запрыгивай.

Лемойн бросил сумку поверх саквояжа Бэзила и с куртуазной обходительностью втиснулся на заднее сиденье. Бэзил перехватил взгляд Минни; та мимолетно улыбнулась, словно говоря: «Принесла нелегкая; хорошо еще, что ненадолго».

— Вы, часом, не из Нового Орлеана, мисс Биббл? — поинтересовался Лемойн.

— Точно.

— Я, знаете ли, только что оттуда: мне сказали, что их знаменитая красавица сейчас отбыла в наши края, а потому ее поклонники один за другим стреляются прямо на улицах. Это чистая правда. Там ни пройти ни проехать: я сам помогал разгребать завалы.

«Слева, очевидно, бухта Мобил[42], — думал Бэзил, — морской порт»; в небе светила южная луна, по воздуху плыли песни темнокожих докеров. Дома по обеим сторонам улицы слегка выцвели под щитами гордых лоз; на этих балконах некогда белели кринолины, а в запущенных ныне садах по ночам стонали гитары.

Стояла теплынь; в каждом голосе сквозила уверенность, что времени еще предостаточно, чтобы сказать все; даже голос Минни, откликавшийся на треп молодого незнакомца с нелепым прозвищем, сделался тягуче-ленивым; никогда прежде Бэзил не усматривал в ней уроженку Юга. Автомобиль притормозил у больших кованых ворот, за которыми сквозь пышную листву мигали огни выкрашенного в желтый цвет дома. Лемойн вышел.

— От души надеюсь, что вам обеим у нас понравится. С вашего разрешения, очень скоро объявлюсь и поспособствую вашему досугу. — Он церемонно взмахнул панамой. — Засим откланиваюсь.

Когда они отъехали от тротуара, Бесси-Белль с улыбкой повернулась к Минни:

Ну, что я тебе говорила?

— Я еще на перроне его опознала, до того как он подошел, — сказала Минни. — Как почувствовала, что это он.

— Тебе, наверное, бросилось в глаза, какой он эффектный?

— Да, я заметила, он божественно хорош, — ответила Минни.

— Он, конечно, всегда общался с теми, кто постарше.

Бэзил счел, что обсуждение излишне затянулось. Какой-то местный парень, южанин, да тем более якшается со старшими, — его существованию уделялось неоправданно большое внимание.

Но Минни уже переключилась на него.

— Бэзил, — она кокетливо поерзала и сложила руки; от этого покорного, выжидательного жеста у Бэзила всегда замирало сердце, — обожаю твои письма.

— Могла бы хоть раз ответить.

— У меня не было ни минутки, Бэзил. Мне нужно было побывать в Чикаго, потом в Нэшвилле. Я даже не заехала домой. — Она понизила голос. — Папа с мамой разводятся, Бэзил. Представляешь, какой кошмар?

Он был поражен, а в следующее мгновение соотнес эту новость с Минни и проникся острым сочувствием; мысль о разводе соединилась в его сознании с ее романтическим образом и навеки утратила свой трагизм.

— Потому я и не писала. Но все время думала о тебе. Ты мой самый надежный друг, Бэзил. Ты всегда меня понимаешь.

В Сент-Поле они расстались совсем на другой ноте. Тут у Бэзила слетела с языка гадкая сплетня, которую он вовсе даже не намеревался упоминать.

— Кто такой этот Бейли, с которым ты познакомилась в Лейк-Форесте? — небрежно поинтересовался он.

— Базз Бейли! — Ее большие глаза распахнулись от удивления. — Необыкновенно привлекателен, божественно танцует, но мы с ним просто друзья. — Она нахмурилась. — Не иначе как Конни Дэвис распускает слухи в Сент-Поле. Честное слово, меня уже доконали девчонки которые от зависти и безделья перемывают косточки тем кто не привык скучать.

Теперь он уже не сомневался, что в Лейк-Форесте нечто произошло, но ничем не выдал свою внезапную боль.

— С тобой приятно поговорить. — Она вдруг заулыбалась. — Думаю, всем известна ваша любвеобильность, мистер Бэзил Дюк Ли.

Обычно такой намек считается комплиментом, но эта легкость, граничащая с равнодушием, только усилила его тревогу — и тут взорвалась бомба.

— Не беспокойся насчет Базза Бейли. Мое сердце в настоящее время целиком и полностью свободно.

Не успел он постичь всю неохватность этого заявления, как они остановились у дома Бесси-Белль Чивер, и девушки взбежали на крыльцо, крикнув напоследок:

— Сегодня еще увидимся!

Бэзил машинально перебрался вперед.

— Ты планируешь выступить за команду первокурсников, Бэзил? — спросил Уильям.

— Что? Да, естественно. Если досдам два хвоста. — Но в душе у него не было никаких «если»: в этом заключалась мечта его жизни.

— В команду первокурсников ты пройдешь автоматом. Кстати, этот Малыш Лемойн, с которым ты сейчас познакомился, осенью поступает в Принстон. А до этого играл за Военный институт Виргинии.

— Откуда у него это дурацкое прозвище?

— Да его в семье так называли, вот и приросло. — Помолчав, он добавил: — Он их пригласил сегодня на танцы в загородный клуб.

— Когда он успел? — возмутился Бэзил.

— Да сразу. Они же при тебе столковались. Я только собирался их пригласить, только разговор к этому подвел, а этот меня опередил. — Он вздохнул, виня только себя. — Ладно, все равно там увидимся.

— Естественно, какая разница? — сказал Бэзил.

Но не ошибся ли Толстый? Ведь Минни должна была ответить: «Бэзил ради меня приехал в такую даль, я просто обязана провести с ним первый вечер».

Что же произошло? Всего лишь месяц назад, в полутемном, шумном здании вокзала «Юнион-стейшн» в Сент-Поле, под прикрытием багажной платформы Бэзил поцеловал Минни, а ее взгляд сказал: «Еще». И до последнего момента, пока ее вагонное окошко не скрыли клубы пара, она принадлежала ему — такие вещи не нуждаются в словах, они и без того понятны. Бэзил пришел в замешательство. Это было так непохоже на Минни: да, она пользовалась оглушительным успехом, но всегда отличалась добротой. Бэзил стал припоминать, не обидел ли ее ненароком в своих письмах, а затем покопался в себе, пытаясь обнаружить новые недостатки. Видимо, что-то не задалось с самого утра. Приподнятое настроение, в котором он сюда приехал, сошло на нет.

Но во второй половине дня на теннисном корте Минни опять стала прежней: она восхищалась его ударами, а один раз, когда они оба оказались у сетки, внезапно погладила его по руке. Однако после игры, когда они пили лимонад на широкой, прохладной веранде дома Чиверов, ему почему-то не удалось ни минуты побыть с нею наедине. А когда они возвращались с корта, неужели Минни специально села впереди, рядом с Толстяком? Ведь летом она всегда находила возможность остаться с ним вдвоем — создавала ее буквально из ничего. Переодеваясь, чтобы ехать на танцы в загородный клуб, он терзался смутным предчувствием катастрофы.

Клуб находился в небольшой лощине; его почти целиком скрывали ивы, а на их черные силуэты причудливыми сгустками и кляксами падал свет огромной луны. Не успели они припарковаться, как из окон полилась любимейшая мелодия Бэзила, «Чайнатаун», и ее ноты как эльфы, рассыпались по лужайке.

У него участилось сердцебиение и перехватило горло; пульсирующая тропическая тьма сулила желанные приключения, но, оказавшись в этом месте, Бэзил почувствовал себя маленьким и бессильным, неспособным удержать счастливый дар. Танцуя с Минни, он тушевался оттого, что навязывал ей свое земное присутствие в этой сказочной стране, населенной гигантами, незнакомыми и прекрасными. Чтобы короновать Бэзила на царство, ей достаточно было привлечь его к себе и прошептать нужные слова, но она всего лишь бросила:

— Здесь чудесно, правда, Бэзил? Что может быть лучше?

Перекинувшись парой слов с подпиравшим стену Лемойном, Бэзил почувствовал легкий укол ревности и почему-то смутился. Ему претила эта долговязая фигура, которая перед тем властно нависала над Минни в танце, но он не мог вызвать в себе неприязнь к этому парню, как не мог не улыбнуться добродушным шуткам, которые тот с каменной физиономией адресовал проходящим мимо девушкам. Бэзил и Уильям Гаспар, а с ними Бесси-Белль и Минни оказались здесь самыми младшими, и впервые в жизни Бэзилу отчаянно захотелось повзрослеть, избавиться от ненужной впечатлительности и ненужных впечатлений. Трепеща от каждого запаха, зрелища и мотива, он желал стать искушенным и бесстрастным. В унынии Бэзил ощущал, как на него лунным светом изливается мир красоты, как давит на него грузом, то перехватывая, то сбивая ему дыхание, а сам беспомощно барахтался в изобилии юности, за которое сотни взрослых отдали бы годы жизни.

На другой день Бэзил увиделся с нею в таком мире, который уменьшился до привычных размеров, придав естественный облик вещам, но чего-то в нем не хватало, и Бэзил не мог заставить себя шутить и веселиться. Поезд ушел. Нужно было думать вчера. Они вчетвером, но не парочками отправились в центр города и зашли в фотоателье, где Минни хотела просмотреть образцы своих фотографий. Бэзилу понравился один снимок, на который другие не обратили внимания (это изображение почему-то вызвало у него в памяти Сент-Пол), и он заказал два отпечатка, чтобы первый она сохранила на память, а второй прислала ему в Йель. Весь день Минни была какой-то рассеянной и мурлыкала себе под нос, но, когда они после прогулки вернулись к Чиверам, ее неведомой силой понесло по ступеням на телефонный звонок. Минут через десять она появилась мрачнее тучи; до Бэзила донеслись торопливые переговоры между девушками:

— Он не сможет.

— …жалко будет…

— …до пятницы.

Это могло означать только одно: Лемойн уехал и она потеряла покой. Вскоре, не в силах скрывать свое расстройство, Минни с жалким видом подошла к Уильяму и напомнила, что скоро надо будет возвращаться. К удивлению Бэзила, она удержала его за локоть:

— Подожди, Бэзил. Мы с тобой, как мне кажется, ни минуты не провели наедине.

Он грустно усмехнулся:

— Можно подумать, тебе не все равно.

— Бэзил, не глупи. — Она закусила губу, как будто обиделась. — Давай выйдем и посидим на качелях.

В нем вдруг вспыхнула счастливая надежда. Ее нежная улыбка, идущая, как ему казалось, из глубин юного сердца, вселила в него покой, и он с готовностью глотал ее ложь, словно родниковую воду. Под последними лучами солнца ее щеки будто бы светились изнутри — ничего подобного он в жизни не видел, — а она тем временем рассказывала ему, как буквально через силу приняла приглашение Лемойна, как огорчилась и обиделась, что Бэзил сторонился ее на танцах.

— Пойдем на минуту в беседку.

— Бэзил, это невозможно. Нас увидят Бесси-Белль и Уильям. Как-нибудь в другой раз.

— Тогда исполни одну мою просьбу, Минни, — взмолился он. — Дай мне тебя поцеловать, один разок.

— Прямо здесь? — воскликнула она. — Глупость какая!

Бэзил терял рассудок, не понимая, чему верить, и она поспешила сменить тему:

— Я буду учиться в школе мисс Бичер. Это в паре часов езды от Нью-Хейвена, Бэзил. Ты сможешь ко мне приехать уже этой осенью. Единственно, там такое правило: встречаться с гостями можно только в застекленных боксах. Ужасно, правда?

— Ужасно, — пылко согласился Бэзил.

Бесси-Белль и Уильям спустились с веранды и разговаривали с какими-то людьми, подъехавшими на машине.

— Минни, пошли сейчас же в беседку, всего лишь на одну минуту. Они сейчас далеко.

У нее вытянулось лицо.

— Я не могу, Бэзил. Ну не могу — как ты не понимаешь?

— Почему? Мне ведь завтра уезжать.

— О нет.

— Ничего не поделаешь. У меня всего четыре дня на подготовку к экзаменам. Минни…

Он взял ее за руку. Ее ладонь мирно покоилась в его ладони, но когда он потянул Минни вперед, чтобы заставить встать, та резко отдернула руку. От этой непродолжительной борьбы качели пришли в движение, и Бэзил, вытянув ногу, остановил их. При таких разных устремлениях качаться было невыносимо.

Минни положила высвобожденную руку ему на колено:

— Я больше не целуюсь, Бэзил. Правда. Я уже вышла из этого возраста: в мае мне будет семнадцать.

— Могу поспорить, ты целовалась с Лемойном, — горько сказал он.

— Ты невыносим.

Бэзил встал с качелей:

— Наверное, мне пора.

Подняв голову, она хладнокровно, как никогда прежде, смерила Бэзила взглядом: крепкая, не лишенная изящества фигура, ровный, теплый загар, блестящие черные волосы, которые некогда казались ей романтичными. Минни чувствовала — как даже те, кто его недолюбливал, — что в его лице читается нечто особенное: какая-то печать, тень судьбы, не просто сила воли, а упорство, которое стремится перекроить мир под себя, проложить собственный путь. Его вероятные успехи в Йеле и ее шансы приехать туда в этом году в качестве его девушки не играли для Минни большой роли. Корысть была ей несвойственна. Не зная, как поступить, она мысленно то привязывала Бэзила к себе, то отпускала. Молодых людей кругом было множество, и все имели на нее виды. Будь здесь Лемойн, она бы не сомневалась, поскольку ничто не должно было помешать таинству их романа, но Лемойн уехал на три дня, и ей подумалось, что отпустить Бэзила прямо сейчас было бы неразумно.

— Останься до среды, и я… я сделаю, что ты просил, — сказала она.

— Не могу. Мне нужно готовиться к экзаменам. Я должен был уехать еще сегодня днем.

— Подготовишься в поезде.

Минни выгнула спину и, опустив ладони на коленки, улыбнулась. Бэзил вдруг схватил ее за руку и потащил в прохладный сумрак увитой плющом беседки.

II

В Нью-Хейвен Бэзил приехал только в пятницу, оставив себе на подготовку к экзаменам всего два дня вместо положенных пяти. Позаниматься в дороге не удалось: Бэзил не мог сосредоточиться и думал только о Минни, терзаясь вопросом, что же происходило теперь, когда рядом с ней находился Лемойн. Обещание свое Минни сдержала, но чисто номинально: на третий вечер один раз поцеловала его в беседке — всего один раз, да и то нехотя; а в день расставания ей пришла телеграмма от Лемойна, и Минни даже отказалась поцеловать Бэзила на прощанье, сославшись на присутствие Бесси-Белль. В качестве некоторой компенсации Минни разрешила ему приехать к ней в школу мисс Бичер сразу же, как только позволят правила внутреннего распорядка.

С началом занятий соседями Бэзила по общежитию «Уайт-холл» оказались Брик Уэйлз и Джордж Дорси; на троих им отвели две спальни и комнату для занятий. До объявления результатов экзамена по тригонометрии ему не разрешалось играть в футбольной команде, но, наблюдая за тренировками первокурсников на университетском стадионе, он понял, что квотербеком реально может стать либо Каллум, прошлогодний капитан команды Андовера, либо парень по фамилии Дацингер, выпускник средней школы Нью-Бедфорда. Ходили слухи, что Каллума, возможно, переведут в полузащитники. У других претендентов, по-видимому, шансов не было; ему не терпелось выйти на поле во главе команды и пробежаться по упругому дерну. Он был уверен, что получит такую возможность хотя бы в отдельных матчах.

За всем этим, как светлое видение, стоял образ Минни: он увидит ее через неделю, через три дня, завтра. Накануне этого события Бэзил проходил мимо спортивной площадки перед общежитием «Хотон-холл» и столкнулся с Толстым Гаспаром, который учился в Шеффе. В первые напряженные недели семестра они почти не виделись, а теперь смогли немного прогуляться.

— В Новую Англию мы приехали все вместе, — рассказывал Толстый Гаспар. — Жаль, что тебя с нами не было. Там такая заваруха случилась. Минни влипла в историю с Малышом Лемойном.

Бэзил похолодел.

— Задним числом мы посмеялись, но тогда она жутко струхнула, — продолжал Толстый. — Минни и Бесси-Белль ехали в одном купе, но Минни с Малышом захотели уединиться, так что после обеда Бесси-Белль перешла к нам в вагон и села играть с нами в карты. А через пару часов я пошел ее проводить, и в тамбуре мы увидели Малыша и Минни, которые ругались с проводником; Минни стояла белая как полотно. Вроде как они заперлись в купе и опустили шторки; обжимались, не иначе. Когда проводник пришел собирать билеты и постучался к ним в дверь, они подумали, что это мы дурачимся, и сначала его не впустили, а когда одумались, проводник уже дошел до белого каления. Он спросил Малыша, чье это купе и женаты ли они с Минни, а иначе по какому праву заперлись на задвижку; тогда Малыш полез в бутылку и начал доказывать контролеру, что ничего тут такого нет. Малыш решил, что проводник оскорбил Минни, и захотел с ним разобраться по-мужски. Этот проводник запросто мог их заложить; ты не представляешь, чего мне стоило замять это дело.

На другой день, мысленно рисуя себе каждую подробность, уточняя каждый повод для ревности, засевшей к него в голове, завидуя даже их единению в тамбуре перед лицом грозивших неприятностей, Бэзил отправился в школу мисс Бичер. Ослепительная и сияющая, еще более таинственная и желанная, чем прежде, несущая свои грехи, как звезды, Минни спустилась к нему в белом форменном платье, и его сердце екнуло от доброты ее глаз.

— Чудесно, что ты здесь, Бэзил. Я потрясена, что ко мне первой приехал поклонник. Все мне завидуют.

С четырех сторон их обступили застекленные двери от пола до потолка. Стояла жара. Еще через три отсека Бэзил увидел другую пару — девушку и, как пояснила Минни, ее брата: время от времени они беззвучно двигались и жестикулировали, такие же ненастоящие в своей тесной оранжерее, как бумажные цветы в вазе на столике. Бэзил нервно расхаживал из угла в угол:

— Минни, когда-нибудь я хочу прославиться… ради тебя. Понятно, что сейчас я тебе надоел. Не знаю, как это случилось, но кто-то вмешался… не важно. Спешить некуда. Но я хочу, чтобы ты… ох… запомнила меня как-то по-другому: постарайся думать обо мне, как раньше, не считай меня очередным отвергнутым воздыхателем. Возможно, в ближайшее время нам лучше не видеться, я имею в виду осенний бал. Знаешь, подожди, пока я не совершу какой-нибудь подвиг или достижение, — тогда мне будет что предъявить, и я смогу сказать, что сделал это ради тебя.

Это был напрасный и жалкий детский лепет. Когда Бэзила от безысходности стали душить слезы, он взял себя в руки. На лбу выступил пот. Бэзил сидел на стуле, а Минни — у противоположной стены, на диване; она уставилась в пол и несколько раз повторила:

— Неужели нельзя просто остаться друзьями, Бэзил? Я всегда считала тебя самым надежным другом.

Встреча близилась к концу; Минни преспокойно встала:

Не хочешь посмотреть часовню?

Они поднялись наверх, и Бэзил без интереса заглянул в темное замкнутое пространство; Минни, живая и благоуханная, стояла в полуметре от его плеча. Когда это замогильное свидание кончилось, он почти обрадовался и вышел из школы на свежий осенний воздух.

В Нью-Хейвене Бэзил обнаружил у себя на столе два письма. Одно извещало, что он провалил экзамен по тригонометрии и не может быть допущен к игре. Во втором была фотография Минни, которая ему понравилась еще в Мобиле и была заказана им в двух экземплярах. Сначала его озадачила надпись: «М. Л. от Э. Г. Л. Б. Поезда вредны для сердца». Затем он вдруг понял, что произошла путаница, и бросился на кровать, сотрясаясь от неудержимого хохота.

III

Три недели спустя, получив допуск и пересдав экзамен по тригонометрии, Бэзил начал с тоской оглядываться вокруг, чтобы понять, осталось ли для него хоть что-то в этой жизни. Со времени первого печального года обучения в школе Сент-Реджис он не переживал такого уныния, но сейчас, по крайней мере, начал сознавать, что представляет собой Йель. В нем заново пробудились романтические мысли: сперва исподволь, а затем с нарастающей решимостью Бэзил стал погружаться в университетскую атмосферу, которая так долго питала его мечты.

«Хочу возглавить газету „Ньюс“ или „Рекорд“, — октябрьским утром подумало его прежнее воплощение, — хочу выиграть первенство по футболу, хочу стать членом общества „Череп и кости“».

Всякий раз, когда у него перед глазами возникало видение Минни и Лемойна в купе поезда, Бэзил повторял эту фразу, как заклинание. Он сгорал со стыда, вспоминая, как задержался в Мобиле, а дальше следовали длинные вереницы часов, почти совсем не занятых мыслями о Минни.

Бэзил пропустил половину футбольного сезона первокурсников и без особой надежды присоединился к резервным игрокам на Йельском стадионе. Затерявшись в своем черно-белом футбольном свитере Сент-Реджиса среди пестрого разнообразия выпускников сорока школ он с завистью смотрел на два десятка счастливцев в голубой форме Йеля. К концу четвертого дня Бэзил уже смирился со своей скромной ролью, но тут голос Карсона, помощника тренера, вдруг выделил его из толпы статистов.

— Кто сейчас выполнил эти передачи?

— Я, сэр.

— Что-то я тебя не припомню.

— Меня только что допустили к игре.

— Знаешь, как подавать сигналы?

— Да, сэр.

— Тогда веди команду на поле; энды[43] — Кратч и Биспам, таклы…[44]

Через минуту Бэзил услышал в морозном воздухе свои отрывистые выкрики: «Тридцать два, шестьдесят пять, шестьдесят семь, двадцать два…»

Они были встречены волной смеха.

— Минуту! Где ты научился подавать такие сигналы? — спросил Карсон.

— У нас был тренер из Гарварда, сэр, а что?

— Оставь эти хотоновские штучки. Ты ребят до колик доведешь.

Через несколько минут им приказали надеть шлемы.

— Где же Уайт? — забеспокоился Карсон. — Хвосты сдает, да? Ладно, тогда ты, в черно-белом свитере, как твоя фамилия?

— Ли.

— Будешь подавать сигналы. Проверим, чего ты стоишь в деле. Вы, ребята, гарды[45] и таклы[46], вполне доросли до студенческого уровня. Держи их в полной готовности, как там тебя?..

— Ли.

Они выстроились; мяч был на двадцатиярдовой линии у первокурсников. Им разрешалось сделать неограниченное количество даунов[47], но, когда после нескольких розыгрышей они практически не сдвинулись с места, мяч передали первой команде.

«Ну, все! — подумал Бэзил, — конец мне».

Но через час, когда они вышли из автобуса, с ним опять заговорил Карсон:

— Ты сегодня взвешивался?

— Да, во мне сто пятьдесят восемь фунтов.

— Послушай моего совета: кончай играть, как школяр. Ты всего-навсего останавливаешь противников. А вот если будешь их валить, они быстро выдохнутся. Ногой бить умеешь?

— Нет, сэр.

— Очень плохо, что до сих пор не научился.

Через неделю имя Бэзила прозвучало в списке тех, кто едет в Андовер. Два квотербека, Данцингер и некий Эпплтон, похожий на жесткий резиновый мячик, оказались в первом составе, а Бэзил смотрел игру с боковой линии, но, когда в следующий вторник Дацингер на тренировке сломал руку, Бэзила вызвали в тренерский штаб.

Накануне игры с принстонскими первокурсниками кампус почти опустел: все студенты отправились в Принстон на межуниверситетскую встречу. Стояла глубокая осень с порывистым западным ветром, и, возвращаясь к себе после разбора предстоящего матча, Бэзил почувствовал, как его вихрем закружило знакомое желание славы. За Принстон в очковой зоне[48] играл Лемойн, и Минни вполне могла появиться на трибунах, но сейчас, когда он бежал по пружинистому газону перед Осборном, уворачиваясь от воображаемых таклов, ее присутствие было менее важно для него, чем игра. Как и большинство американцев, он часто упускал момент, когда можно сказать: «Для меня это великое уравнение, которым будет поверяться все остальное; это мое золотое время». В кои-то веки ему было достаточно того, что происходило сейчас. Он готовился провести два часа на том поле, где темп жизни будет задавать он сам.

День выдался ясным и прохладным; на трибунах в хаотичном порядке расположились группки бесстрастных зрителей, в основном из горожан. Первокурсники Принстона, в форме с диагональными полосами, выглядели мощными здоровяками, и Бэзил, выхватив глазами Лемойна, сдержанно отметил, что тот исключительно быстр, да к тому же гораздо крупнее, чем казался в повседневной одежде. Бэзил импульсивно повернулся к трибунам в поисках Минни, но безуспешно. В следующую минуту раздался свисток; сидя рядом с тренером, он всецело погрузился в игру.

Первый период разыгрывался между тридцатиярдовыми отметками. Основные принципы нападения Йеля казались Бэзилу слишком примитивными и менее действенными, чем отдельные части системы Хотона, о которых он узнал еще в школе, а тактика Принстона, которая как раз сейчас реализовывалась в длинной тени Сэма Уайта, строилась вокруг пантера[49] и надежды на перерыв. После первого периода команда Йеля вела в счете. В начале второго периода Принстон играл очень слабо, и Эпплтон провел дроп-кик[50] с отметки в тридцать ярдов.

После этого игра для него закончилась. При введении мяча в игру он получил травму и под аплодисменты болельщиков покинул поле.

Сердце Бэзила готово было выпрыгнуть из груди; он бросился на поле. Его не оставляло странное чувство, будто кто-то другой в его теле подает первые сигналы и проводит неудачную попытку по линии. Заставив себя осмотреть поле, он встретился взглядом с Лемойном, и тот ухмыльнулся. Бэзил попросил дать ему пас через линию, зарабатывая для себя еще семь ярдов. Он обошел такла, заработав еще три ярда, и затем выполнил первый даун. На отметке в сорок ярдов его извилины уверенно активизировались. Фулбэки Принстона начали реагировать на его короткие пасы, и продвижения проходили на четыре ярда, а не на два.

На сорока ярдах Принстона он замедлил темп, чтобы разбить схему расстановки соперников, и попытался атаковать зону Лемойна, но Лемойн прошел хавбека[51] и схватил Бэзила за ноги. Яростным усилием Бэзил сумел высвободиться, но слишком поздно: хавбек свалил его. Снова Лемойн ухмыльнулся, и Бэзил готов был его убить. Он снова запросил ту же зону и вместе с Каллумом, который владел мячом, они преодолели шесть метров Лемойна, до тридцати двух ярдов Принстона. Неужели он снизил темп? Нет, он снова бежал с бешеной скоростью! Команда запросила пас, но он услышал свой голос, который вновь потребовал той же зоны. Он бежал параллельно линии, видя препятствия и Лемойна; все его мышцы были напряжены. Вместо того чтобы вклиниться, Бэзил попытался вернуться в свою зону. Он угодил в ловушку, потеряв пятнадцать ярдов.

Через несколько минут мяч был у соперников, и он побежал в зону сейфти[52]. «Я бы уже сидел на скамейке, если бы у нас были запасные игроки», — думал Бэзил.

Команда Принстона неожиданно проснулась. Длинный пас заработал тридцать ярдов. Быстрый новый бек[53] прорвался через линию и реализовал даун. Йель оборонялся; не успели они опомниться, как произошло страшное. Бэзил стал частью разработанной схемы: он слишком поздно заметил, как мяч летит в очковую зону, как его аккуратно блокируют и как запасные Принстона, вскочив со скамейки, машут пледами. Они забили.

Расстроенный, но хладнокровный, он поднялся с земли. Грубые ошибки поправимы только в том случае, если тренер не исключит его из игры. В начале новой четверти раздался свисток, и, сгруппировавшись вместе с измотанной командой, Бэзил заставил себя поверить, что не потерял уверенности; он был решителен и смотрел прямо перед собой. На сегодня ошибок хватило.

На кик-оффе[54] он снова пробежал с мячом до тридцати пяти ярдов, и вот началась игра. Короткие проходы, слабое место в блокировке и конечная зона Лемойна. Лемойн к тому моменту уже выдохся. Он был сосредоточен и настойчив, когда влетел в препятствующих игроков; игрок с мячом ушел от него — то ли Бэзил, то ли кто-то другой.

Еще тридцать, двадцать ярдов — и снова зона Лемойна. Освобождаясь из свалки, Бэзил встретился с усталым взглядом южанина и нарочно оскорбил его, внятно бросив:

— Ты сдох, Малыш. Сейчас тебя вынесут.

Он начал против него новую игру, и, когда Лемойн яростно атаковал, Бэзил бросил мяч над головой Лемойна и забил. У Йеля — десять, у Принстона — семь. Перемещаясь по полю, Бэзил с каждой минутой смелел, табло загоралось вновь и вновь, и вдруг матч закончился.

Покидая поле, измученный Бэзил посмотрел на трибуны, но не увидел ее.

«Интересно, поняла ли она, что я вначале плохо играл? — подумал он, а затем с горечью заметил: — Если нет, этот все равно ей донесет».

Бэзил уже слышал, как Лемойн посвящает ее во все детали мягким южным говорком, который, верно, и соблазнил ее тогда, в поезде. Через час, выходя из раздевалки, он натолкнулся на Лемойна, который вышел из раздевалки противников. Он посмотрел на Бэзила нерешительно и вместе с тем недобро:

— Здорово, Ли! — И после минутного замешательства добавил: — Хорошая игра!

— Здорово, Лемойн, — процедил Бэзил сквозь зубы.

Лемойн пошел дальше, а затем вновь обернулся к Бэзилу.

— В чем дело? — спросил он. — Не желаешь разговаривать?

Бэзил не ответил. Лицо в кровоподтеках и перевязанная рука немного смягчили его гнев, но он не мог заставить себя говорить. Игра закончилась, и сейчас Лемойн пойдет куда-нибудь с Минни, сменив горечь поражения на радость ночных побед.

— Если ты из-за Минни, не мучайся понапрасну, — неожиданно выпалил Лемойн. — Я пригласил ее на игру, но она не пришла.

— Правда? — удивился Бэзил.

— Я попал в точку? Хотя и не был уверен. Думал, ты нарываешься. — Он сузил глаза. — Эта юная особа кинула меня месяц назад.

— Кинула?

— Ну, бросила. Немного устала от меня. Не надолго же ее хватило.

Бэзил вдруг почувствовал всю меру его несчастья.

— И с кем она теперь? — спросил он уже более мирно.

— Кажется, с твоим однокашником Джубалом — если хочешь знать, довольно неприглядная личность. Она познакомилась с ним в Нью-Йорке за день до начала учебного года, и я слышал, у них довольно серьезно. Сегодня вечером она будет на танцах в Лаун-клубе.

IV

Бэзил ужинал у «Тафта» с Джобеной Дорси и ее братом Джорджем. После победы над Принстоном там царило всеобщее ликование; когда они вошли, первокурсники, сидевшие за столиком у входа, встретили Бэзила овацией.

— Ты становишься знаменитостью, — отметила Джобена.

Год назад Бэзил в течение пары недель считал, что влюблен в Джобену, но при очередной встрече вдруг понял, что это не так.

— Почему так произошло? — спросил он ее в танце. — Почему все так быстро закончилось?

— Ты в самом деле хочешь знать?

— Да.

— Потому что я так решила.

— Ты так решила? — переспросил он. — Мне это нравится!

— Я решила, что ты слишком молод.

— А от меня, значит, ничего не зависело?

Она помотала головой.

— Вот и Бернард Шоу так считал, — задумчиво отметил Бэзил. — Но я думал, это касается только взрослых. То есть ты сама завлекаешь мужчин?

— Еще чего! — От негодования она вся сжалась у него в объятиях. — Просто мужчины обычно находятся рядом, а девушке достаточно подмигнуть и так далее. Это инстинкт.

— А мужчина способен влюбить в себя девушку?

— Кое-кто способен — тот, кому она безразлична.

Он с минуту поразмыслил над этим вопиющим фактом и отложил его для дальнейшего рассмотрения. Когда они ехали в «Лаун-клуб», у него возникли и другие вопросы. Скажем, если девушка, сходившая с ума по одному парню, потом вдруг увлечется другим, что должен сделать первый?

— Отпустить ее, — сказала Джобена.

— Предположим, ему этого не хочется. Что тогда делать?

— Ничего.

— И все же: как лучше поступить?

Смеясь, Джобена опустила голову ему на плечо.

— Бедняга Бэзил, — сказала она, — давай я притворюсь Лорой Джин Либби[55], а ты расскажешь мне все как есть.

Он изложил самую суть.

— Теперь ты знаешь, — сказал он, помолчав. — Будь она заурядной девушкой, я бы так не переживал, как бы сильно ее ни любил. Так ведь нет, она самая популярная самая красивая из всех, кого я знаю. Пойми, она и Мессалина, и Клеопатра, и Саломея, и все остальные.

— Говорите громче, — потребовал Джордж с переднего сиденья.

— Она будто бы принадлежит вечности, — продолжил Бэзил, слегка понизив голос. — Понимаешь, как мадам Дюбарри[56] и ей подобные. Она не такая, как…

— Как я?

— Нет, вы с ней чем-то похожи… все девушки, которые мне нравились, чем-то похожи. Джобена, ну ты же понимаешь, что я имею в виду.

Когда вдали показались огни нью-хейвенского Лаун-клуба, она посерьезнела:

— Сделать ничего нельзя. Я это очень хорошо понимаю. Она искушенней тебя. Всю эту историю она подстроила сама, от начала до конца, хотя временами могло показаться, что инициатива исходила от тебя. Почему она охладела — не знаю, но это факт, и возобновить отношения у нее при всем желании не получится, да и тебе это не под силу, потому что…

— Продолжай. Потому что…

— Ты слишком влюблен. Единственное, что ты можешь сделать, — это выказать ей свое равнодушие. Ни одной девушке не хочется отпускать своих поклонников, так что она, вполне возможно, даже будет дарить тебе улыбки, но не вздумай к ней возвращаться. Все кончено.

В гардеробной Бэзил долго и задумчиво причесывался. Все кончено. Слова Джобены отняли у него последний проблеск надежды, а день выдался трудный, и, когда он осознал правду, у него брызнули слезы. Поспешив наполнить раковину, Бэзил ополоснул лицо. Вдруг кто-то вошел и хлопнул его по спине:

— Неплохая игра, Ли!

— Спасибо, но у меня многое не получилось.

— Ты был великолепен. Именно в последней четверти…

Он отправился танцевать. И сразу же увидел ее; от волнения у него закружилась голова. Небольшая свита поклонников не отходила от нее ни на шаг, и на каждого она смотрела горящими глазами, с улыбкой, которую Бэзил так хорошо знал.

Через пару минут он вычислил, с кем она пришла, и, к своему негодованию, обнаружил, что это нахальный и вульгарный тип, выпускник школы Хилл, которого он давно окрестил про себя амбалом. Какие качества, таившиеся в этих водянистых глазах, привлекли ее? Мог ли такой примитивный нрав оценить, что она принадлежит к числу бессмертных сирен этого мира?

С отчаянием рассмотрев мистера Джубала с ног до головы и не найдя ответов на эти вопросы, Бэзил перехватил Минни в танце, прошелся с ней, цинично улыбаясь, через весь круг, и тут она сказала:

— Я так горжусь знакомством с тобой, Бэзил, — все говорят, что сегодня ты был великолепен.

Для него эта фраза была на вес золота, и он, стоя у стены, повторял ее про себя раз за разом, вычленяя отдельные слова и пытаясь в каждом найти потаенный смысл. Пусть бы его похвалило как можно больше народу, — глядишь, она изменила бы свое отношение. «Я так горжусь знакомством с тобой, Бэзил, — все говорят, что сегодня ты был великолепен».

У дверей началась суматоха, и кто-то воскликнул:

— Подумать только! Явились!

— Кто? — спросил другой.

— Принстонские первокурсники. Для них футбольный сезон закончился, и трое или четверо сорвали тренировку в Хофбрау.

В этот миг сквозь всеобщую сумятицу прорвался весьма своеобразный призрак молодого человека, подобно тому как бек прорывается сквозь заслон; едва не совершив наскок в упор на распорядителя танцев, он нетвердым шагом заковылял по паркету. На нем был смокинг, хотя воротничок отсутствовал; крахмальная рубашка давно лишилась запонок, а глаза и волосы намекали на помутнение рассудка. Он повертел головой, будто ослепленный огнями, а потом выхватил взглядом Минни Биббл, и лицо его озарилось безошибочно узнаваемым светом любви. Еще не начав движения в ее сторону, он принялся во всеуслышанье, с южной растяжкой звать ее по имени сдавленным, жалостным голосом.

Бэзил бросился вперед, но другие отрезали ему путь, и Малыш Лемойн, яростно сопротивляясь, исчез в гардеробной среди круговерти ног и рук, из которых не все принадлежали ему. Стоя в проеме, Бэзил чувствовал, что к его отвращению примешивается искреннее сострадание, потому как Лемойн всякий раз, когда ему удавалось поднять голову из-под крана, отчаянно сетовал, что его любовь растоптана.

Когда Бэзил снова танцевал с Минни, он понял: она зла и напугана до такой степени, что уже готова просить его о помощи; она заставила его сесть.

Ну не дурак ли он после этого? — бушевала она. — Так недолго загубить репутацию девушки. Хоть бы его посадили в тюрьму.

— Он не знал, что творит. У него была трудная игра, он еще не отошел, вот и все.

Но в глазах у нее стояли слезы.

— Ты намного умнее. — Ее тихий голос обволакивал его заколдованной рекой. — Ты способен понять, что… если двое больше не сходят с ума друг от друга, они должны проявить здравый смысл.

— Естественно, — сказал он и добавил с напускной небрежностью: — Разбежались так разбежались.

— Бэзил, ты такой хороший! Ты всегда меня понимаешь.

Тут она впервые за долгие месяцы задумалась именно о нем. Ему бы цены не было, говорила она про себя, если бы его мозги, способные кого угодно довести до белого каления, довольствовались «простым пониманием».

— Ах, Бэзил! — воскликнула она. — Неужели я настолько ужасна? Я никому не желаю плохого, но так уж получается.

Он хотел обнять ее и сказать, что она — самая романтичная душа в целом мире, но по глазам понял, что это без толку. Ведь для нее он был пустым местом — точно так же она могла бы излить душу какой-нибудь подружке. Ему вспомнилось, что советовала Джобена: «уйти с достоинством».

Пока он наблюдал за танцем Джобены, Минни проследила за его взглядом:

— Значит, ты пришел с девушкой? Она необыкновенно мила.

— Не так мила, как ты.

— Бэзил!

Он твердо решил не смотреть на нее, предполагая, что она слегка выгнула спину и сложила руки на коленях. Пока он держался изо всех сил, но тут произошло нечто невероятное: мир, который окружал, но не включал в себя Минни, вдруг немного посветлел. Вскоре к Бэзилу потянулись еще какие-то первокурсники, стали поздравлять с победой, и ему это нравилось: их слова, их восхищенные взгляды. На следующей неделе у него были все шансы выйти против Гарварда в первом составе.

— Бэзил!

У него в груди сердце совершило головокружительный скачок. Краем глаза он заметил ее выжидающий взгляд. Неужели она действительно раскаивается? Не воспользоваться ли случаем, чтобы повернуться к ней и сказать: «Минни, скажи этому идиоту, пусть утопится в речке, и возвращайся ко мне»? Он колебался, но мысль, которая спасла его днем, возникла вновь: на сегодня ошибок достаточно. Мольба сама собой медленно затухала у него в душе.

С видом собственника к ней подошел амбал Джубал, и сердце Бэзила, в розовом шелковом платье, запорхало в такт музыке по бальному залу. Окутанный туманом нерешительности, он ретировался на веранду. В воздухе мелькали прилетевшие до срока снежинки, а от звезд веяло холодом. Приглядевшись, он, как всегда, понял, что это его звезды — символы честолюбия, борьбы и славы. Меж ними плыл трубный глас ветра, поднимаясь до той целой ноты, которой всегда с нетерпением ждал Бэзил, а узкие шеренги облаков боевым порядком спешили к нему на смотр. Это зрелище сверкало небывалым великолепием, и только наметанный взгляд полководца заметил, что одной звезды уже нет.

Рассказы о Джозефине

Первая кровь

I

— Вспомни, как ты прибегала ко мне сама не своя, когда Джозефине было годика три! — воскликнула миссис Брэй. — Джордж тогда оказался не у дел и от злости шлепал малышку Джозефину.

— Я помню, — сказала мать Джозефины.

— И вот она, Джозефина.

Это и в самом деле была Джозефина. Она с улыбкой смотрела на миссис Брэй, и у той во взгляде мелькнула едва заметная колючесть. Джозефина улыбалась как ни в чем не бывало.

— Сколько же тебе лет, Джозефина?

— Шестнадцать.

— Вот как! Я бы дала больше.

При первой же возможности Джозефина спросила миссис Перри:

— Можно мне сегодня пойти с Лиллиан в кино, на дневной сеанс?

— Нет, дорогая, у тебя много уроков.

Она повернулась к миссис Брэй, показывая, что вопрос закрыт, но…

— Дура проклятая, — вполне различимо шепнула Джозефина.

Чтобы сгладить неловкость, миссис Брэй поспешила сменить тему, но миссис Перри, естественно, не могла оставить такой выпад без последствий.

— Как ты назвала маму, Джозефина?

— Не понимаю, почему я не могу пойти в кино с Лиллиан.

Мать больше не допытывалась:

— Потому что у тебя много уроков. Ты, что ни день куда-то бегаешь — папе это надоело.

— С ума сойти! — бросила Джозефина и рьяно продолжила: — Бред какой-то! Папа рехнулся. Скоро начнет рвать на себе волосы и изображать Наполеона.

— Нет, в самом деле, — оживилась миссис Брэй, когда миссис Перри бросило в краску, — такое возможно. Что, если Джордж и вправду рехнулся: мой-то муж явно не в себе. Это все война.

Но ей было не смешно; она считала, что Джозефина заслуживает хорошей порки.

Разговор переключился на Энтони Харкера, знакомого старшей сестры Джозефины.

— Он — чудо, — перебила Джозефина… не грубо, нет, ведь, несмотря на все, что этому предшествовало, грубиянкой она не была и вообще старалась больше помалкивать, хотя временами срывалась, а изредка даже говорила плохие слова, если кому-нибудь изменял здравый смысл. — Совершеннейшее…

— Просто он пользуется успехом, вот и все. Лично я не вижу в нем ничего особенного. Мне он кажется весьма поверхностным.

— Ой нет, мама, — возразила Джозефина. — Он не такой. Все говорят, что у него потрясающая индивидуальность… другие с ним рядом не стояли. Любая девушка была бы счастлива его заполучить. Я бы хоть сейчас вышла за него замуж.

Раньше ей такое и в голову не приходило; последняя фраза, если честно, была заготовлена для выражения симпатии к Тревису де Коппету. Вскоре подали чай, Джозефина извинилась и ушла к себе.

Дом был новый, однако семейство Перри никто бы не назвал нуворишами. В Чикаго такие, как они, составляли высшее общество, примыкали к числу очень богатых и по меркам тысяча девятьсот четырнадцатого года слыли вполне просвещенными. Но Джозефина, сама того не ведая, оказалась в первых рядах поколения, которому суждено было «отбиться от рук».

У себя в комнате она стала переодеваться, чтобы зайти за Лиллиан, но все ее мысли занимал Тревис де Коппет, который вчера подвозил ее домой после танцульки у Дэвидсонов. Поверх смокинга Тревис накинул просторную синюю крылатку, перешедшую к нему по наследству от ветхозаветного дядюшки. Высокий и худощавый, изумительный танцор, среди ровесниц он снискал репутацию «сумрачного»; а среди взрослых бытовало мнение, что у него не проходят фингалы, которые, судя по всему, обновлялись (и по заслугам) каждый вечер: под глазами у него темнели бурые, лиловые или багровые круги, которые оказывались первой и — не считая белоснежных зубов — единственной выдающейся приметой его внешности. Как и Джозефина, он принадлежал к новой волне. В ту пору в Чикаго было много нового, но, чтобы не отклоняться от сюжета, заметим только, что главным новшеством все же оставалась Джозефина.

Она спустилась вниз и, бесшумно приоткрыв боковую дверь, выскользнула на крыльцо. Неприветливый октябрьский ветер, вырывавшийся из разинутых ртов соседних улиц, гнал ее под голыми деревьями, мимо домов со стылыми углами. В такое время года и вплоть до апреля Чикаго остается домашним городом: входя в дверь, ты будто оставляешь позади другой мир, потому что с озера тянет неприветливым холодом, но не таким, как в северных широтах, — он лишь обостряет происходящее в четырех стенах. Под открытым небом не играет музыка и не флиртует молодежь; а в периоды относительного благополучия богатство, которое проносится мимо в лимузинах, не столько пленяет, сколько раздражает пешеходов. Зато в домах царит либо теплый, бездонный покой, либо возбужденный, пронзительный шум, как будто там, по меньшей мере, изобретают новые танцы. Отчасти за это люди по их признанию, обожают Чикаго. Джозефина торопилась на встречу со своей подругой Лиллиан, однако в их планы не входило идти в кино. А их матери, напротив, охотно посмотрели бы самый возмутительный, самый скандальный фильм. Он лишь немногим уступал бы сюжету о том, как их дочки отправились кататься в автомобиле с Тревисом де Коппетом и Говардом Пейджем, чтобы поцеловаться не один раз, а сколько душе угодно. Их четверка планировала эту вылазку еще с прошлой субботы — тогда им помешало неблагоприятное стечение обстоятельств. Тревис и Говард уже были на месте и стояли в пальто, как маяки, всем своим видом указывая запыхавшимся девушкам путь в ближайшее будущее. Тревис пристегнул к своему пальто меховой воротник и захватил трость с золотым набалдашником; комично и вместе с тем серьезно поцеловав Джозефине ручку, он услышал: «Здра-а-авствуй, Тревис!» — прозвучавшее как горячее приветствие избирателю в устах политика. Но девушки еще с минуту посекретничали.

— Я его видела, — прошептала Лиллиан, — только что.

— Неужели?

Они впились друг в дружку полыхнувшими огнем взглядами.

— Божественно хорош, ты согласна? — сказала Джозефина.

Речь шла о мистере Харкере, двадцати двух лет, который не догадывался об их существовании, разве что в доме семейства Перри изредка признавал в Джозефине младшую сестру Констанс.

— У него самый изящный нос! — воскликнула Лиллиан, чему-то рассмеявшись. — У него нос… — Она пальцем нарисовала его в воздухе, и это развеселило обеих.

Но когда фингалы Тревиса, яркие, будто бы полученные не далее как вчера вечером, заглянули к ним из коридора, Джозефина тут же напустила на себя серьезность.

— Однако! — нетерпеливо бросил он.

Вчетвером они вышли на улицу, пробились сквозь пятьдесят футов колючего ветра и нырнули в автомобиль Пейджа. Все держались уверенно; каждый точно знал, чего хочет. Девушки определенно нарушали родительские запреты, но терзались не более, чем солдаты, бежавшие из вражеского плена. Джозефина и Тревис на заднем сиденье смотрели друг на друга; она выжидала, а он все больше мрачнел.

— Веришь, нет, — проговорил Тревис, обращаясь к своей трясущейся руке, — меня сегодня до пяти не отпускали спать. Зигфельдовские девушки[57].

— Да что ты говоришь, Тревис! — по привычке воскликнула Джозефина, однако впервые не заинтересовалась этой темой.

Она взяла его руку, а сама пыталась разобраться в движениях своей души.

В салоне было темновато; Тревис довольно неожиданно склонился к Джозефине, а та как раз отвернулась. Раздосадованный, Тревис цинично покивал, развалился в углу сиденья и погрузился в свои сумрачные тайны, которые всегда влекли к нему Джозефину. Она и сейчас различала, как эти тайны подступают к его глазам и туманят взгляд, как они ползут вниз, до самых скул, и вверх, до самых бровей, но мыслями была далеко от Тревиса. Романтика этого мира уже переселилась в другого человека.

Добрых десять минут Тревис ждал ее капитуляции, потом предпринял еще одну попытку, и тут она впервые увидела его без прикрас. Этого хватило. Воображение и желания Джозефины можно было эксплуатировать довольно легко, но лишь до определенного предела, за которым на ее защиту вставала собственная импульсивность. Сейчас, внезапно получив солидные основания для неприязни, она добавила своему голосу смирения и печали.

— Я знаю, что было у тебя на уме вчера вечером. Прекрасно знаю.

— О чем ты?

— Ты сказал Эду Бименту, что внакладе не останешься, когда повезешь меня домой в своем автомобиле.

— Кто тебе такое наговорил? — спросил он виновато, хотя и без достаточного покаяния.

— Сам Эд Бимент; он еще добавил, что чуть было не дал тебе по морде, когда это услышал. Он едва сдержался.

Тревис опять сдвинулся в угол. Он посчитал, что в этом и заключается причина ее холодности, и в какой-то мере оказался прав. Согласно теории доктора Юнга, в подсознании женщины ведут спор бесчисленные мужские голоса, которые даже говорят ее устами; если так, то отсутствующий Эд Бимент, вероятно, заговорил сейчас устами Джозефины:

— Я решила больше не целоваться с мальчиками, чтобы сохранить себя для человека, которого полюблю.

— Чушь какая-то! — отозвался Тревис.

— Нет, это правда. В Чикаго обо мне и так ходят сплетни. Мужчина не станет уважать девушку, которую можно поцеловать когда вздумается, а я хочу, чтобы мужчина, за которого я когда-нибудь выйду замуж, меня уважал.

Узнай Эд Бимент степень своего влияния на Джозефину, он возгордился бы.

Молодые люди предусмотрительно высадили ее за углом, и, направляясь к своему дому, Джозефина испытывала приятное облегчение, словно завершила большую работу. Геперь она всегда будет хорошо себя вести, станет меньше бегать на свидания, как того хотят ее родители, а в школе мисс Бенбауэр попытается войти в когорту Образцовых Учениц. И на будущий год, в школе мисс Брирли, она будет стремиться к тому же. Тем временем над Лейк-Шор-драйв зажглись первые звезды, и Чикаго завертелся вокруг своей оси со скоростью сто миль в час; тогда Джозефина сообразила, что придумывает себе эти цели, стремления и желания исключительно для души. В действительности она не знала таких притязаний. У ее деда была жизненная цель, у родителей — осознание цели, а Джозефина, родившаяся в горделивом мире, приняла его как данность. Чикаго давал ей для этого все основания: в отличие от Нью-Йорка, он представлял собой город-государство, где старые фамилии образовывали касту, где интеллектуальный уровень задавала университетская профессура и где никто не выходил за границы своего круга, если не считать того, что даже членам семейства Перри приходилось расшаркиваться перед полудюжиной семейств, стоявших на более высокой ступени богатства и власти. Джозефина любила танцевать, но бальный зал, полигон женской красоты, существовал для того, чтобы потихоньку оттуда смываться — с молодым человеком.

От кованой калитки своего дома Джозефина заметила дрожавшую на крыльце сестру, которая прощалась с молодым человеком; очень скоро парадная дверь закрылась, и молодой человек зашагал по аллее. Джозефина его узнала.

Погруженный в свои мысли, он на ходу посмотрел в ее сторону.

— А, здравствуйте, — бросил он.

Джозефина развернула к нему плечи, чтобы он получше рассмотрел ее при свете фонаря, высвободила личико из мехового воротника и улыбнулась.

— Здравствуйте, — скромно произнесла она.

Каждый пошел своим путем. Джозефина, как черепаха, втянула голову обратно.

— Ладно, зато теперь он знает, как я выгляжу, — довольно говорила она про себя, идя к дому.

II

Через пару дней Констанс Перри завела серьезный разговор с матерью:

— Джозефина так занеслась, что я уже сомневаюсь в ее здравомыслии.

— Да, есть немного, — согласилась миссис Перри. — Мы с папой посоветовались и решили в начале года отправить ее в Новую Англию. Но ты ей пока ничего не говори — сначала надо уладить формальности.

— Господи, мама, чем скорей, тем лучше! Она связалась с этим ужасным Тревисом де Коппетом, который не расстается со своей допотопной крылаткой. На прошлой неделе я видела их в «Блэкстоне» — у меня мурашки по спине побежали. Как два психа: Тревис крадется, а Джозефина кривит рот, будто у нее пляска святого Витта. В самом деле…

— Что ты начала говорить про Энтони Харкера? — перебила миссис Перри.

— Она в него втрескалась, а ведь он ей в деды годится.

— Ну уж!

— Мама, ему двадцать два, а ей шестнадцать. Проходя мимо него, Джо и Лиллиан каждый раз начинают хихикать и таращиться.

— Джозефина, подойди-ка сюда, — позвала миссис Перри.

Нога за ногу Джозефина вошла в комнату и, прислонившись к торцу открытой двери, начала тихонько раскачиваться.

— Ты звала, мама?

— Дорогая, ты же не хочешь, чтобы над тобой смеялись, правда?

Помрачнев, Джозефина повернулась к сестре:

— А кто надо мной смеется? Уж не ты ли? В гордом одиночестве.

— Ты настолько занеслась, что ничего не замечаешь. Когда вы с Тревисом появились в «Блэкстоне», у меня мурашки по спине побежали. За нашим столиком все смеялись, да и за соседними тоже — все те, кто оправился от первого потрясения.

— Наверное, эти были потрясены еще сильнее, — самодовольно предположила Джозефина.

— Хорошая будет у тебя репутация, когда ты начнешь выезжать в свет.

— Сделай одолжение, закрой рот! — бросила Джозефина.

Наступила короткая пауза. Миссис Перри изрекла суровым шепотом:

— Мне придется рассказать об этом папе, как только он вернется.

— Давай, рассказывай. — Джозефина вдруг расплакалась. — Господи, что всем от меня нужно? Лучше бы я умерла!

Мать обняла ее, приговаривая:

— Джозефина… ну, Джозефина.

Но та содрогалась от глубоких, прерывистых рыданий, поднимавшихся, казалось, из самого ее сердца.

— Этих уродливых… за-завистливых девчонок бесит, когда на м-меня кто-нибудь смотрит, вот они и распускают сплетни — просто потому, что я могу заполучить кого угодно. Точно так же и Констанс разозлилась, когда я вчера на пять минут присела рядом с Энтони Харкером, пока он ее ждал.

— Да, мне было дико неприятно! Я потом всю ночь плакала. Он приходил, чтобы побеседовать о Мейрис Уэйли. Да что там говорить! Ты за эти пять минут настолько задурила ему голову, что он неудержимо хохотал всю дорогу к Уорренам.

Напоследок Джозефина всхлипнула — и успокоилась:

— Если хочешь знать, я решила его бросить.

— Ха-ха! — взорвалась Констанс. — Ты только послушай, мама! Она решила его бросить — как будто он знает об ее существовании. Да он ни разу не посмотрел в ее сторону! Такое самомнение…

Миссис Перри не выдержала. Обняв Джозефину за плечи, она поспешила вывести ее в коридор.

— Твою сестру беспокоит только одно: чтобы над тобой не стали смеяться, — пояснила она.

— Все равно я его уже бросила, — мрачно выговорила Джозефина.


Она его бросила вместе с тысячью несостоявшихся поцелуев, несбывшихся волнующе долгих танцев и безвозвратно упущенных вечеров. Стоило ли говорить, что накануне она написала ему письмо, которое не отправила и теперь уже никогда не отправит.

— В твоем возрасте рано об этом думать, — сказала мисс Перри. — Ты еще дитя.

Джозефина подошла к зеркалу:

— Я обещала забежать к Лиллиан. Уже и так опоздала.


Вернувшись к себе, миссис Перри подумала: «До февраля целых два месяца». Миловидная женщина, она хотела, чтобы ее все любили, и не отличалась властным характером. Свои ближайшие планы, а вместе с ними и Джозефину миссис Перри аккуратно запечатала в плотный конверт с адресом школы Брирли, чтобы отнести на почту.


Час спустя Энтони Харкер в компании своего приятеля поджидал за столиком чайного салона в отеле «Блэкстон». Энтони был безмятежен, ленив, достаточно богат и вполне удовлетворен своей нынешней популярностью. Недолго проучившись в одном из университетов Новой Англии, он усвоил разве что изощренные манеры, от которых сходили с ума чикагские девушки, а потом выбрал для себя менее взыскательное учебное заведение в штате Виргиния, где и окончил курс наук.

— Вот там этот тип, Тревис де Коппет, — только что указал его приятель. — Не понимаю, что он о себе возомнил?

Без интереса покосившись на стайку молодняка в дальнем конце салона, Энтони опознал младшенькую Перри и еще каких-то юных леди, часто встречавшихся ему на улицах. Вели они себя непринужденно, только чересчур дурашливо и шумно; взгляд его задержался на них недолго и продолжил обшаривать салон (где, несмотря на приличное освещение и непроглядную темень за окнами, будто бы витали сумерки) в поисках знакомой, с которой Энтони договорился здесь встретиться, чтобы потанцевать, — и тут зал внезапно пробудился от настойчивой, заводной музыки. Мимо них устремилась сначала неширокая, но растущая на глазах процессия. Мужчины в пиджачных парах, будто оторвавшиеся от неотложных дел, и женщины в готовых упорхнуть шляпках создавали ощущение мимолетности событий. Догадываясь, что это движение, не вполне случайное и не слишком тайное, вскоре разобьется на упорядоченные фрагменты, Энтони забеспокоился, как бы не упустить его вовсе, и принялся более старательно выискивать знакомые лица.

Одно из них вдруг выглянуло из-за мужского плеча в каких-то пяти футах от Энтони, и он на миг сделался объектом самого грустного, самого трагического внимания. Выражалось оно улыбкой и в то же время отсутствием улыбки, и большими серыми глазами над яркими треугольниками румянца, и линией губ, искривленной вселенским сочувствием к их общей судьбе, но за этим выражением виделась не жертва, а нежная фея печали — только в этот миг Энтони увидел Джозефину по-настоящему.

Первым его порывом было выяснить, с кем она танцует. Оказалось, этого молодого человека он знал, а потому незамедлительно поднялся из-за стола, быстро одернул пиджак и вышел на паркет.

— Вы позволите?

Джозефина, перехваченная в танце, приблизилась к нему почти вплотную, направила взгляд ему в глаза, а потом сразу вниз и в сторону. Она молчала. Сообразив, что ей не более шестнадцати, Энтони понадеялся, что его знакомые не застукают его в разгар этого танца.

Когда оркестр умолк, она вновь подняла на него взгляд; он подумал, что по ошибке недооценил ее возраст. Проводив ее на место, он невольно спросил:

— Вы разрешите еще вас пригласить?

— Да, конечно.

Их взгляды встретились; каждая вспышка ее глаз загоняла в него гвоздь — видимо, из тех, без которых не обходились железные дороги — давний источник фамильного состояния Перри. Обескураженный, Энтони вернулся к себе за столик.

А еще через час они вдвоем уезжали из «Блэкстона» в его автомобиле.

Все произошло естественным образом: в конце второго танца Джозефина объявила, что должна уходить, обратилась к нему с просьбой, и он, отчаянно смущаясь, зашагал рядом с нею через опустевший танцевальный круг. Из уважения к ее сестре он согласился проводить ее домой… но его не покидало безошибочное чувство, что это еще не все.

Однако за порогом его отрезвил пронизывающий холод, и он сделал новую попытку перераспределить ответственность. В тесном контакте с настойчивой белозубо-печальной юностью это оказалось непросто. Садясь в автомобиль, Энтони попытался суровым мужским взглядом утвердить свой авторитет, но ее глаза, сверкавшие как в лихорадке, вмиг растопили его напускную строгость.

Он невзначай похлопал ее по руке… и тут же попал в облачко ее духов и задохнулся от поцелуев.

— Вот и все, — прошептала она через несколько мгновений.

— Жестокое замечание, — выговорил он, — как раз когда я увлекся. — Он попытался вспомнить, не наговорил ли ей лишнего.

— Я только хочу сказать, что каждая минута, проведенная с тобой, может оказаться последней, — обреченно произнесла она. — Мои родные сговорились отправить меня учиться в другой штат… думают, я ни о чем не догадываюсь…

— Какая неприятность!

— …а сегодня набросились на меня все вместе и сказали, что ты вообще не подозреваешь о моем существовании!

После долгого замешательства Энтони выдавил:

— Надеюсь, ты не позволила им себя убедить.

Она фыркнула:

— Нет, я только засмеялась и поспешила сюда.

Ее ладонь нащупала дорогу к его руке; когда он сжал пальцы, ее взгляд, уже ясный, а не печальный, оказался совсем близко, на уровне его глаз. Через минуту он уже Думал: «А ведь я начал грязную игру».

Он не сомневался, что начал ее сам.

— Ты такой чудесный! — сказала она.

— А ты — милое дитя.

— Больше всего на свете ненавижу ревность, — выпалила Джозефина, — а ее обрушивают на меня со всех сторон. И в первую очередь — родная сестра!

— Ну, не может быть, — запротестовал он.

— Ведь я не нарочно в тебя влюбилась. Я пыталась с этим бороться. Даже уходила из дому, когда ты должен был прийти.

Сила ее лжи порождалась искренностью и еще простой, непоколебимой уверенностью, что любой, кому она симпатизирует, должен непременно ответить ей любовью. Джозефина не стыдилась и не унывала. Ее мир населяли только двое: она и молодой человек, и мир этот надежно окружал ее с восьми лет. Они ничего не планировала; она просто давала себе свободу, а остальное довершала ее бьющая через край внутренняя жизнь. Ничего необычного; но мы в большинстве своем только тогда начинаем это понимать, когда молодость проходит и опыт придает нам бесполезного куража.

«Ты не могла в меня влюбиться», — хотел сказать Энтони, но не решился. Его одолевало намерение поцеловать ее снова, более нежно, лишь для того, чтобы объяснить ей неразумность такого поведения, но не успел он приступить к исполнению своего благодушного плана, как она снова оказалась у него в объятиях и принялась нашептывать какие-то слова, которые он волей-неволей принимал, поскольку они были закупорены в поцелуй. А потом он остался один и уехал.

Во что он впутался? Их слова бились и звенели у него в ушах, как внезапный жар, — завтра в четыре на этом углу.

«Боже милостивый! — с тревогой повторял он про себя. — Что за вздор: она со мной порвала. Девчонка рехнулась, она плохо кончит, если на ее пути встретится какой-нибудь негодяй. Так я и побежал к ней на свидание!»

Но ни за ужином, ни на вечерних танцах Энтони не сумел выбросить из головы это происшествие; он с сожалением обводил глазами бальный зал, будто надеялся кого-то высмотреть.

III

Через две недели, поджидая Мейрис Уэйли в убогой, безликой «гостиной» под лестницей, Энтони обшарил карманы в поисках завалявшейся почты. Три письма он тут же сунул обратно; четвертое, на всякий случай прислушавшись, торопливо распечатал и стал читать спиной к дверям. В общей сложности он получил три таких послания — по числу встреч с Джозефиной, — и нынешнее ничем не отличалось от прежних детских опытов. При всей зрелости эмоций, взяв в руки перо и бумагу, она увязала в сугробе своей беспомощности. Сплошные «мои чувства к тебе», «твои чувства ко мне», предложения, начинающиеся словами «Да, я знаю, что я сентиментальна» или, еще более нелепо, «Я всегда была какой-то влюбчивой, но ничего не могу поделать», и бесконечные цитаты из модных песен, способные, по-видимому, точнее выразить ее умонастроение, чем вымученные собственные словеса.

Но это письмо вызвало у Энтони беспокойство. Прочитав постскриптум, хладнокровно требовавший свидания в пять часов того же дня, он услышал на лестнице шаги Мейрис и сунул письмо в карман.

Напевая себе под нос, Мейрис расхаживала по комнате. Энтони закурил.

— Видела я тебя во вторник днем, — внезапно сказала Мейрис. — Ты, похоже, не скучал.

— Во вторник… — повторил Энтони, как будто припоминая. — Ах да. Встретил знакомую компанию, пошли потанцевать. Да, весело было.

— Когда я тебя заметила, ты был почти в одиночестве.

— Что за намеки?

Мейрис опять замурлыкала какой-то мотивчик.

— Нам пора. Еще успеем на дневной сеанс.

По дороге Энтони объяснил, как очутился рядом с младшей сестрой Конни; необходимость оправдываться его слегка раздосадовала. Выслушав, Мейрис резко сказала:

— Если тебя потянуло на свеженькое, зачем ты выбрал эту чертовку? У нее такая репутация, что миссис Макрэй даже не хотела в этом году приглашать ее в школу танцев — только ради Констанс пошла на уступку.

— Что в ней такого ужасного? — забеспокоился Энтони.

— Даже говорить неохота.

Во время дневного сеанса все его мысли были о предстоящем свидании. Хотя колкости Мейрис вызвали у него лишь опасную жалость к Джозефине, он тем не менее решил, что эта встреча будет последней. Ему и так было не по себе оттого, что их видели вместе, хотя он честно старался избегать огласки. Эта история грозила большими неприятностями как Джозефине, так и ему самому. Возмущение Мейрис его ничуть не тревожило: всю осень она неслась к нему по первому зову, но женитьба не входила в его планы, да и связывать себя прочными узами с кем бы то ни было ему не хотелось.

Освободился он в половине шестого, когда уже стемнело, и развернул автомобиль в сторону нового «Филан-трофилогического дома»[58], затерянного в лабиринтах реконструкции Грант-парка. Промозглость этого места и часа нагоняла тоску и усугубляла муки совести от ненужной интрижки. Выйдя из автомобиля, он миновал припаркованный родстер, в котором ожидал кого-то молодой парень, чье лицо показалось ему знакомым, и нашел Джозефину в полутемном закутке меж двух входных дверей.

Пробормотав что-то нечленораздельное, она решительно ступила в его объятия и подняла голову.

— У меня ни минутки, — объявила Джозефина, как будто это он вымолил у нее встречу. — Мы с сестрой приглашены на свадьбу, но я не могла с тобой не повидаться.

Когда Энтони заговорил, его слова поплыли в морозной темноте белой дымкой. Он лишь повторил все, что твердил ей и раньше, но на этот раз — решительно и бесповоротно. Сейчас это далось ему легче, потому что он едва различал ее лицо, да к тому же в середине его тирады она расплакалась, вызвав его раздражение.

— Я знала, что тебя считают переменчивым, — шептала она, — но такого не ожидала. Ну ничего, у меня достанет гордости больше тебе не досаждать. — Она помедлила. — Но нам необходимо встретиться еще один раз, чтобы наше расставание выглядело иначе.

— Нет.

— Тебе что-то наболтали ревнивые девчонки.

— Нет. — От безысходности он нанес ей удар в самое сердце. — Я совсем не переменчив. Просто я никогда тебя не любил и никогда не обманывал.

Подозревая, что сейчас ее лицо примет жалкое выражение, Энтони отвернулся и намеренно сделал шаг в сторону; когда же он нервно дернулся назад, перед ним закрывалась стеклянная дверь: Джозефину как ветром сдуло.

— Джозефина! — окликнул он в бессильной жалости, но ответа не последовало.

С упавшим сердцем, он немного подождал и услышал, как отъезжает автомобиль.

У своего дома Джозефина отблагодарила Эда Бимента, которого удачно использовала, искрой надежды, вошла через боковую дверь и поднялась к себе в комнату. Окно было открыто; торопливо переодеваясь, чтобы ехать на свадьбу, она стояла на сквозняке, желая простудиться и умереть. Увидев свое отражение в зеркале ванной комнаты, она не выдержала, присела на край ванны и тихонько всхлипнула, как будто прочищала горло, а вслед за тем принялась полировать ногти. Выплакаться можно было и ночью, в постели, когда все уснут, а сейчас день всего лишь клонился к вечеру.

Обе сестры вместе с матерью стояли бок о бок во время венчания Мэри Джексон и Джексона Диллона. Церемония была грустной и сентиментальной: она знаменовала конец прекрасной, блистательной юности девушки которая пользовалась всеобщим восхищением и любовью. Наверное, никто из присутствующих не увидел в этом действе символов завершения целой эпохи, но с высоты десятилетия им бы показалось, что некоторые детали уже припорошены нелепостью вчерашнего дня, а то и подернуты лавандой дня позавчерашнего. Невеста подняла фату, улыбаясь своей трогательно-серьезной «милейшей» улыбкой, но со слезами на глазах, а потом обвела взглядом подруг и широко раскинула руки, будто желая их всех обнять в последний раз. Затем она повернулась к молодому мужу, серьезному и безупречному под стать ей, и сказала одними глазами: «Свершилось. Я вся твоя навек».

Сидя на скамье, Констанс, которая была одноклассницей невесты, откровенно рыдала, и сердце стучало у нее в груди, как в гулком склепе. Рядом с ней Джозефина являла собой не столь однозначное зрелище: она пристально наблюдала. Ее глаза напряженно смотрели вперед, но раз-другой из них выкатились одинокие слезинки; тогда ее лицо, будто напуганное этим ощущением, становилось чуть более жестким, а губы застывали в дерзкой неподвижности, как у ребенка, которому приказано не озорничать. Шевельнулась она лишь однажды, когда чей-то голос у нее за спиной произнес: «А ведь это малышка Перри. Само очарование, правда?»; тогда она повернула голову к витражам, чтобы неизвестные обожатели полюбовались ее профилем.

Потом родные Джозефины отправились на банкет, так что ужинала она в одиночестве, вернее с младшим братом и его нянькой — что, в сущности, не делало никакой разницы.

Ее душа опустела. В этот вечер Энтони Харкер, «глубоко любимый… нежно любимый… глубоко, нежно любимый», любил другую, целовал ее уродливую, ревнивую физиономию; вскоре ему суждено было растаять навсегда, вместе со всеми своими ровесниками раствориться в браке без любви, чтобы оставить на ее долю мир Тревисов де Коппетов и Эдов Биментов, которые были такой легкой добычей, что не стоили даже улыбки.

У себя наверху она вновь порадовалась, когда зашла в ванную комнату и увидела себя в зеркале. А вдруг ей выпадет умереть этой ночью во сне?

— Ах, какая жалость, — прошептала Джозефина.

Распахнув окно, она сжала в руке единственное напоминание об Энтони, большой носовой платок с его инициалами, и удрученно забралась под одеяло. Простыни еще не согрелись ее теплом, когда в дверь постучали.

— Письмо, с нарочным доставлено, — объявила горничная.

Включив лампу, Джозефина распечатала конверт, взглянула на подпись, потом опять на адрес, и грудь ее затрепетала под ночной рубашкой.

Милая маленькая Джозефина, это все лишено смысла, но я не могу ничего с собой поделать и не могу лгать. Я влюблен в тебя отчаянно, до боли. Когда ты сегодня убежала, это чувство обрушилось на меня лавиной, и я понял, что не способен от тебя отказаться. Дома я не находил себе места и лишь метался из угла в угол, вспоминая твое милое личико, твои милые слезинки в холодном, чужом вестибюле. Только сейчас я взялся написать тебе…

Письмо растянулось на четыре страницы. Где-то в середине было сказано, что разница в возрасте не играет никакой роли, а заключительные слова гласили:

Понимаю, как тебе сейчас тяжело; я отдал бы десять лет жизни, чтобы оказаться рядом и поцеловать твои сладостные губы на ночь.

Дочитав до конца, Джозефина застыла; печаль вдруг улетучилась, а на ее место, как показалось Джозефине от избытка чувств, пришла радость. Однако по ее лицу пробежала тень.

«Боже!» — выговорила она про себя. И взялась читать письмо с начала.

Первым ее порывом было позвонить Лиллиан, но она передумала. У нее перед глазами маячил образ невесты, безупречной невесты, незапятнанной, любимой, в дивном, священном ореоле. Чистота отрочества, множество подруг, встреча с идеальным возлюбленным, само Совершенство. Усилием воли Джозефина мысленно перешла к сегодняшней сцене. Разумеется, Мэри Джексон ни за что бы не стала хранить такое письмо. Джозефина вскочила и порвала его на клочки, которые, поеживаясь от неожиданно густого дыма, тут же сожгла на стеклянной столешнице. Ни одна приличная девушка не стала бы отвечать на такое письмо; пусть считается, что его и вовсе не было.

Она протерла столик мужским носовым платком, который до сих пор сжимала в руке, а потом рассеянно бросила его в корзину для белья и нырнула под одеяло. Ее вдруг сморил сон.

IV

За этим последовали события, которыми никто не попрекал Джозефину, даже ее сестра Констанс. Если мужчина двадцати двух лет рьяно домогается внимания шестнадцатилетней девушки вопреки желанию ее родителей, равно как и ее собственному, результат может быть только один: все приличные семьи откажут ему от дома. Когда Тревис де Коппет на танцах отпустил двусмысленное замечание по поводу этого романа, Эд Бимент в мужском туалете расквасил ему нос, как говорится, в лепешку, после чего репутация Джозефины была восстановлена и уже не опускалась ниже достигнутого уровня. Ни для кого не было секретом, как Энтони обивал порог ее дома, как ему раз за разом указывали на дверь, как он угрожал мистеру Перри, как пытался подкупить горничную, чтобы та передала Джозефине его письмо, как подстерегал Джозефину после уроков, — все это указывало, что он немного не в себе. Тут уже вмешались родные Энтони Харкера, которые потребовали, чтобы он уехал из города.

Для Джозефины это было непростое время. Она понимала, что оказалась на шаг от пропасти, и теперь непрестанным вниманием и молчаливым повиновением пыталась загладить те неприятности, которые невольно причинила родителям. Для начала она объявила, что не станет ходить на рождественские танцевальные вечера, но мама ее переубедила, рассчитывая, что дочке будет полезно общение с мальчиками и девочками, приехавшими домой на каникулы. В январе миссис Перри готовилась отвезти ее на Восточное побережье, в школу Брирли; покупка нарядов и форменных платьев сплотила мать и дочь — миссис Перри не могла нарадоваться, что Джозефина проявляет ответственность и зрелость.

Кстати сказать, эти перемены были непритворными; Джозефина только раз совершила проступок, о котором не смогла бы поведать миру. Второго января она облачилась в новый дорожный костюм, набросила новую шубку и проверенным путем, через боковую дверь, выскользнула на улицу, чтобы за углом сесть в автомобиль к Эду Бименту. В деловой части города, покинув Эда, она вошла в кафе при аптекарском магазинчике напротив старого вокзала «Юнион-стейшн» на улице Ласаль. Там ее ждал отчаявшийся человек с опущенными уголками рта и недоуменным взглядом.

— Спасибо, что пришла, — с жалким видом произнес он.

Она не ответила. Ее лицо хранило серьезно-вежливое выражение.

— Я только лишь хочу… только один вопрос, — заговорил он. — Почему ты переменилась? Чем я вызвал в тебе такую внезапную перемену? Что на тебя так подействовало, какой мой поступок? Или всему виной те слова, которые я тогда произнес в вестибюле?

Не сводя с него глаз, она пыталась придумать какой-нибудь ответ, но все ее мысли были о том, насколько он подурнел и как бы ей себя не выдать. Едва ли имело смысл открывать ему голую правду: что в ее поступках не было злого умысла, просто красота просит — нет, скорее требует — проверки действием, что переполненная чаша эмоций расплескалась сама собой и лишь по случайности загубила не ее жизнь, а жизнь Энтони. Возможно, само сострадание готовилось проводить взглядом Энтони Харкера, уезжавшего на запад, но Джозефину, которая сквозь снегопад перебегала улицу к автомобилю Эда Бимента, провожала взглядом сама судьба.

С минуту Джозефина молчала, испытывая облегчение и благоговейный ужас. Энтони Харкер, двадцати двух лет, красавец, любимец женщин… а уж как ее любил… до такой степени, что вынужден был уехать. У нее создалось впечатление, будто это два разных человека.

Приняв ее молчание за подавленность, Эд Бимент сказал:

— Одно хорошо: это положило конец другим домыслам.

Она быстро повернулась к нему:

— Каким еще домыслам?

— Ну, ходили какие-то нелепые слухи.

— Какие именно? — допытывалась она.

Да ничего особенного, — смешался он, — просто в августе кто-то пустил сплетню, будто вы с Тревисом де Коппетом поженились.

— Какая наглая ложь! — воскликнула Джозефина. — В жизни не слышала такого вранья. Это…

Она чуть не сболтнула, что они с Тревисом совершили авантюрную поездку за двадцать миль от города, в Новый Ульм, но не смогли найти священника, который согласился бы их обвенчать. Теперь это осталось далеко позади, в забытом детстве.

— Это наглая ложь! — повторила она. — Такие сплетни распускают завистливые девчонки.

— Не сомневаюсь, — поддакнул Эд. — Но если при мне об этом заикнется кто-нибудь из парней, пусть пеняет на себя. Да ладно, все равно никто не поверил.

Это были происки ревнивых уродин. Эд Бимент, чувствуя рядом с собой в полумраке ее тело и горящее огнем личико, убеждался: такая красота не способна ни на что плохое.

Тихое местечко

I

На протяжении той недели ей так и не удалось решить, кто же она — леденец или петарда; сквозь грезы, обещавшие, что на каникулах она будет сладко спать по утрам, тянулась кавалькада долгого, прерывистого рокота — трата, тра-та, та, — раз за разом попадавшего в ритм их движителю: «Я тебя люблю, я тебя люблю».

Вечером она написала:

Дорогой Ридж, при мысли, что в июне у меня не получится пойти с тобой на бал первокурсников, я готова лечь и умереть, но моя мама живет устарелыми понятиями: она считает, что шестнадцатилетним девушкам рано ходить на балы; мама Лиль Хаммель считает точно так же. Когда я представляю, как ты в танце обнимаешь и, по своей привычке, очаровываешь какую-нибудь другую девушку, мне хочется упасть на пол и завизжать. Я знаю, о чем говорю: стоило мне уехать из Хот-Спрингс на пасхальные каникулы, как тебя подцепила одна девчонка из моей школы. Короче говоря, если этим летом на сборище у Эда Бимента ты начнешь с кем-нибудь любезничать, я перережу горло этой вертихвостке или себе или совершу какое-нибудь безрассудство. Наверное, моя смерть никого не опечалит. Ха-ха…

Лето, лето, лето — щадящее материковое солнце и ласковый дождь. Лейк-Форест: тысяча волшебных террас, клубные помосты для танцев на открытом воздухе и повсюду мальчики — кентавры на новеньких автомобилях. Мать Джозефины проделала путь с запада на восток, чтобы встретить дочку с поезда, и когда они вместе вышли из здания Центрального вокзала, симфония блестящих перспектив зазвучала так громко, что Джозефина поморщилась и скривилась, будто ей в лицо ударило слепящее солнце.

— У нас есть превосходные планы, — заявила ее мать.

— Правда? Какие, мама?

— Нечто совершенно новое. Расскажу, когда приедем в гостиницу.

Здесь что-то было не так; на душе у Джозефины заскребли кошки.

— Что ты придумала? Мы не поедем в Лейк-Форест?

— У нас на примете есть местечко получше. — Голос матери звучал так оживленно, что это настораживало. — Но подробности приберегу на потом.

Еще в Чикаго миссис Перри и отец Джозефины решили — на основании собственных наблюдений, а также нелицеприятных отзывов их старшей дочери Констанс, — что Джозефина слишком хорошо освоилась в Лейк-Форесте. За те двадцать лет, что этот городок служил местом летнего отдыха чикагской элиты, в нем произошли значительные перемены; выходки раскрепощенных отпрысков новых семейств были у всех на слуху, и, подобно большинству родителей, миссис Перри полагала, что такое окружение до добра не доведет. На менее предвзятый взгляд других обитателей курортного городка, главной виновницей упадка нравов уже давно была сама Джозефина. Как бы то ни было, перспектива семейной поездки «в одно чудное тихое местечко» — не важно, в карательных или в превентивных целях, — повергла Джозефину в ужас.

— Мама, я просто не в силах ехать на Островную Ферму. Я просто…

— Отец считает…

— Почему бы вам не отправить меня в исправительную школу, раз я такая негодяйка? Или прямиком в колонию? Не представляю, как я поеду на мерзкую, тухлую ферму, где у меня не будет ни развлечений, ни друзей — никого и ничего, кроме деревенского сброда.

— Нет, милая, ты не права. Островная Ферма — это всего лишь название местности. На самом деле твоя тетушка живет вовсе не на ферме; это очаровательный курортный поселок в Мичигане, куда выезжает на лето очень много народу. Там есть чем заняться: и теннис, и купание… и… рыбалка.

— Рыбалка?! — Джозефина не поверила своим ушам. — И это ты называешь «есть чем заняться»? — Она покачала головой в безмолвном недоумении. — Меня попросту забудут, вот и все. Когда придет время выйти в свет, никто не вспомнит, кто я. Люди будут говорить: «Кто такая эта Джозефина Перри? Впервые слышу». Или: «А, это деревенщина с какой-то мерзкой, тухлой фермы в Мичигане. Не стоит ее приглашать». Когда все остальные будут радоваться жизни…

— За одно лето никто тебя не забудет, милая.

— Не сомневайся, забудут. Все обзаведутся новыми друзьями, разучат новые танцы, а я буду торчать в лесной глуши, среди деревенских олухов, забывая все, что умею. Если это такое расчудесное местечко, почему Констанс туда не едет?

Пока Джозефина, не смыкая глаз, лежала в гостиной занимаемого ими купе в экспрессе «Двадцатый век»[59], ее одолевали гнетущие мысли об этой ужасной несправедливости. Она знала, что мать затеяла эту историю из-за нее, и не в последнюю очередь — под влиянием тех сплетен, которые распускали завистливые уродки. Эти завистливые уродки, ее закоренелые противницы, не до конца были плодом воображения Джозефины. В откровенной чувственности ее красоты было нечто такое, что выводило из себя непривлекательных женщин; они взирали на нее со страхом и недоверием.

До недавних пор Джозефина не обращала внимания на сплетни. Согласно ее собственной теории, лет в тринадцать-четырнадцать ей и в самом деле было свойственно «легкомыслие» (удобное словцо, лишенное вульгарной подоплеки термина «распущенность»), но сейчас она встала на путь исправления, что давалось ей нелегко, даже если не брать в расчет ее прежнюю репутацию, поскольку в этой жизни у нее было единственное желание — влюбляться и быть рядом с тем, кого она в данный момент любила.

Около полуночи мать шепотом окликнула Джозефину и поняла, что та заснула. При свете ночника она вгляделась в раскрасневшееся юное личико дочери, на котором играла незнакомая, едва заметная улыбка, стирая следы дневных разочарований. Склонившись над дочерью, мать поцеловала ее в лоб, на котором читались видения тех долгожданных и безобидных забав, что напрасно сулило ей предстоящее лето.

II

В сторону Чикаго, где закладывает уши от пронзительного июньского гомона; подальше от Лейк-Фореста, где ее подружки уже порхают среди новых мальчиков и новых мелодий, предвкушая танцы и многодневные дачные увеселения. Джозефине сделали единственную поблажку: возвращение из Островной Фермы приурочили к такому дачному празднику в доме Эда Бимента — то есть к первому сентября, когда, собственно, и ожидался приезд Риджвея Сондерса.

Потом к северу, все дальше от веселья, в сторону чудного тихого местечка, которое заявило о себе уже на вокзале, не знавшем суеты прибытий и муки расставаний; затем — тетушка, пятнадцатилетний кузен Дик, неодобрительно глядевший сквозь очки, полтора десятка сонных имений, где обретались домоседы-хозяева, да унылая деревенька в трех милях от железной дороги. Дело оказалось еще хуже, чем представляла себе Джозефина; в ее понимании это был необитаемый остров, поскольку ее сверстников там не нашлось вовсе. От скуки она вела нескончаемую переписку с внешним миром, а для разнообразия играла в теннис с Диком, вяло и безразлично переругиваясь с ним из-за его вредности и неистребимой инфантильности.

— Ты на всю жизнь таким останешься? — вспылила она как-то раз, когда ее терпение лопнуло. — Не намерен себя изменить? Самому-то не противно?

— Каким «таким»? — Дик шаркал вдоль сетки — эта манера ее страшно раздражала.

— Вот зануда! Тебя нужно отправить в хорошую школу.

— Всему свое время.

— Послушай, в Чикаго многие твои ровесники уже гоняют на собственных автомобилях.

— Чересчур многие, — отозвался он.

— Как это понимать? — взвилась Джозефина.

— Я сам слышал: тетя говорила, что там по этой части перебор. Потому тебя и сослали в здешние места. Чтоб не слишком увлекалась.

Джозефина вспыхнула:

— Неужели обязательно быть таким занудой?

— Не знаю, — честно сказал Дик. — Сомневаюсь, что меня можно так назвать.

— Не сомневайся. Уверяю тебя, можно.

Она подумала, хотя и без особой уверенности, что, попади он в хорошие руки, из него бы мог выйти толк. Обучить бы его танцам, а то и управлению матушкиным автомобилем. Джозефина пробовала его обтесать: заставила мыть руки хотя бы дважды в день, увлажнять волосы и расчесывать их на прямой пробор. Она высказала мнение, что очки его не украшают, и он несколько дней послушно расхаживал по дому без них, натыкаясь на мебель. Но как-то раз, ближе к вечеру, во время сильнейшего приступа головной боли, он признался своей матушке, чем была вызвана «такая дурь», и Джозефина без малейших угрызений совести махнула на него рукой.

В принципе, она могла бы взять под свою опеку практически любого. Ей хотелось слышать магические заклинания любви, ощущать внутри подъем и всплеск, какие приносило с собой каждое из доброй дюжины ее увлечений. Разумеется, она написала Риджвею Сондерсу. Тот ей ответил. Она снова написала. Тот ответил, но спустя две недели. Первого августа, когда миновал ровно месяц ссылки и остался еще один, ей пришло письмо от Лиллиан Хаммель, ее лучшей подруги в Лейк-Форесте.

Джо, дорогуша, ты просила писать тебе абсолютно обо всем, я так и поступлю, но кое-что будет для тебя страшным ударом — насчет Риджвея Сондерса. Эд Бимент съездил к нему в Филадельфию и рассказал, что тот настолько помешался из-за одной девушки, что собирается бросить Йель и жениться. Зовут ее Эванджелина Тикнор; исключена из Фокскрофта за курение; очень бойкая и, говорят, красавица, чем-то похожая на тебя. Эд рассказывает, что Риджвей настолько помешался, что без нее даже отказывается приезжать сюда в сентябре, поэтому Эд ее тоже пригласил. Скорее всего, тебе чихать! Наверняка у тебя масса других вариантов, не может же быть, чтобы интересных мальчиков там…

Джозефина медленно расхаживала по комнате. Теперь ее родители добились желаемого; заговор против нее удался. Впервые в жизни она была отвергнута, да еще самым привлекательным, самым желанным мальчиком из всех, кого она знала, и увела его девчонка, «чем-то похожая» на нее.

Джозефина дорого бы дала, чтобы вылететь из школы, — тогда предки, вероятно, умыли бы руки и оставили ее в покое.

Она терзалась не столько унижением, сколько гневным отчаянием, но из гордости тут же сочинила ответ. В глазах еще стояли слезы, и тем не менее она начала:

Лиль, дорогуша, ничуть не удивляюсь. Р. С. всегда был влюбчив, и с началом каникул я его забыла. Между прочим, тебе известно, дорогуша, что я и сама влюбчива; поверь, у меня просто нет времени переживать. Каждый волен делать что хочет — таково мое убеждение. Живи и давай жить другим — вот мой девиз. Какая жалость, что этим летом ты не смогла ко мне выбраться! Более замечательных вечеринок…

Джозефина помедлила: теперь нужно было выдумать еще какие-нибудь косвенные доказательства веселья. Занеся перо, она уставилась на густые, неподвижные кроны северных деревьев, толпившихся за окном. Выдумки — дело тонкое, а поскольку она прежде рассуждала только о реальных людях и событиях, ее воображение оказалось плохо приспособленным к этой деликатной задаче. Тем не менее через несколько минут перед ее мысленным взором стал вырисовываться размытый собирательный образ. Она обмакнула перо, вывела: «Один из симпатичнейших…» — запуталась и вновь стала искать вдохновения за окном.

Внезапно Джозефина вскочила, перегнулась через подоконник, и слезы тотчас же высохли. Не далее чем в пятидесяти футах от ее окна по тропинке вышагивал самый эффектный, самый обворожительный молодой человек из всех, что ей попадались.

III

Лет девятнадцати, высокий и светловолосый, как викинг, со свежим, еще теплым и сухим от солнца загаром на четко очерченных, почти впалых щеках. Она едва успела заметить, что у него «печальные» глаза необыкновенной, сверкающей синевы. Идеальной формы ноги были обтянуты бриджами для верховой езды, мягкая куртка из синей замши облегала торс; на ходу он нетерпеливо рассекал тросточкой нависавшие ветки.

Видение длилось недолго; тропа свернула в пролесок, и он исчез, оставив за собой лишь потрескивание сухой хвои под ногами.

Джозефина обмерла. Темные деревья, до той минуты не предвещавшие никаких открытий, вдруг встали волшебной стеной, которая только что разверзлась, указав кратчайший путь к возможным радостям жизни; деревья громко и трепетно зашуршали. Выждав еще мгновение, она бросилась дописывать письмо:

…носит костюм для верховой езды, который ему необыкновенно идет. Глаза совершенно изумительные. На плечи обычно наброшена синяя замшевая куртка — божественная вещица.

IV

Когда через полчаса к Джозефине зашла мать, она обнаружила, что ее дочка, с оживленным и вместе с тем задумчивым выражением лица, облачается в нарядное платье.

— Мне казалось… — начала она. — Я собираюсь нанести пару визитов соседям, не хочешь присоединиться?

— С большой радостью, — неожиданно объявила Джозефина.

Мать замялась:

— К сожалению, этот месяц прошел для тебя, можно сказать, впустую. Кто бы мог подумать, что у тебя здесь не будет компании. Зато на днях произошло одно приятное событие, о котором я пока умолчу, но в скором времени сообщу тебе добрые вести.

Джозефина как будто не слышала.

— Кого нужно проведать? — с энтузиазмом поинтересовалась она. — Давай обойдем всех соседей, даже если придется ходить до десяти вечера. Начнем с ближайшего дома, а дальше — подряд.

— Не уверена, что мы успеем обойти всех.

— Ну же. — Джозефина уже надевала шляпку. — Идем, мама.

Похоже, решила про себя миссис Перри, за лето дочка действительно изменилась; похоже, она мало-помалу развивает в себе светские манеры. Во всех гостиных, где их принимали, Джозефина излучала неподдельное воодушевление, искренне огорчаясь, если хозяев не оказывалось дома. Когда ее мать заявила, что на сегодня визитов достаточно, огонек в глазах дочери погас.

— Завтра продолжим, — нетерпеливо потребовала Джозефина. — Мы всех добьем. Еще раз наведаемся в те дома, где сегодня никого не застали.

Было почти семь — ностальгический час: прошлым летом в Лейк-Форесте как раз в это время начинался самый восхитительный отрезок дня. Сияя после купания, ты вихрем врываешься в последние отблески дневного света и без помех располагаешься на террасе, чтобы составить романтические планы на вечер; в это время одно за другим загораются окна, силуэты домов расплываются в темноте, а мимо пролетают авто с пассажирами, опоздавшими к семейному чаепитию.

Но сегодня шелестящие сумерки позднего лета в этом озерном краю обещали кое-что необыкновенное, и, выйдя прогуляться по тропинке, тянувшейся мимо дома, Джозефина вдруг настроилась на особый шаг, служивший, можно сказать, внешним проявлением ее душевного состояния и до сих пор приберегавшийся для более изощренных обстоятельств. По ее летящей поступи, по нетерпеливым движениям бедер, по блуждающей улыбке и, наконец, по взгляду, устремленному вдаль, можно было понять, что девушка эта вот-вот переступит некий осязаемый порог, за которым ее с нетерпением ждали; да что там — в мыслях она уже его перешагнула, оставив позади окружающий мир. Как раз в эту минуту она явственно услышала впереди чистое, мелодичное насвистывание и резкий взмах тросточки, рассекающей листву:

Я шлю тебе привет.

Тебя со мною нынче нет.

Ее сердце выстукивало знакомый ритм; она прикинула, что их дороги пересекутся именно там, где в просветах между ветвями сосен мелькали последние лучи заходящего солнца.

При-вет,

Фриско,

При-вет.

А вот и он — стройный силуэт на фоне леса. Открытое лицо, словно обрисованное дерзким росчерком пера, замшевая куртка, такая синяя… уже на расстоянии вытянутой руки. Тут Джозефина не на шутку возмутилась: он прошел мимо, не удостоив ее даже мимолетным взглядом своих грустных глаз.

«Надутый болван! — с негодованием подумала она. — Чванливый…»

За ужином она хранила молчание и только перед тем, как выйти из-за стола, будто бы невзначай обратилась к тетушке:

— Сегодня я встретила какого-то заносчивого субъекта. Не понимаю, кто это такой.

— Может, это племянник старика Дорранса, — предположил Дик, — или кто там остановился у него в доме. Говорят, у старика Дорранса сейчас гостит племянник или кто-то еще из родственников.

Мать Джозефины со значением произнесла:

— С этой семейкой мы не общаемся. Несколько лет назад мистер Чарльз Дорранс обвинил моего мужа в нарушении границы земельных угодий. Старый мистер Дорранс воистину чрезвычайно упрям.

Джозефина задалась вопросом: не потому ли незнакомец прошел мимо? Причина не стоила выеденного яйца.

Однако на другой день, на том же самом месте, в тот же час он буквально вздрогнул от ее тихого «Добрый вечер» и воззрился на нее с нескрываемой тревогой. Потом его рука потянулась вверх, словно для того чтобы нащупать и приподнять шляпу, но безуспешно; незнакомец просто поклонился и продолжил путь.

Джозефина стремительно развернулась и с улыбкой пошла рядом:

— Вы не слишком-то любезны. Стоит ли важничать, если из молодежи мы здесь вдвоем? Я считаю, молодые не должны плясать под дудку стариков.

Он шагал так размашисто, что она едва поспевала следом.

— Поверьте, я приличная девушка, — упорствовала она, не забывая улыбаться. — На танцевальных вечерах я нарасхват, а однажды в меня влюбился слепой юноша.

Не замедляя шага, они уже почти дошли до тетушкиной калитки.

— Вот здесь я живу, — сказала Джозефина.

— Тогда прощаюсь.

— В чем дело? — изумилась она. — Как можно позволять себе такой тон?

Одними губами он произнес:

— Виноват.

— Не иначе как вы торопитесь домой, чтобы полюбоваться на себя в зеркало.

Она знала, что это не так. Свою красоту он нес почти виновато. Однако ее колкость задела его за живое: он остановился как вкопанный, но тут же отступил на шаг назад.

— Извините за неучтивость, — выдал он. — Просто я не привык к женскому обществу.

Она так оторопела, что не нашлась с ответом. Но когда к ней постепенно вернулось самообладание, она безошибочно прочла на его лице какую-то странную усталость.

— Могли бы перекинуться со мной парой слов — обещаю держать дистанцию.

После секундного колебания он нерешительно присел на перекладину изгороди.

— Если вас настолько пугают женщины, как вы собираетесь с этим бороться? — поинтересовалась она.

— Уже поздно.

— Бороться никогда не поздно, — убежденно возразила она. — Иначе полжизни проходит мимо. Разве у вас нет желания вступить в брак, завести детей, найти свою вторую… точнее, найти свое счастье?

В ответ он лишь поежился.

— Раньше я и сама была ужасно застенчивой, — солгала она из лучших побуждений. — Но увидела, что полжизни проходит мимо.

— Мое желание мало что значит. Дело в том, что это для меня больная тема. Минуту назад мне хотелось побить вас камнями. Знаю, это ужасно, а потому, если позволите…

Он спрыгнул с перекладины; Джозефина торопливо воскликнула:

— Постойте! Это нужно обсудить.

Молодой человек неохотно задержался.

— Понимаете, в Чикаго, — продолжала она, — мужчина с вашей внешностью мог бы заполучить любую девушку. Они бы просто вешались ему на шею.

Он, похоже, расстроился еще сильнее; лицо его омрачилось такой печалью, что Джозефина невольно подалась к нему, но он тут же занес ногу над перекладиной.

— Хорошо. Сменим тему, — сдалась она. — До чего же здесь унылые места, верно? В Лейк-Форесте я считалась легкомысленной, и родители сослали меня в это захолустье, где я целый месяц промучилась от убийственного безделья. А вчера выглянула в окошко — и увидела вас.

— Что значит «легкомысленной»? — не понял он.

— Ну, кокеткой, что ли, вертихвосткой.

Он выпрямился, не оставляя сомнения в своих намерениях.

— Мне в самом деле пора. Понятно, что в женском вопросе я полный профан, но тут уж ничего не попишешь.

— Завтра встретимся?

— Боже упаси!

Джозефина разозлилась; дневной запас безропотности иссяк. Холодно кивнув, она стала удаляться по аллее.

— Подожди!

Теперь, когда их разделяло тридцать футов, его робость как рукой сняло. Джозефина с трудом преодолела искушение броситься назад.

— Завтра я буду здесь, — равнодушно бросила она.

Неспешно приближаясь к дому, она осознала — скорее благодаря интуиции, нежели логике, — что какие-то вещи остаются за гранью ее понимания. Обычно робкие молодые люди не вызывали у нее интереса; робость — это непростительный грех, белый флаг, отказ от борьбы. Но сейчас, когда незнакомец скрылся из виду, она представила его таким, каким он явился ей вчера: беззаботным, пусть даже высокомерным, но вполне жизнерадостным. В который раз она задалась вопросом: неужели склока между их семьями могла так повлиять на его настрой?

Несмотря на их бесплодную беседу, она пребывала в отличном расположении духа. Казалось, само сияние заката внушало ей, что завтра все получится. Гнетущее ощущение, что она чахнет в этой дыре, улетучилось. Парень, который прошел вчера под ее окном, был способен на все: на любовь, на сильные страсти, даже на отчаянное безрассудство, устоять против которого она не могла.

Мать поджидала ее на веранде.

— Я хотела поговорить с тобой наедине, — сказала она, — потому что тете Глэдис, как мне кажется, было бы обидно видеть твою радость. Завтра мы возвращаемся в Лейк-Форест.

— Мама!

— Завтра Констанс объявляет о своей помолвке и о бракосочетании, которое состоится через десять дней. Малькольм Либби работает в Государственном департаменте; его отправляют за границу. Чудесно, правда? Твоя сестра сегодня распахнет для гостей двери нашего дома в Лейк-Форесте.

— Замечательно. — После секундного промедления Джозефина повторила с большей убежденностью: — Просто замечательно.

Лейк-Форест — от предвкушения у нее зашлось сердце. Но чего-то здесь не хватало, как будто биг-бенд пропустил коронное соло на трубе. В течение пяти недель она всеми фибрами души ненавидела Островную Ферму, а сейчас, в подступающих сумерках, вдруг испытала нечто похожее на жалость и слегка устыдилась предстоящего дезертирства.

За ужином это странное ощущение не проходило. Джозефину время от времени охватывали радужные предчувствия, которые начинались словами: «Как здорово будет…» — но блистательные перспективы быстро тускнели, сменяясь покоем сродни покою этих мичиганских вечеров. Вот чего не хватало в Лейк-Форесте — покоя, на фоне которого случаются события и возникают люди.

— Нам предстоит множество хлопот, — сказала ей мать. — Сначала у нас в доме соберутся подружки невесты, потом нужно будет дать несколько приемов и наконец отпраздновать венчание. Зря мы не уехали сегодня вечером.

Джозефина сразу же ушла к себе в комнату и села у окна, вглядываясь в темноту. Надо же — все лето насмарку. Случись вчерашнее приключение пораньше, она бы уехала с чувством, что время прошло не напрасно. «Зато там будут мальчики… — успокаивала она себя. — Риджвей Сондерс».

Ей слышались их самоуверенные речи, от которых — она вдруг поняла — вянут уши. До нее дошло, что сожалеет она не о потерянном прошлом, но о потерянном будущем, не о том, чего не случилось, а о том, чему уже не бывать. Джозефина встала, учащенно дыша.

Вскоре она вышла из дому через боковую дверь, пересекла лужайку и оказалась у калитки садовника. Заслышав робкий оклик Дика, она не отозвалась. Было темно и свежо; казалось, лето уносится от нее прочь. Словно пустившись вдогонку, она ускорила шаг и десять минут спустя уже стояла у особняка Доррансов, скрытого зазубренными очертаниями сосен. Когда она распахнула калитку, с веранды донесся голос:

— Добрый вечер. Не вижу, кто там.

— Это девушка, которая бесцеремонно повела себя сегодня днем.

Джозефина услышала, как у него перехватило дыхание.

— Можно присесть на ступеньку? Вот здесь, хорошо? На безопасном расстоянии. Я пришла попрощаться — завтра мы уезжаем домой.

— Неужели? — Она не поняла, что выражает его тон: расстройство или облегчение. — Здесь наступит тишина.

— Просто хотела объясниться, чтобы вы не подумали, будто я сегодня вела себя нагло. Обычно меня привлекают более раскованные молодые люди, но раз уж здесь, кроме нас двоих, никого больше нет, я решила, что мы сумеем подружиться, чтобы не терять понапрасну время, которого, собственно, и не осталось.

— Ясно. — Немного помолчав, он спросил: — Чем будешь заниматься в Лейк-Форесте? Вертеть… хвостом?

— Да какая разница? Полтора месяца вычеркнуты из жизни.

Она услышала его смех.

— Подозреваю, что кое-кому это даром не пройдет, — сказал он.

— Хотелось бы надеяться, — мрачно выговорила Джозефина, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Все шло наперекосяк. Все было против нее.

— Можно мне пересесть на качели? — неожиданно попросила она.

Раздался скрип; мягкая скамья, подвешенная на цепях, остановилась.

— Нет, прошу тебя, не надо. Неприятно это говорить, но мне придется уйти, если ты пересядешь. Давай лучше побеседуем про… Ты любишь лошадей?

Джозефина резко поднялась, взлетела по ступеням и направилась в тот угол, где сидел он.

— Нет, — ответила она. — Если уж на то пошло, я люблю, когда меня любят.

В лунном свете, что забрезжил над лесом, его лицо заметно осунулось. Он вскочил, а потом взял ее за локти и медленно привлек к себе.

— Ты просто любишь целоваться, — процедил он. — Я это понял, как только увидел твои губы… это самовлюбленное, самонадеянное выражение, которое…

Бессильно уронив руки, он отпрянул и в ужасе отмахнулся.

— Не останавливайся! — вскричала она. — Делай что угодно, говори любые слова, пусть даже самые нелестные. Я не обижусь.

Но он уже стремительно перемахнул через перила и, сцепив руки на затылке, устремился прочь. В следующую минуту она его догнала и умоляюще преградила ему дорогу; ее маленькая грудь вздымалась и опадала.

— Как по-твоему, почему я здесь? — неожиданно спросил он. — Ты считаешь, я здесь один?

— А что…

— Со мной моя жена.

Джозефина содрогнулась:

— Ой… ой… почему ты держишь это в секрете?

— Потому что она… моя жена… цветная.

Если бы не мрак. Джозефина заметила бы, что он беззвучно, неудержимо захохотал.

— Ой, — повторила она.

— Я и сам не знал, — продолжал он.

Несмотря на подсознательное недоверие, Джозефина поддалась какому-то труднообъяснимому чувству.

— Что общего может у меня быть с такой девушкой, как ты?

Она тихонько всхлипнула:

— Ах, прости. Если бы я только могла тебе помочь.

— Ты не можешь мне помочь. — Он резко отвернулся.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

Он кивнул.

— Хорошо. Я уйду.

Все еще всхлипывая, Джозефина то ли уходила, то ли просто пятилась в робкой надежде, что он ее позовет. Когда она в последний раз посмотрела на него от калитки, он стоял на том же месте, где они расстались, и его прекрасное худощавое лицо было открытым и мужественным в неожиданно ярком свете восходящей луны.

Пройдя по дороге с четверть мили, Джозефина явственно услышала за спиной шаги. Только она собралась с духом, чтобы посмотреть через плечо, как прямо на нее выскочил человек. Это был ее кузен Дик.

— Ай! — вскрикнула она. — Ты меня напугал!

— Я за тобой следил. Придумала тоже — в потемках шастать.

— Какая низость! — презрительно заявила она.

Они пошли рядом.

— Слышал я твой разговор с этим парнем. Ты никак на него запала?

— Помолчи! Что может смыслить такой гадкий зануда, как ты?

— Кое-что смыслю, — хмуро огрызнулся Дик. — Например, что в Лейк-Форесте такие делишки не редкость.

Она даже не снизошла до ответа, и они в молчании подошли к тетушкиной калитке.

— Вот что я тебе скажу, — осторожно начал он. — Зуб даю, ты не захочешь, чтобы про это узнала твоя мать.

— Собираешься на меня донести?

— Не кипятись. Я как раз хотел сказать, что буду держать язык за зубами…

— Надеюсь.

— …при одном условии.

— При каком еще условии?

— А вот при каком. — Он неловко заерзал. — Ты сама говорила, что в Лейк-Форесте девчонки целуются с парнями — и в голову не берут.

— Допустим. — Она уже поняла, к чему он клонит, и недоверчиво прыснула.

— Ну так… это… поцелуешь меня?

Перед ней всплыло видение матери — и картина возвращения домой в кандалах. Без лишних проволочек Джозефина склонилась к нему. Не прошло и минуты, как она уже сидела у себя в комнате, задыхаясь от истерического смеха сквозь слезы. Вот, значит, каким поцелуем судьба решила увенчать нынешнее лето.

V

Триумфальное августовское возвращение в Лейк-Форест ознаменовалось пересмотром ее репутации, так разбойник с большой дороги, постепенно забирая власть, превращается в феодала.

К трем месяцам нервного напряжения, которое с пасхальных каникул нагнеталось под школьной формой, добавилось полтора месяца негодования — они соединились, как искра с порохом. Сила взрыва была чудовищной: Джозефина взорвалась оглушительной, ослепительной вспышкой: не одну неделю ее останки соскребали с безукоризненных лужаек Лейк-Фореста.

А ведь как мирно все началось; все началось с вожделенного дачного сбора, где в первый же вечер за ужином рядом с Джозефиной оказался изменник Риджвей Сондерс.

— Уж как я мучилась, когда ты меня бросил, — равнодушно проговорила Джозефина, чтобы лишить его иллюзий по поводу того, что он и впрямь ее бросил.

Вылив на Риджвея ушат холодной воды, она заставила его усомниться в правильности сделанного выбора, а сама повернулась к молодому человеку, сидевшему по другую руку от нее. Когда подали салат, Риджвей уже истово просил у нее прощения. А его девушка из Новой Англии, мисс Тикнор, все сильнее злилась на несносную Джозефину Перри. Сообщив об этом Риджвею, она совершила большую ошибку. Джозефина таких ошибок не совершала; ближе к концу вечера она лишь задала Риджвею один невинный вопрос: что это за особа приехала с ним на дачный праздник — в башмаках на пуговицах?

Еще не пробило десять, а Джозефина с Риджвеем уже сели в чей-то автомобиль и унеслись далеко-далеко, туда, где начиналась прерия.

Джозефина все сильнее изнывала от его мягкотелости, а он все сильнее терзался. Для надежности она позволила ему себя поцеловать, и он вернулся в хозяйский дом за полночь, совершенно подавленный.

На другой день он не спускал с нее тоскливого взгляда; на третий день мисс Тикнор неожиданно отбыла в Новую Англию. Жалкое зрелище, но кто-то ведь должен был поплатиться за убитое лето Джозефины. Разобравшись с этим вопросом, Джозефина обратила все свое внимание на свадебные приготовления сестры.

Сразу по возвращении она затребовала себе новый наряд, какой диктовала почетная роль главной подружки невесты, и, воспользовавшись предсвадебной суматохой, экипировала себя таким образом, чтобы прибавить к своему возрасту очаровательный год. Без сомнения, это поспособствовало тому, что отношение к ней переменилось: если ее эмоциональная зрелость, выпиравшая из школьного платьица, смотрелась не вполне уместно, то более замысловатые туалеты превратили ее в неотразимую красавицу; именно так она и воспринималась — во всяком случае, мужской половиной приглашенных.

Констанс не скрывала своей враждебности. Утром, в день венчания, она излила душу матери:

— Надеюсь, после моего отъезда ты ее приструнишь, мама. Она вконец распоясалась. Подружки невесты не знают ни минуты покоя.

— Не стоит из-за нее переживать, — успокаивала миссис Перри. — Все-таки летом она была лишена всех радостей.

— Я не из-за нее! — вспылила Констанс.

Свадебный обед был накрыт в клубе, и Джозефина обнаружила рядом с собой речистого шафера, который прибыл слегка навеселе и уже не выходил из этого блаженного состояния. А в столь ранний час у него даже не заплетался язык.

— Королева Чикаго, золотая девушка золотого Запада. О, что б мне приехать сюда раньше!

— Раньше меня здесь не было. Я была в дачном поселке под названием Островная Ферма.

— Ага! — воскликнул он. — Так-так! Это многое объясняет: это объясняет, например, внезапное паломничество Сонни Дорранса.

— Кто это такой?

— Пресловутый Сонни Дорранс, позор Гарварда, мечта горничных. Только не говорите мне, что не обменялись парой томных взглядов с Сонни Доррансом.

— Какое там, — слабо возразила она, — он ведь, кажется… женат?

Шафер покатился со смеху:

— Женат… как же, как же — на мулатке! Не верю, что вы купились на эту белиберду. Он всякий раз вытаскивает ее на свет, когда отходит от очередного бурного романа, — так сказать, ограждает себя от новых посягательств, покуда не наберется сил. Поймите, такая роковая внешность — это проклятие всей его жизни.

Через несколько минут Джозефина была посвящена во все подробности. Сонни Дорранс, в частности, был сказочно богат… с пятнадцати лет его преследовали женщины: и замужние дамы, и вчерашние школьницы, и хористки. Он стал притчей во языцех. Всеми правдами и неправдами его пытались связать супружескими — или любыми другими — узами. Одна девушка пыталась себя убить; другая пыталась убить его. Не далее как весной из-за него пришлось аннулировать брак некой супружеской пары, и это стоило ему членства в гарвардском клубе «Порселлиан»[60], а его отцу — пятидесяти тысяч долларов.

— И теперь, — напряженно уточнила Джозефина, — по вашим словам, он не любит женщин?

— Кто, Сонни? Да он самый большой ловелас во всей Америке. Но последняя история его подкосила, и он сейчас вешает поклонницам лапшу на уши. Впрочем, не пройдет и месяца, как его снова охомутают.

Во время его рассказа клубный ресторан потускнел, как в кино, и Джозефина перенеслась в Островную Ферму, села у окошка и стала высматривать в соснах одного молодого человека. «Я его отпугнула, — поняла она, и ее сердце застрочило пулеметной очередью. — Он подумал, что я такая же, как все остальные».

Через полчаса она оторвала мать от последних — и наиболее суматошных — приготовлений.

— Мама, я хочу вернуться в Островную Ферму и провести там остаток каникул, — на едином дыхании выпалила она.

Миссис Перри оцепенела, и Джозефине пришлось повторить.

— Помилуй, до школы остается меньше месяца.

— Не важно.

— Это уму непостижимо! Во-первых, тебя туда не приглашают, во-вторых, перед началом учебного года, с моей точки зрения, полезно слегка развеяться, а в-третьих, ты мне нужна здесь.

— Мама, — простонала Джозефина, — как ты не понимаешь? Я хочу туда! Ты меня насильно держала там все лето, но стоило мне самой туда захотеть, как ты привязываешь меня к этому скверному месту. Позволь тебе заметить, что здесь совершенно неподходящая обстановка для шестнадцатилетней девушки, ты просто многого не знаешь.

— Нечего дергать меня по таким пустякам!

Джозефина в отчаянии всплеснула руками; слезы хлынули в три ручья.

— Я здесь пропаду! — зарыдала она. — С утра до вечера у всех на уме одно: танцульки и мальчики. С утра до вечера все разъезжают с мальчиками на автомобилях и целуются.

— Но я же знаю, что у моей дочурки нет таких привычек.

От неожиданности Джозефина немного замялась.

— Нет, так будут, — заявила она. — У меня слабый характер. Ты сама говорила. Я вечно иду на поводу у других, а эти мальчишки — совершенно аморальные типы, вот и все. Ты глазом моргнуть не успеешь, как меня совратят, и тогда ты горько пожалеешь, что не отпустила свою дочь в Островную Ферму. Ты горько пожалеешь…

Она целенаправленно доводила себя до истерики. Мама в смятении обхватила ее за плечи и заставила сесть в кресло.

— В жизни не слышала такого вздора. Будь ты помоложе, я бы тебя отшлепала. Прекрати капризничать, или будешь наказана!

Вдруг слезы у Джозефины высохли, и она гордо вышла из комнаты. Наказана! Да ее все лето наказывали, а теперь не хотят — нипочем не хотят отправлять ее в ссылку. Как же она устала от этих споров! Вот если бы задумать и воплотить что-нибудь по-настоящему хитроумное, чтобы ее навечно отправили…

Через четверть часа мистер Малькольм Либби, будущий новобрачный, столкнулся с ней в глухом уголке сада. Он без устали вышагивал по дорожке, настраиваясь на репетицию, которую назначили на четыре, и на саму церемонию, что ожидала его двумя часами позже.

— А, привет! — окликнул он Джозефину. — Постой, что случилось? Никак ты плачешь?

Малькольм опустился на скамью, преисполнившись жалости к младшей сестренке своей невесты.

— Я не плачу, — всхлипнула она. — Я просто схожу с ума.

— Из-за того, что Констанс уезжает? Ты не веришь, что я буду о ней заботиться?

Он склонился вперед и погладил ее по руке. Заметь он мимолетное выражение ее лица, ему бы стало не по себе, поскольку оно любопытным образом роднило ее с одной из главных героинь «Фауста».

Когда она заговорила, голос ее звучал спокойно, почти хладнокровно и в то же время с нежной грустью:

— Нет, не из-за этого. Причина в другом.

— Поделись со мной. Возможно, я тебе помогу.

— Я плакала… — она выдержала деликатную паузу, — я плакала из-за того, что Констанс выпало такое счастье.

Через полчаса, когда начало репетиции задерживалось уже на двадцать минут, обезумевшая невеста металась по саду и неожиданно наткнулась на эту парочку: Малькольм Либби обнимал за плечи Джозефину, страдавшую, судя по всему, от безутешной печали, а на его лице застыло выражение отчаянной тревоги, какое прежде было ему несвойственно. Испустив сдавленный крик, Констанс упала без чувств на садовую дорожку.

Переполох не утихал битый час. Вызвали врача: двери заперли; мистер Малькольм Либби, в полуобморочном состоянии, весь в испарине, снова и снова повторял миссис Перри, что он все объяснит Констанс, как только ему позволят ее увидеть. Джозефина, поджав губы, сидела в какой-то комнате и выслушивала суровые упреки родни. Шумно прибывали гости; в последнюю минуту конфликт кое-как загладили, Констанс и Малькольм сомкнули объятия, а Джозефина, так и не прощенная, стала натягивать платье.

Потом в торжественной тишине, под звуки музыки главная подружка невесты, скромно потупившись, следовала за сестрой в гостиную меж двух шеренг собравшихся. Венчание получилось трогательным, с ноткой грусти; сестры — светленькая и темноволосая, одна лучше другой — составляли дивный контраст. Джозефина повзрослела и сделалась ослепительной красавицей, на радость доморощенным пророкам; она стояла — рядом с сестрой — на пороге лучезарного будущего.

Свадебный банкет был таким шумным, что Джозефины хватились не сразу. Миссис Перри почувствовала неладное часов в девять, но задолго до этого посыльный оставил в дверях записку, отправленную с вокзала:

Дорогая мамочка, Эд Бимент подвез меня на своем автомобиле; я уезжаю в Островную Ферму семичасовым поездом. Дала телеграмму экономке, чтобы меня встретили, так что не волнуйся. Я знаю, что вела себя кошмарно; мне стыдно смотреть людям в глаза, и я решила сама себя наказать, вернувшись к простой жизни. Вообще говоря, это только на пользу девушке в шестнадцать лет; по зрелом размышлении ты со мной согласишься.

С нежной любовью, Джозефина

Ну что ж, думала миссис Перри, может, оно и неплохо. Муж ее кипел от ярости, а сама она так устала, что не чувствовала в себе сил улаживать очередной скандал. В конце-то концов, тихое местечко — это лучший выход.

Женщина с прошлым

I

Когда школьный автомобиль медленно проезжал по Нью-Хейвену, две юные пассажирки встрепенулись. Джозефина и Лиллиан стали бросать откровенные томные взгляды на студентов, разгуливающих по трое-четверо, и на скопившиеся у светофоров компании побольше, которые сворачивали шею, провожая взглядами плывущие мимо девичьи головки. Посчитав знакомцем одинокого, неспешно бредущего пешехода, девушки отчаянно замахали ему руками, из-за чего у ошеломленного паренька отвисла челюсть, и лишь когда они уже заворачивали за угол, он спохватился и неопределенно махнул в ответ. Они расхохотались:

— Вот вернемся в школу, отправим ему открытку и спросим, действительно это был он или нет.

На тесном переднем сиденье Адель Кроу не переставая болтала с воспитательницей, миссис Чемберс. Покосившись на Джозефину, Лиллиан, с каменным лицом, подмигнула, но Джозефина ушла в себя.

Перед ней раскинулся Нью-Хейвен — город ее девичьих грез и сверкающих балов, где она будет порхать среди мужчин, неосязаемая, как танцевальная мелодия. Город, священный, как Мекка, блистательный, как Париж, потаенный, как Тимбукту. Два раза в год юные жизненные соки ее родного города Чикаго приливали в этот город и дважды откатывали назад, возвещая Рождество или наступление лета. Каждое словечко мое лови, помни, что это язык любви. Ага, вот этот парнишка, слева, вроде бы недурен собой. Каждое словечко мое храня, под звездами взглядом приласкай меня.

Джозефина, попавшая сюда впервые, с удивлением отметила, что не испытывает ни малейшего волнения: проплывавшие мимо юноши выглядели инфантильными, скучающими зеваками; под февральским небом Нью-Хейвена, среди голых вязов, подтаявших грязных сугробов и жмущихся друг к другу домов, местное мужское население показалось ей вялым и бездеятельным. Лучик надежды — спешащий на вокзал элегантный джентльмен в шляпе дерби, с тросточкой и портфелем, — завладел ее вниманием, но в его ответном взгляде читалось только наивное удивление. Джозефина сказала себе, что разочарована сверх всякой меры.

Ей стукнуло семнадцать; жизнь давно прискучила. Джозефина успела произвести фурор и вызвать скандал; она лишала покоя зрелых мужчин; поговаривали, что она свела в могилу своего деда, но тому было за восемьдесят, и, возможно, его время просто вышло. То тут, то там на Среднем Западе теряли вкус к жизни какие-то бедолаги, которые, как выяснялось впоследствии, некогда заглянули в зеленый омут ее томных глаз. Но амурное приключение прошлого лета разрушило ее веру в самодостаточность мужчин. Убывающие сентябрьские дни повергали ее в тоску — и, похоже, от этого никуда было не деться. Вопиюще короткое Рождество с посещением хоровых клубов не принесло новых знакомств. Ей осталась только стойкая, физически осязаемая надежда — надежда, засевшая у нее внутри, — что где-то есть человек, которого она полюбит сильнее, чем он ее.

Они остановились у спортивного магазина, и Адель Кроу, миловидная девушка с благородством в ясных глазах и с рояльными ножками, накупила всякого снаряжения, что и составляло цель их поездки, — с нынешней весны они отвечали за школьный хоккей. Помимо этого, Адель была старостой выпускного класса и образцовой ученицей. В последнее время она стала говорить, что Джозефина Перри изменилась к лучшему, — так честный обыватель порой хвалит спекулянта, когда тот отошел от дел и теперь проедает свои барыши. Адель, в свою очередь, оставалась где-то за гранью понимания Джозефины, как существо, безусловно достойное восхищения, но принадлежащее к другому виду. Однако Джозефина, со своей обворожительной податливостью, приберегаемой, как правило, для молодых людей, всеми силами старалась ее не разочаровать и даже изображала живой интерес к скучному, бескомпромиссному регламенту школьной жизни.

Спиной к ним у соседнего прилавка стояли двое юношей, которые уже повернулись, чтобы выйти из магазина, но заметили Адель и мисс Чемберс. Они поздоровались. Тот, что заговорил с мисс Чемберс, отличался худобой и застывшим выражением лица. Джозефина узнала в нем племянника мисс Брертон, студента из Нью-Хейвена, который иногда приезжал к тетушке на выходные и останавливался у них в пансионе. Его спутника Джозефина раньше не встречала. Он был высок, широкоплеч и светловолос; открытое лицо выражало целеустремленность в приятном сочетании с доброжелательностью. Такая внешность обычно не привлекала Джозефину. В его глазах не было ни тайны, ни лихого лукавства, ни того дерзкого блеска, который показывает, что у этих глаз есть собственная жизнь, кроме той, о которой рассказывают уста. Кстати, сами губы были крупными и очень мужскими; улыбка выдавала предупредительность и самообладание. Если Джозефина не отрывала от него взгляда, то лишь потому, что ей стало любопытно, какого рода мужчину может заинтересовать Адель Кроу, ведь его голос, явно неспособный ко лжи, звучал так, словно встреча с этой девушкой была самым желанным событием дня.

Очень скоро Джозефину и Лиллиан тоже познакомили с молодыми людьми.

— Это мистер Уотербери… — о племяннике мисс Брертон, — а это мистер Дадли Ноултон.

Покосившись на Адель, Джозефина увидела на ее лице спокойную гордость, даже радость обладания. Мистер Ноултон вежливо поддерживал беседу, но было очевидно, что младших девочек он попросту не замечает. Коль скоро они были подругами Адель, он произносил подобающие случаю фразы, из которых стало ясно, что через неделю молодые люди впервые собирались на танцевальный вечер в честь окончания учебного года. Кто его организует? Студенты-второкурсники; малознакомые. Джозефина узрела в этом излишнее высокомерие. Эти второкурсники — Риджвей Сондерс и Джордж Дейви — основали Ассоциацию Возлюбленных Братьев, и во время их турне по хоровым клубам те девушки, которых они в каждом городе выбирали себе в спутницы, ощущали свою исключительность; выше котировались только те, кого они приглашали в Нью-Хейвен.

— Ах да, у меня для тебя плохая новость. — Ноултон обращался к Адель. — Возможно, тебе придется стать хозяйкой бала. Джек Коу угодил в лазарет с приступом аппендицита, и я волей-неволей временно занял пост распорядителя. — С виноватым видом он продолжал: — Танцую я, как пещерный человек, дальше тустепа не продвинулся, сам не знаю, как меня угораздило войти в оргкомитет.

На обратном пути Джозефина и Лиллиан засыпали Адель вопросами.

— Он мой старинный знакомый из Цинциннати, — сдержанно пояснила Адель. — Капитан бейсбольной команды, кандидат на вступление в «Череп и кости».

— Это с ним ты пойдешь на бал?

— Да. Поймите, мы знакомы всю жизнь.

Следовало ли это понимать как легкий намек, что лишь тот может оценить Адель по достоинству, кто знаком с нею всю жизнь?

— Вы помолвлены? — допытывалась Лиллиан.

Адель засмеялась:

— Боже упаси, я не помышляю о таких вещах! Сейчас для этого совсем неподходящее время, правда? — («Самое подходящее время», — истолковала про себя Джозефина.) — Мы просто добрые друзья. Я считаю, между юношей и девушкой возможна абсолютно здоровая дружба, в которой отсутствуют всякие…

— Шуры-муры, — услужливо подсказала Лиллиан.

— Пожалуй; только меня коробит это выражение. Я собиралась сказать «романтические чувства» — они должны прийти позднее.

— Браво, Адель! — провозгласила мисс Чемберс, больше по обязанности.

Но Джозефину разбирало любопытство.

— Разве он не говорит, что влюблен в тебя и все такое?

— Боже упаси! Дад, как и я, не отвлекается на всякую чепуху. В Нью-Хейвене он не сидит без дела, у него масса обязанностей и в комитетах, и в бейсбольной команде.

— Надо же! — сказала Джозефина.

Как ни странно, Джозефина была заинтригована. Она еще не сталкивалась с убеждением, что два человека, которых тянет друг к другу, должны об этом помалкивать и «не отвлекаться на всякую чепуху». Да, она знала девочек, у которых не было поклонников; знала других, от природы бесчувственных; знала и таких, которые выдумывали себе мысли и поступки; но сейчас перед ней сидела школьница, говорившая о знаках внимания со стороны кандидата на вступление в самое престижное братство с таким видом, словно оба они были каменными горгульями на фасаде нового здания Харкнесс-Холла, указанного им мисс Чемберс. И при этом Адель была всем довольна, не то что Джозефина, считавшая, что мальчики и девочки созданы друг для друга и должны поторапливаться.

В свете своей популярности и различных достижений Ноултон уже стал казаться более привлекательным. Джозефина размышляла, вспомнит ли он ее, потанцует ли с ней на балу и не остановит ли его то, что кавалером ее будет не кто иной, как Риджвей Сондерс. Она попыталась припомнить, одарила ли Ноултона улыбкой, поймав на себе его взгляд. Если да, он ее непременно вспомнит и пригласит на танец. Однако сомнения не оставляли ее даже вечером, пока она пыталась вызубрить два неправильных глагола из французской грамматики и десяток строф из «Сказания о Старом Мореходе»[61] Кольриджа; но и когда она уже засыпала, уверенности не прибавилось.

II

Трое блестящих второкурсников, основателей Ассоциации Возлюбленных Братьев, в складчину сняли дом для Джозефины, Лиллиан, еще одной девочки из Фармингтона и их матерей. Для девочек это был первый бал, и, приехав в Нью-Хейвен, они, словно приговоренные к смертной казни, не находили себе места; но за вечерним чаем в студенческом обществе Шеффилдовского колледжа оказалось такое изобилие знакомых мальчиков из их города, а также гостей и друзей этих гостей и еще новеньких мальчиков с непроверенными возможностями, но с таким явным желанием понравиться, что девочки преисполнились уверенности в себе и смело влились в нарядную толпу, заполонившую здание арсенала в десять вечера.

Это зрелище впечатляло; Джозефина впервые приобщилась к действу, которое организовали мужчины по своим правилам, явив собравшимся мир Нью-Хейвена, скрытый завесой тайны от посторонних глаз и недоступный для женщин. Она поняла, что их с девочками кавалеры, все трое, ранее казавшиеся воплощением успеха, были мелкой сошкой в этом безжалостном микрокосме достижений и отличий. Мужской мир! Осматриваясь во время выступления хора, Джозефина не без зависти восхищалась атмосферой товарищества и добросердечия. Она позавидовала мимолетно встреченной в туалетной комнате Адель Кроу, на которую свалилась такая честь — и только потому, что та сегодня оказалась девушкой Дадли Ноултона. А уж когда скромница Адель, даже ненапу-дренная, в обыкновенном белом платье, прошествовала в первой паре вдоль элегантно ниспадающих флагов, под аркой, увитой гортензиями, Джозефина и вовсе задохнулась. К Адель было приковано всеобщее внимание, и от этого в Джозефине проснулось нечто такое, что до поры до времени дремало внутри: ощущение цели, едва намеченной возможности.

— Джозефина, — начал Риджвей Сондерс, — ты не представляешь, как я счастлив, что мы здесь. Я так долго ждал, так мечтал…

Она машинально улыбнулась, но мыслями уже была далеко, и, пока в танцевальном зале разгоралось веселье, у нее в голове вертелась все та же навязчивая идея. С самого начала вечера она была нарасхват; после чаепития круг ее кавалеров пополнился доброй дюжиной новых лиц, как уверенных, так и робких; у нее, как у всех эффектных девушек, в конце концов появилась целая свита, следовавшая за ней по пятам. Но такое случалось в ее жизни и прежде, а на этот раз чего-то не хватало. Пусть у нее будет десяток кавалеров, а у Адель только два, Джозефина теперь поняла, что успех девушки определяется статусом мужчины, с которым она пришла.

Ее возмутила такая несправедливость. Девушка добивается популярности внешностью и обаянием. Чем больше в тебе красоты и обаяния, тем меньше ты зависишь от мнения окружающих. Как нелепо: Адель, заарканившая капитана бейсбольной команды, который, похоже, мало что смыслит в девушках и даже не способен оценить интерес к своей персоне, вознеслась на трон, невзирая на толстые лодыжки и розовые щеки.

Джозефина танцевала с Эдом Биментом из Чикаго. Он был ее самым первым поклонником, еще из тех времен, когда она крохой с косичками ходила в танцевальную школу и носила белые хлопчатобумажные чулочки, кружевные панталончики с пристроченным лифом, платья с оборками и непременным длинным пояском.

— Что со мной происходит? — спросила его Джозефина, размышляя вслух. — Уже много месяцев я чувствую себя столетней старухой, а мне всего семнадцать, и тот праздник был только семь лет назад.

— Это потому, что ты все время влюбляешься, — ответил Эд.

— Неправда! — возмутилась она. — Про меня ходит множество дурацких, беспочвенных сплетен, которые обычно распускают завистливые девчонки.

— А чему завидовать?

— Не груби, — отрезала она. — Подведи-ка меня в танце поближе к Лиллиан.

Лиллиан танцевала с Дадли Ноултоном, который только что перехватил ее у партнера. Джозефина поболтала с подружкой, а затем, немного выждав, на мгновение оказалась лицом к лицу с Ноултоном и одарила его улыбкой. В этот раз она знала наверняка, что улыбка попала в цель и он поддался ее благоуханному обаянию. Если бы этому обаянию было дано имя — вроде тех, какими в последнее время называют французские духи, — его бы назвали «Пожалуйста». Он ответил поклоном и улыбкой, а буквально через минуту перехватил ее в танце.

Это произошло среди небольшого водоворота в углу зала; Джозефина чуть помедлила, чтобы дать ему приноровиться, и они плавно заскользили по кругу.

— Вы так чудесно выглядели рядом с Адель во главе процессии, — сказала она. — У вас был такой серьезный и доброжелательный вид, что все остальные казались сущими детьми. Адель тоже чудесно смотрелась. — И в порыве вдохновения добавила: — В школе она служит мне образцом для подражания.

— В самом деле? — Она заметила, что он постарался скрыть свое изумление, заявив: — Непременно ей передам.

Он был красивее, чем ей показалось на первый взгляд, а сквозь сердечность хороших манер проглядывала властность. Хотя он был к ней внимателен, от нее не укрылось, что он обвел беглым взглядом зал, проверяя, все ли идет по плану, а потом в движении перекинулся парой слов с дирижером оркестра, который почтительно склонился к нему с кромки помоста. Кандидат на вступление в «Череп и кости». Джозефина знала этому цену: ее отец состоял в этом братстве. А Риджвею Сондерсу и остальным ребятам из Ассоциации Возлюбленных Братьев точно не светило туда войти. Ей стало интересно, существует ли аналогичное общество для девушек и сможет ли она туда вступить — или же ей предпочтут Адель с ее толстыми лодыжками, символом основательности.

Приди же ко мне,

Не стой в стороне.

Я танец любой

Станцую с тобой.

— Наверное, многие из присутствующих здесь молодых людей считают вас эталоном, — сказала она. — Будь я юношей, мне бы захотелось стать таким, как вы. Одно только плохо: мне бы ужасно докучали девушки, которые бы вечно в меня влюблялись.

— Это не так, — просто сказал он. — Такого не случается.

— О, ни за что не поверю — они просто скрывают свои чувства, потому что слишком благоговеют и к тому же боятся Адель.

— Адель не стала бы мешать. — Он поспешил уточнить: — Случись такое на самом деле. Она не принимает эти вещи всерьез.

— Вы с ней помолвлены?

Он слегка нахмурился:

— Я считаю, с этим не надо спешить.

— Я тоже, — с готовностью подхватила Джозефина. — Лучше найти одного надежного друга, чем сотню поклонников, которые расталкивают друг друга локтями.

— А разве не этим занимается вся толпа, которая ходит за вами по пятам?

— Какая толпа? — невинно спросила она.

— За вами увивается половина второкурсников.

— Вероломные соблазнители. — С ее стороны это было черной неблагодарностью.

Джозефина лучилась счастьем, отмечая новую прелесть этого здания и эффектно кружась в объятиях хозяина бала. Даже то счастливое обстоятельство, что никто не разбивал их пару дольше обычного, объяснялось пиететом, который Дадли внушал ее свите; но в конце концов его сменил кто-то другой, и Джозефина словно упала с небес на землю. На этого паренька явно произвело большое впечатление, что с нею потанцевал сам Дадли Ноултон; манеры его сделались еще обходительнее, и эти модуляции восторга навеяли на нее скуку. Скорее бы, в мечтах говорила себе Джозефина, Дадли Ноултон снова подхватил ее за талию, но вот миновала полночь, которая потянула за собой еще один час, и Джозефина уже стала склоняться к мысли, что он просто оказал ей внимание как соученице Адель. Не иначе как после их танца Адель в красках расписала ему прошлое Джозефины. Когда же он в конце концов направился к ней, она подобралась и сосредоточилась, а это состояние всегда придавало ей внешней мягкости, нежности и скромности. Но вместо танца Дадли Ноултон отвел ее к шкафчикам:

— У Адель небольшая авария. Она оступилась на лестнице у гардероба, слегка подвернула лодыжку и порвала чулки. Нельзя ли ей одолжить у вас пару чулок — вы ведь остановились поблизости, а мы довольно далеко, в Лаун-клубе.

— Конечно, конечно.

— Я вас подвезу — автомобиль у входа.

— Но вы так заняты; не стоит беспокоиться.

— Это не обсуждается, я вас подвезу.

В воздухе повеяло дыханием оттепели; хрупкое и прозрачное предчувствие весны плыло над кронами вязов и карнизами домов, чья холодная нагота неделю назад только нагоняла тоску. Ночь прониклась аскетизмом, как будто дух мужского соперничества заполонил весь этот городок, куда в течение трех столетий мужчины направляли свои силы и чаяния, чтобы примкнуть к избранным. И все это олицетворял Дадли Ноултон, деятельный и талантливый, который сидел рядом. Джозефине показалось, что до него она вообще не встречала настоящих мужчин.

— Прошу вас, зайдите, — сказала она, когда он поднялся вместе с ней на крыльцо. — Здесь уютно.

В темной гостиной горел камин. Сбежав вниз с парой чулок, Джозефина остановилась рядом с Дадли и стала вместе с ним смотреть на огонь. Затем, не говоря ни слова, взглянула на него, опустила глаза и снова подняла взгляд.

— Вы захватили чулки? — спросил он, чуть отстранившись.

— Конечно. — Она затаила дыхание. — Я быстро управилась: за это надо поцеловать.

Он засмеялся, словно Джозефина удачно пошутила, и пошел к дверям. Когда они сели в автомобиль, она все еще улыбалась, загнав разочарование глубоко внутрь.

— Замечательно, что мы познакомились, — заявила она. — Даже не могу выразить, сколько мыслей я у вас почерпнула.

— Но у меня нет никаких мыслей.

— Нет, есть. Хотя бы то, что не нужно заключать помолвку, пока не придет время. Мне еще не доводилось беседовать с таким мужчиной, как вы. Наверное, в противном случае у меня был бы другой ход мыслей. Я только сейчас поняла, что во многом заблуждалась. Раньше я хотела быть предметом восхищения. Теперь хочу помогать людям.

— И это правильно, — похвалил он.

Казалось, он собирался что-то добавить, но они уже доехали до арсенала. Во время их отсутствия начался фуршет; идя через весь зал рядом с Дадли Ноултоном, ощущая на себе взгляды сотен глаз, Джозефина гадала, многие ли заподозрили, будто между ними что-то есть.

— Мы припозднились, — сказал Ноултон, когда Адель вышла переодеть чулки. — Ваш спутник, вероятно, не дождался. Позвольте вам что-нибудь принести.

— Было бы замечательно.

Позже, вновь присоединившись к танцующим, она двигалась в ауре сладостной отстраненности. Кавалеры нескольких уехавших красоток примкнули к ее свите, и ни одну девушку не уводили от партнера так часто. Даже племянник мисс Брертон, Эрнест Уотербери, всем своим чопорным видом выражая одобрение, прошелся с ней в танце. В танце? Кружась по залу, она попросту переходила из одних объятий в другие, приноравливаясь к новому шагу. Внезапно ей захотелось перевести дыхание, и в тот же миг, словно отозвавшись на ее желание, перед ней возникло новое лицо — высокий, лощеный южанин, с вкрадчивыми нотками в голосе:

— А ты просто куколка. Я все глаза проглядел, пока высмотрел твое личико. Ты против остальных — что роза против полевых ромашек.

Когда они с ним танцевали во второй раз, Джозефина поддалась на его уговоры:

— Ну, так и быть. Давай выйдем на воздух.

— А что на воздухе делать? — возразил он, когда они покинули зал. — Я прямо в этом здании отличное местечко знаю.

— Ну хорошо.

Бук Чаффи из Алабамы провел ее через гардероб и дальше по коридору, где оказалась неприметная дверь.

— Это личные апартаменты моего приятеля, сержанта Буна, инструктора батареи. Он специально предупреждал, чтоб сегодня использовали его берлогу по назначению, а не устраивали тут читальню или еще что.

Переступив через порог, он включил тусклое освещение; Джозефина вошла, притворив за собой дверь; они повернулись друг к другу.

— Сладкая моя, — зашептал он.

Склонившись к Джозефине, он нежно облапил ее длинными ручищами и, глядя на нее в упор, медленно притянул к себе. Джозефина подумала, что еще ни разу не целовалась с южанином.

Вдруг в замке с внешней стороны повернулся ключ; они отпрянули в разные стороны. Послышались сдавленные смешки и стук удаляющихся шагов; Бук, подскочив к дверям, стал дергать ручку, а Джозефина успела заметить, что комната эта служит сержанту не только гостиной, но и спальней.

— Кто это сделал? — спросила она. Зачем нас заперли?

— Шутник какой-то. Ну попадись он мне…

— Он вернется?

Бук уселся на кровать и задумался.

— Не могу сказать. Знать бы, кто это затеял. Но если сюда принесет кого-нибудь из распорядителей, нам с тобой мало не покажется, верно я говорю?

Увидев, как Джозефина изменилась в лице, он подошел к ней и обнял:

— Не горюй, солнышко. Разберемся.

Она ответила на его поцелуй — коротко, но с чувством. Затем отстранилась и прошла в смежную комнату, заваленную ботинками, обмундированием и разнообразным военным снаряжением.

— Здесь наверху есть окошко, — сообщила Джозефина.

Окно находилось под самым потолком и давно не открывалось. Бук залез на стул и с усилием дернул раму.

— Высота — футов десять, — вскоре доложил он, — правда, под окном большой сугроб. Но ты, боюсь, расшибешься, а уж туфельки и чулочки промочишь, как пить дать.

— Надо отсюда выбираться, — отрезала Джозефина.

— Лучше обождать — пусть этот шутник…

— Я не собираюсь ждать. Я хочу отсюда выбраться. Послушай… брось под окно все одеяла с кровати, и я выпрыгну, а еще лучше ты прыгнешь первым и расстелешь одеяла на сугробе.

Дальше началось самое увлекательное.

Бук Чаффи аккуратно стер пыль с подоконника, чтобы Джозефина не испачкала платье; потом оба замерли, услышав шаги, которые снаружи приблизились к дверям — и снова удалились. Бук выпрыгнул, и до нее донеслись отборные проклятья: он выкарабкивался из-под рыхлого снега. Вслед за тем Бук расстелил одеяла. В ту самую минуту, когда Джозефина свесила ноги из окна, за дверью раздался шум голосов и ключ в замке снова повернулся. Она удачно приземлилась в раскрытые объятия южанина; задыхаясь от неудержимого смеха, оба пустились наутек и остановились только через добрых полквартала; запыхавшись, они помедлили на пороге арсенала, чтобы глотнуть ночной прохлады. Бука не тянуло возвращаться.

— Почему ты не хочешь, чтоб я тебя проводил? Где ты тут остановилась? Хоть посидеть, дух перевести.

Она заколебалась: ее влекло к нему из-за совместно пережитого приключения; но что-то внутри словно подсказывало, что ей нужно быть в зале.

— Нет, — отрезала она.

У входа в зал на Джозефину налетел человек, который страшно спешил, и, подняв глаза, она узнала Дадли Ноултона.

— Простите, — извинился он. — О, это вы…

— Не протанцуете со мной до моего шкафчика? — вдруг выпалила она. — Я порвала платье.

Прокладывая путь к цели, он рассеянно заметил:

— Дело в том, что у нас произошло небольшое недоразумение, и мне поручили разобраться. Я собирался взглянуть, что к чему.

У Джозефины бешено заколотилось сердце; ей стало ясно, что нужно срочно себя менять.

— Не могу передать словами, как много для меня значит наша встреча. Было бы прекрасно иметь друга, с кем можно общаться всерьез, без глупостей и сантиментов. Вы не станете возражать, если я напишу вам письмо, — то есть Адель не станет возражать?

— Конечно же нет! — Смысл его улыбки был совершенно непостижим.

Когда они добрались до шкафчика, ей на ум пришло кое-что еще.

— Правда, что на пасхальных каникулах бейсбольная команда будет тренироваться в Хот-Спрингс?

— Правда. Вы приедете?

— Приеду. Доброй ночи, мистер Ноултон.

Но ей суждено было увидеть его еще раз. Это произошло возле мужской гардеробной, в толпе бледных юношей и девушек и их еще более бледных матерей, у которых за эту ночь заметно прибавилось морщин. Он что-то объяснял Адель, и Джозефина расслышала обрывок фразы: «Дверь была заперта, а окно открыто…» Ее осенило, что, увидев ее у входа, промокшую и запыхавшуюся, он, скорее всего, понял правду — и Адель, без сомнения, подтвердит его подозрения. Перед Джозефиной снова замаячил призрак давнего врага, уродки-завистницы. Плотно сжав губы, она повернулась, чтобы уйти.

Но они уже заметили ее, и Адель звонко и жизнерадостно окликнула:

— Иди сюда, давай попрощаемся! Я так благодарна, что ты выручила меня с чулками. Это девочка, которая не сделает ни гадостей, ни глупостей. — Она порывисто поцеловала Джозефину в щеку. — Вот увидишь, Дадли: в выпускном классе она добьется всеобщего уважения.

III

По меркам тягучих мартовских дней последующие события развивались стремительно. Ежегодный бал для старшеклассниц в школе мисс Брертон пришелся на такую пору, которая пронизана весной, и все младшие девочки лежали без сна, прислушиваясь к доносившимся из спортивного корпуса томным мелодиям. В перерывах между танцами, когда молодые люди из Нью-Хейвена и Принстона разбредались по территории, затворницы из распахнутых темных окон следили за едва различимыми силуэтами.

Но Джозефина к окну не подходила, хотя, как и все, не спала. Таким развлечениям не было места в той схеме, которую она благоразумно выстраивала день за днем: в противном случае она бы оказалась в первых рядах тех, которые окликали мальчиков, бросали записочки и затевали разговоры, но судьба внезапно обернулась против нее и начала плести свою темную паутину.

Маленькая леди, не печалься, не грусти.

Помни, что сегодня нам с тобою по пути…

Дадли Ноултон находился в спортивном корпусе, в каких-то пятидесяти ярдах от Джозефины, но близость этого человека не взволновала ее, как могла бы взволновать год назад, — по крайней мере, не так сильно. Теперь она знала, что жизнь — дело серьезное, и, лежа в укромной темноте, безостановочно повторяла про себя строчку из романа: «Вот мужчина, достойный быть отцом моих детей». Чего стоят ужимки и пустые фразы сотни вероломных соблазнителей по сравнению с настоящей жизнью! Ведь нельзя же вечно целоваться с едва знакомыми субъектами, прячась за полуприкрытыми дверями!

У нее под подушкой лежало два письма — ответы на ее послания. Написанные крупным, округлым почерком, они сообщали о начале бейсбольных тренировок, выражали радость по поводу суждений Джозефины и давали понять, что отправитель определенно будет рад повидаться с ней на Пасху. Среди всех когда-либо полученных ею писем эти выделялись тем, что из них невозможно было выжать хоть каплю сердечности, перед подписью даже не стояло «твой», но Джозефина помнила их наизусть. Они были драгоценны уже потому, что он выкроил время их написать; даже сами почтовые марки были красноречивы, ведь он использовал очень мало разновидностей.

Она лежала в кровати, не смыкая глаз, — в спортивном комплексе вновь заиграла музыка:

О, моя любовь, как долго жду тебя,

О, моя любовь, все песни для тебя…

О… О… О…

Из-за стенки донесся приглушенный смех, а затем снизу — мужской голос и долгое оживленное перешептывание. Джозефина узнала смех Лиллиан и голоса двух других девочек. Она представила, как они, в ночных рубашках, высовываются из окна, но так, чтобы внизу были видны только головы.

— Спускайтесь к нам, — все повторял один из мальчиков. — Нечего церемониться. Спускайтесь в чем есть.

Неожиданно все стихло, а вслед за тем раздался хруст быстрых шагов по гравию, сдавленный хохот и топоток, потом резкий скрип кроватей в соседней комнате и хлопанье двери внизу. Все это сулило кое-кому большие неприятности. Через несколько минут дверь в комнату Джозефины приоткрылась: в тусклом коридорном освещении показалось лицо мисс Куайн, и дверь снова затворилась.

На следующий день Джозефине и еще четырем девочкам — все они утверждали, что ночью даже не думали подходить к окнам, — влепили испытательный срок. Тут уж ничего нельзя было поделать. Мисс Куайн якобы опознала их лица в окне, а жили эти четверо в соседних комнатах. Это было несправедливо, но такая несправедливость оказалась сущей ерундой по сравнению с тем, что случилось после. За неделю до пасхальных каникул школьницы отправились в однодневную поездку на молочную ферму — все, за исключением тех, у кого не кончился испытательный срок. Мисс Чемберс, сочувствуя злоключению Джозефины, вменила ей в обязанность развлекать мистера Эрнеста Уотербери, который приехал на выходные к тетушке-директрисе. Этот вариант был немногим лучше, чем ничего, поскольку мистер Уотербери оказался тупым и неблагородным. До такой степени тупым и неблагородным, что на следующее утро Джозефину исключили из школы.

Произошло следующее. Они совершили прогулку по территории, посидели за садовым столиком, попили чаю. Эрнест Уотербери выразил желание осмотреть часовню, причем за считаные минуты до того, как автомобиль его тетки зашуршал колесами по аллее. К часовне спускалась псевдосредневековая винтовая лестница; туфли Джозефины еще не высохли после прогулки по саду; она поскользнулась на верхней ступеньке и пролетела футов пять, упав прямиком в неприветливые объятия мистера Уотербери, где некоторое время пролежала без сил, в конвульсиях неудержимого хохота. В этой позе и застала их мисс Брертон в сопровождении нагрянувшего с инспекцией члена попечительского совета.

— Я вообще ни при чем! — бессовестно заявил мистер Уотербери.

Его, разгневанного и возмущенного, срочно отправили с глаз долой в Нью-Хейвен, а мисс Брертон, сложив этот проступок с прегрешением недельной давности, как с цепи сорвалась. То же самое — от унижения и бессильной злобы — произошло и с Джозефиной, а потому мистера Перри, оказавшегося в тот день в Нью-Йорке, срочно вызвали в школу. Он так разбушевался, что мисс Брертон в полуобморочном состоянии пошла на уступки, но пути назад уже не было, и Джозефина упаковала чемодан. Вот таким неожиданным, чудовищным образом, как раз тогда, когда школьная жизнь приобрела для нее хоть какой-то смысл, она распрощалась со школой.

Тогда вся буря ее чувств обрушилась на мисс Брертон, и единственные слезинки, пролитые ею при отъезде, были слезами гнева и обиды. По пути в Нью-Йорк Джозефина заметила, что отец, который с самого начала инстинктивно, горячо принял ее сторону, в глубине души несколько раздражен случившимся.

— Мы это переживем, — говорил он. — К сожалению, старая карга мисс Брертон тоже это переживет. Ей бы заправлять колонией для малолетних преступников. — Он на миг задумался. — Ладно, завтра приезжает твоя мама, и вы с ней отправитесь в Хот-Спрингс, как планировали.

— В Хот-Спрингс! — Джозефина поперхнулась собственным криком. — Ни за что!

— Почему? — удивился он. — Мне кажется, это лучшее, что сейчас можно сделать. Отсидеться перед возвращением в Чикаго.

— Лучше сразу в Чикаго, — затаив дыхание, предложила Джозефина. — Папочка, было бы гораздо лучше сразу вернуться в Чикаго.

— Что за блажь! Твоя мама уже выехала в Новую Англию, все приготовления сделаны. В Хот-Спрингс будешь гулять, ездить верхом, играть в гольф и забудешь об этой старой ведьме.

— Разве нельзя выбрать другое место в той же Новой Англии? В Хот-Спрингс будут знакомые, которые в курсе этой истории… девочки из школы.

— Не робей, Джо, выше голову — в жизни всякое бывает. Извини, что я сказал «отсидеться»; не будь у нас других планов, мы бы, конечно, вернулись и дали достойный отпор всем этим старым сплетницам. Когда прячешься за угол, они думают, что дело и впрямь нечисто. Если кто-то раскроет рот — скажешь правду; ты ведь слышала мой разговор с мисс Брертон. Скажешь девочкам, что она умоляла тебя вернуться, но я категорически запретил.

— Никто не поверит.

Как бы то ни было, в Хот-Спрингс у нее намечалось четыре дня передышки до начала школьных каникул. Джозефина не теряла времени даром: она брала уроки гольфа у профессионала, который совсем недавно прибыл из Шотландии, а потому наверняка ничего не знал об ее злоключениях; и даже разок прокатилась верхом с одним молодым человеком, почувствовав себя в его обществе почти непринужденно, когда он признался, что в феврале вылетел из Принстона за неуспеваемость, — впрочем, Джозефина не стала отвечать откровенностью на откровенность. По вечерам, не поддаваясь на уговоры этого юноши, она оставалась дома с матерью и чувствовала, что близка к ней, как никогда прежде.

Но как-то раз, увидев, что в холле у стойки рядом с горой чемоданов и шляпных коробок переминается десятка два привлекательных молодых людей, Джозефина поняла: то, что ее так страшило, уже не за горами. Она убежала наверх и, отговорившись головной болью, поужинала у себя в номере, но после беспокойно заметалась из угла в угол. Ей было стыдно не только за это происшествие, но и за свою реакцию. Раньше она никогда не испытывала ни малейшего сочувствия к тем унылым девочкам, которые жались в гардеробных, потому что их не приглашали танцевать, равно как и к тем, от кого все отворачивались в Лейк-Форесте, а сейчас сама уподобилась им, когда начала трусливо прятаться от жизни. Забеспокоившись, не отразилась ли эта перемена на ее внешности, она остановилась перед зеркалом и порадовалась не менее обычного.

— Ну и дуры! — сказала она вслух.

От этих слов ее спина гордо распрямилась, а туман развеялся. Перед ее мысленным взором промелькнули обрывки фраз из любовных писем, приходивших ей пачками, сотни растерянных, умоляющих лиц, мириады нежных, просительных слов. Восстановленная гордость теплой волной приливала к щекам.

В дверь постучали — это был все тот же юноша из Принстона.

— Не хочешь спуститься вниз? — предложил он. — Там танцы. Полно народу, вся бейсбольная команда Йеля. Могу тебе кого-нибудь представить по всей форме, ты хоть развеешься. Согласна?

— Согласна, только знакомиться ни с кем не хочу. Тебе самому придется весь вечер со мной танцевать.

— Ты же знаешь, я с радостью.

Она поспешила облачиться в новое вечернее платье, такое весеннее, нежнейшего, сказочно-голубого цвета. Волнующий вид собственного отражения в зеркале навел ее на мысль, что старая зимняя кожа сброшена, а под ней обнаружилась сияющая куколка без малейшего изъяна; когда Джозефина спускалась по лестнице, ее ножки попадали почти в такт музыке, доносившейся снизу. Эта была мелодия из пьесы, которую она неделю назад видела в Нью-Йорке, мелодия, созданная для будущего — для еще не придуманных развлечений и еще не встреченных возлюбленных.

Начался танец, а с ним пришла уверенность, что жизнь может начинаться заново бессчетное количество раз. Но не успела она сделать и десяти шагов, как ее перехватил Дадли Ноултон.

— Кого я вижу: Джозефина! — Он впервые произнес ее имя, а теперь еще и взял за руку. — Как приятно! Я очень надеялся, что ты приедешь.

Джозефина взмыла к небесам на ракете изумления и восторга.

Он не кривил душой — по выражению его лица было видно, что он искренне рад. Может быть, он пребывал в неведении?

— Адель писала, что ты, вероятно, будешь здесь. Предположительно.

Похоже, он все знает, но это его не оттолкнуло — так или иначе, она ему нравится.

— На мне власяница, а голова посыпана пеплом, — сказала она.

— Что ж, и то и другое тебе к лицу.

— Ты ведь знаешь, что со мной произошло… — решилась она.

— Да, я в курсе дела. Не хотел об этом заговаривать, но все считают, что Уотербери повел себя как болван, а в следующем месяце ему предстоят выборы, и эта история вряд ли прибавит ему шансов. Послушай, надо тебе потанцевать и с другими ребятами — все жаждут прикоснуться к красоте.

Вскоре она уже танцевала, как ей казалось, со всей бейсбольной командой разом. Время от времени ее перехватывали то Дадли Ноултон, то паренек из Принстона, которого не на шутку злила такая конкуренция. В зале было множество девушек из множества школ, но сплоченные командным духом студенты Йеля, дружно выказывая свою предвзятость, смотрели только на Джозефину; очень скоро в нее уже стали тыкать пальцами блюстительницы порядка, сидевшие на стульях вдоль стены.

Но в глубине души она ждала, что будет дальше, когда они с Дадли Ноултоном выйдут прогуляться в теплую южную ночь. Это получилось само собой: музыка смолкла, и они медленно двинулись по аллее среди буйства ранней сирени, свернули за угол, потом за следующий…

— Ты мне обрадовался? — спросила Джозефина.

— Еще бы!

— Сначала я боялась. Больше всего переживала, когда думала… о тебе. Я так старалась измениться… под твоим влиянием.

— Не стоит вспоминать школьные дела. Все приличные люди понимают, что это досадное недоразумение. Забудь и двигайся дальше.

— Хорошо, — безмятежно согласилась она.

Джозефина была счастлива. Легкая свежесть и благоухающая сирень — это она, прелестная и непостижимая; надежный шероховатый камень уличной скамьи, ствол растущего рядом дерева — это он, строгий и сильный, такой близкий, ее заступник.

— Я так много размышляла о нашей предстоящей встрече, — помолчав, заговорила она. — Ты был так добр, что мне захотелось тоже сделать для тебя что-нибудь хорошее… то есть предложить какое-нибудь интересное занятие, которого ты еще не испробовал. Например, мы непременно должны покататься верхом под луной. Это так здорово.

Он не ответил.

— Я хорошо умею ладить с теми, кто мне нравится… Такое, конечно, бывает нечасто, — спохватилась она, — и не всерьез. В общем, если я действительно вижу, что мы с молодым человеком настоящие друзья, то не считаю нужным тратить время на толпу других. Мне хочется постоянно быть рядом, весь день, весь вечер. У тебя тоже так?

Он поерзал на скамье, а потом оперся локтями на колени, глядя на свои сильные руки. Его мягкий голос зазвучал глуше:

— Когда мне кто-нибудь нравится, меня даже танцевать не тянет. Куда приятнее просто побыть наедине.

Короткая пауза.

— Понимаешь… — он замешкался, хмуря брови, — если честно, я связан давними обязательствами со множеством людей… — Слова давались ему с трудом. — Через день я, между прочим, съеду из гостиницы. Меня пригласили пожить с компанией у знакомых, на речке. А завтра, кстати, сюда приезжает Адель.

Поглощенная своими мыслями, Джозефина слушала вполуха, но при упоминании этого имени у нее перехватило дыхание.

— Нас пригласили с ней вместе; вопрос практически решен. Естественно, я буду ежедневно приезжать сюда на тренировки.

— Понимаю. — У нее задрожали губы. — Ты не будешь… ты будешь с Адель.

— Да, верно… в каком-то смысле… Она, конечно… захочет с тобой повидаться.

Снова повисло молчание; он сцепил свои сильные, крупные пальцы, и она беспомощно повторила этот жест.

— Ты меня просто пожалел, — сказала она. — Тебе нравится Адель… гораздо больше…

— Мы с ней понимаем друг друга. Она, можно сказать, с детства остается моим идеалом.

— А к таким, как я, ты равнодушен? — Голос Джозефины дрогнул, будто от испуга. — Наверное, обо мне идет дурная слава из-за того, что я со многими целовалась.

— Дело не в этом.

— Именно в этом! — с горячностью возразила она. — Сейчас я расплачиваюсь за все. — Она встала. — Лучше отведи меня обратно, чтобы я могла потанцевать с теми, кто ко мне неравнодушен.

Вся в слезах, она почти бежала по аллее. На лестнице он ее обогнал, но она только покачала головой и сказала:

— Извини за мое легкомыслие. Я повзрослею… а сейчас получила по заслугам… так мне и надо.

Немного погодя Джозефина огляделась в поисках Дадли, но его нигде не было; тут она с ужасом поняла, что впервые в жизни потерпела поражение, решив завоевать молодого человека. Но любовь у всех, кроме самых юных, лелеется только любовью, и в ту самую минуту, когда Джозефина сообразила, что его интерес к ней был вызван простой доброжелательностью, она уверилась, что сердце ее ничуть не задето — ранена только гордость. Нужно было срочно выкинуть его из головы, но хорошенько запомнить этот урок. Мужчины ведь бывают двух типов: с одними флиртуют, за других выходят замуж. При этой мысли она будто невзначай обвела неугомонным взглядом одну мужскую компанию и выделила мистера Гордона Тинсли, нынешнего баловня Чикаго и, по слухам, самого завидного жениха на всем Среднем Западе. До сегодняшнего вечера он не смотрел в сторону юной Джозефины. А десять минут назад пригласил ее прокатиться с ним завтра в автомобиле.

Но он был совершенно не в ее вкусе… и она решила отказаться. Нужно быть разборчивой; нельзя же ради получасового романтического приключения жертвовать возможностью, которая может перерасти в истинно серьезные отношения — пусть не сейчас, но позже, когда настанет время. Она еще не знала, что ей впервые в жизни пришла в голову зрелая мысль, но дело обстояло именно так.

Оркестранты уже уходили со сцены, а знакомец из Принстона продолжал нашептывать ей на ушко, умоляя о ночной прогулке. Джозефина без труда определила, к какому типу относится этот юноша… а луна светила так ярко, что даже отражалась в окнах. Поэтому Джозефина немного смягчилась, взяла его под руку, и они отправились все к той же надежной скамье, которую она покинула совсем недавно, а там их лица обратились друг к другу двумя небольшими лунами под огромной белой Луной, что парила над Аппалачами; его рука нежно обхватила ее податливое плечико.

— Ммм? — негромко спросил он.

— Ммм?

История про снобов

I

Молодым нелегко жить с подмоченной репутацией. В том, что касается наших ровесников, мы обычно закрываем глаза на пороки, крупные хищения, негромкие убийства, ибо сами мы сильны и неподкупны, но друзья наших детей должны иметь безупречную подноготную. Когда отцу юной Джозефины Перри пришлось забрать дочку из школы Брертон после того, как она, придя в часовню, по чистой случайности оказалась в объятиях молодого человека, кое-кто из чикагских столпов общества счел, что ее следует прилюдно четвертовать. Но у семейства Перри, богатого и влиятельного, было много знакомых, которые встали на защиту доброго имени девочки, а нежное личико Джозефины, наводившее на мысль, будто она только-только спасла сирот из горящего приюта, довершило все остальное.

Разумеется, за ней не тянулся позорный шлейф, когда она появилась на трибуне теннисного стадиона в день открытия турнира на первенство западных штатов, проходившего в Лейк-Форесте. Все те же лица, говорила она своим видом, равнодушно поворачиваясь вполоборота налево, вполоборота направо; нет, я не возражаю, но не ждите от меня восторгов.

Погода выдалась ясная, толпа сверкала под солнцем, фигуры в белом не отбрасывали теней на корт. В Европе маячил кровавый ужас Соммы, но здесь война уже сошла с первых газетных полос, и толпу главным образом волновало, заявлен ли на нынешние соревнования Маклафлин. Платья были длинными, шляпки — маленькими и плотными, Америка, замкнутая в себе, изнывала от скуки.

Зато Джозефина, которая своим обликом символизировала будущее, вовсе не изнывала: ей просто хотелось перемен. Поглазев по сторонам, она нашла знакомых, те помахали, и она подсела к ним. Только теперь она сообразила, что оказалась рядом с дамой, чьи губы, озабоченные маскировкой неровных зубов, придавали ей обманчиво милый вид. Миссис Макрэй относилась к сторонникам прилюдного четвертования. Она ненавидела молодых, но какой-то извращенный инстинкт подталкивал ее к молодежи: летом она занималась постановкой водевиля в Лейк-Форесте, а зимой открывала школу танцев в Чикаго. Приметив богатых дурнушек, она «помогала им раскрыться», то есть всеми правдами и неправдами заставляла мальчиков танцевать с ними и превозносила их достоинства в сравнении с привлекательными «белыми воронами», среди которых главенствовала Джозефина.

В тот день Джозефина не стушевалась, потому что ее отец накануне вечером заявил: «Если Дженни Макрэй заденет тебя хоть словом, пусть Джим пеняет на себя». До него дошли слухи, что миссис Макрэй в угоду общественной нравственности решила исключить из водевиля танец, который традиционно исполняли Джозефина и Тревис де Коппет.

На самом-то деле миссис Макрэй, вняв мольбам супруга, уже пересмотрела свое решение: сейчас она вся превратилась в одну широкую, обманчивую улыбку. Коротко, но недвусмысленно посовещавшись сама с собой, она сказала:

— Видишь на втором корте вот того молодого человека с головной повязкой? — (Джозефина лениво повернулась в указанную сторону.) — Это мой племянник, из Миннеаполиса. Выиграл первенство северо-западных штатов и теперь, говорят, имеет все шансы на победу в этом турнире, поскольку Маклафлин играет только в парном разряде. Сделай милость, голубушка, прояви к нему внимание, познакомь с молодежью.

После некоторых колебаний она продолжила:

— В ближайшее время нужно будет собраться по поводу водевиля. Мы надеемся, вы с Тревисом не откажетесь исполнить свой бесподобный, бес-по-добный матчиш.

Молчаливый ответ Джозефины ограничился лаконичным «ха!».

Ей сто лет не нужен был этот водевиль; она лишь хотела, чтобы ее пригласили участвовать. Но, вторично поглядев на племянника миссис Макрэй, Джозефина поняла, что цена слишком высока.

— Матчиш давно не в моде, — бросила она и тут же отвлеклась.

На нее с близкого расстояния был направлен горящий, бесцеремонный прожектор чужого взгляда.

Обернувшись к Тревису де Коппету, она заметила двумя рядами выше бледный подбородок, а по окончании гейма, во время бурных оваций, еще раз посмотрела через плечо, небрежно скользнула глазами по трибуне и тотчас же сделала мысленный снимок незнакомца.

Рост высокий, если не сказать огромный; голова для такого телосложения маловата; плечи широченные, покатые. Лицо бледное, глаза почти черные, с глубоким, страстным огнем; чувственные губы плотно сжаты. Одет бедно: залоснившийся костюм, потрепанный галстук-шнурок, мятая кепка. Джозефина, обернувшись, поймала на себе его немигающий голодный взгляд, который потом долго жег ей затылок сквозь легкую соломенную шляпку.

Внезапно к Джозефине пришло осознание приятности окружающей обстановки; стряхнув напряжение, она слушала почти размеренные удары мячей и судейские возгласы: «Зашаг». «Аут», «Гейм и сет, шесть — два, мистер Обервальтер». Солнце медленно клонилось к западу от геймов и сплетен, а великий Маклафлин отбрасывал длинную тень на корт для парной игры. Матчи текущего дня завершились.

Поднявшись с места, миссис Макрэй обратилась к Джозефине:

— Значит, я приведу к тебе Дональда, когда он переоденется, хорошо? У него здесь ни души знакомых. Я на тебя рассчитываю. Где ты будешь?

Джозефина смиренно приняла это бремя:

— Я подожду здесь.

Когда зрители уходили с трибун, в открытом павильоне возле клуба уже играл оркестр и звякали посудой официанты. Джозефина отказалась идти на танцы, и вскоре трое молодых людей, которые в разное время ее любили и потеряли, отправились искать для себя нечто более реальное; позднее Джозефина высмотрела знакомые ноги под бахромой занавеса: проворные, водевильные ноги Тревиса де Коппета, суровые, бескомпромиссные ступни Эда Бимента, а также кривоватые лодыжки Элси Керр, новые туфельки Лиллиан и принадлежавшие одной нелепой девице башмачки на пуговицах. Мелькали там и другие ноги; между тем трибуны почти обезлюдели, а на опустевших кортах уже раскатывали брезент. Сзади кто-то приблизился к ней тяжелой поступью, а потом спрыгнул на дощатый настил, да так, что Джозефину на добрый дюйм подбросило в воздух.

— Напугал?

Это был тот парень, которого она видела на трибуне, но успела забыть. Он действительно был очень высок ростом.

— Не танцуешь? — спросил он, стоя перед ней. — Я б тебя выбрал королевой бала.

— Что за развязный тон!

— Ошибочка вышла, — сказал он. — Мог бы сообразить, что такая пташка до разговора не снизойдет.

— Я тебя не знаю.

— Я тебя тоже, но ты такая миленькая сидела — в соломенной шляпке, улыбчивая, — ну, думаю, надо рискнуть.

— Как у себя в деревне? — срезала Джозефина.

— В какой еще деревне? Я родом из города Эйба Линкольна[62], где парни вырастают большими и умными.

— Да кто ты такой — жиголо?

Он был необычайно привлекателен и — что ей понравилось — не обидчив.

— Спасибо за комплимент. Я репортер, но не спортивный и не светский. Моя задача — передавать атмосферу: сама видишь, погожий денек, солнце жарит, теннисный бомонд и все сливки общества собрались в Лейк-Форесте на открытом воздухе.

— Тебе, наверное, пора идти строчить свой материал.

— Уже настрочил и передал через знакомого. Могу я на минутку присесть или ты боишься запачкаться? От дуновения ветерка шарахаешься? Послушай, мисс Поттерфилд-Свифткормик, или как там тебя. Я из приличной семьи, а в будущем стану великим писателем. — Он сел рядом. — Если кого-нибудь сюда принесет, можешь сказать, что даешь интервью для газеты. Тебя как величать?

— Перри.

— Герберт Т. Перри?

Она кивнула, и он бросил на нее пристальный взгляд.

— Так-так, — вздохнул он, — в кои веки повстречалась красивая девушка — и на тебе, дочка Герберта Т. Перри. Обычно в обществе глаз положить не на кого. В Чикаго пойдешь в торговый центр — там за час увидишь больше симпатичных крошек, чем я тут за целый день высмотрел, да к тому же здешние больше расфуфырены, чем собой хороши. Тебя как по имени?

Она приготовилась было начать «мисс», но подумала, что это бессмысленно, и ответила:

— Джозефина.

— А меня — Джон Бойнтон Бейли. — Он протянул ей визитную карточку с логотипом «Чикаго трибьюн». — Позволь сообщить: я — самый классный репортер в этом городе. Пьесу вот сочинил, этой осенью должна быть премьера. Это я для того рассказываю, чтобы ты по одежке не судила, — я не какой-нибудь шаромыжник, ты не думай, у меня прикид получше имеется, просто я не знал, что с тобой познакомлюсь.

— Я думаю лишь о том, что ты порядочный наглец, если заговорил со мной, пока тебя не представили.

— Попытка не пытка, — сказал он.

Когда уголки его рта скорбно и задумчиво поползли вниз, Джозефина поняла, что он ей нравится. Она с содроганием ждала, что сейчас появится миссис Макрэй со своим племянником, но вдруг ей сделалось безразлично.

— Наверное, сочинительство — очень увлекательное занятие.

— Я только учусь, но когда-нибудь ты будешь гордиться знакомством со мной. — Он сменил тему. — У тебя прелестные черты, известно тебе? Понимаешь, да, что такое черты… глаза, рот, но не по отдельности, а вместе… они образуют треугольник. По нему люди мгновенно решают, нравится им человек или нет. Форма носа, овал лица это врожденное и неизменное. То, что не играет особой роли, мисс Звонмонет.

— Оставь, пожалуйста, свои допотопные шуточки.

— Ладно; черты, говорю, у тебя прелестные. Твой отец хорош собой?

— Очень, — подтвердила Джозефина, оценив комплимент.

Вновь зазвучала музыка. Под деревьями дощатый настил окрасился багровым. Джозефина тихонько напела:

Лизибет-Энн,

Я от тебя без ума, без ума…

— Какая благодать, — прошептал он. — Лучшее время дня, и эта музыка под деревьями. А в Чикаго такая духотища!

Она пела для него; к нему, улыбавшемуся легкой, печальной улыбкой, был обращен заветный треугольник между ее глазами и ртом; тихий голосок ласкал его будто сам по себе, из каких-то безличных побуждений. Когда до нее это дошло, она умолкла, а потом сказала:

— Завтра возвращаюсь в город. И так слишком задержалась.

— Поклонники, наверное, уже беспокоятся.

— Обо мне? Да я целыми днями сижу дома и скучаю.

— Как же, как же.

— Меня все терпеть не могут, и я им плачу тем же, так что мне прямая дорога в монастырь или на курсы фронтовых сестер милосердия. Поступай на службу во французскую армию, а я стану тебя выхаживать, договорились?

Джозефина умолкла. Проследив за направлением ее взгляда, он заметил у входа миссис Макрэй с племянником.

— Я пошел, — заторопился он. — Ты не согласишься завтра со мной пообедать, когда приедешь в Чикаго? Сходим с тобой в один немецкий ресторанчик, там отменная кухня.

Она заколебалась: миссис Макрэй была уже совсем близко, и ее физиономия все шире расплывалась от притворной радости.

— Хорошо.

Быстро черкнув записку, он сунул ее Джозефине. Потом неуклюже поднялся со скамейки, зашагал по проходу и удостоился мимолетного, но любопытного взгляда миссис Макрэй, когда протискивался мимо.

II

Устроить это было несложно. Джозефина позвонила тетушке, с которой собиралась обедать, отпустила шофера и теперь с некоторой тревогой подходила к «Хофцерс Ратскеллер Гартен» на Норт-Стейт-стрит. Она была в голубом крепдешиновом платье с рисунком из нежно-серых листочков, под цвет ее глаз.

Джон Бойнтон Бейли с несколько отсутствующим, но покровительственным видом встречал ее у входа, и Джозефина успокоилась.

Он сказал:

— Это место не для нас. Раньше мне казалось, тут неплохо, а сейчас заглянул — конюшня. Пошли в какой-нибудь отель.

Джозефина без возражений повернулась в направлении отеля, где часто устраивались чаепития с танцами, но ее спутник замотал головой:

— Там будет слишком много твоих знакомых. Пошли в старый «Ла-Гранж».

Старый отель «Ла-Гранж», некогда гордость Среднего Запада, теперь облюбовали заезжие провинциалы и коммивояжеры. В холле мелькали женщины двух типов: особы с глазами-буравчиками — видимо, продавщицы из торгового центра — и неухоженные молодки на сносях с берегов Миссисипи. Большим спросом пользовались плевательницы; у стойки толпились мужчины, которые в ожидании телефонных звонков карикатурно посасывали сигары.

В необъятном ресторане Джон Бейли с Джозефиной заказали грейпфруты, клубные сэндвичи и картофель фри. Поставив локти на стол, Джозефина смотрела на своего спутника в упор, словно говоря: «Что ж, я пока в твоем распоряжении — не теряйся».

— Никогда не встречал такой красивой девушки, — начал он. — Конечно, ты увязла в этом светском болоте, но тут уж ничего не попишешь. Вот что я тебе скажу, причем без всякой рисовки: когда при мне люди кичатся своим положением в обществе, статусом и так далее, меня просто разбирает смех. Я-то, между прочим, прямой потомок Карла Великого. Что ты на это скажешь?

Джозефина вспыхнула — ей стало за него неловко; он и сам немного смутился и решил уточнить:

— Но главное — это сам человек, а не его предки. Я, например, хочу стать лучшим в мире писателем — и точка.

— Люблю хорошие книги, — потрафила ему Джозефина.

— Мне близок театр. Я написал пьесу, которую можно раскрутить, если только антрепренеры соизволят ее прочесть. Задумок у меня масса: бывает, иду по улице и прямо готов взлететь над городом, как аэростат. — Внезапно уголки его рта поползли вниз. — Я потому так разболтался, что предъявить пока нечего.

— Мистер Бейли, выдающийся драматург. Пришлете мне билеты на вашу премьеру?

— Конечно, — рассеянно сказал он, — только к тому времени ты выйдешь замуж за какого-нибудь хлыща из Йеля или Гарварда, у которого пара сотен галстуков и шикарный автомобиль, и превратишься в обывательницу, как все остальные.

— Наверное, я и сейчас… но поэзию просто обожаю. Ты читал «Смерть Артура»?[63]

— В Чи сейчас пишется больше хороших стихов, чем создано за все прошлое столетие. Есть, к примеру, такой Карл Сэндберг[64] — талантом не уступает Шекспиру.

Джозефина не слушала и только наблюдала за ним. Его чувственное лицо светилось тем же удивительным светом, что и при первой их встрече.

— Поэзия и музыка влекут меня больше всего на свете, — сказала она. — В них есть чудо.

Он поверил ей, потому что знал: она говорит о влечении к нему. Джозефина сочла, что он отмечен печатью незаурядности, — в этом слове для нее содержался определенный, реальный смысл. Наделенность особой, неповторимой страстью к жизни. У нее не возникало сомнений, что она сама кое в чем превосходила порицавших ее девочек (хотя зачастую путала свое превосходство с тем пиететом, которое оно внушало другим), и суждения толпы ее не трогали. Достоинства, которые некогда виделись ей в романтических признаниях Тревиса де Коппета на уроках бальных танцев, теперь угадывались в Джоне Бейли, невзирая на его настырность и снобизм. У нее возникло желание увидеть мир его глазами — не зря же он так безоглядно погружался в жизнь. Характер Джозефины сформировался рано, и жила она запоем (если так можно сказать о девушке со свежим личиком, что сродни влажной розе), а потому с некоторых пор мужчины заметно ее разочаровали. Сильные оказывались занудами, умные — тихонями, но в конечном счете все они роковым образом воспринимали Джозефину одинаково, причем недостаток темперамента затуманивал их индивидуальность.

Поданные клубные сэндвичи на некоторое время завладели их вниманием; где-то под потолком, как было принято лет двадцать назад, зашевелился оркестр. Деликатно жуя, Джозефина осмотрелась: из-за столика напротив поднимались двое; она вздрогнула и чуть не подавилась. Женщина была, как принято говорить, пергидрольной блондинкой; на розовощекой детской физиономии выделялись густо подведенные кукольные глазки. Когда она шла за своим спутником к выходу, ее аляповатое платье оставляло позади почти осязаемый, приторный парфюмерный шлейф. Спутником ее был отец Джозефины.

— Картошку не будешь доедать? — через минуту спросил Джон.

— Очень вкусно, — выдавила она.

Ее отец, дорогой сердцу идеал… видный, обаятельный Герберт Перри. Мамина любовь — выходя на веранду летними вечерами, Джозефина видела, как они покачиваются на мягкой подвесной скамье: отец лежит, положив голову маме на колени, а она приглаживает ему волосы. Родительский брак внушал ей надежду на счастье, которая делала хоть сколько-то осмысленными ее неугомонные искания.

Увидеть его в таком месте, вне зоны досягаемости знакомых, да еще с такой мымрой! Мальчишки — совсем другое дело: Джозефина с воодушевлением слушала их беззастенчивые россказни о победах среди низших слоев, но чтобы ее отец, взрослый человек, позволил себе нечто подобное… Ее бросило в дрожь; блестящая слезинка сползла по щеке и упала на жареный картофель.

— Да, с радостью туда съезжу, — услышала она свой голос.

— Конечно, люди там очень серьезные, — напористо говорил он. — Похоже, они в своем театрике будут ставить мою пьесу. А если передумают, я кое-кому из них челюсть сверну, чтобы научились ценить великую литературу.

В такси Джозефина попыталась выбросить из головы все, что увидела в ресторане. Родительский дом, тихое пристанище, откуда совершались ее эскапады, буквально лежал в руинах, и она страшилась туда возвращаться. Кошмар, кошмар, кошмар!

Охваченная смятением, она придвинулась к Джону Бейли, чтобы найти себе опору. Автомобиль затормозил перед новым оштукатуренным строением желтого цвета, откуда выскочил молодой человек с сизыми щеками и горящим взглядом.

— Ну, что там слышно? — нетерпеливо спросил Джон.

— В одиннадцать тридцать петля затянулась.

— Так-так.

— Я по его просьбе написал для него прощальную речь, но он так мямлил, что ему не дали договорить.

— Обломали тебя.

— Не говори. Что за подруга? — Человек указал на Джозефину.

— Да так, из Лейк-Фореста, — ухмыльнулся Джон. — Мисс Перри… мистер Блакт.

— Приехали засвидетельствовать триумф Шекспира из Спрингфилда? А до меня дошли слухи, что ставить будут «Хижину дяди Тома». — Он подмигнул Джозефине. — Счастливо.

— Что он имел в виду? — спросила Джозефина, когда они шли к входу.

— Понимаешь, это парень из «Трибьюн», и сегодня утром ему поручили освещать казнь — одного негра повесили. Вся штука в том, что мы с ним поймали этого злодея сами… Неужели ты думаешь, что копы способны кого-то поймать?

— Мы, случайно, не в тюрьму приехали?

— Нет, что ты. Это театральная мастерская.

— А что за речь?

— Он сочинил для этого черномазого прощальное слово, как бы в компенсацию за поимку.

— Безумие какое-то! — ужаснулась Джозефина.

Они оказались в длинном полутемном зале; на сцене, в мрачноватом свете пары нижних софитов, толпилось человек двенадцать. Джозефина сразу поняла, что все присутствующие — она сама не в счет — какие-то ненормальные. У нее даже сомнений не возникло, хотя единственной личностью с внешними признаками помешательства была плотная дамочка в лапсердаке и серых домашних брюках. Притом что впоследствии семеро из этих людей добились некоторой известности, а четверо весьма преуспели, на тот момент суждение Джозефины оказалось верным. Их отличало полное неумение приспосабливаться к окружающей обстановке, будь то обычные неуютные школы, тиски городов Среднего Запада или чванливые дорогие пригороды; в тысяча девятьсот шестнадцатом году они стянулись в Чикаго — не обремененные знаниями, одержимые жаждой деятельности, неимоверно ранимые и беспомощные романтики, бродяги, совсем как их предки, первые поселенцы на здешних берегах. Джозефина долго вглядывалась в эту шаржированную смесь неискушенности и уязвимости, которую вся нация высмеивала на протяжении следующего десятилетия.

— Познакомься: мисс… — говорил Джон Бейли, — а это миссис… это Каролина… это мистер… это…

Тревожные взгляды ощупывали нарядное девичье платье, красивое, уверенное лицо — и, вопреки приличиям, тут же отводились в сторону под действием защитной реакции. Но постепенно все сгрудились вокруг нее, движимые артистическим или финансовым любопытством, наивные, как первокурсники, многословные, как ротарианцы. Все, кроме одной особы: миловидной молодой женщины, с грязной шеей и вороватыми глазами, которые так и впивались в лицо Джозефины. Слушая непрерывные речи и какие-то восторженные излияния, Джозефина понимала разве что половину сказанного: ее то и дело резкой болью пронзали мысли об отце. Ей уже казалось, что Лейк-Форест она покинула давным-давно, а в ушах все еще отдавался стук теннисных мячей среди неподвижности дня.

Собравшиеся вскоре уселись на складные стулья, и слово взял седовласый поэт.

— На утреннем заседании комитета обсуждался вопрос о нашей первой постановке. Мнения разделились. Драма мисс Хаммертон… — он отвесил поклон в стороны дамочки в брюках, — удостоилась серьезного внимания, но, поскольку один из наших спонсоров не приемлет сцен классовой вражды, эту сильную пьесу пришлось отложить.

Тут Джозефина вздрогнула, потому что мисс Хаммертон громогласно и гневно выкрикнула: «Козлы!» — а потом застонала на разные голоса, будто изображая стоны многих, нахлобучила мятую серую шляпу и в негодовании удалилась.

— Элси переживает, — отметил председательствующий. — К сожалению, наш спонсор — вы, несомненно, догадались, о ком идет речь, — занял непримиримую позицию; ретроград до мозга костей. Итак, ваш комитет единодушно проголосовал за пьесу Джона Бойнтона Бейли «Расовый бунт».

Джозефина выдохнула свои поздравления. Во время оваций девушка с вороватыми глазами подвинулась со своим стулом поближе к Джозефине.

— В Лейк-Форесте живешь? — напористо спросила она.

— Только летом.

— Эмили Коль знаешь?

— Нет, не знаю.

— А я-то думала, ты в Лейк-Форесте живешь.

— Действительно, я живу в Лейк-Форесте, — ответила Джозефина, сохраняя любезность, — но Эмили Коль не знаю.

Успокоившись не более чем на минуту, незнакомка продолжила:

— Ты, похоже, в нашем деле ничего не смыслишь.

— Это у вас драмкружок, верно?

— Драмкружок! Господи прости! — вскричала девица. — Все слышали? Она считает, что у нас тут драмкружок, вроде школы мисс Пинкертон. — Ее заразительный смех вскоре умолк, и она объявила: — Это движение «Маленький театр». Как же Джон тебя загодя не просветил? — Она повернулась к драматургу. — Ну что? Роли распределил?

— Нет еще, — коротко ответил он, раздосадованный ее нападками на Джозефину.

— Не иначе как затребуешь из Нью-Йорка саму миссис Фиске[65], — не унималась девица. — Думай быстрее, мы все как на иголках. Кто будет играть?

— Одно могу сказать, Эвелин: ты — точно не будешь.

Ее бросило в краску от удивления и злости.

— Ого! Когда же ты это решил?

— Давно.

— Ого! А как же реплики, которые я тебе подсказала для Клары?

— Сегодня же вычеркну: их всего три. Лучше я откажусь от этой постановки, чем возьму тебя на роль Клары.

Вся труппа обратилась в слух.

— У меня и в мыслях не было… — начала девица дрогнувшим голосом. — Даже в мыслях не было…

Джозефина заметила, что Джон Бейли побледнел больше обычного. Губы сжались в твердую, холодную линию. Вдруг девица вскочила, выкрикнула: «Чертов идиот!» — и бросилась прочь из зала.

Второй нервический исход поверг присутствующих в некоторое уныние: сбор труппы рассыпался и был перенесен на следующий день.

— Давай пройдемся, — предложил Джон, когда они с Джозефиной вышли в изменившийся до неузнаваемости послеполуденный мир.

Жара спала; с озера Мичиган потянуло первым ветерком.

— Давай пройдемся, — повторил он. — Меня чуть не вывернуло, когда она стала тебя задирать.

— Неприятная особа, но сейчас мне ее немного жаль. Кто она такая?

— Газетчица, — туманно ответил он. — Послушай, а ты сама не хочешь сыграть в моей пьесе?

— Ой нет, не получится… Я уже репетирую водевиль в Лейк-Форесте.

— Светская чушь! — презрительно бросил он и принялся паясничать: — «Вот идут наши веселые-развеселые девушки-гольфистки. Наверное, они споют нам песенку». Если сделаешь выбор в пользу моей вещи, получишь главную роль.

— Почему ты решил, что я справлюсь?

— Да ладно тебе! С твоим-то голосом! Вот послушай. Героиня пьесы похожа на тебя. Расовый бунт устраивают два парня, черный и белый. Черному надоела его черная жена, и он влюбился в яркую блондинку, отчего сам терзается, понимаешь? А белый парень по молодости влип и оказался в такой же ситуации. Но когда они улаживают свои семейные пертурбации, расовый бунт сам собой сходит на нет, понимаешь?

— Оригинально, — похвалила Джозефина. — И кого же, по-твоему, я могла бы сыграть?

— Девушку, в которую влюблен женатый человек.

— Белую?

— Естественно. В этой пьесе нет и намека на мисцегенацию.

Джозефина решила, что дома непременно залезет в словарь.

— На эту роль претендовала та девушка?

— Да. — Помрачнев, он добавил: — Моя жена.

— Ох… Ты женат?

— По молодости влип, как тот парень в пьесе. В принципе, мне это не помешало: мы с самого начала не разделяли старомодные буржуазные предрассудки — жить в одной квартире и все такое. Она даже фамилию мою не взяла. И все равно мы с ней на ножах.

Когда первое потрясение прошло, Джозефину больше не удивляло, что он — женатый человек; пару лет назад только дотошность сельского мирового судьи помешала Джозефине стать миссис Тревис де Коппет.

— У каждого свой крест, — заметил он.

Они свернули на Лейк-Шор-драйв и миновали Блэкстон, где к окнам льнула тихая танцевальная музыка.

Зеркальные стекла автомобилей, стремившихся на природу или на северный пляж, не давали огненному закату упасть на мостовую, но город мог легко обойтись без них, и воображение Джозефины не спешило лететь вслед за автомобилями. Она рисовала себе электрические вентиляторы, омаров на льду в ресторанных витринах, жемчужные вывески, сверкающие и крутящиеся на фоне тусклого городского неба, жаркого и темного. А над всем этим властвовала невероятно странная, тягучая мистерия крыш и опустевших квартир, белых платьев на аллеях парка, звездных пальцев и лунных лиц и прохожих со странными прохожими, которые знали друг друга разве что по имени.

Джозефину охватила чувственная дрожь; ей стало ясно, что Джон Бейли заворожил ее куда сильнее, признавшись, что женат. Жизнь понемногу входила в колею, запретные и запертые двери распахивались, открывая заколдованные ходы. Не это ли влекло ее отца — авантюрная жилка, которая передалась и ей?

— Жаль, некуда нам пойти, чтобы побыть наедине, — сказал Джон Бейли, а потом вдруг добавил: — Эх, мне бы автомобиль!

«Мы и так наедине», — говорила про себя Джозефина. Она придумала подходящие декорации — летние городские улицы. Здесь они с ним оставались наедине до первого поцелуя; потом уединение чуть-чуть нарушится. Тогда наступит его время, а сейчас время принадлежало ей. Переплетение их рук притягивало Джозефину к его высокому боку.

Немного позже, в последнем ряду кинозала, где стрелки на желтом циферблате висевших в углу часов неумолимо подкрадывались к шести, она прижалась к его покатому плечу, и к ней склонилась прохладная, бледная щека.

— Обрекаю себя на муки, — шепнул он.

Джозефина видела, как в темноте его черные глаза углубились в раздумье, и постаралась разубедить его взглядом.

— Я к таким вещам отношусь серьезно, — продолжал он. — Но чем мы можем стать друг для друга?

Она не ответила. Вместо этого она позволила знакомому току, подъему, течению любви сомкнуться вокруг них и уверенным касанием руки лишила его отчужденной исключительности.

— Что подумает твоя жена, если я соглашусь на эту роль? — шепотом спросила Джозефина.

В этот самый миг на станции Лейк-Форест ее мать встречала припозднившегося мужа.

— В городе адская жара, — сообщил он. — Ну и денек!

— Ты с ней встретился?

— Конечно, и с первого взгляда понял, что повести ее на обед можно только в «Ла-Гранж». Не хотел рисковать остатками своей репутации.

— Вопрос решен?

— Да. За пожизненную ренту в размере трех сотен в месяц она согласилась оставить Уилла в покое и отказаться от его фамилии. Я уже телеграфировал на Гавайи твоему разборчивому братцу — пусть возвращается домой.

— Бедняга Уилл, — вздохнула миссис Перри.

III

Через три дня Джозефина, коротавшая прохладный вечер на веранде, обратилась к отцу:

— Папа, ты не хочешь поддержать театральную постановку?

— Мне такое даже в голову не приходило. Вот написать пьесу действительно хотел. А что, водевиль Дженни Макрэй терпит бедствие?

Джозефина нетерпеливо щелкнула язычком:

— Я в этом водевиле участвовать не собираюсь. Речь о другом — есть возможность сделать доброе дело. У меня только один вопрос: какие у тебя будут условия?

— Условия?

— Против чего ты бы стал возражать?

— Ты даже не дала мне собраться с мыслями.

— Я считала, ты захочешь найти достойное применение своим деньгам.

— А что за пьеса? — Он сел рядом, и она незаметно отстранилась.

— Ее ставит иллинойсское объединение «Маленький театр». Мама знает кого-то из патронесс, так что с этим все в порядке. Но человек, обещавший финансовую поддержку, — страшный ретроград: он требует многочисленных переделок, которые разрушат весь замысел, потому и было решено найти другого спонсора.

— А пьеса-то о чем?

— Не беспокойся, пьеса нормальная, — заверила она. — Автор еще жив, но пьеса уже вошла в историю литературы.

Он задумался:

— Что ж, если тебе дают роль и если мама не возражает, могу пожертвовать пару сотен.

— Пару сотен? — воскликнула Джозефина. — И это говорит человек, который привык сорить деньгами! Им требуется по меньшей мере тысяча!

— Привык сорить деньгами? — повторил он. — О чем ты?

Джозефине показалось, что он съежился; на следующей фразе голос его слегка дрогнул:

— Если ты намекаешь на то, как мы живем, довольно бестактно бросать мне упреки.

— Нет, речь не об этом. — Джозефина помедлила и решилась на неприкрытый шантаж. — Думаю, ты не захочешь, чтобы я марала руки, обсуждая…

В холле послышались шаги миссис Перри, и Джозефина вскочила. Автомобиль подкатил к входу.

— Надеюсь, ты сегодня ляжешь пораньше, — сказала ей мать.

— Лиллиан с ребятами зайдут.

На прощанье Джозефина с отцом обменялись короткими, враждебными взглядами; автомобиль отъехал.

Звезд на небе высыпало столько, что при их свете можно было читать как днем. Сидя на ступенях веранды, Джозефина слушала, как мечутся бессонные птицы, позвякивают тарелки в кухне и печально завывает гудок поезда Чикаго — Милуоки. Сосредоточенная и невозмутимая, она ждала, когда он позвонит. Увидеть ее он не мог, поэтому она разглядывала себя за него — это было примерно одно и то же.

Ее мысли занимали грандиозные перспективы ближайшего будущего — премьерный шепоток в зале: «Узнаете? Ведь это малышка Перри». Последний занавес, гром аплодисментов — и она, с охапками цветов в руках, выводит на сцену высокого застенчивого молодого человека, который произносит: «Я всем обязан ей одной». А в публике — перекошенная физиономия миссис Макрэй и виноватая физиономия школьной директрисы, мисс Брертон, проездом оказавшейся в городе. «Если б знать, насколько она талантлива, я бы так с нею не поступила». Со всех сторон — торжествующие, оглушительные возгласы: «Величайшая молодая актриса американской сцены!»

Следующий этап: более вместительный зал и огромными электрическими буквами — «ДЖОЗЕФИНА ПЕРРИ В СПЕКТАКЛЕ „РАСОВЫЙ БУНТ“». «Нет, папа, в школу я не вернусь. Здесь мое образование, здесь мой дебют». А отец ей в ответ: «Да, детка, надо признать, это была удачная мысль — такое вложение капитала».

Если в этой части мечтаний фигура Джона Бейли слегка тускнела, то лишь потому, что сами мечтания уходили все дальше за горизонт, в туманные просторы, а оттуда неизменно возвращались к той же премьере и в который раз повторялись с самого начала.

Появились Лиллиан, Тревис и Эд, но она их почти не замечала — все ждала звонка. Они, как всегда, уселись на ступенях рядком; их окружило, поглотило, затопило лето. Но они взрослели, так что заведенный порядок трещал по швам: пусть они по-прежнему дружески болтали, пусть в паузах звучал привычный смех, но каждого занимала своя собственная тайная судьба. Во время обсуждения теннисного турнира скука Джозефины сменилась раздражительностью: она заявила Тревису де Коппету, что от него разит луком.

— Когда начнем репетировать водевиль, я от лука откажусь, — пообещал он.

— Со мной тебе репетировать не придется — я не собираюсь участвовать. Мне слегка приелось «А вот и наши развеселые девушки-гольфистки — ура!».

Тут зазвонил телефон, и она извинилась.

— Ты одна?

— Ребята зашли — друзья детства.

— Не вздумай с кем-нибудь целоваться. Черт, что я говорю — целуйся с кем хочешь.

— Ни с кем не хочу. — Джозефина чувствовала, как теплеют ее губы у телефонной трубки.

— Я из уличного таксофона звоню. Она ворвалась ко мне в жутком состоянии, пришлось уносить ноги.

Джозефина промолчала; в ней что-то надломилось, когда он заговорил о жене.

При ее возвращении гости поняли, что ей не до них, и поднялись со ступенек:

— Нет уж. Мы пойдем. Ты нам тоже надоела.

Родительская машина появилась как раз тогда, когда машина Эда выезжала с круговой аллеи. Отец жестом показал, что хочет поговорить наедине.

— Я не вполне понимаю, что значит «сорить деньгами». Ты связалась с социалистами?

— Говорю же тебе, мама знает некоторых…

— А ты сама кого-нибудь знаешь? Не иначе как субъекта, который написал эту пьесу?

— Да.

— Где вы познакомились?

— В компании.

— И он попросил тебя раздобыть денег?

— Нет.

— Прежде чем что-либо предпринимать, я должен с ним встретиться. Пригласишь его к нам на субботний обед?

— Хорошо, — нехотя согласилась она. — С условием, что ты не будешь высмеивать его за бедность и поношенную одежду.

— За мной такого не водится!

В субботу Джозефина в глубокой тревоге села за руль открытого двухместного автомобиля и поехала на станцию. Как только Джон Бейли сошел с поезда, она с облегчением отметила его аккуратную стрижку; своим ростом, телосложением и характерными чертами он выделялся из толпы любителей тенниса. Но Джозефине бросилось в глаза, что он нервничает, и они полчаса колесили вокруг Лейк-Фореста.

— Чей это дом? — то и дело спрашивал Джон Бейли. — С кем ты сейчас поздоровалась?

— Точно не помню — да какая разница? За обедом будут только мои родители и еще один парень, Говард Пейдж, которого я знаю сто лет.

— Очередной друг детства, — вздохнул он. — Почему же я не из их числа?

— Тебе это не нужно. Тебе нужно стать величайшим писателем в мире.

Оказавшись в гостиной дома Перри, Джон Бейли долго разглядывал фотографию подружек невесты, сделанную прошлым летом на свадьбе ее старшей сестры. Потом приехал Говард Пейдж, первокурсник Гарварда, и разговор зашел о теннисном турнире: племянник миссис Макрэй вчера одержал блестящую победу и вышел в сегодняшний финал. Когда перед самым обедом к ним спустилась миссис Перри, Джон Бейли вдруг повернулся к ней спиной и начал расхаживать по комнате, изображая непринужденность. В глубине души он был уверен, что эти люди ему в подметки не годятся, и не мог смириться с мыслью, что они этого не знают.

Горничная позвала его к телефону; Джозефина услышала, как он говорил:

— Так уж вышло. И нечего сюда названивать.

Из-за того что он женат, Джозефина до сих пор отказывалась с ним целоваться, но зато отвела ему место в своих платонических мечтах и не собиралась ничего менять, пока Провидение его не освободит.

За обедом она расслабилась: Джон Бейли явно нашел общий язык с ее отцом. Джон со знанием дела рассуждал о сущности расовых беспорядков, и Джозефина заметила, насколько убого и хило выглядит рядом с ним Говард Пейдж.

— Значит, это составляет тему вашей пьесы?

— Совершенно верно. Причем я настолько увлекся негритянской стороной вопроса, что едва не сбился на чисто ниггерскую пьесу. Лучшие роли отведены черным.

Миссис Перри содрогнулась:

— Неужели настоящим неграм?

Он хохотнул:

— Не думаете ли вы, что мы будем чернить актерам лица жженой пробкой?

После короткой паузы миссис Перри рассмеялась:

— С трудом представляю Джозефину на одной сцене с неграми.

— Полагаю, от цветных актеров лучше отказаться, — сказал мистер Перри, — по крайней мере, если вы рассчитываете на участие Джозефины. Боюсь, кое-кто из ее друзей этого не поймет.

— Я не возражаю, — вступила Джозефина, — при условии, что мне не нужно будет с ними целоваться.

Помилуй! — взмолилась миссис Перри.

Джона Бейли опять позвали к телефону; на сей раз он вышел из комнаты, недовольно фыркнув, сказал буквально пару слов и бросил трубку.

Вернувшись за стол, он шепнул Джозефине:

— Если она еще раз позвонит, пусть горничная скажет, что я ушел, договорились?

Джозефина спорила с матерью:

— Не понимаю, к чему эти выезды в свет, если у меня есть возможность стать актрисой.

— Действительно, зачем ей выезжать в свет? — поддакнул отец. — Разве она еще не нагулялась?

— Но школу надо окончить непременно. Там преподают актерское мастерство и ежегодно ставят пьесу.

— Какую? — презрительно бросила Джозефина. — Шекспира или еще того хлестче! Известно ли вам, что в Чикаго сейчас есть по крайней мере с десяток поэтов, которые превзошли Шекспира?

Джон Бейли скромно усмехнулся:

— Ну нет. В лучшем случае один.

— А я считаю, с десяток, — не унималась новообращенная.

— В Йельском университете преподает Билли Фелпс…[66] — начал Говард Пейдж, но Джозефина азартно перебила:

— Как бы то ни было, вовсе не обязательно ждать, пока человек умрет, чтобы его оценить. Но мама обычно так и поступает.

— Ничего подобного, — возразила миссис Перри. — Говард, разве я такое говорила?

— В Йельском университете преподает Билли Фелпс… — сделал вторую попытку Говард, но на этот раз его перебил мистер Перри:

— Мы уклоняемся от темы. Этот молодой человек хочет, чтобы моя дочь сыграла в его пьесе. Если в пьесе нет ничего постыдного, я не против.

— В Йельском…

— Но я не допущу, чтобы Джозефина выходила на сцену в составе смешанной черно-белой труппы. Какая мерзость!

— Мерзость! — Джозефина испепелила его взглядом. — По-твоему, здесь, в Лейк-Форесте, мало мерзостей?

— Но они тебя не касаются, — сказал ее отец.

— Неужели?

— Да, — отрезал он. — Никакие мерзости тебя не касаются. Разве что по твоей вине. — Он повернулся к Джону Бейли. — Как я понимаю, вам нужны деньги.

Джон вспыхнул:

— Нужны. Только не подумайте…

— Ладно, ладно. Мы все здесь много лет поддерживаем оперную труппу; новшества меня не пугают. У нас есть знакомые дамы, которые входят в ваш комитет, и я считаю, они не допустят никаких глупостей. Какая сумма вам потребуется?

— Тысячи две.

— Хорошо, соберите половину, а остальное я добавлю, но у меня три условия. Первое — никаких черных; второе — мое имя нигде не должно фигурировать, равно как и имя моей дочери; и третье — вы сейчас дадите мне слово, что она не будет играть сомнительные роли или выступать с заявлениями, которые могут огорчить ее мать.

Джон Бейли задумался.

— Последнее условие принять трудновато, — выговорил он. — Откуда я знаю, что может огорчить ее мать? Бранных слов, естественно, не будет. Да у меня во всей пьесе ни одного скабрезного выражения.

Глядя на их дочь, он медленно заливался краской.

— К Джозефине никакие мерзости не пристают, если она сама этого не хочет, — повторил мистер Перри.

— Я вас понял, — сказал Джон Перри.

Обед закончился. Миссис Перри поглядывала в сторону прихожей, где разгорелся какой-то спор.

— Может быть, нам…

Не успели они выйти из гостиной, как перед ними возникла горничная, за которой следовал местный блюститель порядка в невразумительной форме начальственного синего цвета.

— Приветствую, мистер Келли. Пришли взять нас под стражу?

Келли неловко замялся:

— Есть здесь мистер Бейли?

Джон, который успел отойти в сторону, резко повернулся:

— А в чем дело?

— Для вас поступило срочное сообщение. Отправитель пытался найти вас здесь, но безуспешно: тогда он позвонил констеблю, то есть мне.

Жестом подозвав к себе Джона Бейли, он стал что-то ему говорить и в то же время кивками побуждал его выйти на крыльцо для приватной беседы; слова его, даже приглушенные, разносились по всей комнате.

— …в больнице Святого Антония… ваша жена перерезала себе вены и открыла газ… вам нужно торопиться.

Когда они вышли за дверь, констебль заговорил в полный голос:

— Пока неизвестно… Если не на поезде, то на такси…

Они быстро удалялись по аллее. Джозефина видела, как Джон, споткнувшись у ворот, неловко ухватился за живую изгородь, а потом гигантскими шагами бросился к небольшому полицейскому «форду». Констебль еле поспевал следом.

IV

Несколько минут спустя, когда Джон Бейли со своими неприятностями скрылся из виду, они вышли из ступора. Мистер и миссис Перри в ужасе пытались сообразить, насколько глубоко увязла в этом деле Джозефина; потом их разобрала злость оттого, что Джон Бейли явился к ним в дом, хотя не мог не чувствовать беду.

— Ты знала, что он женат? — допытывался мистер Перри.

Джозефина плакала, стиснув зубы; он отвернулся.

— Они жили раздельно, — прошептала она.

— Похоже, она знала, где его искать.

— Он ведь газетчик, — сказала ее мать. — Пускай позаботится, чтобы эта история не попала в газеты. Или, может быть, тебе следует вмешаться, Герберт?

— Я о том же подумал.

Говард Пейдж смущенно поднялся со своего места, не зная, как сказать, что ему хочется успеть на финал теннисного турнира. Мистер Перри проводил его до дверей, и после краткой, но серьезной беседы Говард кивнул.

Прошло полчаса. К входу подъезжали на автомобилях какие-то посетители, но им говорили, что хозяев нет дома. В послеполуденной летней жаре Джозефина ощутила пульсацию; вначале ей подумалось, что это жалость, потом — раскаяние, но в конце концов она поняла. «Надо от этого отгородиться, — говорила она в такт биению воздуха. — Какое мне дело? С его женой я, можно считать, незнакома. Он сам говорил, что…»

Мало-помалу Джон Бейли начал расплываться в тумане. Да кто он такой, в конце-то концов, — просто случайный знакомый, который на прошлой неделе заговорил с ней для того, чтобы похвалиться написанной пьесой. Их ничто не связывало.

В четыре часа пополудни мистер Перри позвонил в больницу Святого Антония, но смог добиться нужных сведений только от знакомого начальника медицинской части. Когда миссис Бейли сообразила, что дела ее совсем плохи, она позвонила в полицию, и копы, очевидно, подоспели вовремя. Она потеряла много крови, но при отсутствии осложнений…

Немного успокоившись, родители обратили свой гнев на Джозефину, которая вечно лезла в пекло.

— Одного не могу понять: зачем тебе знаться с людьми такого сорта? Разве обязательно гулять по задворкам Чикаго?

— Этот молодой человек не имел права сюда приходить, — бушевал ее отец, — и прекрасно это понимал.

— Да кто он вообще такой? — стонала миссис Перри.

— Он сказал, что ведет свой род от Карла Великого, — ответила Джозефина.

Мистер Перри хмыкнул:

— Мы как-нибудь обойдемся без потомков Карла Великого. В молодые годы следует общаться с людьми своего круга, пока не разберешься, кто есть кто. А с женатыми вообще нельзя связываться.

Но Джозефина уже пришла в себя. Она выпрямилась, и в глазах у нее появился колючий блеск.

— Ох, не смеши меня! — выкрикнула она. — С женатыми нельзя связываться! А женатым можно встречаться с посторонними женщинами?

Не в силах вынести очередную сцену, миссис Перри удалилась. Дождавшись, когда мать окажется за пределами слышимости, Джозефина пошла ва-банк:

— Не тебе меня поучать!

— Стоп! Я уже слышал от тебя нечто подобное и был неприятно поражен. К чему ты клонишь?

— Можно подумать, ты никогда и никого не приглашал на обед в отель «Ла-Гранж».

— «Ла-Гранж»… — Истина дошла до него не сразу. — Как же, как же! — Его разобрал смех. Потом он чертыхнулся, поспешил на лестничную площадку и позвал жену.

— Ну-ка сядь, — приказал он Джозефине. — Расскажу тебе одну историю.

Через полчаса мисс Джозефина Перри вышла из дому и отправилась на финал первенства западных штатов по теннису. На ней было одно из новых осенних платьев прямого покроя, с расклешенной по бокам юбкой и пышными белыми манжетами. У стадиона кто-то из знакомых сообщил, что племянник миссис Макрэй пока не может переиграть ветерана; тогда она вернулась мыслями к водевилю и немного пожалела о своем решении. Не увидев ее на сцене, люди могут заподозрить неладное.

Ее появление на трибуне было встречено громом неистовых оваций — на самом деле это завершился финал. Зрители устремились к центральному корту, чтобы поздравить чемпиона; подхваченная толпой, Джозефина оказалась как раз перед входом и столкнулась лицом к лицу с племянником миссис Макрэй. И не ударила в грязь лицом. С печально-трогательной улыбкой, как будто истосковавшись, Джозефина протянула ему руку и заговорила чистым, звонким голоском:

— Мы все ужасно переживаем.

На миг возбужденная толпа умолкла. Скромно потупившись и не выходя из образа, Джозефина попятилась; ее собеседник вытаращил глаза и глупо раскрыл рот; вокруг засмеялись. Рядом с ней возник Тревис де Коппет.

— Ну, отмочила! — воскликнул он.

— А в чем дело? Что…

— «Переживаем»! Он же выиграл! Впервые вижу, чтобы человек смог так собраться.


На премьере водевиля Джозефина все же сидела рядом с родителями. Повернув голову, она заметила Джона Бейли, стоявшего сзади. Вид у него был тоскливый, и она его пожалела, зная, что пришел он в надежде хоть одним глазком увидеть ее. Что ж, он, по крайней мере, увидел, что она не унизилась до подобной чуши.

Когда огни рампы изменили цвет, она затаила дыхание: оркестр заиграл быстрее, и по лестнице взбежал Тревис де Коппет, в белой атласной футбольной форме, а с ним — ослепительная блондинка в платье из осенних листьев. Это была Мадлен Дэнби — ей отдали роль, которая предназначалась Джозефине. Под теплые, любовные аплодисменты Джозефина про себя решила: если она и представляет собой какую-то ценность, то лишь в ослепительном настоящем; а придя к такому выводу, связала свою судьбу с богатыми и влиятельными — навек.

Крушение чувств

I

— Опять этот ненормальный со своим окуляром, — заметила Джозефина.

Лиллиан Хаммель отцепила от талии кружевную диванную подушечку и бросилась к окну:

— Стоит поодаль, чтобы мы его не разглядели. Изучает комнату выше этажом.

Наблюдатель, занявший позицию в доме на противоположной стороне узкой Шестьдесят восьмой улицы, не подозревал, что его действия известны, а в последнее время уже безразличны воспитанницам женского пансиона мисс Труби. Они узнали в нем незаметного, но приличного на вид человека, который ежедневно в восемь утра выходил из подъезда с портфелем и притворялся, будто ни сном ни духом не ведает о существовании учебного заведения в доме напротив.

— Жуткий тип, — изрекла Лиллиан.

— Все они одинаковы, — сказала Джозефина. — Могу поспорить: на его месте мог бы оказаться едва ли не каждый из наших знакомых, будь у него подзорная труба и свободный вечер. Уж Луи Рэндалл — на сто процентов, могу поспорить.

— Джозефина, это правда, что он хочет увязаться за тобой в Принстон? — спросила Лиллиан.

— Правда, дорогуша.

— Неужели он не понимает, что это неприлично?

— С него как с гуся вода, — сказала Джозефина.

— А Пол не разозлится?

— Меня это не волнует. Знакомых в Принстоне у меня почти нет, а Луи, по крайней мере, отличный танцор и вообще надежный спутник. А Пол ростом не вышел, да и танцует из рук вон плохо.

Джозефина и сама не отличалась высоким ростом; для своих семнадцати она была прелестно сложена, да к тому же наделена красотой, что чудесным образом расцветала день ото дня, становясь ярче и теплее. Прохожие разевали рот, хотя год назад только провожали ее взглядами, а еще годом раньше и вовсе почти не смотрели в ее сторону. На будущий год у нее, судя по всему, была перспектива стать наиболее заметной дебютанткой в Чикаго, притом что она, оставаясь эгоисткой, делала ставку не столько на широкую популярность, сколько на отдельных молодых людей. Если сама Джозефина после каждой интрижки быстро приходила в чувство, то молодые люди — отнюдь не всегда: ей доставляли по дюжине писем в день — из Чикаго, из Нью-Хейвена, из Йельской батареи, стоявшей на границе с Мексикой[67].

Дело было осенью тысяча девятьсот шестнадцатого, когда в воздухе уже нарастал гром далеких орудий. Когда две девушки через пару дней собрались на принстонский выпускной бал, они взяли с собой «Стихотворения» Алана Сигера[68], а в придачу журналы «Люди искусства» и «Рискованные рассказы», втихаря купленные на вокзале. По сравнению с сегодняшними семнадцатилетними девушками Лиллиан Хаммель была сама невинность, тогда как Джозефина Перри уже прошла огонь, воду и медные трубы.

В дороге они ничего не читали, за исключением подборки любовных афоризмов, начинающихся словами «Женщина в тридцать…». Битком набитый поезд тащился еле-еле; по проходам плыли возбужденные голоса. В вагонах сидели девушки: и совсем юные, храбро скрывавшие ужас; и втайне отчаявшиеся, далеко за двадцать пять; и некрасивые, ради собственного спокойствия не размышлявшие о том, что их ожидало; попадались и небольшие, уверенные компании, которые ехали как к себе домой.

— Говорят, там ничто не напоминает Йель, — сказала Джозефина. — У них все проще. Никто тебя не дергает с места на место, от одного чайного стола к другому, как в Нью-Хейвене.

— Мыслимо ли забыть, как божественно мы провели время прошлой весной? — восторгалась Лиллиан.

Обе вздохнули.

— По крайней мере, здесь обещал быть Луи Рэндалл, — отвечала Джозефина.

Действительно, там обещал быть Луи Рэндалл, которого Джозефина позвала по собственной инициативе, не известив своего принстонского кавалера. Тот вместе с другими молодыми людьми сейчас мерил шагами перрон и, видимо, полагал, что это его праздник. Но он заблуждался: это был праздник Джозефины; даже Лиллиан собиралась идти на бал не одна, а с неким студентом Принстона по имени Мартин Мунн, которого с дальним прицелом выбрала для нее Джозефина. «Умоляю, пригласи ее, — написала она ему. — Если ты это сделаешь, мы с тобой постоянно будем рядом, потому что человек, с которым я приеду, ко мне весьма равнодушен и возражать не будет».

Зато Пол Демпстер был далеко не равнодушен; настолько неравнодушен, что при виде пыхтящего паровоза, миновавшего Принстонский железнодорожный узел, заглотил добрую пинту воздуха, что выдавало легкую форму экстаза. Весь год он хранил верность Джозефине (при том что ее интерес к нему давно угас) и уже видел ее как во сне: она стала продолжением его мечты, лучистой, призрачной копной света.

Зато Жозефина, сойдя с поезда, увидела Пола вполне отчетливо. Она сразу бросилась к нему, словно торопилась завершить эту стадию, расчистить простор для более насущной деятельности.

— Я так волнуюсь… так волнуюсь! Как чудесно, что ты меня пригласил! — Эти старые как мир слова верой и правдой служили ей уже пятнадцать лет.

Крепко взяв его под руку, она в несколько приемов откорректировала положение своего локотка, словно выбирала для него надежную позицию на всю оставшуюся жизнь.

— Могу поспорить, ты мне совсем не рад, — прошептала она. — Могу поспорить, ты меня забыл. Я тебя знаю.

Элементарная уловка, но ее хватило, чтобы повергнуть Пола Демпстера в смятенный и счастливый транс. Внешне он выглядел на свои девятнадцать, но за этим фасадом все еще бурлило отрочество. Он сумел выдавить:

— Не надейся.

А потом:

— У Мартина лабораторная по химии. Встретимся с ним в клубе.

Молодые люди неспешными толпами текли вверх по ступеням, под аркой Блэра[69], сквозь осенний сон, разбрасывая вороха желтых листьев. Они неспешно двигались среди лужаек, под вязами и сводами; дыхание их клубилось на вечернем холодке, а впереди, совсем недалеко, надеждой брезжила конечная цель — почти полное счастье.

В клубе «Уизерспун», самом большом из всех студенческих комплексов, какими славится Принстон, они расположились у огромного камина. Мартин Мунн, кавалер Лиллиан, оказался спокойным, приятным юношей, с которым Джозефина несколько раз встречалась, не исследовав при этом область его чувств. Но сейчас, когда патефон играл «В тени раскидистых пальм»[70], а мягкий апельсиновый свет необъятного зала освещал разрозненные компании, которые, казалось, принесли с собой атмосферу самых смелых ожиданий, Джозефина бросила на него оценивающий взгляд. По ее жилам пробежал знакомый ток любопытства; а ответы Полу с самого начала были рассеянными. Но по дороге с вокзала, согретый и очарованный пешей прогулкой, тот ничего не заметил. Ему и в голову не могло прийти, что свою порцию особого расположения он уже получил, а добавки не будет. Нынче ему отводилась другая роль.

Как раз в тот момент, когда было решено идти переодеваться к ужину, их компания заметила присутствие некоего субъекта, который только-только вошел в клуб и, удивленно глазея по сторонам, но нимало не смущаясь, остановился у порога. Рослый, длинноногий, самой природой скроенный для танцев, он смахивал на тертого, бывалого хорька, знающего лаз в любой курятник.

— Кого я вижу: Луи Рэндалл! — изумленным тоном воскликнула Джозефина.

Немного поболтав с ним без видимого желания, она представила его остальным и при этом успела шепнуть Полу:

— Это парень из Нью-Хейвена. Кто бы мог подумать, что он потащится за мной.

Через пару минут Рэндалл вполне освоился в их компании. Держался он непринужденно, к месту шутил, у Попа не возникло никаких мрачных предчувствий.

— Да, кстати, — сказал Луи Рэндалл, — где здесь можно переодеться? Я чемодан за дверью оставил.

Возникла пауза. Джозефина не проявила ни малейшего участия. Молчание стало неловким, и Пол неожиданно услышал свой голос:

— Если что, можешь переодеться у меня.

— Не хочется тебя выживать.

— Ничего страшного.

Джозефина вздернула брови, показывая Полу, что не отвечает за этого нахала; Рэндалл тут же поинтересовался:

— Ты далеко живешь?

— Нет, не очень.

— В принципе, меня ждет такси, могу подбросить, если тебе тоже нужно переодеться, а ты заодно дорогу покажешь. Не хочется тебя выживать.

Повтор этой двусмысленной фразы наводил на мысль, что Пол со своими пожитками рискует оказаться на улице. Нехотя поднявшись, он не услышал, как Джозефина шепнула Мартину Мунну:

— Прошу тебя, не уходи.

Но это услышала Лиллиан, которая, впрочем, не стала возражать. Она никогда не перечила Джозефине; именно поэтому они оставались близкими подругами. Когда Луи Рэндалл и его новоявленный квартирный хозяин уехали, она извинилась и пошла наверх переодеваться.

— А можно посмотреть другие помещения? — осведомилась Джозефина.

Знакомый азарт приятно волновал ей кровь, щеки раскраснелись, как электрические нагреватели.

— Это банкетные залы, — объяснял Мартин, идя Рядом с ней. — Там бильярдная… Корты для сквоша… Библиотеку отделали на манер какого-то… индийского, что ли… монастыря… А это… — он отворил еще одну дверь и заглянул в темноту, — приемная ректора, только я не знаю, где свет включается.

Джозефина с легким смешком ступила за порог.

— Здесь изумительно, — сообщила она. — Только ничего не видно. Ой, на что это я налетела? Спаси меня!

Вышли они через несколько минут; Мартин торопливо приглаживал волосы.

— Ты — чудо! — признался он.

Джозефина почему-то прищелкнула язычком.

— Что такое? — встревожился Мартин. — Почему у тебя такой странный вид?

Она промолчала.

— Я чем-то тебя обидел? Ты сердишься? На тебе лица нет.

— Ты меня ничем не обидел, — выговорила она и с усилием добавила: — Ты был таким… милым. — Ее передернуло. — Покажи, пожалуйста, где моя комната.

«Как странно, — думала она. — На вид привлекательный, а целоваться с ним — никакого интереса. Такое со мной впервые… хотя были ребята, которые не особенно мне нравились… но сейчас я вообще ничего не почувствовала. Бывает, что потом с души воротит, но в самый ответственный момент всегда что-то ощущается».

Она не могла понять, почему на нее столь угнетающе подействовал этот случай. На университетский бал она приехала во второй раз, но ни до, ни после не знала такой подавленности. Никогда еще предвкушение не было таким восторженным, но теперь она как будто плыла в отстраненном сне. В этот вечер все молодые люди — из Принстона, из Нью-Хейвена, новые знакомцы, старые поклонники — превратились в манекены; каждый выглядел безжизненным, как бревно. Она даже испугалась, не появилось ли у нее на лице коровье выражение, какое она нередко замечала у глупых и апатичных девушек.

«Просто настроение такое, — внушала она себе. — Устала».

Однако и на другой день, за приятным и оживленным обедом, она увидела в себе не больше живости, чем в тех девушках, числом около десятка, которые с трудом ворочали языком, но похвалялись, что всю ночь не спали. После футбольного матча она прошлась до вокзала с Полом Демпстером, даря ему в качестве искупительной жертвы последние минуты этого уик-энда, наподобие того, как подарила самое начало.

— А как же театр? — огорчался он. — Я ведь тебе писал: мы с тобой поедем в Нью-Йорк и там все вместе пойдем в театр.

— Пойми, — терпеливо растолковывала она, — мы с Лиллиан к восьми часам должны вернуться в пансион. Нас отпустили только с этим условием.

— Тьфу, черт! — вырвалось у него. — Зуб даю, ты спелась с этим Рэндаллом.

Она с возмущением отнекивалась, но до Пола вдруг дошло, что Рэндалл с ними ужинал, Рэндалл спал у него на диване и, хотя во время матча Рэндалл сидел на трибуне Йеля, сейчас он почему-то стоял между ними.

Именно его физиономия напоследок мелькнула в окне, когда поезд отходил от перрона в направлении железнодорожного узла.

Совсем недавно он рассыпался в благодарностях и приглашал Пола заезжать к нему в Нью-Хейвен.

Но окажись убитый горем питомец Принстона часом позже на Пенсильванском вокзале, ему бы тут же полегчало при виде сцены, в которой жалким просителем оказался Луи Рэндалл, умолявший:

— Давай хотя бы рискнем! Сопровождающая ведь не знает, в котором часу ты должна вернуться.

— Но мы-то знаем.

Когда он в конце концов ушел, смирившись с неизбежностью, Джозефина со вздохом повернулась к Лиллиан:

— Где мы встречаемся с Джо и Уолли? В «Ритце»?

— Точно, и нам лучше поспешить, — сказала Лиллиан. — «Безумства»[71] начинаются в девять.

II

Игры эти начались примерно год назад; велись они мастерски, но уже без прежнего огонька и без восторга; между тем Джозефине только через месяц исполнялось восемнадцать. Как-то раз, во время осенних каникул, приуроченных ко Дню благодарения, они сидели в библиотеке дома Кристины Дайсер на Грамерси-парк, куда их пригласили на ужин, и Жозефина сказала Лиллиан:

— Я все думаю: какой же я была восторженной всего лишь год назад. Новое место, новое платье, новое знакомство.

— Ты ведешь слишком бурную жизнь, дорогуша; у тебя наступило пресыщение.

Джозефина взвилась от досады:

— Ненавижу это слово, и потом ты не права. Меня в этой жизни интересуют только мальчики, ты прекрасно знаешь. Но они теперь какие-то не такие… Что смешного?

— Когда, интересно, они были другими — когда тебе стукнуло шесть лет?

— Хотя бы. Когда мы еще играли в «подай знак», с ними и то было веселее, даже с этими Айки, которые приходили через черный ход. В школе танцев мальчишки были просто прелесть, все такие зайчики. Я еще думала, каково будет перецеловаться со всеми; иногда получалось, и неплохо. Затем появились Тревис и Тони Харкеры, Ридж Сондерс, Ральф, Джон Бейли, и в конце концов я поняла, что попусту теряю время. Они почти все ничего для меня не значили: это не герои, не светские львы, ничего такого, о чем я мечтала. Проходные варианты. Не сочти за высокомерие, но это правда.

Она помолчала.

— Вчера мне не спалось, и я стала представлять себе человека, которого смогла бы полюбить, но выходило, что он не похож ни на кого из моих знакомых. У меня есть определенные требования. Пусть не красавец, но интересный, стройный, сильный. Это должен быть либо человек с положением, либо такой, кому плевать на положение в обществе, если, конечно, ты меня понимаешь. Он должен быть лидером и выделяться из общего ряда. С достоинством, но пылкий, с большим жизненным опытом, чтобы я верила каждому его слову и не сомневалась в его правоте. Чтобы при взгляде на него меня пробирала дрожь, как в минуту первого знакомства, но обязательно каждый раз, и так всю жизнь.

— И чтобы он был в тебя по уши влюблен. Я бы это поставила на первое место.

— Само собой, — рассеянно подтвердила Джозефина, — но для меня принципиальны мои собственные чувства. Любить куда увлекательнее, чем быть любимой.

В коридоре послышались шаги, и в библиотеку вошел незнакомец в форме французского летчика. Небесно-голубой китель сидел на нем как влитой; в электрическом свете портупея и ботинки сверкали зеркальным блеском. Он был молод; его серые глаза смотрели куда-то вдаль, над верхней губой выделялись рыжеватые офицерские усики. На левой стороне груди пестрели орденские ленты, на рукавах красовались вышитые золотом полоски, а на воротнике — крылья.

— Добрый вечер, — учтиво сказал он. — Меня направили сюда. Надеюсь, не помешал.

Джозефина застыла; она увидела его с головы до пят и не смогла отвести глаз; ей казалось, он приближается и заполняет все видимое пространство. До нее долетел голос Лиллиан, а потом и голос офицера:

— Моя фамилия Дайсер, я двоюродный брат Кристины. Не возражаете, если я закурю?

Садиться он не захотел. Побродил туда-сюда, полистал какой-то журнал; не то чтобы ему было безразлично присутствие девушек — он, похоже, считал себя не вправе мешать их беседе. Но когда они замолчали, он подсел к ближайшему столику и, сложив руки на груди, улыбнулся.

— Вы служите во французской армии, — отважилась Лиллиан.

— Да, прибыл на побывку и очень этому рад.

Но вид у него, как отметила Джозефина, был нерадостный. Вид у него был такой, будто он только и ждал, как бы унести отсюда ноги, только не знал, куда себя девать.

Впервые в жизни ей изменила уверенность. Язык отнялся. Она только надеялась, что пустота, образовавшаяся у нее в груди после того, как душа устремилась навстречу этому прекрасному образу, не отразится у нее на лице. Растянув губы в улыбке, она вспоминала, как давным-давно Тревис де Коппет надел дядюшкину выходную крылатку и так пришел на урок танцев, сразу сделавшись похожим на человека из большого мира. Так и теперь: долгая заокеанская война столь мало коснулась наших пределов (разве что заставила нас не покидать родные берега), что обросла легендами, и возникшая фигура, казалось, сошла со страниц нескончаемой огненной сказки.

Джозефина с облегчением вздохнула, когда прибыли остальные гости и в зале стало людно; с этими незнакомцами она могла беседовать, смеяться или зевать, в зависимости от их достоинств. Девчонок, что вились вокруг капитана Дайсера, она презирала, а им самим восхищалась: он даже бровью не повел, ничем не выказал своего удовольствия или раздражения. Особую неприязнь вызывала у Джозефины рослая, властная блондинка, которая один раз прошлась с ним под руку; что ему стоило достать носовой платок и смахнуть ее, как соринку, нарушившую его совершенство.

Гостей пригласили к столу; он сидел далеко от нее; она была даже рада. Когда он протягивал руку к бокалу, она видела только голубой рукав, но ей казалось, что они остались наедине, хотя ему это было невдомек.

Гость, сидевший с нею рядом, сообщил очевидную информацию, что капитан Дайсер — герой:

— Кристине он приходится двоюродным братом; воспитывался во Франции, с началом войны ушел на фронт. Немцы сбили его за линией фронта, но, когда его везли в эшелоне, он сбежал. Все газеты об этом трубили. Думаю, он здесь с какой-нибудь пропагандистской миссией… В верховой езде ему нет равных. Всеобщий любимец.

После ужина Джозефина сидела молча, в то время как через ее голову переговаривались двое мужчин; она не двигалась с места и мысленно убеждала его подойти. О, как она была бы деликатна, не стала бы ни любопытствовать, ни сентиментальничать, избегала бы любых тем, которые его смущали, а то и раздражали дома. Она слышала звеневшие вокруг него голоса:

— Капитан Дайсер… немцы распинают на кресте всех пленных канадцев… Как вы думаете, сколько еще продлится… оказались за линией фронта… Вам было страшно?

Потом весомый мужской голос сказал ему между затяжками сигарой:

— Я так мыслю, капитан Дайсер: ни одна сторона покамест не добилась успеха. Сдается мне, они боятся друг Друга.

Минуло, как ей показалось, немало времени, прежде чем он подошел, зато момент был самый подходящий: рядом с ней оказалось свободное кресло, которое он тут же занял.

— Хочу немного побеседовать с самой прелестной девушкой. Весь вечер только об этом и думал, но не мог вырваться.

Джозефине захотелось припасть щекой к блестящей коже его портупеи; ей хотелось, чтобы он положил голову ей на колени. Вся ее жизнь острием указывала на этот момент. Она знала, чего ему не хватает, и подарила ему именно это: не слова, а теплую, восхищенную улыбку, которая говорила: «Я твоя — только позови; я сдаюсь». В этой улыбке не было ни тени самоуничижения, потому что ее прелесть говорила за них обоих, излучая грядущую радость, уже витавшую между ними.

— Кто вы? — спросил он. — Я думал, вы цветок, и удивлялся, почему вас оставили в кресле.

— Vive la France, — застенчиво произнесла Джозефина. Ее взгляд опустился ему на грудь. — Вы и марки коллекционируете или только монеты?

Он рассмеялся:

— Приятно наконец-то встретиться с американской девушкой. Я надеялся, что меня посадят напротив вас, чтобы я мог полюбоваться.

— Я видела только вашу руку. И еще, кажется, зеленый браслет.

Потом он предложил:

— Давайте сходим куда-нибудь вечером, не возражаете?

— У нас так не принято. Я еще школьница.

— Тогда днем. С удовольствием наведаюсь в какую-нибудь чайную, где можно потанцевать и послушать новые мелодии. Последнее, что я слышал, — это «В ожидании „Роберта Ли“»[72].

— Няня мне пела ее вместо колыбельной.

— Когда вам удобно?

— Боюсь, вам придется собрать компанию. Ваша тетушка, миссис Дайсер, очень строга.

— Все время забываю, — спохватился он. — Сколько же вам лет?

— Восемнадцать, — сказала она, прибавив себе месяц. На этом месте их кто-то перебил, и вечер для нее закончился. Смокинги, в которых пришли молодые люди, имели траурный вид рядом с яркой парадной формой. Кое-кто из этих юнцов настойчиво добивался внимания Джозефины, но она, ослепленная небесной голубизной, предпочла остаться в одиночестве.

«Вот оно», — нашептывал ей внутренний голос. Остаток вечера и следующий день она провела в каком-то трансе. Еще одни сутки — и она его увидит: сорок восемь часов, сорок, тридцать… От слова «пресыщение» ее разбирал смех; никогда в жизни она не испытывала такого душевного подъема, такого предвкушения. Благословенный день прошел в дымке волшебной музыки и по-зимнему мягких огней, в салонах автомобилей, где ее колено дрожало у верхнего края шнуровки его ботинка. Она гордилась, что во время танцев на них устремлялись все взоры; она гордилась им даже в те минуты, когда он танцевал с другими.

«Наверняка он считает меня слишком юной, — переживала она. — Потому и молчит. Скажи он хоть слово, и я брошу школу; я готова хоть сегодня с ним сбежать».

Занятия в школе начинались на следующий день, и Джозефина поспешила написать матери:

Дорогая мама, позволь мне, пожалуйста, в рождественские каникулы задержаться на несколько дней в Нью-Йорке. Кристина Дайсер приглашает меня недельку погостить у нее; тогда на Чикаго у меня останется целых десять дней. Главная причина в том, что в Метрополитен-опера дают вагнеровское «Кольцо нибелунга», но если я сразу отправлюсь домой, то успею послушать только «Золото Рейна». Кроме того, у меня заказаны два вечерних платья, которые еще не готовы…

Ответ пришел с обратной почтой:

…потому что, во-первых, на рождественские каникулы приходится твое восемнадцатилетие и папа очень расстроится, если в день своего рождения ты впервые окажешься вдали от нас; во-вторых, я совсем не знаю этих Дайсеров; в-третьих, я запланировала в твою честь небольшой танцевальный вечер, но одна не справлюсь; и, наконец, мне думается, ты слегка покривила душой. На рождественской неделе в чикагской Гранд-опера дают…

Между тем капитан Эдвард Дайсер прислал Джозефине цветы и несколько учтивых записок, показавшихся ей переводами с французского. Отвечать в том же духе она постеснялась и прибегла к сленгу. Французское воспитание и военные подвиги, которые пришлись на то время, когда Америка неслась навстречу эпохе джаза, поставили его в ряды более чопорного, более учтивого поколения, нежели ее собственное, хотя ему было всего двадцать три года. Интересно, что бы он сказал о таких убожествах, как Тревис де Коппет, Бук Чаффи и Луи Рэндалл? За два дня до каникул он написал еще раз, чтобы узнать, когда отбывает ее поезд.

Это было уже кое-что, и семьдесят два часа она жила ожиданием, не в силах даже просмотреть бесчисленные приглашения и отложенные до лучших времен письма, на которые собиралась ответить перед отъездом. Но в день отъезда Лиллиан принесла ей номер «Городского сплетника» с карандашными пометками; судя по его плачевному виду, журнал ходил по рукам в школе.

Ходят слухи, что некий папаша-фрачник, изрядно раздосадованный матримониальным выбором своей старшенькой, благосклонно взирает на то, что его вторую дочку постоянно видят в обществе молодого человека, который не давно прославился военными подвигами во франпу чекой армии…

Капитан Дайсер к поезду не пришел. И цветов не прислал. Лиллиан, которая любила Джозефину как частичку самой себя, рыдала в вагонном купе. Джозефина ее утешала:

— Поверь, дорогуша, мне это безразлично. У меня шансов не было, я ведь школьница, как и ты. Все нормально.

А сама долго не смыкала глаз, когда Лиллиан уже видела десятый сон.

III

Восемнадцать — это был такой многообещающий рубеж: «Когда мне исполнится восемнадцать, я смогу…», «До восемнадцати лет ни одна девушка…», «В восемнадцать лет начинаешь совершенно по-иному смотреть на вещи». Последнее, во всяком случае, оказалось правдой. Джозефина смотрела на рождественские приглашения как на просроченные счета. Скорее по привычке, не вдаваясь в подробности, она пересчитала их: двадцать восемь балов, девятнадцать ужинов вкупе с походами в театр, пятнадцать чаепитий и приемов, дюжина обедов, несколько разномастных предложений, от раннего завтрака в клубе «Веселье по-йельски» до катания на санках в Лейк-Форесте, в общей сложности семьдесят восемь штук, а если добавить сюда небольшой танцевальный вечер, который готовила она сама, — семьдесят девять. Семьдесят девять обещаний веселья, семьдесят девять предложений совместного досуга. Набравшись терпения, она сидела, выбирала, взвешивала и в сомнительных случаях советовалась с матерью.

— Что-то ты бледненькая, вид усталый, — заметила мать.

— Я чахну. Меня бросили.

— Это скоро пройдет. Мне ли не знать мою Джозефину. Сегодня на вечере в Женской молодежной лиге ты познакомишься с блестящими молодыми людьми.

— Нет, мама, это не поможет. Единственный выход — замужество. Привыкну любить одного человека, заведу с ним детей, буду лизать ему пятки…

— Джозефина!

— У меня две подруги вышли замуж по любви; обе говорят, что им приходится лизать мужьям пятки и сдавать белье в прачечную. Но я смогу через это пройти, и чем скорее, тем лучше.

— Каждую девушку временами посещают такие мысли, — бодро сказала ей мать. — У меня до замужества было трое или четверо поклонников, и, честно признаться, все они нравились мне одинаково. У каждого были свои достоинства, и я так долго терзалась, что уже хотела махнуть рукой; проще было бы решить дело считалкой: эне-бене-рики-таки… Как-то раз, когда на меня напала хандра, за мной заехал твой отец и повез меня кататься на автомобиле. С того дня у меня не возникало никаких сомнений. Любовь — это совсем не то, что описывают в книжках.

— Это именно то самое и есть, — мрачно возразила Джозефина. — По крайней мере, для меня.

Впервые она поймала себя на том, что на людях ей спокойнее, чем наедине с молодым человеком. Он еще не успевал договорить фразу, а ей уже становилось скучно; сколько же таких фраз она выслушала за три года? Ей рекомендовали интересных молодых людей, которых представляли по всем правилам, а после она доводила их до ручки своими ленивыми ответами и блуждающим взглядом. Старинные поклонники благосклонно наблюдали за этой переменой и потирали руки. Когда каникулы подошли к концу, Джозефина испытала облегчение