Book: Второгодник



Второгодник

Олег Литвишко

ВТОРОГОДНИК

социально-педагогический фантастический роман

Вместо аннотации.

Если Вы живете, значит, это Кому-нибудь нужно! Им может быть Господь, инопланетянин, Высший Разум или Закон Природы — неважно; важно, что каждая Ваша задумка — оценена, каждое Ваше действие — взвешено. За очень редким исключением, мы, люди, придумываем, но не решаемся; задумываем, но не начинаем; начинаем, но не сразу; делаем, но не доделываем… И если этот Кто-то сочтет причины, по которым с нами так происходит, уважительными для Него, то Вас могут вернуть на линию старта, оставить на "Второй Год".

Не знаю, сколько таких людей; не знаю, по каким критериям происходит отбор; но один пример мне известен: Я — Второгодник!

Кому дают — с того и спрашивают! Кому доверяют — того не прощают! Ответ придется держать — спрос будет жестокий…

14 июля 2019 года, воскресенье — 14 июля 1965 года, среда.

Меня зовут Игорь Михайлович Мелешко. Сегодня, 14 июля 2019 года, мне исполнился шестьдесят один год. По этому случаю был организован семейный праздничный ужин, который традиционно перетек в посиделки, и до постели я добрался слегка уставшим и чуть-чуть пьяным. Денек получился длинным.

Терпеть не могу отмечать свои дни рождения! Мама приучила меня относиться к этому "празднику" как к событию, высосанному из пальца и символизирующему собой симбиоз самодовольства именинника и лицемерия гостей. Находиться в центре внимания множества людей, слушать пустые формальные здравицы, тайком оценивать подарки и прикидывать, кто как в действительности к тебе относится… Короче — бр-р! За долгие годы мне удалось стать профессионалом высокого уровня по увиливанию от этого мероприятия. В ход шли липовые командировки и больничные, непредвиденные обстоятельства, которые совершенно невозможно отменить, и многое другое. Последние же, пенсионные, годы я спрятался на даче и единственными поздравлятелями остались мои родные: жена, дочки со своими половинками и внучки. Зная мои "задвиги", они стараются обходиться самым минимумом слов и действий: поцелуют, подарят, усадят за стол. В остальном этот день такой же, как сотни других. Меня это более чем устраивает, а они привыкли.

… Спать не хотелось. Я лежал с закрытыми глазами, и в голове разные картинки моей жизни проносились, не заморачиваясь какой-либо логикой и порядком. Вспомнилось безумное знакомство с женой, рождение девочек, увольнение из армии, жуткие годы перестройки. Учеба, работа, семья — картинки, как в ярком калейдоскопе, плавно менялись, навевая спокойствие и даже вселяя радость. В голове тихонько застучал метроном, задавая ритм этому вращающемуся действу.

Вскоре мысль сфокусировалась на глубоком, еще дошкольном, детстве. Вспомнился Октябрьск, первый класс… Я давно и преспокойно забыл и этот поселок, и эту школу… А тут почему-то вспомнилось, да так ярко… Там мы жили с мамой вдвоем, а она была молода, красива, весела и энергична. Ощущения такие острые, что даже почувствовал терпкий запах соснового леса, в котором пряталось наше, в общем-то, большое село. Вот вместе с ватагой мальчишек бегу в сторону березовой рощицы, которая торчит невдалеке ярким белым бельмом на коричнево-зеленой поверхности остального села… Все так ярко: и цвета, и запахи, и звуки!!! Метроном вдруг зазвучал громче и как-то, мне показалось, веселее.

Ценность рощицы состояла еще и в том, что там было легко и интересно лазать по деревьям. Другого такого места в селе не было. Визг, писк, возбужденные голоса, в том числе и мой!!! Я лезу по дереву, смотрю вверх и сквозь листву вижу бледно-голубое солнечное небо. Снизу долетает визгокрик Вовки (вот, вспомнил же, а, впрочем, может, придумал): "Игорь, не лезь дальше — упадешь!" И я, действительно, падаю. Медленно приближается земля. Рассматриваю траву, камешки, ручеек муравьев — все так отчетливо и значительно, что невозможно не залюбоваться! Метроном загрохотал так сильно, что по всему телу пробежал холодок страха. А потом — удар!.. Я почувствовал, как мозг сильно стукнулся о затылок…, потом услышал, как с треском сломался нос… Внезапно все вокруг стало отвратительным и мерзким и так жалко стало себя, что захотелось лечь, поджать ноги и плакать от обиды… Ударила яркая белая вспышка, замолчал метроном. Всё накрыла темнота.

Очнулся, или проснулся, или сменил сновидения — непонятно. Меня качало. Щека в каком-то ритме отрывалась и падала на что-то мягкое. По-прежнему было темно, но снаружи доносились какие-то неясные звуки. То ли из-за ритма качки, то ли от обиды на собственную беспомощность и невезучесть, но моя внутренняя сущность взбунтовалась и извергла наружу все свое содержимое.

— Ах, ты ж, поди! Что ж ты, малец, делаешь! Живой, значит! — донеслось откуда-то сверху. Похоже меня поворачивали, но кто, куда и зачем — было не понять.

А потом голова взорвалась болью. Нет, не так! — БОЛЬЮ!!! Она сильно пульсировала и внутри, и снаружи. Снаружи боль сжимала, изнутри — выдавливала; плющились мозги, вылезали из орбит глаза, стучали барабанной дробью ушные перепонки, зубы, казалось, вырывались изо рта… Я застонал.

— Ах, ты ж, поди!.. Куда ж ты?… Что тебе сдалось… зачем так? — этот голос был повсюду и только добавлял мучений.

— Ну, к черту такой сон! — подумал я… или не я, и не подумал, а увидел… во сне. Сил хоть что-то анализировать не было никаких. Все было так реально и так… больно!!!

— Боже, помоги! — от полной безнадеги страстно взмолился я.

После этого очень быстро боль отступила на задний план, спряталась за какой-то перегородкой и бушевала уже там, не задевая. Чувствовалось, что она есть, но не беспокоили ее результаты. Не успев этому удивиться, я услышал ГОЛОС. Он рождался где-то в глубине, в районе солнечного сплетения, и, сотрясая все тело, по позвоночнику поднимался в голову:

— За Тобой Долг! Ты Обещал и Не Сделал! Я Ждал и Не Дождался! Причины У Тебя Были, но Больше Оправданий Я Не Приму! Я Наблюдаю за Тобой! Мне Интересно! Чуть-чуть Тебе Помогу! Память! Сила! Интуиция!

ГОЛОС еще разносился эхом внутри черепа, а Боль уже вернулась! Зараза! Вместе с этим проснулись внутренние силы — где-то в глубине меня родилась Злость и стала яростно продираться наружу, сцепившись с Болью и Беспомощностью. Что-то стало меняться в лучшую сторону — я почувствовал руки и ноги, которые сразу же пустил в дело, начав ими что-то колотить.

— Ах, ты ж, поди! Что ты творишь, пацан! — сказал кто-то сверху. Похоже, он чуть не выронил меня, а потом положил на землю. Это стало понятно потому, что какой-то камень впился в спину, а в руке оказался пучок травы. Между тем я продолжал молотить руками и ногами по земле, ворочаясь с боку на бок. Боль отступала, но далеко не уходила.

— Сыночек!!! — донеслось откуда-то издалека. Этот крик звучал часто и ритмично, совпадая с ритмом Боли. Он приближался. Мне никак не удавалось понять, что слова и звуки издавали какие-то люди — был как будто бы в коконе. Открыть глаза не удавалось, хотя, впрочем, я и не чувствовал, что они у меня есть — вокруг была Темнота и Боль.

— Сыночек!!! — крик раздался совсем рядом. — Петрович, что ты с ним сделал? Что с ним?

— Валентина, да живой же он! Не блажи! Он упал с дерева, а я его подобрал… Пацаны кликнули! Несу вот! Что делать-то?

— Неси ко мне домой. Знаешь, куда? Вовка, беги в медпункт за Надеждой, объясни ей, что к чему, пусть возьмет с собой, чего надо. Петрович, да держи же ты голову, трясешь ведь! Санька, беги вперед — поставь чайник на плиту. Только воды набери! — Указания сыпались, как пулеметная дробь.

Я попытался открыть рот, и, похоже, мне что-то удалось — смог вытолкнуть из себя слова:

— Таблетку от головы…

— Что, сыночек? — воткнулось мне в ухо.

— Таблетку от головы, — повторил я более уверенно. — Откройте глаза…

— Сейчас… сейчас, сыночек, чуть-чуть осталось. Домой только… это рядом. — Уже можно понять, что голос волновался, а потому говорил не очень связно. Боль отступала, правда, не торопясь, и, вообще, все было очень плохо: трясло, жутко болела голова, глаза не открывались, в нос кто-то напихал какой-то гадости, и он не дышал. Терпение заканчивалось, хотелось заорать, но в горле, будто кляп, торчал какой-то ком. Оставалось только мычать, что я и делал, вкладывая в это нехитрое дело всю безнадегу ситуации.

— Сейчас, сыночек, сейчас.

Более чем странная ситуация: какой-то Голос, мое общее состояние, звуки снаружи кокона… Все это не добавляло адекватности моим мыслям, но и на сон было не похоже. Росла Злость!

— Какой, к чертям, сыночек! У меня внучек полная горсть! Эй, кто-нибудь, помогите! — все это я художественно промычал, но никто не понял.

Наконец меня донесли и положили, поддерживая под голову, дали попить воды. Ком в горле сжался настолько, что удалось попросить таблетку от головы. Кто-то что-то положил в рот и снова дал попить. Эти действия сопровождались какими-то словами, разными голосами, шумом шагов, хлопаньем двери — но все пролетало мимо моего сознания, не зацепляясь.

— Глаза протрите! — произнес я так, что смог себя услышать.

— Странный голос, скорее даже голосок! — пронеслась мимо какая-никакая мыслишка.

Боль затихла почти полностью. Толкалось что-то в виски, но терпеть было можно. Смоченной тряпкой кто-то протер глаза, и вскоре один, левый, открылся.

— Вот же, епрст — на краю кровати с тряпкой в руке сидела моя мама, невозможно молодая и родная. Внутри все сжалось и затихло. Значит, все-таки я сплю, а так хотелось чуда. Все замерло: звуки и ощущения. Судя по шевелящимся губам, мама что-то говорила. Но во мне стояла звенящая тишина.

Не знаю, сколько времени это длилось, но, когда мама дотронулась мокрой тряпкой до моей щеки, все взорвалось! В мозг тысячами игл ворвались звуки, смыслы, память — жизнь.

— МАМА??! — полушепотом спросил я, беря ее за руку. — Это ты?

— Ну, а кто же, сыночек? — это был ее голос, и это было одно из двух имен, которым она меня называла, — Игорек и сыночек. Я зажмурился и затих, переживая невозможное, что было совсем непросто. Из всего окружающего хоть какую-то материальность имела только мама. До нее можно было дотронутся, и еще: она была теплая.

Все остальное не лезло ни в какие рамки и не поддавалось никакому осмыслению.

— Боже, помоги! — взмолился я, "а в ответ тишина". Такой неопределенности мое сознание не выдержало и отключилось.

Когда я очнулся, за окном было темно. За столом сидела мама и что-то читала. Тело и голова вели себя вполне миролюбиво и не болели. Единственное, что было не так, — это сильная слабость, впрочем, приятная. Не хотелось вставать, говорить и думать. Лежал, как огурец на грядке, смотрел на маму и млел от того, что вижу ее. Как же давно я видел ее такой? Собственно, всю мою прошлую жизнь. Судя по маме, лет пятьдесят назад. Как же я люблю ее!

Похоже, она почувствовала взгляд, обернулась и посмотрела на меня, еще не вынырнув из книжных событий.

— Сыночек, ты проснулся? Слава Богу! Я уж надежду стала терять… Ты спишь больше суток!

— Мамочка… — я улыбнулся и снова уснул.

Когда проснулся следующий раз, то было светло. Мама, стараясь не шуметь, одевалась, а мое тело было полно сил, во всяком случае — так казалось.

— Сыночек, проснулся? Как ты себя чувствуешь? Есть хочешь? Что-нибудь болит? — мама всегда ставила еду выше всяких там болячек. Кормить меня она могла без остановки весь день, и если я говорил, что есть не хочу, то воспринимала такую неправильность, как сигнал к атаке. Приходилось позорно убегать с поля боя. Но сейчас есть хотелось, причем зверски, что и сказал маме. У нее открылось второе дыхание, и частота движений возросла в разы, поднимая ветерок и закручивая его по стенам. Через мгновение торнадо квартирного масштаба вылетело на кухню.

Когда я увидел на столе до боли знакомую чугунную сковородку с жареной картошкой и большой отбивной, то понял, что одно чудо в моей жизни все-таки случилось, и меня перенесло по волнам времени к моей молодой маме. Разглядывая картошку, вдыхая ее аромат, постепенно и с большим удовольствием свыкался с мыслью, что эта женщина, которая пахнет, как мама, говорит, как мама, и готовит, как мама, не может быть духом, сном или чем-то иным. Это просто настоящая МАМА!!! А я ее семилетний сын, которому внутри шестьдесят один год. Приснится такое не могло. Ну, никак! Дела!!!

Попытку вскочить с кровати мое тело не одобрило, и голова, резко закружившись, едва не сбросила меня на пол. Снизив обороты, добрел до рукомойника и умылся, попутно ощупав сливу носа и оплывший глаз, который по-прежнему ничего не видел. Из зеркала на меня смотрел Я, малой, со страшным, избитым лицом. Общая картина бытия обрастала деталями, подтверждая ту мысль, что я попал в собственное детство. Хотелось завизжать от радости, но торопиться сделать это было боязно из-за возможного подвоха и последующего разочарования. Много раз мечтал об этом и, похоже, накликал.

Сделав утренние дела и приблизившись к столу, мое существо, все чувства, ощущения и прочие рецепторы услышали, увидели, унюхали это божественное блюдо, которое последний раз попадало мне на зуб еще в школьные годы. Это чудо называлось — мамина картошка "по-царски". Божественно, непередаваемо, бесподобно! Мне казалось, что я чувствую запах каждой картошинки в отдельности, каждой лаврушинки и перчинки — таким острым было мое восприятие. Удивленно оглянулся — и вдруг сотни разных запахов и звуков пронзили меня своей ясностью и в то же время неуместностью. Ничего похожего испытывать мне не доводилось.

Эту мистику трудно описать и понять. Похоже, детские рецепторы и органы чувств работают не так, как у взрослых, а на полную катушку и несут несравненно больше всяческой информации. С годами мы эти способности постепенно, пропорционально взрослению, теряем до тех пор, пока все вокруг не сделается пресным и перестанет приносить хоть какую-то радость.

— Сыночек, поешь и ложись, тебе еще рано вставать. Отлежись, а мне надо на работу сбегать. Я ненадолго, просто так не буду там высиживать.

Мама работала в библиотеке, а по совместительству ещё была и директором клуба. Все вместе это называлось культпросвет отделом, а мама — его руководителем. Начальник, однако! Она любила эту работу, и сельчане любили ее на этой работе. Они почтительно обращались к ней Валентина Ивановна, или просто — Ивановна, хотя ей было всего тридцать шесть лет.

Насладившись едой, я некоторое время бродил по комнате, а потом и по квартире. Меня завораживала открывшаяся мне какофония звуков, запахов и картинок, настолько все это нереально. Нереально в том смысле, что так не бывает, со мной никогда не было, но тем не менее вся эта катавасия наполняет окружающее ясным физическим смыслом. Парадоксальность ситуации заставила меня лечь на кровать и задуматься над простыми, на первый взгляд, вопросами: Все это сон или реальность? Я сплю? сошел с ума? или действительно перенесся в собственное тело семилетнего возраста?

То, что меня окружало, кричало о том, что все реально: мама, живая и теплая, когда ее обнимаешь; слышно, как бьется сердце; картошка, та самая, из детства; щипки и шлепки по разным частям тела вызывают знакомые ощущения. Ни одной неожиданности, кроме того, что обостренно ярко и сочно. На другой чаше весов пудовыми гирями лежали жизненный опыт и старческий цинизм — так не бывает! Потому что никогда! Назови, у кого так было, — и я поверю в эту сказку!

Я продолжал лежать, а окружающая действительность давала о себе знать разными новыми звуками: хлопнула входная дверь, где-то под кем-то стукнула табуретка на неровном полу, зашуршал тюль у открытой форточки, и оттуда вдруг потянуло запахом хвойного леса. У противной стороны аргументы оставались прежними: так не может быть! Однако эта твердолобость подмывала первоначальную несокрушимость ее позиции. Жизнь вокруг, органы чувств, ощущения, а главное — страстное желание того, чтобы все это оказалось правдой, — начали медленно, но уверенно, перевешивать.

Этому способствовало еще и то, что последние годы своей жизни, особенно пенсионные, я любил читать книжки про попаданцев. И, таким образом, оказался подготовленным перцем, то есть моя психика удивительно спокойно восприняла все эти кульбиты сознания. Доставляло волнение лишь то, что все может оказаться ненастоящим и развалиться, как сновидение. Я боялся проснуться.

Окончательно поверить в реальность происходящего пришлось после того, как случайно дотронувшись рукой до своего носа, мгновенно породил ту самую Боль, которую уже начал забывать. Во сне так не бывает. По мере распространения этой мысли по телу, меня наполняла радость и щенячий восторг. Значит, все-таки ПОПАЛ!

По закону жанра мне следовало бы представиться и начать строить планы по спасению Отечества и изменению мировой Истории, но, увы, мое тело просто лежало, млело и эгоистично плевать на все хотело.



Представиться, конечно, представлюсь, как иначе. Более того, попробую представить себе, чем может заняться шестидесятилетний мужчина в семилетнем теле. Попробуйте вообразить — это несложно — что вам на старости лет предложили годик посидеть за партой и поизучать букварь и природоведение. Представили? Вот и я о том же…

Итак, кто же и что же я такое?!

Детские годы, до восьмого класса включительно, можно опустить, потому что они ничем не отличались от школьных лет миллионов советских мальчишек: много школы, много спорта и много шалостей во дворе; первая любовь и многочисленные драки.

Имеет значение только то, что в эти годы родилась и окрепла моя страсть к чтению. Она осталась со мной на всю жизнь. Чтец я запойный. Это когда вы не можете оторваться от книжки всю ночь, даже сидя на горшке в туалете, потому что больше негде сидеть, потому что все спят. Благодаря школе, которая привила мне отвращение к классической литературе, моя страсть имеет единственное ограничение: Толстой, Достоевский, Тургенев…, бр-р, терпеть ненавижу, — а так, читал я всю свою жизнь, каждый день, при первой возможности.

После восьмого класса поступил в Суворовское училище и на долгие 14 лет начался мой "роман" с Вооруженными силами. Трудное и противоречивое время: с легкостью учился на отлично, стал подготовленным специалистом, но офицером был никудышным. Армию не любил, причем во всех ее проявлениях. Хорошо знал технику и любил ее водить, но ненавидел запах солярки и с трудом надевал промасленный комбинезон; стрелял неплохо, но физически ненавидел запах горелого пороха… Бесконечные полигоны, бег зигзагом по кочковатым полям, прогулки с рюкзаком и оружием на дровах с неуместным названием — лыжи… Да мало ли, что еще я не любил — все не любил!

Кроме физической нелюбви, с этой дамой, армией, у нас была еще и психологическая несовместимость. Ее природа тоже скрывалась во мне: я не умел подчиняться. Думаю, не надо объяснять, как тяжело живется такому человеку в условиях всеобщей тяги к беспрекословному подчинению. Бесконечное искрение наших отношений имело вполне понятные последствия. Я много, очень много времени проводил на гауптических вахтах, и меня регулярно футболили из части в часть. За двенадцать лет службы я провел на гауптвахтах в общей сложности примерно год. Собственно, гражданская жизнь приняла меня прямо с родной гауптвахты на Садовой в Ленинграде. Ко всему прочему, за семь лет службы офицером я сменил семь воинских частей. География обширна: от Германии до Камчатки. Мировой рекорд, наверное.

Однако, несмотря на взаимное отторжение и на то, что в последние годы советского времени армия находилась, мягко говоря, в плачевном состоянии и мои претензии к ней зачастую были обоснованными, — ни тогда, ни сейчас никому не скажу о ней ни одного плохого слова. Более того, и сейчас, и тогда, и в маменькино-дезертирских девяностых, и в будущих десятилетиях — считаю, что все парни должны проходить через армию, несмотря на армейскую тупь, неуставные издевательства, опасность и горячие точки… Должны — и всё тут! Мы и так стремительно теряем мужское начало в нашем обществе — няни, воспитатели в садике, учителя в школе — женщины, да и в семьях по части воспитания детей они чаще всего доминируют. Информация к размышлению, однако…

Без ненависти отношусь к армии еще и потому, что отчетливо понимаю, что сформировался и стал таким, какой я есть, во многом благодаря ей. Что толку поливать армейские порядки грязью, если в противном случае я был бы кем-то другим. Мыслил и делал все иначе. Не факт, что получилось бы лучше, чем есть. С моим шебутным характером совсем не исключено было оказаться за решеткой, как некоторые мои одноклассники.

В армейские годы родилась вторая моя пожизненная страсть — практическая педагогика и, отчасти, социальная психология. Более того, мне посчастливилось два с половиной года поработать над внедрением педагогических принципов А.С. Макаренко во вверенных мне подразделениях. Это были самые счастливые годы в моей жизни. Такого воодушевления и какой-то одухотворенности я больше никогда не испытывал.

Мне не дали довести все до логического конца. Нетрудно догадаться, что самоуправление, как основа педагогического процесса, совсем не вписывается в армейскую действительность, где царствует принцип: "Я говорю — вы делаете, а иначе — привлеку за неисполнение". Мне не удалось никого увлечь своими идеями, несмотря на очевидные успехи, в том числе и в боевой подготовке. Более того, нашлось немало защитников армейского уклада, которые докладывали и клеймили. Бог им судья! Из всех этих мытарств я вынес две полезные вещи: опыт применения педагогических техник и абсолютную убежденность, проверенную на практике, что идеи А.С. Макаренко работают и их могут освоить и внедрить даже такие средненькие педагоги, как я.

Учитывая совокупность всего сказанного, понятно, что моя жизнь уверенно катилась к увольнению. В советское время офицер мог оказаться на гражданке всего четырьмя легальными способами: через "дурку", за регулярное пьянство с публичными дебошами, за религиозное сектантство и по политике. Я не мог прикинуться дурачком в виду полного отсутствия связей в военной психиатрии, пьяные дебоши не мог принять и по причине отсутствия любви к алкоголю, и по причине довольно миролюбивого характера. Для сектантства у меня было недостаточно актерского мастерства и сволочизма, так что мне остался только путь политического диссидентства, чем я и занялся с 1985 года, после того, как особисты под расписку довели до меня требование прекратить свои педагогические эксперименты — иначе меня посадят в тюрьму за разрушение устоев…

Вот такой получился Бахыт-компот. С одной стороны, не любил армию, и она всячески меня отторгала, а с другой, я там сформировался и испытал творческий экстаз, которого у меня никогда больше не было. Я ей благодарен, даже несмотря на то, что меня выкинули с "волчьим билетом". Что это такое? Это значит, что мне не дали никаких подъемных; лишили прав на получение квартиры, которая была положена всем увольняющимся офицерам; и выдали такие бумаги, что я не мог устроиться на работу почти год, — меня в итоге приняли лишь ночным сторожем на свалке битых грузовиков, причем первые полгода без оформления трудовой книжки. Закрылись и двери университета, который мне хотелось бы закончить, чтобы иметь возможность работать в школе.

Где-то в военкомате до сих пор лежит моя характеристика как врага перестройки, антикоммуниста и личности, дискредитировавшей высокое звание советского офицера. Наверное, более ушлые ребята после развала Союза использовали бы этот документ для продвижения по карьерной лестнице, но у меня такая катавасия вызывает лишь грусть при полном отсутствии желания поднимать этот флаг. Закончился мой "военный" роман, началась гражданская жизнь, к которой я сумел хоть как-то приспособиться лишь через долгие десять лет и уже в другой стране.

Нельзя сказать, что эти годы прошли бесполезно. Конечно, нет. Я посетил на грузовичке, на котором работал, десятки позднесоветских предприятий, получив очень интересный и поучительный материал для размышлений и анализа. С отличием закончил ЛИАП и поработал инженером по ремонту компьютеров для станков ЧПУ, помотал перфоленты с программами, научился программировать в машинных кодах и Ассемблере, не говоря о языках высокого уровня. Вместе со всей страной помыкался в очередях, помотался "ночниками" в Латвию за продуктами. Собирал и продавал Синклеры и АОНы, отправлял лес на экспорт, пару раз получил по башке от бандюков, взлетал и падал до полной нищеты в своем благосостоянии. И, наконец, второй раз в жизни сломал свою психику, превратившись из правоверного, искреннего коммуниста в циничного и опытного бизнесмена.

Параллельно с набиванием шишек об асфальт практической жизни продолжал учиться. Во-первых, как любого умника, который сам себе задает много вопросов, меня не миновала чаша чтения от корки до корки всех толстых журналов. В последние советские годы много чего всплыло из темных недр нашей литературы, публицистики и науки. Такого объема талантливой "чернухи" ни до, ни после мне не приходилось выливать себе на голову. Сломался я на "Архипелаге", моя коробочка переполнилась, и с тех пор "умную, высокохудожественную" литературу я не читаю. Пробовал несколько раз на зуб модных и популярных, но, открывая книжку, каждый раз натыкался на причитания эстетствующих богомолов и бросал, не осилив и треть. К тому же, чаще всего это опять была чернуха, на которую у меня сформировалась устойчивая аллергия. Конструктива ноль.

Тем не менее, моя мировоззренческая подкорка претерпевала самые разнообразные изменения. Пристрастия активно смещались от коммунизма к прозападнической демократии — через восточный мистицизм и религиозные изыскания — к социальному монархизму. Широкий был диапазон. Кроме чтения, активно искал единомышленников. Посещал Сайгон, всяческих сектантов, типа кришнаитов, "зависал на флэтах" с рокерами, творческим подпольем и философами, активно работал в клубах "Перестройка" и "Синтез", которыми руководили Чубайс и Львов, где кучковалась вся ленинградская группа политиков и экономистов. Много чего было, и все оставляло в моей голове свои пазлики, из которых получилось то, что… получилось.

В двух словах это — следующее. Самое продвинутое социальное учение — коммунистическое, но оно остановилось в своем развитии вместе с началом Великой Отечественной войны; а Советский Союз, несмотря на устоявшееся мнение, так и не приступил к строительству социализма, зациклившись на сломе старого общества и концентрации власти в руках партийной номенклатуры. Всяческие демократии — это и вовсе манипулятивные теории и практики, имеющие своей целью создать механизм спускания социального пара, не доводя общество до неуправляемых революций. Есть еще всякие суррогаты, типа китайского социализма, чилийского тоталитаризма, иранского религиозного фундаментализма, но эти темы не имеют отношения к планам моей новой жизни, а потому их можно спокойно опустить.

Жить мне предстоит в тоталитарном государстве с партийной диктатурой, которое или по заблуждению, или по незнанию, или из каких-то групповых (читай партийных) корыстных интересов именуется социальным, т. е. социалистическим. Закончился хрущевский идиотизм и начался брежневский "коллективизм" или застой, когда любое решение забалтывается и топится в болоте массовки. Оттепель доживает последние дни и, вопреки мнениям шестидесятников, не рождает ни одной конструктивной мысли, только сплошное злопыхательство и диссидентство. Все это располагается где-то очень высоко, а внизу живут и работают потрясающие люди, с огромным количеством идеалистов и максималистов, ставящих интересы страны далеко не на последнее место. Дружба и любовь еще пока мотив для тех или иных поступков, еще верится в высокое и чистое.

Что ж продолжим перечислять мои skills. Осталось разжевать коммерческие достижения, которые могут пригодиться здесь и сейчас. В девяносто седьмом году я встретил Виктора, который уже стал к тому времени успешным и обеспеченным коммерсантом. Он смог перепрыгнуть из социализма в капитализм и прилично там устроиться, то есть сделать как раз то, что у меня категорически не получалось. Это великое счастье, если вам удается встретить успешного человека в выбранной вами области и наглотаться его успеха по самые гланды, возможно, потому что, по обыкновению, они (успешные люди) не жадные и даже щедрые. В бизнесе таким счастьем для меня стал Виктор. Я ему обязан многим и благодарен за все. Он едва ли не единственный, кого я так и не смог назвать на "ты", хотя мы одногодки. Так сильно мое к нему уважение.

Он создал мне условия и дал возможность заниматься start up-ами. Это означает, что я "генерил", или подсматривал, или подслушивал бизнес-идеи и запускал их. Много всякого довелось поделать, а пазлики-то накапливались. Микроэкономика стала для меня домом родным. Оглядываясь назад, могу так сформулировать свою профессию — управленец, для которого важно собрать и настроить команду, а что она будет делать — вторично.

География моих бизнес-перемещений распространялась от Бельгии до Китая. Учился бизнесу в Америке, Бельгии, делал его в Европе, России и Китае. Области или темы проектов были самые разные: от сети химчисток в Питере до сети кондитерских в Китае. Далеко не всегда мне сопутствовал коммерческий успех; в Китае, например, проект вылетел в трубу с большими потерями — не захотели китайцы есть европейскую кондитерку, а адаптировать рецепты под их вкусы мне не удалось. Там вообще было много проблем, целая горсть, и все — труднопреодолимые. А вот интернет-магазин, который торговал китайскими товарами на китайском же рынке, мы вполне успешно раскрутили.

Вот, собственно, и вся моя жизнь. Передал дела своим двум дочкам, построил загородный дом со столярной мастерской и вышел на пенсию. Из полезного освоил технологию производства термодоски и клееного профилированного бруса. Наверное, все. Разве что годик подрессировал на площадке свою овчарку. А что, тоже опыт!

Подведем итог. Я совсем неплохой инженер по эксплуатации и ремонту колёсных и гусеничных машин и разработке, запуску и управлению транспортным хозяйством. По этим вопросам мои очень неплохие знания подкреплены пятилетним армейским опытом.

Далее. Аналогичная ситуация с электроникой: аналоговой, цифровой, и с программированием.

Далее. Офицерский опыт дает мне возможность "рулить" подразделениями, до батальона включительно. Понятно, что это не мое, но я обучен и пробовал.

Далее. Педагогика. Знаний прорва, практически все, что есть стоящего в этой области, я знаю, читал и многое пробовал. Есть более чем двухлетняя практика формирования и воспитания коллектива. Кроме того, мне посчастливилось пожить в селе Сахновка и поработать в авторской школе А. А. Захаренко. Немного, всего неделю, но Александр Антонович подошел ко мне добросовестно и отформатировал мои педагогические мысли очень качественно. Его я считаю своим "педагогическим счастьем". Многие педагогические знания я использовал в своих бизнес-коллективах. Таким образом, теория подкреплена практикой и здесь.

Далее. Большой, мягко говоря, бизнес-опыт. От задумки и составления глубоких бизнес-планов до практической реализации проектов, настройка бухгалтерского и управленческого учета, финансовый анализ и пр. Россыпь всяческих технологий: от изготовления авторских художественных тортов до выделки, чистки и краски кожаных изделий. Это то, что я умею делать руками и знаю в теории. Кое-что из этого можно будет попробовать запустить и здесь.

Я сполз на пол. Положив под голову подушку и повздыхав для приличия, начал перебирать слова, которые сказал мне Голос. Уворачиваться долго все равно не получится. Голос, или его владелец, дал мне вторую жизнь и надо быть абсолютно неблагодарной скотиной, чтобы проигнорировать его слова. Не говоря уже о невероятных возможностях и силе Существа, способного совершить такое. Но это все ёрничание и затягивание времени, чтобы не задавать себе невероятные вопросы и не искать на них приземленные ответы.

Во-первых, понятно, что Кто-то или Что-то, способное переносить сознание во времени, наверняка, имеет право взыскивать за невыполнение обязательств, или за долги. Это мне еще предстоит узнать. Спрос будет суровый. В прошлой жизни вера в Бога обошла меня стороной, но тем не менее я верил, что существует некая высшая организующая сила. Назовем ее привычным понятием — Сущность.

Зачем мы рождаемся и живем? Зачем существует человечество? Зачем во Вселенной возникают разумные формы жизни? Есть ли в этом какой-нибудь смысл, или это побочный эффект космических процессов? На эти вопросы ни у кого нет ответов. Мы слишком мелки и не образованы для этого. Остается только вера, вера — без доказательств. Вера в то, что раз нас кто-то или что-то наделило разумом, то ему это нужно. А, следовательно, у вразумления человечков есть цель и должен быть результат. Это позиция верующего человека.

Есть атеистическое отношение к жизни. Его можно выразить так: родился — "поколбасил" в свое удовольствие, желательно без внешних препятствий, и умер без следа. Это никак не вяжется с моим представлением о разумном. Такая жизнь — полная Бессмыслица. Абсолютная глупость — распылять в прах такое редкое явление, как разумное существо. Миллиарды лет создавать, чтобы попользовать лет сто и выкинуть? Так или нет — не знаю, но звучит бессмысленно. Природа видится мне слишком сложно организованной штукой, чтобы допускать такое расточительство.



А посему мы возвращаемся к разумной силе, которая задает смыслы и направления, использует результаты. Для меня это Сущность. Она определяет законы, по которым мы живем, и задает смысл и цель нашего бытия. Она дает нам уроки, вручает кому соху, кому калькулятор и держит экзамен на соответствие тебя, твоей жизни, тому самому смыслу, который Она на тебя возложила. Сдал экзамен — поднимись на ступеньку выше, не сдал — либо на переплавку, либо на второй год.

Меня Господь оставил на второй год! Не знаю, какие у него бывают награды, но то, что он дал мне второй шанс, воспринимается подарком. Наверное, не безнадежен, и в моей предыдущей жизни было что-то, что имеет смысл, и что нужно сделать, реализовать, пробить, построить, доделать. Пока непонятно, что бы это могло быть, но мы разумные люди и знаем, что второй шанс дают для чего-то, а если и второго раза недостаточно, чтобы это понять, то значит, ты полностью безнадежен и тебя стоит сдать в утиль. Лишним аргументом к тому, что в поисках смысла жизни надобно повнимательнее присмотреться к своей прошлой жизни, является тот приятный факт, что Господь оставил мне мой разум. Я воспринимаю себя тем же 60-летним старичком, с тем же мыслительным аппаратом и той же памятью, которые были у меня в прошлой жизни.

Вот такой Кто-то, для простоты я буду называть его Господом или Сущностью, снизошел до меня и обозначил свое пожелание. Отмахнуться от этого не получится, потому что мне самому требуется ясность в том, что делать, в противном случае я не смогу сделать вообще ничего.

Итак, что мы имеем?

Во-первых, мне включили счетчик, за некий Долг. Не помню, чтобы я когда-нибудь общался с Сущностями и что-то им обещал, но разве с ними поспоришь, говорят есть Долг, значит, он есть. Отсюда следует только одно: по окончании жизни, в случае неудачи, меня обнулят навсегда. Возможно, прикрутят фитилек и раньше, чтобы не коптил, если станет понятно, то Долг с меня не получить. Узнать бы достоверно, в чем этот Долг заключается.

Во-вторых, Сущности интересно было за мной наблюдать. Значит, во мне что-то выходило за границы среднестатистического, или я делал что-то этакое. Ну, тут все просто. Если что-то и было во мне нестандартное, так это дела, связанные с педагогикой. Все остальное у меня или во мне как раз средненькое: средненький офицер, средненький электронщик, средненький коммерсант.

Педагогика педагогикой, но о чем речь? Создать авторскую школу? Все это, пусть в небольших количествах, но уже было. Там поработали очень талантливые люди, титаны. Мои педагогические взгляды, по сути, компиляция их идей. Своего собственного у меня не так уж и много. Разве что…

В свое время я пытался проработать идею создания Сети Авторских школ. Это мое собственное, во всяком случае, ни у кого читать не доводилось. Причем ее, Сеть, хотелось сделать способной к самостоятельному тиражированию, подобно системе земских школ, возникшей стихийно в конце девятнадцатого — начале двадцатого века.

Схема рисовалась примерно такая: создаем Авторскую школу, на ее основе формируем Инкубатор Авторских школ: обучаем директоров, даем им опыт и материалы для тиражирования, помогаем материально. По моим прикидкам, каждая такая школа должна отпочковывать от себя две-три новых, Авторских же, школы. Как-то так, получается подобие Бизнес-инкубаторов.

Думаю, что мой Должок где-то рядом с этой идеей лежит. Ничего невероятного в ней нет. Нужны только соратники, деньги, вернее, много денег, и чтобы Власть, как минимум, не мешала. А мне всего семь лет! Только-то и всего…

Мои мысли начали путаться…

Следующие несколько дней были наполнены очень важными и потрясающе интересными делами, изучением возможностей нового тела. Они, возможности, похоже изменились. Единственным, что отравляло жизнь, была головная боль, которая, как назойливая цыганка, появлялась каждый раз, когда чувствовала мой излишний азарт.

Первая находка обнаружилась утром, в момент просыпания. Ею стала запредельная острота всех органов чувств. Четкость и яркость картинки, обилие и сила запахов, острота слуха невероятны. Ничего подобного, даже близко, мне не приходилось испытывать. Одно из двух: либо Сущность так развлекается, либо у всех нормальных детей такая же сила чувств, просто мы, взрослые, уже забыли, как это бывает. В повседневных буднях нет необходимости в таких возможностях, вот они и отмирают за ненадобностью и дают о себе знать только в минуты опасности. Может же такое быть? Может! А вот, если бы человек жил, как Маугли, и ему были бы настоятельно нужны развитые органы чувств? Думаю, он видел бы, как зоркий сокол, обонял, как приличная овчарка, и бегал, как лань. Один очень известный семейный педагог защитил кандидатскую на тему о затухании с возрастом творческих и физических способностей у детей. Почему нет? Достаточно присмотреться, с какой легкостью двух-трехлетние дети учат два-три языка одновременно…

Я поставил открытую книгу на подоконник и, пятясь, читал ее, пока не уперся спиной в дверь. Метров пять-шесть до книжки, и это, похоже, не предел. Трудно описать эйфорию, которая охватывает, когда открываешь в себе такие возможности. А ведь еще пару дней назад я был стариканом в очках, без обоняния вовсе, да и слух оставлял желать лучшего. Энергия фонтанирует. Всматриваясь в окно, считаю иголки на соснах, по запаху легко определяю, что готовит соседка на кухне, или разбираю, о чем говорят бабульки под окном. Никак не могу успокоиться и мне не надоедает.

Вторым открытием стало состояние моего тела. Имеются ввиду мышцы, связки и всякое такое, а соответственно, сила и скорость. Совершенно неожиданно для себя раздавил стакан с водой. Платой стала дикая головная боль и мое полное обалдение. С этого началась новая волна исследований. С удивительной легкостью отжался три раза на одной руке. Усердствовать не стал. Вы пробовали попасть кулаком по летящей мухе? А я — легко. Успокоился, когда мух не осталось. Подкову не подкову, но металлический рубль согнул.

Не знаю, что во мне бушевало: адреналин, эйфория, кровь Древних или еще какая-то хрень, — но, когда на обед пришла мама, настроение ощутимо ухудшилось от того, что надо прерваться. Пока посвящать ее в новое положение дел я не готов. Безусловно, долго откладывать эти разговоры не удастся, но, главное, не сейчас…

Очень скоро стало понятно, что надо детально разбираться и с возможностями моего мозга. Пока ясно только, что они значительно возросли. Стартом для работы в этом направлении стало то, что, увидев на столе "Анну Каренину", я смог ее цитировать наизусть. Так же легко цитировались "Мертвые души" и "Как закалялась сталь", которые стояли у мамы на полке и которые я читал раньше. "Железный поток" А. Серафимовича процитировать не удалось, "то есть абсолютно". Эту книгу мне раньше держать в руках не доводилось.

Устройство автомата, БМП или танка вспомнились в чертежах до последнего винтика и даже с допусками и марками сталей. В училище учили хорошо, но даже тогда подобная глубина была вне досягаемости. Устройство космической ракеты "вспомнить" не удалось, а вот гранату для РПГ — пожалуйста.

Ошеломляюще удивительной стала возможность восстановить котировки на торгах акциями на мировых биржах с 1965 года по 2019. Информация вытекала из головы без всякого напряжения. В прошлой жизни мне доводилось заниматься торгами и даже анализом архивной информации, но не до такой же степени! В 2000-х найти такую древнюю и одновременно такую подробную информацию было невозможно. У меня сложилось впечатление, что мой мозг работал как радиоприемник. Задаешь ему тему, например, хочу почитать справочник Брадиса, и, пожалуйста, получите, — такое впечатление, что вы держите его в руках.

Сильно улучшилось запоминание. Я сначала прочитал десять страниц того самого Серафимовича, а через час легко повторил слово в слово. То же самое легко получилось сделать и через день. Попробовал прочитать и повторить пятьдесят страниц — пятнадцать страниц — слово в слово, а остальное — близко к тексту. Удивительно! И большое спасибо, Боженька!

Нет никакого сомнения, что уж тут без Сущности не обошлось. Она обновила, освежила и углубила мои знания из прошлой жизни, с одной стороны, и облегчила доступ к нужной информации, с другой. Настроила и упорядочила мой нынешний мозг. Одна память чего стоит! Ох, боюсь, когда предоставляют такие бонусы, спрос будет серьезный.

Ко всему прочему выяснилось, что я очень быстро читаю. В прошлой жизни на это было потрачено много времени, но к таким показателям мне подобраться не светило даже близко. Меня сильно развеселило то, что мои младенческие пальчики больше напоминали грабли, и совсем не были приспособлены к такой тонкой работе, как удержание ручки и написание букв. Пришлось начать тренировки в письме. Со стороны, наверное, это выглядело забавно, я даже язык высунул, как истинный первоклашка. Шутки шутками, но после первого дня таких тренировок руки болели так же сильно, как голова после падения с дерева.

Обнаружился очень приятный бонус, для меня приятный! Похоже, прорезался музыкальный слух. Боюсь сглазить. Отсутствие такового было моей тайной Болью всю прошлую жизнь, мой комплекс неполноценности. Боже, как мне хотелось выйти на сцену и спеть под гитару какую-нибудь красивую песню! Как же мне этого хотелось! Я даже собрал две музыкальные группы и выпустил их на сцену: в училище и в войсках, — а теперь поклялся себе, что если подтвердится наличие слуха, то обязательно научусь играть на гитаре и пианино, поработаю над вокалом и выйду на сцену, хотя бы один разок. Думаю, тогда отпустит.

20 июля 1965 года, вторник.

Я вышел из квартиры и поскакал вниз по лестнице. Меня переполняли восторг и предвкушение новых впечатлений. Засиделся дома, а энергия кипит и требует выхода.

Мышечная радость! В моей прошлой жизни про нее не писал только самый ленивый борец за здоровый образ жизни. По их мнению, ее наличие является верным признаком того, что вы стоите на правильном пути и проживете долго. Может быть, все так, но сейчас меня переполняют разные радости: слухательная, нюхательная, щупательная, зрительная и вкусовая, — возможно есть и еще, но пока маскируются. Все мои чувства обострены до предела: я слышу каждую из сотен птиц в отдельности и при желании могу сказать, где какая из них сидит, вижу метров с двадцати-тридцати бегущих муравьев, могу на ощупь определить породу дерева или цвет предмета, правда только три основных. Мне все равно, являются ли эти возможности даром Сущности, вернувшей меня в детство, или это обычные возможности ребячьего тела, которые, взрослея, мы незаметно для себя теряем.

Как бы там ни было, коктейль новых и посвежевших ощущений, бурлящих во мне, еще тот, "коктейль Молотова" отдыхает! Наверное, подобные чувства испытывают наркоманы, впрочем, не знаю, не пробовал. Мне постоянно хочется носиться, прыгать, смеяться. С этим надо что-то делать, потому что очень трудно сосредоточиться на чем-нибудь серьезном. Где-то и как-то надо расходовать эту энергию, желательно с пользой. Потрясающе!

На улице меня встретили мягкое ласковое солнышко, многоголосый птичий гомон и густой лесной воздух, наполненный запахом сосновой хвои. Я даже остановился, чтобы всосать в себя это богатство.

Рядом со входом, на скамейке, сидел Вовка и уныло ковырял палкой землю. Ему не повезло в жизни, потому что кто-то наградил его принципиальной неспособностью спать при дневном свете. Он, как барсук, отсыпается зимой, зато летом, особенно во время белых ночей, максимум, до которого он мог долежать в постели, — шесть часов. Все бы ничего, но до одиннадцати ему приходится скучать в одиночестве, потому что вся детвора дрыхнет по домам.

— О!!! Игореха! Ты чего в такую рань вылез на улицу? — взвизгнул Вовка, увидев мою сияющую рожу. — И чего ты лыбишься с утра пораньше? Обычно такое настроение у тебя бывает только после обеда.

— Не спится, а на улице такая клевая погода, — ответил я, запрыгивая на скамейку прыжком с двух ног.

— Осторожно, кабан, сейчас завалимся! — отреагировал Вовка.

— Если завалимся, значит, упадем, — я выпустил из себя умную мысль и расхохотался. — Кстати, ты все знаешь, директриса уже в школе?

— Да, прошла не так давно. А тебе зачем?

— Айда в школу, мне надо заявление отдать. Хочу сдать экзамены за девять классов и начать учебу сразу с десятого!

— Ты чего съел? Вообще крыша поехала? Какие экзамены, какой девятый класс? Ты себя в зеркале видел?

— Не съел, а ударился головой. У тебя на глазах.

— Во-во! Похоже, слишком сильно ударился, — перебил меня Вовка.

— Ну, как бы там ни было, а заявление отнесу. Идешь со мной? — спросил я.

— Ну, пошли. Все лучше, чем одному сидеть. Ты странный какой-то сегодня. — Он пристроился рядом.

Наша поселковая школа была типовой. Одноэтажное деревянное здание, выкрашенное в салатный цвет. Коричневая дверь с пружиной в правом верхнем углу и белые окна с лохмотьями облупившейся краски дополняли унылую картину.

Перед школой находилось футбольное поле, окруженное беговой дорожкой, которой пользовались довольно редко, поэтому сквозь гравийную крошку довольно плотно проросла травка. Справа от школы расположился спортгородок, представляющий из себя ряды перекладин и брусьев разной высоты. Все это псевдоармейское великолепие сварено из металлических труб и участвует только в одном соревновании — кто из них быстрее и гуще зарастет травой.

С левой стороны к школе прилипла пристройка, где среди разного хозинвентаря проживали две колоритные личности: Петрович и дядя Искандер. Первый — учитель физкультуры, а второй — завхоз.

Петрович, будучи мастером спорта международного класса по классической борьбе и КМС по боксу, непонятно как залетел в такую глушь. Эти виды спорта наложили четкий отпечаток на его внешность. Природа поработала над ним топором и, чтобы не слишком усложнять процесс, не заморачивалась изменениями ширины в бедрах, талии, груди и плечах — оставила все в виде ровного бревна. Короткая шея представляла собой равнобедренный треугольник, который начинался от ушей вверху, и заканчивался на середине плеч внизу. Это великолепие силы и неповоротливости было награждено веселым, неунывающим нравом и имело только одну слабость — к слабому полу, а слабый пол имел слабость к Петровичу. Меня развеселила такая игра слов, настроение еще поднялось, хотя казалось, куда уж выше.

Дядя Искандер внешне был полной противоположностью Петровичу — высокий, худой и абсолютно неразговорчивый. Создавалось впечатление, что он мог молчать неделями, а уставал после двух-трех произнесенных слов. Но главной его особенностью было не это. Он был мастером боя на мечах и, вообще, на любом холодной железе. В свободное от работы время он либо танцевал с мечами на опушке, либо сидел у мамы в библиотеке. В мое время его назвали бы реконструктором, а сейчас он энтузиаст со странным хобби.

Наша школа состоит из одного коридора, в середине которого располагается рекреация со столом для тенниса, а по торцам очень маленькие спортивный и актовый залы. В коридор выходят двери от кабинетов. Их ровно десять, по числу классов, плюс кабинеты физики, химии, учительской и директорской. Вот, собственно, и все. Туалеты — на улице. Этакая сельская типикус советикус — старенькая, маленькая, облезлая, с печным отоплением. На фоне своих сестер, городских красавиц, она выглядит дурнушкой, а точнее — никак не выглядит.

Тем не менее, все великое, что смогла явить миру советская педагогика, родилось именно в таких школах. Антон Семенович Макаренко начинал в селе Ковалёвка около Полтавы, Василий Александрович Сухомлинский работал в поселке Павлыш, Александр Антонович Захаренко тридцать пять лет творил в селе Сахновка, Виктор Федорович Шаталов создавал свою образовательную систему в Донецкой области; 1 Трудовая колония (про нее снят первый советский звуковой фильм "Путевка в жизнь"; ее посетили шесть нобелевских лауреатов, включая Нильса Бора), 2 и 3 Трудовые колонии, опытная педагогическая станция Станислава Шацкого, — все было создано на селе. В городских школах, кроме выдающихся учителей предметников, и вспомнить-то некого.

Я не спеша шел по коридору в сторону кабинета директора, и вдруг меня клюнула мысль, что все великие мало того, что работали на селе, так еще и строго на Украине. Чем уж воздух Украины так благотворен для педагогики, не знаю, но, скорее всего, в украинской глубинке директора школ находились в большей свободе, чем в других местах.

"Прояснение в уму" наступило, когда я уже стоял перед кабинетом директора, взявшись за ручку. Посмотрим, что за директор сидит по ту сторону и можно ли с ней сварить кашу. Постучав, открыл дверь.

— Можно? — надо сыграть мальчонку, что, поверьте, очень непросто.

За столом сидела довольно миловидная женщина, глубоко ушедшая в свои бумаги. Она откликнулась на мой вопрос не сразу, медленно поднимая голову и продолжая думать о своем.

— Да. Что ты хотел, мальчик? — спросила она протяжно.

— Я должен начать учиться в вашей школе в этом году. В связи с этим написал заявление.

— Написал? Ты умеешь писать? Это хорошо, — как-то очень дежурно и растянуто спросила директриса. Звали ее Нонна Николаевна Карасева. Она пришла к нам всего месяц назад, а до этого была учителем русского языка и литературы в ленинградской школе. Пока еще все для нее было внове: и школа, и вид за окном, и стоящий перед ней будущий ученик в растянутых на коленках трениках.

— Простите, пожалуйста, можете ли вы уделить мне полчаса вашего драгоценного времени? Я, наверняка, с утра первый посетитель — вы не могли еще устать. — Мне такая заторможенность директрисы переставала нравится все больше и больше.

Она слегка ошалела, наливаясь непонятно чем, то ли злостью, то ли удивлением.

— Мальчик, так нельзя разговаривать с директором школы…, - проговорила Нонна Николаевна, но потом взяла себя в руки и продолжила более спокойно. — Так зачем ты пришел?

— Меня зовут Игорь Мелешко. Я принес заявление, — протянул ей сложенный пополам тетрадный лист.

— Так, интересно, — проговорила она, разворачивая мое заявление и приступая к чтению. Быстро пробежав его глазами, она забавно встряхнула головой и начала читать снова. — Это шутка?

Она посмотрела на меня, и мне показалось, что в глубине ее глаз притаилась надежда, что и я, и мое заявление сейчас растворимся в воздухе.

— Да нет, какие уж тут шутки?

— Но так никто не делает…

— Что не делает? Нонна Николаевна, вы хотите сказать, что советскую школу нельзя окончить экстерном? Институт можно, а школу нельзя? Но ведь это нигде не запрещено. Тем более, я прошу всего лишь сдать экзамены за девять классов и принять меня сразу в десятый. В этом случае буду получать аттестат на общих основаниях. Ну, а насчет моего возраста… исправлюсь со временем.

— Я о таком никогда не слышала.

— Давайте попробуем. Напишите запрос в РОНО, что есть ребенок, который готов сдать все экзамены по девятый класс включительно. Пусть присылают комиссию, или что там они захотят… Может быть, доверят принять экзамены вам.

— Шансы близки к нулю, — Нонна Николаевна продолжала пребывать в состоянии уверенного обалдения, смотрела на меня растревоженнымиглазами и на все мои пассажи отвечала: нет, невозможно, так никто не делает…

После третьего захода по одному и тому же кругу захотелось слегка надавить:

— Нонна Николаевна, милая, ну пожалейте меня, пожалуйста. Поставьте себя на мое место. Я могу, не вставая с этого стула, сдать экзамены по всем предметам средней школы, могу процитировать "Анну Каренину" или "Мертвые души", разложить бином Ньютона, решить дифференциальное или интегральное уравнение второго порядка, нарисовать детальную схему средневолнового радиоприемника, а вы вынуждаете меня каждый день по четыре часа сидеть за партой и изучать букварь. Ну… представили? Каково?

— Ну как ты не поймешь, это невозможно!!!

— Хорошо, а если бы мне было 16 лет и я до этого нигде не учился, болел, например, и пришел к вам с просьбой принять меня в 10 класс по возрасту. Что бы вы тогда мне сказали? Тоже отправили в первый класс?

— Ну, у тебя же была бы объективная причина.

— А сейчас ее у меня нет? Знания ни в счет, да?

— Как же ты будешь учиться вместе с семнадцатилетними ребятами? Ты же будешь в полном одиночестве!

— А вас ничего не смущает в нашем разговоре? Вы не находите странным, как с вами разговаривает семилетний ребенок?

— Ох, заморочил ты мне голову… Конечно, удивляет! И что? То есть как это…, тьфу ты!

— Нонна Николаевна, послушайте меня внимательно! Сейчас давайте прервем наш разговор! Вам надо успокоиться и обдумать то, чему вы стали свидетелем. Приду завтра, и мы продолжим. А на прощание хочу вам сказать следующее. Неделю назад я упал с дерева с высоты 6 метров головой вниз. В девяносто девяти процентах случаев такое падение заканчивается летальным исходом. Я был без сознания какое-то время и очнулся с удивительными метаморфозами в своем теле, голове, знаниях, опыте и прочее. Не знаю, какие вопросы у вас возникают о причинах случившегося, но подумайте вот о чем: возможно, к вам пришел не простой человек и не по собственной воле. Может быть, например, я тот, кто может выполнить завещание А.С. Макаренко, которое он сформулировал на последней странице своей "Педагогической поэмы". Откройте, прочтите. Вон у вас на полке стоит его семитомник. Третий том, если не ошибаюсь, аккурат перед примечаниями. А вы не хотите даже палец о палец ударить, хотя понимаете, что формально правда на моей стороне. А может быть, я ваша судьба! Всего доброго, до завтра.

Не дожидаясь реакции Нонны Николаевны, я вышел в коридор, а оттуда на улицу.

Там меня встретил мягкий ветерок, теплое, не разошедшееся по-дневному солнышко и Вовка, балансирующий на гимнастическом бревне…

— Вовка, идешь со мной?

— Подожди, — раздалось издалека.

— Вовка, у меня на сегодня два дела: надо поговорить с дядей Искандером, а потом прочесать пилораму, ты со мной?

— Что значит прочесать? Кого и зачем? — начал подтупливать мой юный друг.

— Да, не знаю пока, там разберемся, — мне было невмоготу признаться, что даже не знаю, где эта пилорама находится. Однако мне позарез нужно разобраться с будущей хозяйственной деятельностью школы, которую я решил поставить на педагогические уши. Хотя бы попробовать.

Антон Семенович, извините, но я решил Вас возродить!

Дядя Искандер, как всегда в это время, исполнял на опушке свои танцы с саблями. Кто этого не видел — тому не понять, а всех остальных, в том числе и меня, его пластика гипнотизировала. Зрители (окрестные пацаны) присутствовали, но не так, чтобы в большом количестве — обычное ведь дело.

Мы с Вовкой сели на травку вместе со всеми и так же, как все, молчали, потому что дядя Искандер не любил, когда его отвлекали, а сердить его — дураков нет.

Боже, как красиво он двигался, завораживающе взмахивал своими мечами, резко и бесшумно. Наверное, что-то похожее вытворяли в своих круговращательных танцах дервиши, но только дядя Искандер делал это с мечами. Магия, она и есть магия. Магия — это то, что творил дядя Искандер; магия — то, что я оказался в своем детском теле; магия- то, что вытанцовывали дервиши. Магия — это всегда то, что непонятно.

Минут через сорок дядя Искандер, закончив основательную разминку, остановился и, совершив омовение и растеревшись полотенцем, посмотрел на меня.

— Слушаю, — сказал он только мне.

— Дядя Искандер, научите меня ножевому бою, — попросил я, сглотнув комок в горле.

— Нет, — закончил разговор дядя Искандер и, повернувшись, собрался уходить.

— Вам нужны ученики, иначе все бессмысленно, — мой писк отчаяния был последним действием в такой ситуации.

— Кто ты? — спросил дядя Искандер, резко обернувшись.

— Ваш ученик, который к вам послан, — вырвался из меня еще один писк. Мне не помогали ни мой жизненный опыт, ни мой ум. Чувствовал себя так, как оно и было на самом деле — как ученик под строгим взглядом Учителя. Именно так, с большой буквы.

— Завтра в шесть утра. Здесь, — проговорил, или выплюнул, или выдавил из себя дядя Искандер. Не знаю, как это назвать.

— Игореха, ну, ты чего? Все уже ушли. Так и будешь сидеть? Странный ты какой-то сегодня… — достучался до моего мозга голос Вовки. Наваждение какое-то!

— Ладно, Вовка, пошли на пилораму. Что хотел, я здесь сделал.

— А чего ты хотел?

— Попасть в ученики к Искандеру.

— А зачем тебе это? Он странный какой-то. Его все боятся.

— Не знаю. Захотелось, наверное. Слушай, Вовка, мне надо в леспромхоз. Можешь подсказать, кто там есть кто?

— Что ты хочешь-то? Не пойму тебя! И вообще, ты купаться пойдешь? Там пацаны ждут!

— Скажи мне, как зовут директора леспромхоза и есть ли у него дети школьного возраста.

— Иван Сергеевич, а сын у него — Вован Оглобля учится в девятом, он там со своей компашкой всех держит в кулаке. Ребятки еще те, с ними никто не дружит и стараются обходить стороной.

— Ну, а главный бухгалтер?

— Елена Петровна, двое детей: Наташка — в пятом, Нинка — в шестом.

— А кто главный на пилораме?

— Мой батя, Виктор Сергеевич, сын Вовка из второго класса, а ты его достал! Я вот пойду купаться, а ты как хочешь! А еще мы вечером — на рыбалку! Ну?

— Не, Вовка, мне некогда.

— Ну, тогда и пошел, знаешь куда, бегай тут с тобой, — сказал Вовка и помчался куда-то, наверное, к речке.

Леспромхоз встретил меня в полной красе социалистической хозяйственности: ворота покосились, все, что может, заросло сорняком, на площадке перед правлением лежали две кучи чего-то, замаскированные пышной травяной шевелюрой до полной неузнаваемости, даже входная дверь производила впечатление древней старушки с обильными лишаями на щеках. На стендиках, которые сиротливо стояли вдоль дороги от ворот до двери правления, можно было хоть что-то прочитать только при очень близком знакомстве. Надписи состояли из двух-трех очень жизнеутверждающих слов. Пахло соляркой и запустением.

Я вошел в правление. Пустынность и тишина были такие же, как во дворе. У меня проснулось что-то вроде азарта — удастся ли кого-нибудь найти в разгар рабочего дня? Стал толкаться во все двери. Результат был нулевым до кабинета главбуха, куда я ввалился по инерции, чем несказанно удивил Елену Петровну.

— Ты кто? — выдохнула она.

— Школьная общественность в лице Игоря, сына Валентины Ивановны, библиотекаря.

— И каким боком ко мне в кабинет эта самая общественность залетела? — Елена Петровна стремительно каменела лицом, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

— Да я по инерции. Пытался открыть все двери подряд, а у вас вдруг оказалось открыто. Грозный бухгалтер оказался улыбчивой женщиной с множеством морщинок в уголках умных глаз. — Можно воды попить?

— Ну, как отказать школьной общественности? Пей, конечно! — надо так понимать, что Елена Петровна не знала, чем бы ей заняться, потому была не прочь поболтать, хотя бы даже и с ребенком. — А ты в каком классе учишься?

— Да пока еще ни в каком? Планирую поступить в десятый, а там видно будет.

— Что? В десятый? — Елена Петровна зашлась смехом. Надо признать, что смеялась она красиво и заразительно, так что я тоже рассмеялся.

— А вы знаете, кто такой Лука Пачоли? — спросил я невинным голосом.

— А должна?

— Да нет. Это я так… в связи с сомнениями по поводу десятого класса. — Пришлось опустить глазки в пол.

— А ты какой-то странный мальчик, — по-прежнему улыбаясь, сказала Елена Петровна.

— Во! И я о том же! Семилетний мальчик, а способен сдать выпускные экзамены в школе. — Моя ответная улыбка выражала собой верх приветливости.

— Да, дела! Ты так уверен в своих силах?

— Вам разложить бином Ньютона? Или перечислить план счетов бухучета? — ехидным голоском спросил я, переходя на нормальную речь. Елена Петровна, школьная общественность в моем лице пожаловала по делу. У меня только что состоялся разговор с Ноной Николаевной. Как вы относитесь к идее организовать курсы бухучета для наших школьников, 6–8 класс, я думаю. — Я не стал уточнять, о чем на самом деле был разговор с директрисой. Какая разница, на самом деле.

— Во как! С чего вдруг такое предложение?

— Думаю, назрела пора нагрузить наших и ваших, в том числе деток, элементами взрослой жизни. А иначе как они станут взрослыми, если не будут делать взрослую работу?

— А ты умные вещи говоришь. И как это будет выглядеть? Как ты это себе представляешь?

— Вы ведете теоретическую часть, а в качестве практики мы обложим учетом всю леспромхозную жизнь. Ни один сучек без документа не сдвинется с места. Подключим к нашим делишкам экономиста и добавим к учету еще и планирование. Здорово получится! Работа стоит (от слова стоять), но уче-ет, во! — пафосно изрек я, поднимая вверх большой палец.

— А что, мне нравится. Скажи, а мои дети тоже будут учится?

— Все дети! Одни будут учить бухучет, другие пилить доски, третьи осваивать трелевочник или работать в ремзоне. Потом будем меняться. Малыши будут наводить порядок. Короче, всем найдется работа.

— А зачем это вам?

— Кому?

— Руководству школы, ученикам, тебе…

— Во-первых, это неплохой способ обучить ребят хоть чему-нибудь полезному. Об уроке труда — смешно говорить. Во-вторых, это способ заработать на всякие школьные нужды. Надо бы пристроить к школе актовый зал, оборудовать кабинеты, создать музыкальный ансамбль и так далее…

— Планов — громадье! — перебила меня Елена Петровна. — Но все это упрется как минимум в законы и деньги. Не-воз-мож-но!!

— Елена Петровна, а вы знаете, что школе по нашим законам разрешено образовывать артели с условием, что их работа связана с обучением и воспитанием школьников? И после этого скажите, что обучение бухучету не способствует обучению детей?

— А откуда сведения?

— А оттуда же, откуда и Пачоли, фиг знает. Просто знаю. Так на меня повлияло падение с дерева. Бывает. Кстати, возвращаясь к нашему разговору, как быстро до вас доберутся вышестоящие инстанции, если вы перестанете продавать свой лес, а выдавать зарплату не прекратите?

— Не знаю, думаю, что никогда. Им, по-моему, до нас нет никакого дела. За последние три месяца, кстати, мы не продали ни одного куба и не отгрузили на экспорт ни одного вагона. Люди, в большинстве своем, пребывают в оплачиваемом отпуске.

— Что и требовалось доказать! Им всем до нашей школы тоже нет никакого дела, я думаю. Так что можем заниматься своими детьми так, как считаем нужным. Давайте учить детей бухучету, распиловке, вождению и ремонту машин и всему, чему сможем! — произнося этот спич, я принял важную позу, задрал подбородок и поднял руку, как Ильич.

Елена Петровна расхохоталась и долго не могла остановиться.

— Хорошо… хорошо, — выдавила он сквозь слезы и кашель. — Когда начнем?

— А вот торопиться не надо, — сказал я назидательно, голосом пока еще никому не известного товарища Саахова, усиленно сдерживая улыбку. — Это должны захотеть сами дети, над этим еще надо поработать. Сейчас мы только обозначаем намерения высоких договаривающихся сторон. Ждите вестей!

— Ох уж, Игорек, — уйди. Умру я с тобой! — продолжая постанывать, прохрипела Елена Петровна.

— Ухожу, ухожу. Живите долго на благо советской лесной промышленности, — продолжал я веселиться. Мне очень понравилась Елена Петровна, с ней было приятно разговаривать.

Получив официальное разрешение обследовать хозяйство леспромхоза, я направил свои стопы к пилорамам, которые виднелись далеко впереди. Легкая пробежка туда заняла, наверное, минут десять. Такая же пустота, как и в правлении. На скамейке в тенечке сидел какой-то мужчина средних лет и с трагическим лицом рисовал прутиком какие-то замысловатые фигуры, геометрии неизвестные.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здорово, если не шутишь, — пробасил мужчина, не отрываясь от рисования.

— Вам надо открыть кружок рисования, у вас здорово получается, — начать беседу попробовал с подкола.

— А подзатыльник…? — не отвлекаясь от своего занятия, мужчина сквозь губу порушил мою задумку. Не получилось, — подумал я. — Зайдем с другой стороны.

— Я к вам по делу.

Мужчина поднял голову, упер в меня взгляд не то удивленный, не то сердитый и трагикомически произнес:

— Да ну?!

— Почему не работаем, товарищ? Рабочее время в разгаре, страна ждет древесины, в виде досок! — в том же стиле произнес я.

— Во как! — выдохнул мужчина. В его глазах одновременно появились улыбка и интерес.

— Ты кто, отрок?

— Игорь, друг Вовки. А вы, полагаю, Виктор Сергеевич, его отец.

— И что же надо от меня Игорю, другу Вовки.

— Можно только поболтать или по делу тоже?

— Да все равно, у меня до конца смены времени — вагон. Как ты заметил, я не загружен работой, — сказал Виктор Сергеевич, откинувшись на стенку. — Давай — по делу, так интересней.

— Вы не могли бы взять какое-то количество школьников в качестве учеников пилорамной профессии? Ну, скажем, человек 20–25 старшеклассников.

— Во как! — начал повторяться дядя Витя. — Интересно излагаешь. И как это все понимать?

— А что я непонятного произнес? Упрощаю для особо одаренных. Можете научить 20–25 старшеклассников пилить доски?

Виктор Сергеевич упер в меня долгий взгляд. Смеяться было нельзя, поэтому терпел с серьезным лицом семилетнего дитяти. Не знаю, что там увидел дядя Витя, но он наконец, изрек:

— Ты серьезно?

— Конечно серьезно, только я пока зондирую почву. Еще надо сначала Нонну Николаевну настроить на правильную волну.

— Ты кто? — четвертый раз за сегодняшнее утро услышал я сакраментальный вопрос.

— Хочется ответить: "Конь в пальто", но воздержусь. Я — молодой человек, слегка двинутый мозгом после падения с дерева. Вовка в курсе этой жуткой истории.

— А, так это про тебя Вовка рассказывал? Как-то странно ты мозгом двинулся.

— Да, по-всякому бывает. Просто не знаю, что ответить на ваш вопрос. Мне его сегодня уже четвертый раз задают. Просто чувствую себя умудренным стариком. Например, вас воспринимаю как молодого человека, а Вовку — как внучонка. И все это случилось после того, как очнулся после падения с дерева. До этого был такой же, как ваш сын.

— Во как! — не страдая разнообразием в выборе выражения эмоций, воскликнул Виктор Сергеевич. — А зачем тебе ученики, пилорама и все остальное?

— Да вот хочу школу на правильные рельсы поставить, да и чтоб скучно не было.

— Ну, научить-то я, конечно, могу, только странно все это как-то, — подобравшись, сказал Вовкин отец. — Никогда о таком не слышал. А что касается пилорамы, так стоит она уже третий месяц.

— А, кстати, почему? — перебил я Виктора Сергеевича.

— На экспорт не отправляем, потому что вагонов не дают. Уже больше года не выбираем план по вагонам, а у них там показатели летят… Короче, выкинули нас из планов. А по стране… Наш продавец умер недавно, а тот, которого нашли ему на смену, не просыхает на пару с начальником. Все договора испоганили, всем должны, никто с нами работать не хочет. Вся надежда на братца нашего начальника. Он какая-то шишка в Москве.

— Все понятно. Грустно, но не смертельно. А работать-то есть кому?

— На пилораме?

— На пилораме, лесовозах, ремзоне, в столярном цеху — везде, короче.

— Ну, что сказать? Сможем запустить две пилорамы, для остальных — людей нет. На ходу два лесовоза, остальные при необходимости можно починить, в столярке нужны расходники: фрезы, диски, ремни и прочая мелочь. В целом, не все так плохо, но скоро люди могут поразъехаться, если работы не будет, да и растащат все стоящее. Вот сижу тут, чтоб хоть что-то осталось.

— Ладно, дядя Витя, поправим все. С октября, а может раньше, начнем хозяйственную революцию, надо только дождаться начала учебного года и закрутить хлопцам мозги в правильную сторону.

— А зачем ждать октября, если можно начать сегодня?

— Кто же меня слушаться будет? Или вы думаете одними призывами обойтись? Мне надо за директора школы и школьный коллектив спрятаться. Все проблемы понятны до слез, надо только придумать, как подступиться, чтоб не посадили. Прорвемся! А пока, пойду поброжу. Не хотите со мной?

— Ну, пойдем побродим. С тобой интересно.

— Дядя Витя, а вон ту гору кругляка сколько времени придется пилить в доску? — спросил я, показывая на грандиозную гору высотой с пятиэтажный дом и длиной метров четыреста.

— Ну, если работать в одну смену всеми шестью пилорамами, то годик, наверное, — ответил Виктор Петрович, с сомнением почесывая затылок.

— А рельсовый кран работает? Чем вагоны-то грузить? Сколько вагонов, кстати, он сможет погрузить за день?

— Да, навроде, работает. А насчет погрузить, так 20 вагонов легко, а может, и больше. Только крановщицу на другую работу перевели.

— А залежи только кругляка? Или баланс (тонкие деревья до тридцати сантиметров в самом толстом месте) тоже где-то лежит?

— Да не, его, вроде, в щепу подробили, так дороже вообще-то, только вывезти не успели.

Так мы бродили по леспромхозу часа два, не встретив никого. Виктор Сергеевич вводил меня в курс дела, а я поражался всеобщему пофигизму. Даже моей, насквозь циничной, коммерсантской психике такого было не понять. Я только и смог, что вспоминать поговорку "в России деньги валяются под ногами".

Если честно, мне не хотелось уходить, потому что такой жирный, насыщенный поток информации жалко было останавливать. Я впитывал в себя эту атмосферу незнакомой для меня жизни, ее запахи и звуки. Трудно передать состояние эйфории и жажды действий, которые я сейчас испытывал. Давно подзабытые и такие приятные ощущения.

Но как бы там ни было, меня ждала мама к обеду, а в придачу очень непростой разговор. Представьте себе, что вам надо объяснить своей маме, что в ее любимого малыша вселился некий старик с кучей непонятных тараканов в голове.

— Дядя Вить, мне домой пора, мама ждет к обеду.

— Ну, давай. Заходи! — пробасил Виктор Сергеевич.

— Всенепременно, — бросил я уже на бегу.


— Мам, я пришел, — крикнул я, забегая в квартиру.

Мы с ней жили в двухэтажном деревянном доме, где на каждом этаже было три квартиры и каждая, как правило, на три семьи. В нашей одна комната пустовала. Длинный коридор, в конце которого — удобства и кухня. Из удобств был только туалет и умывальник. Посередине кухни красовался гроб дровяной плиты. Летом было чудовищно жарко, поэтому мы старались там не задерживаться. Вся наша жизнь проходила в комнате. Она была довольно большой, примерно 20 квадратных метров, разделена ширмами, за которыми прятались наши с мамой кровати. Посередине стоял большой круглый и отчаянно тяжелый деревянный стол. Маленький двухстворчатый шкафчик, несколько полок на стенах, пара табуреток — вот, собственно, и весь интерьер. Нам хватало, и мы не замечали чудовищной бедности, в которой жили.

— Иди в комнату, я сейчас, — долетел с кухни мамин голос.

Моя мама, Валентина Ивановна, несмотря на чудовищное детство, где была и блокада, и смерть родителей, и детский дом, сохранила удивительную светлость, мягкость и теплоту, в которых я купался все свое прошлое детство. Это все удивительным образом сочеталось с энергией, жизнерадостностью и фантазийностью. Она была идеальной, я бы сказал, библейской мамой и Другом. Я ее обожал тогда, обожаю и сейчас. Когда мы вдвоем, то ничего не могу с собой поделать, хожу за ней хвостиком, стараясь прижаться и обнять, и обе мои сущности в этом вопросе были абсолютно солидарны.

У нее всего два недостатка. Она отвратительно готовит и любит читать. Хорошо приготовить она могла только два блюда жареную картошку с отбивной и макароны, все с той же отбивной. Все остальное было пустым переводом продуктов, потому что есть это было совершенно невозможно.

А вот с чтением отдельная история. Дело в том, что мама читала запоем, полностью выпадая из реальности. Когда ей попадалась интересная книжка, а она умудрялась найти что-то для себя интересное даже в абсолютно идиотских экземплярах печатной продукции, то еда не готовилась, мусор не убирался, спать она не ложилась, да и на работу могла забыть пойти. К тому же умудрялась все книги: и трагические, и драматические — превращать в комедийные.

Отец не оставил заметного следа в моей жизни, и я его плохо помню, но две фразы мне врезались в память на всю жизнь: "Валентина, кончай ржать, спать хочется" и "Ты ему не мать — ты ему младшая сестренка". В этом была вся моя мама. Самый любимый и дорогой мой человек.

После обеда, мысленно вздохнув и перекрестившись, начал тяжелый для меня разговор:

— Мам, нам надо серьезно поговорить.

— Сыночек, ты о чем? Плохо себя чувствуешь?

— Да нет, мам. Наоборот, чувствую себя великолепно.

— А что тогда? Слушай, не томи, излагай, — мама сложила руки на груди, делая жалобно-взволнованное лицо.

— Мам, я умею читать, — начал я издалека и с мелочей. — А еще знаю всю таблицу умножения.

— Давай температуру померяем, ты заговариваться стал. Ты от силы две буквы можешь узнать в лицо, — серьезность ситуации пока не стала очевидной, и мама по привычке собиралась свернуть к шуточкам.

— Давай почитаю "Анну Каренину", — предложил я, беря с полки книжку.

"Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Все смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме. Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами… — начал я читать, а потом, передав маме книгу и уперев пальцем в то место, которое читаю, продолжил уже по памяти. — На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — в обычный час, то есть в восемь часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване. Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза".

Сначала мама следила по книге, а потом, уставившись на меня, скрипучим голосом спросила:

— Что это значит? Ты выучил наизусть весь текст?

— Нет мама, но я могу прочитать тебе наизусть всю "Анну Каренину". Ты только не волнуйся, но я теперь много чего знаю. Ну, например, могу говорить на английском языке…

— Сынок, что все это значит? Ты меня разыгрываешь?

"Horatio says 'tis but our fantasy,

And will not let belief take hold of him

Touching this dreaded sight, twice seen of us.

Therefore I have entreated him along,

With us to watch the minutes of this night,

That, if again this apparition come,

He may approve our eyes and speak to it"

— начал я читать наизусть отрывок из "Гамлета", потом, не останавливаясь перевел –

Горацио считает это нашей

Фантазией, и в жуткое виденье,

Представшее нам дважды, он не верит;

Поэтому его я пригласил

Посторожить мгновенья этой ночи,

И, если призрак явится опять,

Пусть взглянет сам и пусть его окликнет.

Когда я остановился, и взглянул на маму, она неотрывно смотрела на меня, прижав руку ко рту, а глазах у нее плескался ужас.

— Что же это… как же так? когда все это? что же делать? — она шепотом произносила довольно бессвязные фразы.

— Мам, — я сел радом и, обняв, стал объяснять, — это началось, когда я упал с дерева. С тех пор мне кажется, что живу уже вторую жизнь и очень много знаю. Правда, очень много. Я сегодня отдал директору школы заявление с просьбой сдать все экзамены за девять классов и зачислить меня сразу в десятый.

Мама смотрела на меня и, по-прежнему, отказывалась понимать происходящее.

— Сынок, как ты себя чувствуешь?

— Никогда раньше не чувствовал себя так хорошо.

У мамы в глазах что-то изменилось.

— Шестью восемь?

— Сорок восемь.

— Семью девять?

— Шестьдесят три.

— В честь кого Америка названа Америкой?

— Америго Веспуччи.

— Самое большое в мире озеро?

— Каспийское море.

— Сынок, и что со всем этим делать? — спросила мама и, спустив воздух сквозь зубы, снова поникла, как старушка.

Я еще раз ее обнял и поцеловал.

— Будем просто жить, а ты будешь мною гордиться. Вот только маленьким ребенком мне, похоже, уже не удастся стать.

Мы сидели обнявшись, наверное, час, может, больше и молчали.

— Давай, сынок, попьем чаю, — вяло сказала мама и, встав как-то на автомате, пошла на кухню.

Я тоже расслабился — главное сделано. Теперь маме нужно время, чтобы все осознать и смириться со случившимся.

21 июля 1965 года, среда.

Я сидел в кабинете директора школы, и мы с Нонной Николаевной пили чай. Чаепитие получилось довольно странным, теплоты и уюта, на которые намекали сушки и малиновое варенье, не было. Скорее мы напоминали двух человек, которые очень хотят поговорить, но не знают, с чего начать, чтобы не спугнуть то небольшое доверие друг к другу, которое еще только начало зарождаться.

— Нонна Николаевна, скажите, пожалуйста, вы позвали меня, чтобы просто поговорить или мы кого-то ждем?

— Где-то в течение часа должен подъехать мой друг, который в данный момент возглавляет РОНО Василеостровского района. Он может помочь нам решить проблему аттестата о среднем образовании для семилетнего ребенка. Во всяком случае, он знает, насколько это возможно.

— Ух ты!!! Было бы здорово!!!

Повисла увесистая пауза. Ее не удавалось разбавить ни людям, сидящим в кабинете, ни даже солнышку, которое играло за окном и резвилось в кронах деревьев.

— Нонна Николаевна! Давайте расскажу немного о себе. Похоже, вас очень смущает несоответствие того, что вы видите, с тем, что слышите. Когнитивный диссонанс в чистом виде…

— Ну откуда… откуда?! ты можешь что-то знать о когнитивном диссонансе? — воскликнула, перебивая, Нонна Николаевна.

— Так я же и пытаюсь ответить вам на эти вопросы, хотя до сих пор вы их и не задавали. Отвечаю — НЕ ЗНАЮ!!! Просто полторы недели тому назад с дерева упал ребенок, а очнулся старик, которому уже шестьдесят лет. Как это возможно, кто со мной это сделал, кто я такой, когда я родился — Н-Е З-Н-А-Ю. Знаю, что мама — моя, только девчушка совсем, тело — мое, я в нем всегда жил, но не знаю, где жил, кем работал. На эти темы могу только фантазировать, впрочем, как и вы, и те ваши коллеги, которые на меня набросятся, когда я вернусь в Ленинград. Думаю, что Господь Бог вмешался, а зачем? Неисповедимы его Пути. Даже предположить не могу, за что мне выпало такое счастье. Вы ведь даже близко не можете себе представить, какое это счастье для старика — попасть в детское тело!!! Вам ни за что не представить, как волшебно пахнет ваше малиновое варенье, а я этот аромат почувствовал, еще когда только входил в школу!!!

Нонна Николаевна сидела, замерев и прижав руки к груди. Со стороны создавалось впечатление, что она абсолютно выпала из реальности.

— Игорь, но как такое может быть?

— Отвечу вам не слишком разнообразно — не знаю. Думаю, в моем случае, что-нибудь понять принципиально невозможно. Мне не избежать всяких медицинских обследований, но даже если изучить мой кал и мочу под микроскопом, ответов больше не появится — современная наука не способна даже просто правильно поставить вопросы.

— Подожди, подожди… Игорь, подожди! — на каждое свое слово Нонна Николаевна кивала головой и усугубляла это движение легким ударом ребра ладони по столу — чистый пони, — Но если твоя мама для тебя слишком молода, то тогда…, - она прикрыла рот рукой и увеличила глаза вдвое, — тогда ты из будущего!? Машина времени?

— Нонна Николаевна, вы просто чудо, зрите в корень. Здесь есть противоречие, которое отравляет мне всю нынешнюю жизнь. Если я чувствую себя шестидесятилетним стариком, а сейчас мне семь, то должен происходить из времен более поздних на пятьдесят три года. Но дело в том, что Будущего я не помню, такое чувство, что для меня этих пятидесяти трех лет не было. Не знаю, что будет завтра, через год, через десять. Со мной есть какие-то знания, но нет событий. Ничего конкретного.

Эх, не могу подрабатывать предсказателем, и все тут, а так деньги нужны! — мое тельце изволило начать озорничать, и ничего с этим не поделать. Молодость, скорее даже детство так и выпирало из всех щелей, и мой старый рациональный ум за ним явно не поспевал, да, если честно, и не хотел. Это же такой кайф: чувствовать себя ребенком, переполненным силами и энергией, желаниями и страстями.

Какому старику придет в голову взять и начать скакать, как коза, а жук в спичечной коробке — это так интересно. Несколько дней назад читал, скорее вспоминал, учебник истории за шестой класс "Средние века" — давно не получал от чтения такого удовольствия: Карл Великий, Кортес, Кромвель!!! Сколько таинственного и волнующего! Жалко, что этой книжки хватило только на полчаса. Детские эмоции позволяют не читать, а погружаться в книгу. Очень необычно и волнующе.

— Игорь, ты меня совершенно запутал. Так ты из будущего или нет?

— Во-первых, не знаю; во-вторых, не я, а что-то внутри меня, может быть, как-то связано с будущим; в-третьих, ничего не помню из будущего, просто есть какие-то знания, но их источник в нашем с вами прошлом, а не в будущем; и в-четвертых, будущего нет и быть не может, в том смысле, что оно не определено. Даже если какая-то часть меня прилетела из моего же будущего и поселилась у меня в голове, то это вовсе не означает, что жизнь повторится. Меня ждет абсолютно неизведанное будущее, что и прекрасно! Кстати, вы никого не ждете? Сюда кто-то идет.

Нонна Николаевна по-бабьи всполошилась и, выбегая из-за стола, бросила:

— Это Сергей, я хотела бы вас познакомить.

В дверь постучали.

— Да-да! — крикнула Нонна Николаевна.

В кабинет вошли мужчина и потрясающе красивая женщина.

— Здравствуй, Нонночка! Я так соскучился! Мы решили приехать вдвоем. Не выгонишь? — бодро отрапортовал мужчина, пожимая Нонне Николаевне руку, при этом его глаза говорили что-то другое, а лицо и вовсе было виноватым. Тут пол-литра нужна, ну та, которая помогает разруливать сложные психологические ситуации.

Когда все, вдоволь поизображав растерянность, расселись за столом, а Нонна Николаевна, не спрашивая, налила всем чаю, то показала свой нарождающийся ранний склероз, воскликнув:

— Я забыла вас познакомить! Это Игорь — главный возмутитель спокойствия в нашей школе, а это Сергей Иванович — глава Василеостровского РОНО, его жена — Лариса Сергеевна.

Покивав и ритуально поулыбавшись друг другу, мы принялись молча пить чай.

"Ну и публика!" — малахольные они какие-то, тормознутые, раньше про таких говорили — как пыльным мешком пристукнутые — десять минут тихо пьем чай, стреляем глазами и… молчим. Пора брать инициативу в свои руки, тем более что Сергей Иванович- очень перспективный товарищ.

— Сергей Иванович, — говорю я загадочным полушёпотом, — скажите мне с чувством: "Ну-с… голубчик!"

— Ну-с, голубчик!

— Точно — профессор, да еще и старорежимный! — воскликнул я, удовлетворенно демонстрируя в улыбке все свои зубы.

Все улыбнулись, от чего явственно послышался выпускаемый из повисшего напряжения воздух.

— Ну-с, голубчик, с чего начнем наше знакомство? — решил подыграть мне Сергей Иванович.

— Ох, не доведет вас до добра панибратство с подчиненными! Вам пересказать семь лет моей непорочной жизни? Только последние пять помню не очень отчетливо, а первые два так и вовсе… — я безнадежно махнул рукой.

Все опять заулыбались, но забирать инициативу из рук Сергей Ивановича никто не торопился. Нонна Николаевна начала ерзать на стуле. Ей, наверное, очень хотелось поразить за мой счет воображение ее Сереженьки. Еще чуть-чуть и она начнет подсказывать. Школьница — что с нее взять!

А Сергей Иванович тем временем уже настолько впечатлился, что не знал, что сказать. Такое с ним бывало нечасто.

— Где-то перед Новым годом мы с мамой вернемся в Ленинград и я поступлю в одну из василеостровских школ. Скорее всего в 15-тую, она рядом с домом. Вы автоматически станете моим начальником… А, собственно, о чем бы вы хотели со мной поговорить?

— Да я как-то не представляю, о чем можно побеседовать с семилетним мальчиком… А о чем можно поговорить? — вывернулся Сергей Иванович. Похоже, начал восстанавливать равновесие, появились проблески мысли.

— Можно — об истории, особенно, об истории Руси, от Ивана Калиты до Павла I включительно. Можем поговорить об экономике или политической экономии, можем и о социальной психологии. Ну, наконец, можем поговорить о педагогике, вы ведь занимаетесь этой наукой?

— Да, занимаюсь. В прошлом году защитил кандидатскую. Ну, давайте, поговорим о педагогике.

— Да уж, легких путей в жизни вы точно не ищите! Ладно, сами напросились! Итак, дамы и господа! — немного шутливо и торжественно начал я. — Ой, простите, в зале, кроме участников дискуссии, только дамы. Итак, Дамы, объявляю тему!! Па-ба-ба-баа! "Перспективы реформы средней школы в СССР, которая активно обсуждается педагогической общественностью и подготавливается в недрах Министерства Образования". Товарищ коллега, отводы, дополнения к теме есть? Нет! Принимается!

В качестве инициатора темы задам главный тезис дискуссии: Реформа обречена на провал, кто бы за нее ни взялся и что бы со школой ни делали! Как я понимаю, Сергей Иванович будет отстаивать противоположную точку зрения. Так ведь?

Сергей Иванович молча кивнул головой, соображая, в какую авантюру он вляпался, и понимая, что не откажется поспорить, потому что было чертовски интересно.

— Тогда у вас есть пятнадцать минут, чтобы задать свои вопросы оппоненту для прояснения его позиции. Затем вам придется обосновать, почему нарождающуюся реформу ждет успех. Ремарка в сторону: успехов в школьных реформах кот наплакал. Неудачи постигли и сталинскую (позднюю) реформу, и хрущевскую.

Обе дамы, приоткрыв рты, уставились на Сергея Ивановича. Похоже, что действо захватило даже Ларису Сергеевну, которая до сих пор таинственно улыбалась и смотрела в окно.

Сергей Иванович не спеша выходил из "комы". Вопрос был поставлен настолько чудовищно нелепо, настолько несуразно, что он не знал, что вообще тут можно спрашивать.

— Чушь какая-то, нелепица какая-то, такого просто не может быть! Почему…, почему вы так думаете?

— Да не волнуйтесь вы так-то! Ну, скажите, с кем еще вы смогли бы поговорить откровенно на такие темы? А со мной можно! Ну, кто я такой? Глупый пацан, который не ведает, что говорит! А между тем, вопрос отнюдь не праздный, особенно для вас, чиновника. Ведь вам же эту реформу и проводить, козлов отпущения в случае неудачи будут искать на вашем уровне управления. Вывод могу подсказать заранее: задумка была великолепна, но исполнение подкачало, особенно на среднем уровне. Партия, как могла, боролась, но преодолеть инерцию мышления и самоуспокоенность не смогла.

— Да, ты понимаешь, что говоришь? Мальчишка!!! Немедленно замолчи!

— Да, а что? Я, пожалуйста, — лицом изобразил испуг, — только в вас сейчас говорит и не ученый, и не руководитель, а так, базарный агитатор, у которого главный аргумент выражается емким словом: МОЛЧАТЬ!

Сергей Иванович залпом выпил остывший чай и, немного помолчав, выпуская пар, пробурчал:

— Ты прав, извини. Так все же, почему?

— Ну, во-первых, а почему бы нет! Все реформы, которые в прошлом затевало Министерство просвещения, которое тогда называлось Наркомпрос, неизменно заканчивались неудачами. Так почему вы думаете, что в четвертый раз у них все получится? Что-то принципиально изменилось? Кстати, а не напомните мне, с кем всю свою педагогическую жизнь боролся А.С. Макаренко? Тогда я напомню — с Народным комиссариатом просвещения, который возглавлял сначала Луначарский, а потом Крупская. Благодаря "Педагогической поэме", слово Наркомпрос стало нарицательным. Сильный аргумент?

— Сильный, но не решающий, он не позволяет сделать вывод о непременном провале школьной реформы. Времена меняются, и наши представления о педагогике расширяются. Партия и Правительство могут планировать свою работу более осмысленно. Педагогика — молодая наука, мы не можем знать все, но, тем не менее, наша советская школьная система очень сильна, пожалуй, сильнейшая в мире.

— Замечательно! Однако о педагогической науке и сильнейшей в мире школе поговорим чуть позже, если запал еще останется. А сейчас нам следует признать, что возможный провал реформы имеет не нулевую вероятность. Я бы посчитал ее на уровне 60 %, так как очень велика сила инерции и Минпрос не сможет вынудить работать по-новому сотни тысяч педагогов.

— О процентах можно спорить, но точно такая возможность существует.

— Слава богу, лед тронулся, и в меня никто не бросает тапочки! Но это был даже не аргумент, а просто эмоциональная реакция на ваше нервное возбуждение.

Сергей Иванович с силой хлопнул в ладони и с улыбкой сказал:

— Нонна, где ты откопала это чудо?! Каков шельмец!

— То ли еще будет! Минуточку, спрячусь за шкаф, прежде чем назвать действительно первый аргумент.

— Да ладно, можешь не прятаться — казак ребенка не обидит!

— Нет уж, лучше спрячусь. Итак, все реформы, которые затевает министерство, отличаются одним недостатком — Они Не Имеют Цели! — Мне было легко это говорить, потому что все последующие реформы страдали тем же недостатком и поздняя брежневская, и горбачёвская, и ельцинская, и уж конечно, путинская. Владимир Владимирович постарался больше всех и вбил окончательный гвоздь в тело российско-советской школы. Добил.

После некоторого молчания, наученный горьким опытом, Сергей Иванович не стал сразу метать молнии, а попытался разобраться:

— Что ты имеешь ввиду?

— Давайте, я буду задавать вам простые вопросы, отвечая на которые, вы сами ответите на свой вопрос. Итак! Что, собственно, предполагается реформировать: инфраструктуру, педагогический процесс, качество преподавания, систему воспитания — что?

— Все вышеперечисленное! Комплексно! Сегодня Партия и Правительство впервые в своей истории в состоянии это сделать. Раньше мешали разные объективные причины: Гражданская война, разруха, индустриализация, Великая Отечественная война, опять разруха…

— Здорово! И зачем все это будут менять? Чтобы добиться чего? По какому критерию будут оценивать успешность этих изменений?

— Должны повыситься материальная и методическая база преподавания в школе…

— Так чем успех реформы будем мерять: школами, количеством учебников на душу учащегося населения? Чем? Повторяю, зачем мы будем менять все, о чем вы сказали? В чем цели реформы?

— Во-первых, создать условия для формирования Нового человека, гармонической личности…

— Минуточку, я вас на секунду перебью. Что вы вкладываете в понятие "гармонической личности" или "нового человека"? Раньше из школы выходили не гармоничные личности?

— На эту тему написано множество научных монографий, и уж при твоей-то эрудиции…

— Да уж, в педагогической литературе много написано, и все авторы вкладывают в это понятие все, что придет им в голову. Знаете, у меня в голове вертится одна песенка, не знаю откуда, о том, как одна женщина подбирала себе мужа. Я, пожалуй, спою, не обессудьте — голосок, а может, и слух у меня так себе. Не с начала, только то, что относится к теме разговора. Я запел, слегка кривляясь в такт музыке, песенку Кати Семеновой:

Подруги замужем давно,

А я о принце всё мечтаю…

Ждать буду терпеливо я,

Надежды всё же не теряя.

Того, кто влюбится в меня,

Уже сама я воспитаю.

Чтоб не пил, не курил,

И цветы всегда дарил.

В дом зарплату отдавал,

Тёщу мамой называл.

Был к футболу равнодушен,

А в компании не скушен.

И к тому же, чтобы он

И красив был, и умён.

Народ в кабинете оживился, расслабился и заулыбался. Пора добивать.

— С педагогической наукой все понятно, они сначала читают постановление Пленума ЦК, а потом пишут на эту тему научную работу. Когда я задавал вопрос, то хотел услышать какие-то уточнения, которые, возможно, существуют для вашего внутреннего потребления. Но увы… Внимание: вопрос! Только ответьте честно: Вам не кажется, что понятие "гармонической личности" никак не тянет на практическую цель? Это, скорее, такой специальный образ, на который, в случае чего, можно списать все, что угодно.

— Руководство Партии осуществляется не так буквально, как ты пытаешься изобразить. В постановлениях пленумов и съездов указывается только политическая воля, как бы идея. Потом она прорабатывается в Академии, на совещаниях педагогических работников, в министерстве образования и т. п. Все это выливается в некие циркуляры по Министерству образования, которые уже исполняются на местах. Потом вносятся встречные предложения о том, как лучше что-то выполнить. Эти предложения изучаются, обобщаются и вносятся изменения в циркуляры. Потом этот круг повторяется, пока не будет достигнут требуемый результат.

— Замечательно, значит, все-таки существуют уточнения для служебного пользования. Поскольку понятие "гармонической личности" в качестве цели педагогического процесса возникло не вчера, давайте представим ситуацию: Вы, Сергей Иванович, как руководитель РОНО собрали совещание директоров школ вашего района, которых представляет Нонна Николаевна. Нонна Николаевна, вы понимаете, кого и как вам надо воспитать? Нет? Тогда слушаем руководителя. Он торжественно, со знанием простых истин, которые никому до сих пор не понятны, начал: "Товарищи, мы получили из Министерства циркуляр, в котором поставлены четкие и понятные цели нашей работы. Вы должны развернуть работу по формированию из наших школьников гармоничных личностей. Не будем, товарищи, кидаться высокими словами — гармоничная личность, в которую вы должны превратить каждого нашего школьника, это…" Что это? — я хитровански посмотрел на Нонну Николаевну, подмигнул ей и мотнул головой в сторону Сергея Ивановича, мол, посмотрим, как он будет выкручиваться. — "Работу надо начать завтра же, помните: она находится на контроле ЦК. Каждый год мы должны увеличивать количество гармоничных личностей на 10 %, это будет жестко проверяться по следующим критериям…" Каким критериям, Сергей Иванович?…

— Бред! А, вообще, смешно… Прямо представила такое совещание и Сергея за большим столом… — фыркнула Нонна Николаевна.

— Я, как живого, увидела нашего Митрофаныча, вот у кого язык без костей, — вставила свои пять копеек Лариса Сергеевна.

— А в чем бред, Нонна Николаевна? — заговорщицки спросил я.

— Не воспитываем мы никакую гармоническую личность…

— А кого воспитываете? — еще хитрее прошепелявил я.

— Мы проводим работу по патриотическому воспитанию, по укреплению дисциплины, по физическому и трудовому воспитанию. Составляем планы и отчитываемся в РОНО об их выполнении. Если все собрать, то, может быть, получится работа по формированию гармоничной личности.

— И сколько патриотов получается после выполнения ваших планов?

— Игорь, кончай утрировать! Какие патриоты, физкультурники и трудовики! Мы просто даем школьникам некий опыт в каждой из этих областей.

— Все, все! Суду все понятно! — я повернулся лицом к Сергею Ивановичу — никакую гармоничную личность школа не формирует. Вместо этого она реализует некий набор мероприятий, который непонятно к каким результатам приведет. Вы, руководители разного уровня, проверяете наличие планов мероприятий и их выполнение, а результат этой работы вас особо не интересует. Так?

— Чушь полная!!! Полный дилетантизм! Я даже теряюсь с ответами.

— Это просто необычная постановка вопроса. Когда я сказал о десяти процентах патриотов, у вас у всех глаза на лоб полезли от глупости постановки вопроса, а вот планы работы по патриотическому воспитанию — это да, это понятно. Кстати сказать, можете провести интересное исследование о том, какие глаголы используются во всяческих постановлениях, решениях и законах. Если вы будете внимательны и честны, то увидите, что в 80–90 % случаев используются глаголы в несовершенном виде: делать, а не сделать, добиваться, а не добиться и т. п. Другими словами, все эти документы сориентированы на процесс, а не на результат, что, собственно, и приводит к той ситуации, которую мы имеем. Ну, все, достаточно! Каждый может и должен остаться при своем мнении.

Если кто-то из вас задумается над известными вопросами, но под другим углом зрения — буду рад. А сейчас три блиц вопроса, одна сентенция и резюме нашей беседы. Вопрос раз — ответ одним словом: Кто главное действующее лицо педагогического процесса, от кого в большей степени зависят результаты?

— Учитель!

— Министр, то есть государство.

— Ученики, — вставила Лариса Сергеевна.

— Товарищи, это ужасно — все неверно! А еще есть варианты? — я сделал круглые глаза, изображая вселенский ужас. Возникла пауза. Она, эта пауза, повисла очень веско, почти зримо.

— Не буду расшифровывать правильный ответ — читайте Макаренко, но это — директор школы. Вопрос номер два: кто самое заинтересованное лицо в результатах педагогического процесса?

— Государство. Оно ставит задачи и проверяет результаты!

— Педагоги. Они отвечают за результат, с них спрос, — сказала Нонна Николаевна.

— Ученики, — второй раз подряд сказала Лариса Сергеевна.

— Родители, — буркнул я. — Третий и последний вопрос: что такое педагогика, наука или что-то еще?

— Конечно, наука, — вполне уверенно проговорил Сергей Иванович.

— Наука.

— Наука!

— Если верить К.Д. Ушинскому, которого принято считать основателем советской педагогической науки, то педагогика — искусство, а не наука. Непонимание этой простой истины, на мой взгляд, является решающим аргументом в пользу того, почему система среднего образования в СССР все время, раз за разом, начиная с конца 30-х годов, деградирует. И, к великому сожалению, будет продолжать деградировать до полного развала.

Педагогика, как и, например, театр имеют одну природу — это искусство творческих людей, в одном случае режиссера и артистов, а в другом — директора и учителей. Представьте себе, что решением правительства театральное искусство признано наукой. Это значит, что надо создать Академию театральных наук, а ученые аргументированно исследуют законы театральной деятельности, выработают выверенные рекомендации и будет у нас театральное счастье и процветание. Смешно? Да, смешно, а тем не менее с педагогикой поступили именно так, а потому никаких шансов у реформ сверху — нет. Чтобы они там не затевали, прорастет только глупость и формализм. Кстати, это же касается и экономики, и политики, и большинства общественных наук. Надо дать возможность людям самим выбрать, какие посадить семена, и вырастить то, что лучше всего подходит для данной местности, а не засеивать все кукурузой, потому что ученые увидели в ней перспективу.

На меня накатила тоска, которая была со мной все последние годы пребывания в прошлом теле. Я-то знал, до чего дореформируют школу: роль учителя опустят до нуля — ему откажут в доверии даже принимать экзамены у детей, их роль сведут к натаскиванию на ЕГЭ; воспитание окончательно уберут из всех документов и практики, один из Министров скажет: Цель школы — вырастить грамотного потребителя; учителя и директора станут бояться учеников и родителей, каждый свой шаг обкладывая всякими бумажками и расписками, централизацию доведут до абсурда, директоров школ из педагогов превратят в администраторов.

Закругляя паузу, хлопнув ладошками по коленкам, я сказал:

— Простите, товарищи, за то, что внес сумятицу в ваши головы, но кто-то же должен, в конце концов. Вы слишком успокоенные, за вас думает и все делает Партия. А что, если она не делает того, что надо? Представьте на секунду, что Партия делает что-то не то, не потому, что хочет навредить, а потому, что не знает, не умеет, слишком уверена в старых подходах. У нас в стране все очень плохо и в экономике, и в сельском хозяйстве, в социальной и национальных сферах, политическая система тоже далеко не идеальна. Может быть, НАДО СПАСАТЬ СТРАНУ! А если не мы, то кто?

Все сидели, уставившись в одну точку, и молчали.

— Ладно! Сергей Иванович, я хочу заключить с Вами договор.

— Какой? — как-то заторможенно, еще не отойдя от предыдущего разговора, ответил Сергей Иванович.

— Где-то после окончания учебного года мы с мамой вернемся в Питер, я помогу вам защитить докторскую диссертацию по психологии личности. Что-то типа "Возможности развития памяти детей старшего дошкольного или младшего школьного возраста". Помогу, а вернее, сам проведу исследования детской памяти.

Я уже начал изучать возможности детской памяти на примере троих местных ребят и сравниваю ее со своей. Надеюсь, что мы сможем разработать методики ее развития у детей в очень широком диапазоне, на порядки большем, чем в естественных условиях. А это уже пахнет международной признательностью.

Продолжим. Мы сможем провести исследования в области раздвоения личности. Дело в том, что оно у меня присутствует — молодое тело живет отдельно от старого мозга.

Я никогда не сплю, вернее, мое тело спит, а вторая часть меня всегда бодрствует, размышляет, строит планы, проводит работу над ошибками и т. п. Все это можно изучить и даже попробовать повторить у других детей и взрослых.

Ну и, в-третьих, могу с вашей подачи проходить разные исследования в разных научных учреждениях. Это тоже Вам очков добавит, потому что против моей воли толком ничего исследовать не удастся. Мне по силам свести достоверность всех таких исследований к нулю. Ну, кроме анализов мочи и кала, конечно.

Хочется, чтобы вы почувствовали пользу от нашего сотрудничества. Как?

Сергей Иванович, сидевший вполне себе прибалдевшим, почесал голову и сказал:

— Да, уж!!! Возможности завораживают!.. Но раз ты предлагаешь договор, то предполагается, что я тоже что-то буду должен. Чего потребует Мефистофель от бедного доктора Фауста?

— Хочу вас попросить о трех вещах: во-первых, помочь мне закончить школу как можно быстрее. Имеется в виду, помочь мне преодолеть административные барьеры — все экзамены сдам сам. Во-вторых, помочь поступить в пединститут им. Герцена, в-третьих, мне надо наладить контакт с начальником КГБ по Ленинграду.

Вот, собственно, все, что мне может понадобиться в ближайшем будущем. Устраивает?

— Да, конечно, устраивает. Сомнения вызывает только третий пункт. Я знаком лишь с заместителем начальника, но думаю, мы все уладим.

— Вот и здорово, тем более, что третий пунктик понадобится только где-то через годик, может через два.

— По рукам! Удивительно! Еще сегодня утром ничего подобного мне даже в голову прийти не могло. Вы, молодой человек, явление природы, неизвестное науке.

— Я обычный мальчик, просто кто-то, скорее всего, я же, но старый, поселился у меня в голове. За сим, хотел бы откланяться. Меня мама ждет и очень волнуется. Она никак не может привыкнуть, что со мной произошли такие катаклизмы.

31 июля 1965 года, суббота.

Пролетели две недели моего попаданства. Замечательные, надо признать, две недели. Я полностью поправил здоровье, порушенное безрассудной практикой полетов с деревьев и бесцеремонным вселением старческой психики в неокрепшие просторы детского организма.

Наверное, все это кому-то нужно, и этот кто-то преследует какие-то цели, но ни я, ни мой юный соратник этого наверняка не знаем. Как раз такими размышлениями с Игорьком Малым (ударение на втором слоге) мы и заняты. Не знаю, как у других попаданцев складываются взаимоотношения с хозяином тела, но мы с Малым (ударение на втором слоге) вполне себе существуем одновременно, частенько болтаем, а он, как любые другие дети, достает меня вопросами, поскольку не может справиться с тем объемом информации, который на него свалился.

Такое положение дел не напрягает и даже имеет свои положительные стороны. Например, у меня есть возможность уединиться для размышлений или освоения какого-нибудь материала, и при этом наше тело, под управлением Малого, может спокойно заниматься спортом, принимать пищу и, наконец, спать, короче, делать любую механическую монотонную работу.

Есть еще одна особенность нашего совместного бытия — я могу выходить в астрал. Не знаю, как это называется на самом деле, но темечко в нашем теле пропускает какую-то мою часть и позволяет высунуться, примерно, на метр. Если мне не изменяет память, где-то в этом месте индусы видят какую-то по счету чакру. Такое путешествие открывает чудесные возможности. Мы с Малым балуемся ими по очереди. Ощущаешь себя сидящим у кого-то на плечах. Можешь крутить головой во все стороны и чувствовать себя всемогущим наездником, способным управлять телом и чувствами, выводя их в запредельные состояния. Йоги не были дураками, когда все это распробовали.

А еще Малой дарит мне невероятную энергию жизни, щенячий восторг от каждой мелочи бытия. Мы с ним эту энергию научились видеть, чувствовать и в какой-то степени даже ею управлять. Во всяком случае все, что ведет к ее ослаблению, мы стараемся не делать и наоборот.

Он зовет меня Игорем Михайловичем, а я его Малым (ударение на втором слоге), и, хотя прошу называть меня Игорем, он стесняется. Говорит, что у меня за спиной что-то непонятное и мощное. Лучше его не раздражать. Вот так мы и прожили эти недели, расширяя и совершенствуя наше взаимодействие.

Как бы там ни было, но с каждым днем, проведенным в новом теле, я все чаще и глубже задумываюсь над тем, какова цель моего пребывания здесь. Пора рубить узел, а огрызки раскладывать по полкам, процесс описывать в планах и гвоздить сроками. Хорошо хоть не надо назначать ответственного за исполнение, поскольку даже пьяному ежику понятно с кого спрос.

Вот однажды, тихой лунной ночью, когда село погрузилось в дрему, я, находясь у мамы в клубе, взял чистую тетрадку за две копейки и приступил к планированию нашей будущей жизни.

Прежде всего описал исходные диспозиции. Получилось следующее.

В стране недавно пришла к власти группа Леонида Ильича Брежнева. Главные действующие лица в ней, из тех, кого я знаю: Косыгин, Суслов, Семичастный, Шелепин, Подгорный. Надвигается пора так называемого коллективного управления страной, или эпоха застоя.

Мысли о природе застоя не давали мне покоя еще в той жизни, и ничего лучше не придумалось, как объяснить его субъективной усталостью руководителей. Всем им, без исключения, пришлось пройти через сталинские времена, индустриализацию, войну, послевоенное восстановление и хрущевский бестолковый хаос. Сверху на этот коктейль тяжелой гирькой лег немалый возраст главных действующих лиц. Речь идет о мотивации и внутренней энергетике руководящей элиты. Потребность в покое была существенно выше потребности что-то делать. К этому, конечно, надо добавить и то, что все наши генералы государственного управления знали и понимали только "прошлую войну" и очень слабо себе представляли, что надо делать в новых условиях. Так и померли все в начале восьмидесятых, ничего стоящего не родив. Времена авралов и сверхнапряжений прошли, социализм и партия, его строящая, победили, теперь можно пользоваться плодами. Помните, "социализм победил сначала в основном, а потом и окончательно". Страна стремительно погружалась в спячку и оправдывающее ее лицемерие.

Элита принялась массово улучшать условия своего существования: чего напрягаться, система все сделает сама, достаточно лишь угадать тенденцию или волю руководства. Отсутствие результатов и какой-либо работы можно легко прикрыть правильными, своевременными и звонкими словами. У кабинетных деятелей начали рождаться великие проекты: развал колониальной системы, пробуждение мирового освободительного движения, БАМ, монструозный Госплан, многомиллионная армия, космос, целина, поворот сибирских рек, подъем уровня Каспия… Ослепленные красотой своих эпохальных идей, они совершенно не замечали запах внутреннего тлена. Принюхались. Угрозы виделись только снаружи.

К 1991 году наши правители, а также региональные князьки, секретари и прочая подобная публика уяснили для себя, что деньги, во-первых, не обязательно зарабатывать, а, во-вторых, их можно очень сладко тратить. Ладно бы только верхушка, страна бы выдержала, но ведь они повязали круговой порукой весь партийный и чиновничий персонал, который с успехом тянул кто куда и все, что может. Ситуация, неподъемная для любого государства. Собственность в стране — государственная, а государство — это мы!!!

В семидесятые эта орава еще не распробовала сладость денег, особенно больших. Довольствовались всякими распределителями, подарками и пр. Вот и надо вербовать их в сторонники через посадку на денежную иглу. Чем больше они будут жировать, тем большим салом будут заплывать их мозги, тем более покладистыми будут.

Вот как-то так!!!

В общественных науках застой проявился в том, что научная работа свелась к цитированию. Цитирование — это когда для обоснования своей идеи, а чаще всего простого тезиса надо всего лишь подобрать правильные цитаты признанного авторитета. Вот, собственно, и все — общественные науки умерли, по сути, и не родившись.

В экономике скоро воспарит Госплан. Косыгин, страстный любитель планового подхода, убьет почти двадцать лет только лишь для привлечения к планированию компьютеров. Тогда, т. е. сейчас, казалось, что осталось совсем чуть-чуть, и всеобъемлющий, идеальный план: все охватим, все учтем — будет создан, и наступит счастье. Компьютер казался всемогущим. Но увы, все закончилось тем, чем и должно было — стремительным расхождением в разные стороны планирования и исполнения.

В педагогике наметился ренессанс. После эпохи Макаренко и его соратников, а также великой битвы с беспризорностью подкатила вторая волна педагогов, которая научилась приспосабливать их идеи к новым, послевоенным, условиям. Сухомлинский и Шаталов уже работают и вышли из подполья, на подходе Захаренко. Началось мощное движение учителей-новаторов, предметников. Ничего заметного из этого не выйдет, и к середине 80-х сойдет на нет, но атмосфера, в целом, неплохая. Единомышленников найти будет нетрудно.

Культура начала свое деление на официальную и подпольную, появился андеграунд во всех видах искусства: Любимов — в театре, Тарковский — в кино, Галич — на эстраде. На подходе Высоцкий, разворачиваются гопники, битники, стиляги, осталось лет десять до появления русского рока. Диссидентство со всякими хельсинскими группами и Сахаровым, наверное, тоже надо отнести сюда.

Волна саморазрушения только начинается, ее еще трудно заметить, но Яковлев и Калугин уже отучились в Колумбийском университете, а идея сближения с Западом уже родилась. Скоро КГБ возглавит Андропов, Калугин поедет в Питер собирать ленинградскую группу реформаторов во главе с Чубайсом, а Яковлев создаст теорию перестройки.

Теперь о моих возможностях.

В результате переноса приключилось обострение до очень серьезных величин моих предыдущих способностей. Процессор у меня всегда неплохо работал, но сейчас его быстродействие радует и удивляет. Память, скорочтение, стенография, счет в уме увеличились раза в три-четыре.

Способность выходить в "астрал" очень обострила слух, обоняние, голос, восприятие разных воздействий, радиоволн, например. Но главное: я почувствовал в себе невероятно обострившуюся интуицию. Надо будет поглубже ее поизучать, но думаю, что способен почувствовать наступление волнующего меня события, как минимум, за день.

Стартовые возможности впечатляют, и сильно тонизируют — адреналин бушует, как перед расстрельной стенкой, поскольку спрос будет суровый. Даже думать об этом боюсь!

Когда я закончил записывать и рисовать квадратики со стрелочками, резюме проклюнулось такое: если удастся завести и запустить в нужном направлении Нонну Николаевну и Сергея Ивановича, то сначала создаю Инкубатор Новых Школ… Новая Школа — это авторская школа, реализованная на принципах А.С. Макаренко. Если нет, то Инкубатор на время откладываем и работаем на свою популярность. Ищем выходы на руководство, для начала хотя бы формальные.

Стать известным мне помогут навыки маркетинга, сейчас это должно сильно выстрелить по неокрепшим мозгам современников. Раскручивать себя буду как вундеркинда и автора-исполнителя эстрадной песни. Второе уж больно хочется. Возможно, задействую спорт.

Дальше — Америка, Гарвардский Университет. Надеюсь, им будет интересен вундеркинд из СССР, этакая экзотическая зверушка, которую можно водить по улицам и показывать, и они пришлют приглашение, тем более, что практика обмена студентами уже запущена. Выпустит ли КГБ — скользкое место, но почему бы нет, кто я им? В Америке надо заработать денег на все мои планы. Знание биржевых сводок, интуиция, опыт коммерции и свободный английский мне в помощь. Америку ждут непростые времена в связи со скорой отменой золотого стандарта. Наверняка можно будет использовать эту нестабильность. Связи в финансовых и деловых кругах — нужная для моих планов штука.

Дальше. Возвращение в СССР и начало, а может, продолжение тиражирования школ. Надо успеть сделать по максимуму до начала катаклизмов в СССР, но так далеко пока рано заглядывать, поскольку на предыдущих этапах плана слишком много мест возможного его изменения.

Закончив писать, я отложил тетрадку с тем, чтобы уничтожить ее по дороге домой.

А пока можно поиграть на гитаре и пианино. Я не даю себе поблажек и работаю каждый день по три-четыре часа и больше. У мамы в клубе есть все, что мне надо: пианино, гитара, самоучители и отсутствие раздраженных ночными гаммами слушателей. Конечно, хотелось бы поработать с педагогом, но на нет и суда нет. Потом как-нибудь. Пока же за две недели наработал мозоли и, вроде бы, есть сдвиг в подвижности пальцев. Дня три назад закончились жуткие мышечные боли в руках. Осанка, положение рук, подвижность пальцев, слепая игра — вот, собственно, и все, над чем я пока работаю, но мне так нравится! Звук, который удается извлекать, кажется божественным… Заставлять себя мне не приходится. Долбаю гаммы, простенькие аккорды и наращиваю темп. Правильно ли я все делаю — не знаю. Жизнь покажет.

Не могу спать больше двух часов в сутки. Категорически. Поэтому вся ночь — моя, и мне никто не мешает. Маму только жалко. Она никак не может смириться с тем, что я не сплю и, вообще, не рядом с ней. Мы оба понимаем, что после известных событий мое детство закончилось и она теряет сына. Он уже на низком старте, чтобы вылететь из гнезда. Но ничего нельзя поделать, все решено за нас.

Мама верующая, и у нее идет вполне понятный процесс создания образа Божественного Влияния. Так проще. Ну и пусть, тем более, что недалеко от истины.

1 августа 1965 года, воскресенье.

Вчера вечером прибежал Вовка и передал приглашение Нонны Николаевны зайти к ней сегодня утром. Очень интересно, что она хочет сказать, тем более, что она в первый раз выступает инициатором встречи.

За последнюю неделю мне удалось устроить четыре "случайные встречи" с целью поговорить на темы школьного строительства на макаренковских принципах. Она упирается и не сдается, наверное, потому, что неизвестность и ответственность ее пугают, а, с другой стороны, непонятно, что и как надо делать, и почему ее работа в предыдущие годы даже рядом не лежала с идеями А.С. Макаренко. Корпоративный гонор никто не отменял.

Нонна Николаевна выглядела уставшей. Чуть лишнего опущенные плечи и уголки губ, не первой свежести прическа, — все это наводило на мысль о бессонной ночи и большом количестве выпитого чая.

— Чаю хочешь? — спросила Нонна Николаевна.

— А вы? — выпалил я в ответ с явным сочувствием. Вот ведь прилетело на ее голову! А могла бы спокойно готовиться к новому учебному году, как делала много раз до этого.

— А что, так заметно, что я чай уже видеть не могу?

— Есть немного, но дело в том, зачем все это? Я имею ввиду бессонные ночи…

— И зачем же?

— Нонна Николаевна, все упирается в то, нравятся ли вам результаты вашей предыдущей работы, можете ли вы гордится ими? Если да, то скажите об этом, и я сольюсь по-тихому, и все останется, как было.

— А ведь похоже, что ты все равно продолжишь…, только в другом месте.

— Однозначно, да. Моя настойчивость связана с тем, что здесь, в Октябрьске, идеальные условия для старта: леспромхоз на коленях, колхоз весь в долгах и дотациях, родители, кто поумней, бегут в город, а остальные заглядывают в бутылку, дети на танцы ходят в трениках и с тоски воют… Им всем только стоит показать кусочек нормальной жизни, зажечь маленькую искорку и — возгорится пламя!

Нонна фыркнула, но с какой-то грустинкой в голосе.

— С чего начнем, оратор?

Я весь подобрался, как перед стартом на сто метров и с тихой надеждой спросил:

— Это значит, да?!! Вы готовы положить на алтарь свою жизнь?

Нонна вскочила, как-то неловко крутнулась и выкрикнула:

— Да, да, хочу я…, хочу чего-то нового, светлого, радостного… Хочу видеть детские улыбки, а не испитые рожи родителей, — она чуть успокоилась, а потом сказала:

— А ты садист, знаешь это?

У меня в глазах стояли слезы, такие крупные, которые заволакивают все яблоко и искажают обзор, а потом очень медленно скапливаются внизу и, продавив мелкие реснички, неспеша ползут по щеке крупными каплями.

— Просто я ждал этой минуты без малого пятьдесят лет. Вам не понять, что значит пронести через полвека знание того, что ты можешь все исправить, и не иметь возможности даже начать.

— Значит, ты все-таки из будущего! — тихо не то сказала, не то прошептала Нонна Николаевна. В ответ я только отмахнулся.

В комнате установилась тягостная тишина, которую никто из нас не решался тронуть. Казалось, что нарушится то хрупкое единство, которое показало свои первые ростки и которое очень легко убить неуместным словом.

— Нонна Николаевна, там у вас на полочке стоит коньяк от Сергея Ивановича, давайте по маленькой и начнем потихоньку. Не бойтесь меня споить, просто невозможно не отметить это событие. Наш паровоз поднял пар и готов первый раз провернуть колеса… Стравим излишки и тронемся!

Нонна Николаевна молча подошла к шкафу и наполнила рюмки:

— Ну, давай, коллега, начнем, по старой русской традиции, с пьянки, — похоже она, не торопясь, возвращалась в норму. Мы выпили. — С чего начнем?

— Ну, что ж, старорусское "Что делать?" накроем новомодным структурированием целей. Пожалуй, так. Нам желательно по этому пункту иметь полное согласие, иначе придут лебедь, рак и щука. Чур, их!

Начать никак не удавалось, не находились заранее заготовленные слова, и, к тому же, на фоне возвышенности момента разговор о целях педагогики казался банальным.

— Давай, Игорь, ты заварил кашу, ты и начинай, — женщина, как всегда, тоньше и одновременно практичнее воспринимает окружающий мир. Именно поэтому все мужчины, имея сильные мускулы, волю, напор, желание, всегда, во все времена стоят перед ними на задних лапках и с надеждой заглядывают в глаза. Это касается только тех, кому повезло найти Женщину. Похоже Нонна была из таких.

Вздохнув, начал с очень общего.

— Нам придется биться за разные цели: педагогические, сиречь воспитательные, образовательные, социальные, спортивные, хозяйственные…, ну и что-то там еще.

— Так! Сильно зашел, — похоже Нонна пришла в себя. Рюмочка коньяка порозовила щечки и искранула в глазах. Я же сделал вид, что с мысли меня ничем не сбить и продолжил:

— Воспитательные цели — это наше с вами все, и никому они не должны быть известны. Более того, нам их придется маскировать, чтобы никто даже не догадался, что мы их воспитываем. Эти цели мы будем скрывать и от педагогического коллектива. Объяснения требуются или как?

— Или как! Макаренко я тоже читала и не далее, как на этой неделе, — откликнулась Нонна шутливо, хотя глаза были серьезны.

— В порядке дискуссии предлагаю всего четыре цели: трудолюбие, целеустремленность, ответственность и заботливость по отношению к контактной зоне: к родственникам, друзьям, школьному коллективу. Эти цели выбраны потому, что являются комплексными и системными, то есть большинство остальных находятся уже внутри них. Жду возражений, дополнений, готов к умеренным компромиссам, потому что по этому пункту нам надо договориться до последней запятой. К слову, все идеологические цели опускаем, как не относящиеся к теме дискуссии.

— Заваривай чай, а я буду переваривать то, что ты тут наговорил, — откликнулась хозяйка кабинета. — Кстати, ты, когда работаешь руками, можешь еще и языком подрабатывать, в смысле отвечать на вопросы?

— Угу, — отфутболил подколку, тщательно анализируя содержимое шкафа.

— Угу — это значит могем? Тогда ответь, почему дискриминируем идеологию? Если об этом узнает кто-то серьезный, то нам перекроют кислород и отправят воспитывать таежных комаров, — голос Нонны звучал вовсе не шаловливо, а со знанием предмета.

— Во-первых, мы не дискриминируем, потому что вся советская идеология уже сидит внутри выбранных нами целей. Например, патриотизм — это Забота о стране, в которой живешь. Во-вторых, идеология — на девяносто процентов образовательный вопрос. Вот пусть наши с вами учителя и продвигают "идеи в массы". В-третьих, идеологически выверенное оформление нашей работы вполне имеет право на жизнь и достижению наших целей не помешает, даже наоборот. Когда я говорил, что идеология не предмет и не способ воспитания, имелось ввиду, что если мы попытаемся превратить идеологический постулат в черту характера конкретно взятого ребенка, то неизбежно столкнемся с неразрешимыми проблемами. Проще говоря, это невозможно. Принципиально! Достаточно и того, что наши ученики будут иметь знания в рамках официальной программы обществоведения, истории и литературы.

— Услышала и буду думать, — помолчав и что-то записав в блокнотик, Нонна продолжила. — А почему бы нам не включить в список целей такое фундаментальное качество личности, как честность?

— А вы представляете себе такую честную личность? Которая лепит всегда и во всем правду-матку? Без компромиссов. Только осторожнее с ответом, потому что любой компромисс — это либо ложь во благо, либо умолчание. Про худшее вообще не будем говорить. А во-вторых, ложь во благо уже автоматом попадает в тему "заботливость", не так ли?

— Игорь, буду думать. Для меня все необычно, а потому требует времени. У тебя очень насыщенные тезисы. Вроде бы четыре простые цели, но, подозреваю, на их обосновании можно защитить не одну кандидатскую. Очень хочется возразить, но, наверное, будет лучше сначала погонять свои вопросы внутри себя.

— Очень разумно! Откладываем до следующей встречи. Переходим к образовательным целям. Во-первых, предлагаю исключить из программы обучения такие предметы, как природоведение, рисование, пение, труд, физкультуру, этику, эстетику, чистописание, черчение, военную подготовку. А добавить скорочтение, скорописание, много запоминание, шахматы, скороговорко-произношение и спорт. По исключенным предметам выставлять оценки формально, а по вводимым вообще не выставлять, ограничится тестами и школьными соревнованиями. Каково?

— Слушай, все это несерьезно! Нас ведь прикроют при первой же проверке! Если бы я знала, что творится у тебя в голове, разговора точно бы не было!

— Значит, у меня есть возможность оправдаться?

— Давай не будем заниматься прожектерством! Пожалуйста! Не разочаровывай меня!

— Да и не собираюсь. У меня только один вопрос: вас волнует то, что мы исключаем из образования важные предметы, или то, что нам не позволят это сделать?

Нонна Николаевна задумалась, встала и начала прохаживаться вдоль стола туда и обратно, чисто Сталин.

— Ты сложно спросил. Буду думать.

— Э, не-ет! Ясность об общих принципах нашего проекта надо внести именно сейчас. Мой подход таков: в начальной школе мы учим детей учиться: быстрочтение, чтобы снять страх перед книгой, быстрописание, чтобы позволить записывать мысли учителей или свои собственные влет, без видимых усилий и т. д. Таким образом, первоклашки семь месяцев учатся учиться, а потом за два месяца быстренько сдают то, что надо было бы пройти за четыре года. Мы экономим три года. Я бы хотел по итогам года перевести всех учеников начальной школы в пятый класс с отличными отметками и такими же знаниями.

— Дети не смогут освоить программу. Никто еще не делал этого.

— Хорошо, сформулирую по-другому. Вы верите в то, что ребенка, первоклассника, можно научить читать со скоростью три страницы в минуту с запоминанием семидесяти процентов информации? Напомню, что сейчас даже выпускник читает со скоростью полстраницы в минуту с запоминанием 30–50 процентов информации.

— Это правда?

— Что правда, Нонна Николаевна? Вон там Петрович траки тягает, протестируйте хотя бы его, неважно, что у него высшее образование. К слову, обозначилась одна организационная задача. Надо найти спецов по обучению скорому чтению, развитию памяти, по шахматам, стенографии и тому подобное и сманить их работать у нас.

— Ты считаешь, что этому можно научить?

— Я знаю, — ответить с полной уверенностью в глазах мне было легко, сам через это прошел и дочку пропустил. Все работает на сто процентов.

— Если можно научить первоклашек так читать и к тому же запоминать лист незнакомого текста с одного прочтения, а еще выполнять все операции над двухзначными цифрами в уме, то да, можно за два месяца сдать курс начального образования.

— Тогда напрягите свои связи в Питере по поиску нужных нам учителей.

— А платить чем будем? Они не дешевые!

— Как думаете, за какие деньги они согласятся сюда ехать?

— Думаю, от пятисот рублей в месяц.

— Нонна Николаевна, а с помощью этого телефона можно позвонить главному бухгалтеру леспромхоза?

— Да, конечно.

После недолгих совместных манипуляций нам удалось услышать голос Елены Петровны.

— Елена Петровна, это Игорь, еще помните такого?

— Тебя забудешь, как же, — хихикнула та.

— Елена Петровна, наш с вами разговор начинает приобретать первые практические очертания. Нонна Николаевна на нашей стороне, мы сидим и составляем новую программу обучения. Нам нужна помощь, не на что пригласить на работу десять не дешевых педагогов. Может ли леспромхоз оказать братскую шефскую помощь в размере пяти тысяч рублей в месяц? Мой совет принять этих учителей на работу вместо алкашей. В леспромхоз, конечно. Вместо них я обещаю прислать около пятидесяти детей-работников. На четыре часа в день.

— С тобой точно не соскучишься. Сделаю!.. Но только, если ты сможешь выполнить свою часть уговора.

— Отлично! Вы должны понимать, что если мне не удастся сделать то, что обещал, то все вообще теряет смысл, — ответил я и повесил трубку.

— Нонна Николаевна, леспромхоз выделит на цели найма новых педагогов пять тысяч рублей в месяц. Елена Петровна только что подтвердила наши предварительные договоренности. Так что давайте напряжемся.

— Вот это скорость решения проблем! Если так и дальше пойдет, то мы действительно свернем горы… — сказала, а может быть, утвердила, а может быть, спросила саму себя Нонна Николаевна.

— Тогда, если общий подход, который состоит в том, что прежде, чем учить, мы нужным образом готовим детей и формируем у них требуемые навыки, принимается, то можем перейти к формированию команды специалистов-педагогов и формулированию образовательных целей. Напоминаю, что все это дискуссионно. К слову, это тот случай, когда тему надо обязательно пропустить через обсуждение с педагогами-предметниками. К тому же, то, как все это получится в итоге, будет понятно из практики. Может, нам не удастся сэкономить три года. Настройку будем производить по ходу — главное научить детей обрабатывать большой объем информации.

— Да, поняла.

— Я бы образовательные цели сформулировал так: начальное образование уложить в год, все остальное — в пять-шесть. Итого среднее образование закончить по итогам шестого класса. Оставшиеся три года использовать на изучение программ высшего образования по выбранным специальностям, имея целью сдачу выпускных экзаменов за институт экстерном.

Во-вторых, мы должны взять на себя некоторые обязательства перед родителями. Например, такие. У нас не будет троечников, ваш сын будет свободно говорить на английском языке и так далее. За выполнение этих обязательств мы будем биться. Еще стоило бы научить наших детей правилам ведения публичной дискуссии.

— Все! Не могу больше! У меня переполнена коробочка. По целям еще что-то есть? Хотелось бы взять тайм-аут, — взмолилась Нонна Николаевна.

— Ну, по спорту. Цель — сделать каждого школьника разрядником не ниже первого спортивного разряда, а по социалке у каждого школьника должны быть освоены две-три специальности на уровне "Мастер". Как-то так, — произнес я прежде, чем объявить перерыв на два часа.

— Похоже, надо привыкать к твоим скоростям, — простонала директриса. Не сговариваясь, на перерыв мы выплыли на улицу и сели на лавку в безветренном закутке. Солнышко, запах хвои и далекие звуки сельской жизни действовали успокаивающе. Хотелось посидеть и помолчать. Мы молчали.

— Нонна Николаевна, а хотите я вам песню спою? Свою. Чтоб немного отвлечься. Вы будете первым слушателем. — В моем взгляде, думаю, были видны то ли надежда, то ли просьба: очень уж хотелось попробовать.

— Пока без аккомпанемента, я еще только учусь играть на пианино и гитаре. В клубе, по ночам.

— Я очень строгий слушатель, что попало мне не нравится, и уж тебе-то не избежать моей критики! — Нонна развернулась на скамейке в мою сторону, поджала под себя одну ногу и подперла щеку рукой.

— Рискну. Песня о нас с вами, — изобразив профессиональную подготовку к пению, начал:

"Призрачно все в этом мире бушующем,

Есть только миг, за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь.

Вечный покой сердце вряд ли обрадует,

Вечный покой для седых пирамид.

А для звезды, что сорвалась и падает…"

Допев до конца, я посмотрел на директрису. Было что-то не так. Она сидела, чуть приоткрыв рот и остановив взгляд на чем-то далеком у меня за спиной, похоже, была близка к тому, чтобы пустить скупую слезинку.

— Нонна Николаевна, что с вами, что-то не так? — у меня и правда учащенно заколотилось сердце, сигнализируя повышенную взволнованность.

— Как красиво! Но ты ведь не мог такое написать? — Нонна смотрела уже на меня как-то жалобно-просяще.

— Дорогая Нонна Николаевна, несмотря на то, что мы встречаемся уже седьмой раз, много говорим и я ничего от вас не скрываю, вам никак не удается понять, в каком мире мне приходится жить. Эта песня пришла ко мне не снаружи, а изнутри, а вот кто ее написал, не знаю. Вы можете понять, что мне действительно неизвестно, кто это сделал. Я лишь транслирую в мир Нечто, то ли свое, то ли чужое. Мне никогда не удается это различить. Внутри меня сидят семилетний малыш, шестидесятилетний старик и Нечто. О… Боже, кто бы мне самому хоть на один мой вопрос ответил?

Нонна придвинулась ко мне и по извечной материнской привычке обняла. Сразу стало как-то душно, причем органы дыхания к этому не имеют никакого отношения. Тукало сердце и у меня, и у нее, совпадая по ритму и силе выражения чувств. Стало страшно, и я отодвинулся:

— У вас сердце стучит, а я боюсь, что оно ни с того ни с сего остановится. Вы мне стали так дороги… Давайте, лучше спою что-нибудь бодренькое. Не бойтесь, этого еще никто не слышал, — и запел песню Геннадия Гладкова из "Джентльменов удачи":

Этот закон давно известен

Не интересен мир без песен.

Но если даже дождь идет с утра,

Надо, чтоб люди точно знали:

Нет оснований для печали,

Завтра все будет лучше, чем вчера.

Проснись и пой, проснись и пой!

Попробуй в жизни хоть раз

Не выпускать улыбку из открытых глаз.

Пускай капризен успех,

Он выбирает из тех,

Кто может первый посмеяться над собой.

Пой, засыпая,

Пой во сне,

Проснись и пой!

Все позабыть, что миновало,

Все, что упало, то пропало!

Все, что ушло.

Обратно не вернешь!

Только туда, и нет — обратно!

То, что сейчас невероятно,

Завтра, наверняка, произойдет!

Проснись и пой…

Закончив, я как-то искусственно сказал:

— Возможно, что именно сейчас эту песню кто-то сочиняет. Знать бы наверняка, как оно на самом деле. Я похож на радиоприемник, настроенный на чью-то волну, неизвестно — на чью. А может, она моя собственная, просто до сих пор себя не проявляла. И без перехода выдал:

— Если вы испугаетесь работать в подполье, то я буду приходить во снах каждую ночь и протягивать к вам руки.

— Значит, все-таки подполье? — грустно спросила Нонна.

— Да, до первых устойчивых положительных результатов, а потом мы из подполья выйдем, а вас сделают Академиком, как Сухомлинского! — Моя улыбка смыла напряжение и, поднимая настроение, полетела куда-то вверх, в небо, к Солнышку, которое веселилось само по себе, не обращая внимая на людские мытарства.

Стало легко и покойно. Не сговариваясь, пошли работать дальше.

Мы потратили часов шесть на разработку учебного плана. Выкидывали и объединяли классы и предметы, прорабатывали метод погружения и так без конца. Когда Нонна взмолилась от усталости, мы были так же далеки от завершения работы, как и вначале.

— Нонна Николаевна, у меня к вам два вопроса: как быстро вы сможете собрать всех работников школы и можете ли вы помочь найти кого-нибудь из специалистов из нашего списка.

— Собрать педагогический коллектив смогу за три дня, а по второму вопросу… Надо позвонить, поспрашивать. Постараюсь ответить на собрании.

— Нонна Николаевна, у нас нет трех дней. Учебный год на носу, а у нас куча дел. Вы уж постарайтесь, голубушка.

Директриса сначала дернулась и резко вдохнула, а потом, выпуская воздух, улыбнулась:

— Никак не привыкну, что тебе идет седьмой десяток, а я для тебя маленькая девчонка.

Мы рассмеялись и потянулись на выход.

3 августа 1965 года, вторник.

Сегодня второй день после нашей эпохальной встречи с Нонной Николаевной. Без малого пять часов вечера. В кабинете директора собрались практически все педагоги, за исключением двух, которые греют косточки на югах.

Несмотря на то, что о планах по реформированию школы знают только два человека: я и Нонна Николаевна, — слухи по селу ходят завораживающие. Долетает даже до меня, как ни странно, через маму. Она стала главным ньюсмейкером, хотя толком ничего не знает, но отвечать-то что-то надо, вот и… Беззубых старух, особо не обремененных интеллектом, вокруг хватает… Короче, народ подогрели.

Педагоги сидят не то в некотором напряжении, не то в волнении, не то в предвкушении.

Ровно в пять Нонна встала и, прокашлявшись, начала:

— Коллеги, эта история началась две недели назад, когда ко мне в кабинет зашел вот этот молодой человек, принес заявление с просьбой разрешить ему сдать экзамены за девять лет обучения и начать учебу сразу с десятого класса. Прошу любить и жаловать — Мелешко Игорь Михайлович, сын нашей поселковой библиотекарши Валентины Ивановны, которую все вы знаете. После нескольких наших встреч он принес проект тех изменений в учебном процессе, которые я приняла и которые намереваюсь с вашей помощью реализовать.

Новации в большей степени касаются начальной школы. Идея в том, что прежде, чем приступать к изучению стандартной учебной программы, надо учить детей учиться и подготовить их к усвоению большого объема информации. С этой целью будут введены новые предметы: скорочтение, развитие памяти, стенография, шахматы, скороговорки, постановка дикции, счет в уме, алгоритмические языки. Точно сократим пение, труд, физкультуру, рисование, природоведение, может, еще что-нибудь. Возможно, что-то уберем, что-то добавим в зависимости от нашего с вами обсуждения и в зависимости от того, каких специалистов удастся найти.

К слову, у кого есть знакомые по этим дисциплинам, дайте знать, пожалуйста, потому что мы сейчас в некотором цейтноте. В итоге планируется закончить программу начального образования за два года. Теперь о программе неполного среднего, т. е. по восьмой класс включительно. Мы намерены за счет интенсификации сократить срок обучения на один год. Таким образом, выпускные экзамены мы надеемся сдать в конце шестого года обучения.

Теперь немного о том, зачем вообще все это нужно. Дело в том, что хочется загрузить наших детей взрослой хозяйственной и культурной работой, а также серьезным спортом, чтобы, выпускаясь из школы, они имели по две-три востребованных взрослых специальности, разряд по спорту и практику руководства людьми. Мы планируем сделать что-то похожее на колонию А.С. Макаренко. Амбициозно, ну а почему бы нет?! Финансово-хозяйственную работу развернем на базе леспромхоза и колхоза. Предварительное согласие получено. Кстати, все, кто захочет участвовать в нашем проекте, будут оформлены на полставки в леспромхоз, и зарплата поднимется минимум на семьдесят рублей в месяц.

Учителя, предметы которых де-факто сокращаются, а именно, физкультура, рисование, пение, природоведение и некоторые другие, — переходят в подчинение к Игорю, — Нонна Николаевна показала на меня и, выдохнув, закончила. — Теперь вопросы.

Народ не понимал, что, собственно, спрашивать, когда непонятно все, и впору попросить повторить, но более доходчивым языком. Начал Владимир Петрович, как наименее интеллигентный и наиболее практичный из присутствующих:

— Нонна Николаевна, вы сказали, что я буду подчиняться этому пацану, но как и почему?.. — дальше у него зашкалили эмоции, подавившись которыми, он замолчал.

— Игорь только по внешности мальчик, а по содержанию шестидесятилетний тертый калач и наш с вами коллега. Рядом с ним я, например, чувствую себя необразованной девчонкой.

— Это правда, — неожиданно выдал Искандер. — Я с ним занимаюсь и знаю.

Что он там знает, никого особо не интересовало, но сам факт, что Искандер по собственной воле произнес речь длиннее двух слов, всех впечатлил. Опять наступила пауза.

— Как же так? А что теперь со мной будет? Я больше не работаю? — пискнула из угла Светочка, учительница рисования. Светланой Борисовной ее звали только ученики начальных классов, да и то в глаза, уж очень она была ребенком и внешне, и по сути.

— Вам все Игорь объяснит. Он будет выступать сразу после меня и когда подойдут главбух леспромхоза, директор колхоза и его агротехник. Потерпи Светочка чуть-чуть, тебе понравится его предложение, как, собственно, и вам, Владимир Петрович. Я хочу добавить, что завтра мы с утра соберемся, начнем составлять учебный план, и все встанет на свои места.

Посыпались вопросы, но без должного напора, все равно, пока не начнут, ничего не поймут. Завтра, так завтра. Больше всего всех интересовало мое выступление, мне так кажется.

Через некоторое время дверь в кабинет открылась и вошли объявленные лица, к которым добавились главный инженер механических мастерских и "главный пилорамщик" Виктор Сергеевич.

— Нам можно? Или еще подождать? — за всех вошедших спросила Елена Петровна.

— Заходите, заходите. Садитесь, где найдете, у нас тесновато, — Нонна Николаевна изобразила радушную хозяйку, но получилось больше похоже на лягушку-квакушку. Все же она до конца еще не верила, что все это делает, да и вообще, что это она.

— Слово предоставляется Игорю.

— Здравствуйте, товарищи! Хотя, пожалуй, это слишком смело, потому как, подозреваю, что никто из вас себя моим товарищем не чувствует, — в зале хихикнула Елена Петровна, пролетел ветерок разрядки напряженности. — Я начну с середины. Что, зачем и почему — пока опущу, оставлю темой для вопросов.

Начну с Владимира Петровича, как самого важного для моих планов и самого трудного для кооперации. Владимир Петрович, вместо уроков физкультуры вам предлагается организовать секцию по борьбе, боксу или еще чему-то силовому. Желательно привлечь к этому Искандера…, не знаю вашего отчества, и оформить это действо в виде древнеславянского воинства на защите подопечного населения. Своего рода реконструкция. Но это вам к Нонне Николаевне, а я вам предлагаю занять должность начальника отдела продаж леспромхоза. Ваша кандидатура обсуждалась, за неимением в доступном состоянии директора, с Еленой Петровной. Пока она всегда соглашается, и мы не можем ее подвести. Я буду вашим непосредственным начальником по той простой причине, что, кроме меня, никто в торговле не понимает ни бельмеса. У всех есть только задатки, но ни знаний, ни опыта, увы, нет. Вас устроит такой ответ на ваш вопрос, Владимир Петрович?

— Нет! Ты зарвавшийся пацан, вот и все.

— Я так понимаю, что авторитетом для вас могут быть либо те, кто старше вас, либо те, кто может вам навалять на ковре, — выдал я полувопрос, полуутверждение.

— А ты хоть и наглый, но смешной.

— Товарищи, поскольку Петрович очень важен для моих планов, то прежде, чем продолжить собрание, мне придется уложить его на травку. Давайте прервемся и выйдем на свежий воздух. Тут перед входом есть замечательная лужайка.

— Не связывайся! — опять неожиданно выдал Искандер, обращаясь к Петровичу. Но его никто не услышал, потому что в воздухе на всю катушку разлился азарт, а здравый смысл пошел покурить.

— Владимир Петрович, я только никаких правил не знаю. Могу только, как гладиатор, когда все дозволено, лишь бы выжить.

— Тебе же хуже! — ответил Петрович, разводя руки полукольцом и привычно наклоняя корпус вперед. — Начинай, салажонок!

Петрович стоял метрах в десяти от меня, невысокий, крепкий, как дубовый пень. Я начал разбегаться по дуге, забегая за левую руку. Петрович крутанулся в мою сторону, но резко тормознув, я сменил направление бега и оказался у него за спиной. Он за мной никак не поспевал. Прыжок с одной ноги, ладони лодочкой и резкий хлопок по двум ушам. Неприятно даже для таких коней, как Петрович. Он упал на колени, держа голову за уши, чтобы она не развалилась. Мне осталось подпрыгнуть и двумя ногами толкнуть его сзади в затылок. Не навредить бы, хотя… Где Петрович, а где мои силенки? Он ткнулся носом в землю, об которую его и разбил.

Полный аут! Петрович пытался подняться, но получалось у него средненько. Женская часть нашего собрания поспешила к нему на помощь и, как всегда в таких случаях, только мешала.

— Игорь, ну нельзя же так, вы же взрослый человек! — взволнованно выкрикнула Нонна Николаевна, после чего наступила короткая пауза, которую сменил жуткий хохот. Смеялись все, даже Искандер и Светочка, смеялись настолько азартно и заразительно, что улыбнулся даже Петрович, который успел к этому времени подняться на одно колено. Ему было не до смеха, но он был Мастер и умел держать удары гораздо более мощные.

Подойдя к нему, протянул руку: "Мир?" Он взял ее и, внезапно крепко сжав, потянул на себя. Чего-то подобного я ждал, а потому, не сопротивляясь, пошел за рукой и, используя ее, как ножку циркуля, крутанулся в воздухе и оказался у него на плечах. Хоть весу во мне и немного, но с замаха продавил его. Петровича опять потянуло на встречу с землей. Чуть-чуть не долетел — я встал на собственные ноги с головой физрука между ними. Все! В таком случае любой уважающий себя Мастер должен признать поражение, поэтому я быстро слез и сделал вид, что помогаю ему встать:

— Пойдемте работать, у нас много дел.

И оборачиваясь в сторону зрителей, громко сказал:

— Товарищи, перерыв закончен, прошу всех пройти в кабинет директора.

Когда все расселись и затихли, мне удалось продолжить:

— Как сказала Нонна Николаевна, наша цель — наши дети. Тем более, что дети всех присутствующих, за редким исключением, являются учениками нашей школы, так что мы отвечаем за то, чтобы вырастить достойную смену, знающую, что такое взрослая жизнь. Один великий сказал: "Чтобы научиться играть в футбол — надо играть в футбол". Перефразируя, скажу, чтобы научить наших детей взрослой жизни, надо жить взрослой жизнью, а это во многом значит, что надо работать и нести ответственность за результаты.

Мы с вами начинаем создание колонии на принципах А.С. Макаренко. Де-юре все остается как есть: школа, колхоз, леспромхоз. Де-факто же мы отныне — единый организм. Недоразвитый, как грудной ребенок, но только пока, мы же опытные родители — вырастим.

Итак, первая практическая задача — оживить леспромхоз. Она проста, как апельсин, надо начать продавать и наполнить кассу деньгами. Вот этим как раз и предлагается заняться вам, Петрович. Отводы есть? Нет. Самоотвод? Нет. Хорошо, продолжаем.

Петрович, завтра с утра, вам надо поднять все договоры по продажам, которые были у леспромхоза за последние 3 года, причем, как внутренние, так и экспортные. Выписать всю контактную информацию и, по возможности, понять, почему все застопорилось. Выписать, что, кому и почем мы продавали. Потом созвониться и договориться о встрече. Пока наш товар: окоренный сосновый кругляк, необрезная доска и лиственные дрова. Все надо реанимировать в течение недели.

Параллельно приступаем к созданию отдела продаж. Работники: старшеклассники, человек пятнадцать, и парочка взрослых, говорунов по характеру, способных уговорить купить даже мертвого. На каждую встречу вы будете брать двух ребят. Они вам помогут в практических делах: посчитать, проконтролировать и так далее. Но вы должны обязательно привлекать их к переговорам. Представите как-нибудь, но они должны будут вас заменить при работе с этим клиентом после двух-трех посещений. Понимаете? Иначе вы со всем объемом работы не справитесь. Скоро все привыкнут к нашим особенностям, но приучать всех придется вам. Эта работа важнее даже, чем просто продать. Дальше, по ходу дела, разберемся. Елена Петровна обещает выделить уазик, но это очень трудно. С вами пока все. Вопросы? Нет, пока? Тогда идем дальше.

Светлана Борисовна, мы хотим вам предложить возглавить рекламно-дизайнерское подразделение нашей колонии. Вам будет подчиняться моя мама со всеми ее культпросвет возможностями. Вон она стоит сзади вас, у стеночки. Во-первых, вам надо обойти все село и отфильтровать все творческие личности, способные нестандартно или мыслить, или говорить, или рисовать, а лучше все это вместе. Речь идет и о взрослых, и о детях, короче на возраст внимание не обращайте. Кстати, дети мне кажутся более перспективными, у них мозги еще не задубели.

Ваше согласие не спрашиваю, потому как, кроме вас, некому, и все мы на вас надеемся. Первой вашей работой будет транспарант над школой, типа: "Взрослые нуждаются в нашей помощи", или "Поможем нашим родителям встать на ноги" или что-то в этом духе. Дайте детям понять, что они нужны для взрослых дел. Все по-взрослому. Детство кончилось. Желательно успеть повесить его над входом в школу до завтрашнего собрания школьников.

Второе — это оформить к продаже новый товар — мульчу. Это высушенная и измельченная до определенного размера кора хвойников. Вам надо будет научиться ее использовать, потом сделать фоторепортаж, потом оформить наглядные стенды. Количество стендов назовет Петрович, но позже, когда объедет все лесоторговые базы. Дальше — по обстоятельствам. Мы точно будем делать еще один новый товар — гранулированный навоз и птичий помет. Понадобится реклама. Изучайте, пожалуйста, разные способы изготовления рекламы, особенно принт. Остальное — по ходу дел. В вашем распоряжении малышня, 4–6 классы. Вопросы, если можно, потом. Переварите пока то, что я уже сказал.

Теперь пение. Стоявшая в кабинете тишина из желе перешла в состояние бульона. Присутствующие пока не понимали, как относится к тому, что слышат, а, возможно, на них действовал тот самый диссонанс, который когнитивный. Легко представить себе ощущение, которое испытывает человек, видящий ребенка со старческим лицом. Такое впечатление производят карлики, но там ненормальность все-таки видна невооруженным глазом. Я продолжил, хотя и хотелось озоронуть, чтобы помочь этим хорошим людям расслабиться и выдохнуть воздух.

— Татьяна Сергеевна, вам хотелось бы поручить создать вокально-инструментальный ансамбль. Говорят, есть у нас на селе парень-самородок, который всякую электронику ремонтирует. Найдите и вместе с ним — к моей маме, обсудите возможности использования клубной аппаратуры. Колонки, усилители, два микрофона и одна гитара точно подойдут. А дальше надо составить список того, чего не хватает. Будем изыскивать возможность прикупить. Параллельно проводите отбор исполнителей. Поищите в Кингисеппе учителей, особенно — игры на ударных и саксофоне. Я слышал у кого-то банджо есть. Что еще вам сказать. Могу подарить вам несколько песен. Подумайте о записывающей аппаратуре. Хотелось бы Новогодний Бал провести под живую музыку. У меня есть одна новогодняя песенка. По всем вопросам обращайтесь ко мне.

Теперь, Нонна Николаевна, к вам. Надо объявить мобилизацию школьников. Хватит им бегать неприкаянными по селу. Формируйте сводные отряды и, главное, ищите лидеров, которые захотят работать, что-то делать, чувствовать себя взрослыми. Нам, как воздух, нужны ребята, способные командовать другими. Сводные отряды на сегодня нужны следующие: на пилораму — человек 25, человек двадцать — на окорку; еще человек двадцать — на укладку мульчи; под руководство Светланы Борисовны — человек 15–20; преимущественно девочки — под крыло Елене Петровне в учетную группу; 5–6 девочек в крановщицы на погрузку-разгрузку вагонов. Нужна бригада в механические мастерские. Это к Сергею Александровичу. Петровичу нужны продавцы. Нонна Николаевна, умоляю, найдите веские причины ввести дисциплину, причем жесткую. Используйте метод создания традиций. Все оформляйте в виде приказов по школе, отчеты командиров отрядов — ежедневно. Надо превратить совет командиров в реальный рабочий орган. На его заседания — доступ свободный.

Ну и последнее, дядя Искандер, хотелось бы создать дружину витязей для охраны порядка на селе. Со славянским языком, кольчугой, щитами, кожаными доспехами, с работой на мечах — все по-взрослому. Подумайте над словом "реконструкция". Имеются ввиду знаменательные события русской истории. Все, что нужно для этого, — ко мне. Нам нужны зрелища, кулачные бои, например, или штурм ледяных крепостей — в общем, с ребятами придумаете.

С вашего позволения, я закончил. Задавайте вопросы, если они общие и касаются всех. Другие вопросы — завтра. Начало рабочего дня — в девять утра. Конец рабочего дня, когда ничего не видно будет. К первому сентября нам надо настроить коллектив на серьезную работу, по возможности, преодолеть мышечную лень и ввести дисциплину. Хотя бы у половины ребят.

Все! — я выдохнул и только сейчас посмотрел в зал.

Примерно минуту ничего не происходило, а потом кто-то выдохнул: вот это планчик, я понимаю! А нас не посадят?

— Я разговаривала с Александром Сергеевичем, нашим участковым, он умный товарищ, ну, вы знаете, — встала Елена Петровна, — он сказал, что во всем этом криминала нет, если не будем левачить, а вот с Минпросом и Министерством лесной промышленности могут быть терки. Хотя если не будем сильно выпячиваться, то никому до нас дела не будет.

Елена Петровна вопросительно и с надеждой посмотрела на меня. Я поймал ее взгляд и отзеркалил:

— Будем. Будем выпячиваться и ставить пред собой великие цели. Иначе вместо путевых человеков, которые звучат гордо, вырастим иждивенцев.

— Нет, ну так же нельзя, вы же должны понимать, вы же взрослый человек, — сказала и первая же рассмеялась Елена Петровна. За ней — остальные.

А я смотрел на маму! Она стояла у дальней стены, по-бабьи прижав руки к груди, смотрела на меня широко открытыми глазами, а по щекам текли слезы. Похоже, она их не замечала, да и меня видела расплывчато. Я пошел к ней, уже ни на кого не обращая внимания…

5 августа 1965 года, четверг.

На футбольном поле шумела разноголосицей масса детворы. Сегодня здесь собралась практически вся школа, а это, плюс-минус, двести пятьдесят человек. Перед ними стояла кучка взрослых, примерно в тридцать единиц. Семнадцать учителей и "покупатели", которые прибыли, чтобы забрать с собой наши первые сводные отряды.

Одной из значимых фигур, которая стремительно прикипела к нам с Нонной Николаевной, стал наш участковый Александр Петрович Остроухов. Сегодня он надел нарядную повседневную форму одежды, брюки на выпуск, сняв свои вечные хромачи. Смотрелось празднично. Нонна Николаевна и Евгения Петровна несколько раз советовались с ним плотно, так что он был полностью в курсе наших планов.

Краткая справка. Александр Петрович был разведенным сыносодержателем. Когда над селом прогремело известие, что он выгнал из дома жену (та к тому времени уже спилась и за глоток огненной воды отдавалась всем желающим), народ вздыхал и сочувствовал, но что-то делать было уже поздно. Все это понимали и были на стороне мужа. А потом жена пропала. Александр Сергеевич учинил следствие, подключил районную милицию, но вроде бы ничего найти не удалось. А может, он что-то скрывает, чтобы не возбуждать умы и не множить свои несчастья. Во всей этой истории, которая длилась почти год, больше всех страдал сын, Серега. Он сгорал от придуманного им стыда и старался, как можно меньше показываться на глаза сельчанам и ребятне. Как итог, из него подрастал яростный женоненавистник, который бескомпромиссно перекрыл своему отцу доступ к нежному и податливому общению со слабым полом.

Александр Сергеевич представлял собой вулкан энергии, причем очень добродушной и веселой. Он категорически не мог грустить больше часа. Отсюда вытекала его вторая личная драма. Дело в том, что его работа сводилась к разбору бабкиных дрязг и "хитроумных" сельских интриг. Пьяные драки он воспринимал уже как подарок судьбы. Эти мелкотравчатые проблемы, натыкаясь на его энергию, эрудицию и жажду действия, ссыхались и скукоживались до полного исчезновения, не давая Александру Сергеевичу почувствовать хоть какое-то удовлетворение от работы.

Он скучал и сходил с ума от безделья и собственной невостребованности. Наверное, поэтому в той работе, которую мы пытались развернуть, увидел для себя место приложения сил и способ самореализации. В первые дни, не въехав в детали и нюансы, Александр Сергеевич постоянно бежал впереди паровоза и разносил по всему селу свои догадки о наших с Нонной Николаевной замыслах. Чаще всего он не угадывал, но центром притяжения для сельчан определенно стал.

Надо срочно встраивать его в нашу систему и направлять энергию на мирные цели, иначе вскоре предсказать, куда повернется общественное мнение сельчан, будет невозможно. Да и нужен он нам — хотелось бы повесить на него юридический отдел и руководство "дружиной витязей".

— Классным руководителям построить свои классы в колонны по пять. Десятый класс — слева, остальные — вправо, по убыванию! — прокричала Нонна Николаевна.

Сначала вроде бы добавилось криков, шума и суеты, но постепенно нарисовалось некое подобие правильного строя. Минут через десять движения закончились, и директор подняла руку, призывая к тишине.

— Товарищи! Мы вас собрали в неурочное время по очень важной причине. Нам нужна ваша помощь! Вы знаете, в каком состоянии находится леспромхоз. Он не работает уже больше трех месяцев. Колхоз — в похожем состоянии. Если ничего не предпринять, то скоро перестанут платить зарплату, и нам станет нечего есть. Мы хотим взять ситуацию в свои руки и исправить. Мы — это те взрослые, которых вы видите перед собой, и вы — школьники нашей школы.

Директриса сделала паузу, чтобы отдышаться. Остальные же, такое впечатление, не дышали вовсе. Над людьми повисла звенящая тишина. Я никогда не мог понять, как слово "звенящий" сочетается со словом "тишина", но, как выглядит на практике, вижу своими глазами. Никто, никогда, ничего подобного не говорил этим людям! Мыслей даже таких не было!

Нонна Николаевна продолжила:

— Сейчас я буду задавать вопросы, если вы не согласны, то будете отвечать "Нет", а если согласны, то громко отвечать "Да". Хорошо?

Кто-то пропищал: "Да".

— Не слышу! Давайте попробуем еще раз: вы согласны?

— Да! — нестройно, но явно громче ответили дети.

— Еще раз, вы согласны?

— Да!! — заревели ребята, отбросив скромность.

— Теперь внимание, вопрос: Согласны ли вы, что дети могут больше, чем о них думают взрослые?

— Да-а!!!

— Согласны любую работу, которую вам поручат, делать, как взрослые?

— Да-а!!!

— Согласны учиться тем специальностям, которыми владеют взрослые?

— Да-а!!! — дети уже ритмично ревели, мало задумываясь, о чем их спрашивают. Они были согласны на все, лишь бы встать в один ряд со взрослыми. Мы с Нонной славно проработали это шоу.

— Согласны вы начать помогать взрослым прямо сейчас?

— Да-а!!!

— Классные руководители, подойдите к своим классам! Сейчас мы будем создавать сводные отряды. Первый отряд "Распиловщики" — десять мальчиков из десятого, десять из девятого, второй отряд "Учетчики" — три девочки из пятого класса, три из шестого, пять из девятого. Третий отряд "Окорочники" — пять мальчиков из девятого и пять из десятого, десять из восьмого. Четвертый отряд "Отдел продаж" — по пять человек из десятого, девятого и восьмого. Руководителям классов — сформировать отряды! Первый и третий отряды собираются рядом с Виктором Сергеевичем. Второй отряд идет к Елене Петровне. Четвертый отряд идет к Владимиру Петровичу.

Следом за ними сформировали отряды "Крановщицы", "Животноводы", "Упаковщики" и другие, которые придумали к сегодняшнему дню. Полностью распределили классы восьмой, девятый и десятый. Существенно заняли шестой и седьмой. А вот малышня осталась недовольной, потому что для них оставалась только уборка и животноводство. Но еще не вечер, оставался индивидуальный отбор в отряды дизайнеров, механиков, ремонтников и витязей. Была еще задумка создать театр.

С учителями мы приняли решение, что первые четыре класса надо по максимуму нагружать учебой уже сейчас, до того, как найдем нужных преподавателей. Можно тренировать развитие концентрации внимания и памяти, благо я помнил десятка два упражнений для этого, заняться спортом, шахматами, слепой печатью на машинке и стенографией.

— Построиться по отрядам! — прокричала Нонна Николаевна. — Вы все знаете друг друга, поэтому вам надо выбрать в отряде того, кто станет командиром и кому вы согласны беспрекословно подчиняться. Они будут отвечать перед руководством школы за результаты работы, соблюдение техники безопасности, организацию работ и дисциплину. Все понятно? Приступить. Школьники, нераспределенные в отряды, образуют сводные отряды по классам и выбирают себе командиров тоже.

Примерно через час нервная суета и шумные дебаты в отрядах закончились. Нонна Николаевна дала команду строиться.

— Товарищи "Покупатели", ведите отряды на места будущей работы, знакомьте с тем, чем ребятам предстоит заниматься и чему учиться. Начало работ — завтра в девять часов утра. Обед — с четырнадцати до пятнадцати. Мы с родительским комитетом и младшими девочками постараемся всех накормить. Окончание работ в восемнадцать часов. В восемнадцать тридцать командиры отрядов и все желающие собираются в актовом зале школы на первый Совет Командиров. Командирам иметь с собой списки отрядов. Все. По рабочим местам, шагом — марш!

На следующий день, в половине девятого утра, подходя к правлению леспромхоза, я обнаружил у входа живописную группу мужиков, которая активно "дебатировала" предстоящие изменения производственного процесса.

— Я повторяю, все это — полный бред. Нам же яйца оторвут, если какой-нибудь пацан уронит себе бревно на ногу. А это будет, к гадалке не ходи.

— Скажи лучше, как ты предлагаешь из детей делать мужиков? Как посылать пацанву в разведку, так можно было, а поработать на пилораме, так опасно? Так что ли?

Тут спорщики увидели меня и замолчали. Кто-то проговорил, остывая:

— Откуда ты только взялся?

— С дерева упал!

— Вот, то-то и оно! — потянул тот же голос, видимо, надеясь развернуть новый спор.

— Все, что вы говорите, — полная ерунда и не хочется тратить на нее время. — Пришлось рубануть резко, чтобы до поры до времени избегать оценочных разговоров. Будут результаты — тогда поговорим.

— Мне надо понять, чего можно ожидать от распиловочного и окорочного участков. С учетом того, что работать будут дети. В норме одна пилорама. Р-63 может выдавать 8 кубов обрезной доски в смену. Это правда?

— Я больше шести не давал и не слышал, чтобы кто-то мог сделать больше, — ответил Виктор Сергеевич.

— Но ведь характеристики пилорамы… — начал было я, но Виктор Сергеевич меня перебил:

— Кроме того, чтобы пилить, надо подать бревно, рассортировать доски, сделать пакет на второй прогон и так далее, и так далее, а работников и в лучшие-то годы больше трех на пилораму не было.

— Так значит, все упирается в количество работников?

— Все упирается в плановую себестоимость и в то, куда ты денешь тридцать шесть кубов обрезной доски в день.

— Тридцать шесть кубов — это половина экспортного вагона. Если все пилорамы будут работать весь месяц, 22 рабочих дня, то это всего одиннадцать вагонов. Чего тут продавать? Контракт ведь есть, только пили.

— Больно ты умный! Посмотрим, сколько ты продашь, — проворчал все тот же голос.

— Сколько будет — все продадим. — Продолжать этот разговор было неинтересно. Меня волновал другой вопрос: как поведут себя ребята, когда эмоции, которые мы с Ноной нагнали, схлынут? Придут ли? Насколько глубоко засел пофигизм в их душах? Первые дни будут невероятно тяжелыми.

— Волнуешься? — сзади подошел Виктор Сергеевич и приобнял меня за плечи. — Не бойся, придут! Село с утра продолжает гудеть.

Он оказался прав. Пришли все. Сорок человек. Что ж, пора выходить из подполья.

— Строиться по отрядам, в колонны по три! — прокричал я. Получилось визгливо и истерично. Да уж, этот детский голосок! Ничего с этим не поделать.

— Во! А это что за пупок на ровном месте нарисовался?! — закономерно прилетело из толпы ребят, которая и не подумала реагировать на мои потуги. Мужики стояли в стороне, не вмешивались и с любопытством ожидали, как я буду выкручиваться.

— Строиться! Я председатель Совета Командиров, меня назначила директор школы. Своим приказом! Строиться сказал!

— Ну-у, если он сказал, то сам пусть и строится! — Толпа ребят была готова превратить все в цирк.

— Командиры отрядов, подойдите ко мне! — когда не спеша ко мне подошли два десятиклассника, продолжил:

— Я понимаю, что мой возраст, мои габариты и тембр голоса не способствуют появлению желания мне подчиняться, но я есть и буду вашим командиром. Это не обсуждается. Потому что умнее, образованнее, да и сильнее любого из вас.

Ребята загудели. Говорил я громко, и многие слышали.

— Что-то делать начинаете только тогда, когда вам наваляют по мордам? Что мозгов не хватает, чтобы приложить их к принятию решений? — Я состроил максимально скептическую рожу.

— Ладно, смотрите, если кто-то повторит, то займет мое место.

Достал юбилейный рубль, согнул его и на вытянутой руке передал Сергею Остроухову, сыну нашего участкового. Среди ребят его никто не называл иначе, как Ухо. Он взял его в руки, покрутил и развернувшись бросил пацанам.

— Строиться! — он выглядел гораздо более авторитетно. Дальше ситуация стала выправляться, правда, на ближайшем перерыве мне пришлось показательно рубль выпрямить.

— Виктор Сергеевич, принимайте и организуйте рабочий конвейер, пожалуйста.

— А это как? — спросил Виктор Сергеевич. Мне показалось, что в глазах у него плясали смешинки, а может, нет.

— Это значит, что надо разбить весь производственный цикл на элементарные операции и расставить исполнителей. Одни бревна подтаскивают, другие нагружают тележки, третьи пилят, четвертые отделяют и вывозят горбыль и так далее.

— Понятно, коли так, — произнес Вовкин отец и улыбнулся во все тридцать два зуба.

Процесс пошел, потихоньку ускоряясь. Первый час Виктор Сергеевич раз десять свистком останавливал работы и делал внушительный втык, если кто-то, по его мнению, слишком близко подошел к нарушению техники безопасности. Во второй час остановок было в половину меньше.

А потом подошло время перерыва. Где-то без десяти одиннадцать в ворота леспромхоза въехала телега, запряженная колхозной клячей. Ей уже давно не доводилось работать. По возрасту и состоянию здоровья она большую часть своего времени бродила по выгону перед конюшней. Никому в голову не приходило ее как-то использовать. Тут же этот антигуманный акт свершился, кто-то впряг Марусю в телегу, а та, почувствовав себя при деле, вспомнила молодые годы и воспряла духом. Разве что только не бежала, не по годам ей это, но головой мотала вполне весело.

На козлах сидела Светка из четвертого класса, а рядом весело скакали еще три девчушки, мал мала меньше. Что характерно, взрослых с ними не было. Живописность зрелища была такова, что челюсти ребят отвалились и закрываться не спешили.

— Перерыв, перерыв! — бодро кричала Светка, а остальные девчата с энтузиазмом подвизгивали. Зрелище вызвало положительную реакцию в коллективе и своим исполнением, и своим содержанием. Не сказать, что все устали, но отказываться от бутерброда с чаем дураков не нашлось.

Светка стояла на телеге и, уперев руки в боки, покрикивала:

— Давайте быстрее, нам за вами еще посуду мыть и кормить другие отряды! — Одна девчушка раздавала бутерброды, другая зачерпывала сладкий чай из армейского термоса, а Светка с ястребиной зоркостью следила, чтобы кто-нибудь не утащил второй бутерброд.

— А добавки?! За всю свою предыдущую жизнь столько бревен не ворочал. Мне надо силы восстановить.

— Нонна Николаевна сказала, что много есть вредно, работать плохо будешь, полежать потянет, — отрезала Светка.

— Я исхудаю, меня девушки любить не будут! — Фантазия ребят начала разгораться, как сухая трава в степи. Веселиться — не работать. Виктор Сергеевич раздал девчушкам по хворостине и со словами: Так эти неслухи понимают лучше! — отошел в сторону, чтобы с мужиками полюбоваться на творение своих рук. Было весело. Девчата лупили, ребята "падали в обморок".

— Все! Время кончилось! Командирам вывести отряды на рабочие места! — гаркнул Виктор Сергеевич. У него получилось гораздо более внушительно, чем у меня. Что ж, нет предела совершенствованию.

За этот день мы запустили три пилорамы, а одну проверили на работоспособность. В полный рост работали на всех окорочных станках и щеподробилках. Два плюс два. В итоге одна пилорама работала с окоренным кругляком и делала необрезную окоренную доску, а две из неокоренного кругляка, но предварительно отобранного по диаметрам, делали обрезную доску. Выход пока на уровне сорока пяти-пятидесяти процентов.

После обеда к нам присоединились "упаковщики", которые занялись мульчой и щепой, а Елена Петровна вместе со своими девчатами пытались придумать способы подсчета нашей производительности. Когда я уходил на другие участки, шум стоял знатный и бодрый.

Совет Командиров собрался только к семи часам. Нонна Николаевна начала с разноса:

— В чем дело? Команда была собраться в восемнадцать тридцать, а сейчас сколько? Вам что, товарищи дорогие, плевать на мои слова? Я требую, слышите, требу-ю, чтобы работы начинались и заканчивались вовремя, все мероприятия проводились по плану, обеды и перекусы не срывались, документы создавались, отчеты делались полностью. Без дисциплины все наши планы полетят к чертям, а мы с вами окажемся пустобрехами. Кого как, а меня такая перспектива не радует. Остроухов, почему опоздал?

Серега встал и как-то обреченно проблеял:

— А зачем все это? У меня после обеда треть пацанов ушла, говорят — пусть негры на плантациях так горбатятся. Надо мной все смеются. Мне что, больше всех надо?

Славик Дроздов, командир второго отряда, сказал:

— У меня ушло семь человек из двадцати.

Мое терпение на этом закончилось.

— Командиры отрядов, у которых ушли работники, должны пойти и привести их сюда. Сейчас. Приказ директора школы. Дядя Искандер, тем, кто не придет, или после разговора все-равно не выйдет на работу, надо будет перекрыть доступ туда, где идут работы. Разговор с ними будет только после повинной на Совете Командиров. Отбирайте себе ребят в "Витязи". Заседание Совета Командиров переносится на час.

— За час мы обойти всех не успеем, — понуро изрек Славик.

— Откладываем на два часа. Сегодня будем ждать до победы.

Пришло десять человек, семь отказались идти.

— Выходите сюда, встаньте лицом к Командирам Отрядов! — голосом отца Гамлета выдала Нонна Николаевна. — Слева начинайте. Андрей, мы слушаем, почему ты самовольно ушел с работы.

— А почему я должен вкалывать в свои каникулы? — с отчаянием камикадзе выкрикнул Андрей. А что боец, похоже!

— Значит, ты просто школьник и к жителям села не относишься, так? Тебя решения школьного коллектива помочь сельчанам не касаются, так? Почему вчера не сказал, что не будешь работать? — Нонна Николаевна давила нешуточно, в последний момент нависнув над несчастным Андреем. Желание провалиться сквозь землю у остальных отказников выразилась покраснением щек и ушей. Они не нашли в себе силы как-то сформулировать свою позицию, а лишь блеяли, как овцы перед стрижкой. Пора переводить ситуацию в конструктив.

— Вы ушли с работы, потому что устали. А что будет завтра утром, когда мышцы заболят по-настоящему? Вы не встанете с кровати, а мамочка прибежит ставить компрессик? А как вам видится процесс обучения мужской работе? Вы вообще-то собираетесь становиться мужчинами или вам под маминой юбкой теплее и уютней? Вы, вообще, учиться зарабатывать собираетесь, черти ленивые?

— А что скажут командиры? — задала Нонна Николаевна вопрос, резкий до неожиданности.

— А мы что, мы согласны, плохо это, — послышалось блеяние, сходное с речами отказников. Совершенно очевидно, что наши командиры сидят вместе со всеми в общем болоте и квакают с ними в унисон. А нам нужны командиры, которые в том, что мы делаем, видят что-то такое, что потерять не хочется.

— Из-за этих ребят и таких, как они, слабаков наши начинания могут рухнуть. Одни ленятся, но делают бравый вид, другие их поддерживают не потому, что согласны, а потому, что друзья. В итоге большая часть ребят не приходит. Их предел сидеть за партой и есть пирожки в обеденный перерыв.

"Чайки стонут перед бурей, стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей. И гагары тоже стонут, им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает. Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!" — продекламировал я на истерическом взводе кусочек "Песни о Буревестнике", стараясь делать ударения в нужных по смыслу местах.

— Вы, глупые пингвины, для чего бережете свои жирные тела? Чтобы удочка из рук не выпадала или чтобы стакан не дрожал? А вы, командиры? Какие вы командиры, вам бы только из толпы пингвинов не выпадать! Быть, как все! Вам, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни! Вам бы в кучку, к пингвинам прижаться! — Я махнул рукой и сел. Нам нужно, очень нужно, чтобы кто-нибудь из командиров не выдержал и откололся от монолитной ребячьей стены. Хоть один.

Не выдержала Наташа Лисовская из девятого класса, командир "Учетчиков". Она встала, напрягла губы в ниточку и начала выплевывать слова:

— Я хочу работать. Я хочу учиться. Я хочу жить, как человек. И если из-за кого-нибудь все это прекратится, я тому… тому… глаза выцарапаю!!! — последние слова она уже кричала.

— Натаха, ты не заводись, сама-то… — начал кто-то из отказников, но его перебил Ухо:

— А я глаз выбью, салабоны! Правильно Игорь сказал, пингвины вы жирные. Кто завтра не придет, будет моим личным врагом!

Рядом с ними молча встали еще три командира. Это была наша первая, но главная победа на пути создания здорового коллектива!!!

В великой китайской "Книге Перемен" в десятой гексаграмме есть такой образ: "Наступи на хвост тигра так, чтобы он не укусил тебя. Развитие." Тигр является символом всего старого, устоявшегося, что в силу своей привычности способно погубить то новое, что вы хотите создать. Сейчас, в начале пути, тигром для нас с Нонной Николаевной является все село, с его жителями, привычками, традициями, устоявшимся миропониманием. Нам надо найти такой подход к людям, чтобы они добровольно пошли за нами, не взбрыкивая; как ласковая кошечка, а не грозный зверь.

С другой стороны, для существования коллектива и всего процесса воспитания нам нужна дисциплина. Дисциплина — это некий набор требований к ребенку, давление, насилие над ним. Это справедливо ровно до того момента, пока ребенок не сочтет эти требования правильными, справедливыми и внутренне не примет их, как норму своего поведения. Такое случается на последнем, четвертом, уровне развития коллектива.

Наш же коллектив находится на первом уровне своего развития, когда с одной стороны стоит директор, а с противоположной, в известной оппозиции к нему, все остальные, причем и учителя тоже. Я бы назвал этот этап организационным. Директор, собирает людей, организует коллективную деятельность, которую не отторгают члены коллектива, распределяет роли, порядок работ, расписание и все прочие организационные моменты. На этом этапе все его требования должны быть строго увязаны с логикой коллективной деятельности. Опоздание, невыход на работу, несоблюдение должностных инструкций — все это мешает нормальной работе, а значит, можно и нужно применить требование. Ввести в практику подчинение. Это оправдано. Главное, что это было оправдано в глазах самих ребят. Все законно, как они говорят.

Антон Семенович Макаренко назвал этот этап развития коллектива "этапом диктаторского требования руководителя". Именно за это слово, "диктаторское", а также за использование коммунистической фразеологии в наши демократические времена его идеи изъяли из педагогики, а его самого предали анафеме.

Боже мой, людишки, что вы творите!!! Ничего не смыслите в педагогике, но заняли ответственные посты в Министерстве и Академии педагогических наук, оцениваете гения по использованию тех слов и терминов, которые были приняты в его время, но которые со временем поменяли значение. В итоге Макаренко — певец тоталитаризма и диктатуры. Куда катится мир!!! Идиот на идиоте и идиотом погоняет!!! Хорошо, что я уже не там, демократический угар остался далеко в будущем.

6 августа 1965 года, пятница.

Утро началось с ожидаемого разгильдяйства старших школьников, которые составляли костяк "Распиловщиков" и "Окорочников". Выход на работу затянулся больше, чем на час, а потом час ушел еще и на раскачку. Не помогали ни мои визги, ни ругань Виктора Сергеевича. Ребята больше напоминали сомнамбул, чем бодрых строителей светлого будущего. Скрип их костей слышался физически. Они не спорили и не огрызались, они просто ползали.

Когда я завернул Светку с первыми бутербродами и крикнул им, что сегодня они не заработали, ребята проводили телегу с тоской и безнадегой. Виктор Сергеевич объявил перерыв, и все попадали, где стояли.

Глядя на эту ломку тел и психики, в какой-то момент я подумал о чудовищной жестокости происходящего, но здравый смысл и мой старческий цинизм не позволили жалости что-то сделать. После перерыва ребята задвигались бодрее, стали ухмылками реагировать на мои подколки, а к концу третьего часа кто-то первый раз пошутил в ответ. Жизнь выправлялась. Забегая вперед, скажу, что справились мы с этой напастью только через две-три недели. О ней просто забыли и вспоминали со смехом.

А сейчас я объявил, что после работ состоится общее собрание школы и явка всем строго обязательна. Такое безобразие без реакции оставлять никак нельзя.

Где-то в четыре часа прибежала Наташка, младшенькая Елены Петровны, и, запыхиваясь и глотая слова, донесла до нас содержание своего послания: звонил Петрович и просил загрузить две машины: одну окоренным кругляком, а другую обрезной пятидесяткой. Отправка завтра утром.

Про усталость уже никто не вспоминал. Суета поднялась несусветная. Все бросились грузить машины. Я лишь в отчаянье покачал головой и показал рукой на это безобразие Виктору Сергеевичу. Тот совсем, как петух, захлопав крыльями, бросился свистеть и строить народ… К концу смены машины-таки загрузили и даже не смертельно сбили производственные процессы. Мужики обзывали все это зрелище "детским садом", но как-то не зло, со смешинкой в глазах.

В актовый зал на общее собрание старшеклассники заходили хмуро. Чуяли, что выпишут им по полной. Сейчас, в конце дня, когда мышцы ныли от усталости, но не болели, у них хватало сил оценивать ситуацию правильно и чувствовать себя немного виноватыми. Конечно, завтра мышцы будут болеть даже сильнее, чем сегодня, но победить свою слабость будет легче. Уже не впервой! А сейчас мозги судорожно напрягались в поисках оправданий.

Собрание я начал с неожиданностей:

— Сегодня мы загрузили первые две машины. Петрович говорит, что если успеем, то завтра можно грузить еще две. Скоро придут первые деньги. В связи с этим у меня к вам вопрос: "Что будем делать с деньгами?". А если серьезно, то хотелось бы обсудить такую тему: "Зачем мы все это делаем?" То ли в зале было очень тихо, то ли комары нынче очень голосистые летают, но слышно было только их.

Время от времени ребята задавали вопрос: "На кой мне это надо?", но он бывал чисто риторическим и служил целям оправдания своего безделья. В конструктивном смысле он прозвучал впервые и вызвал эффект разорвавшейся бомбы, причем не только у детей. Не привыкли в этом времени самостоятельно распределять результаты своего труда. Обычно все сваливалось в одну кучу и раздавалось равными долями. В качестве кучи выступало государство. Например, сейчас, когда леспромхоз не работал, но получал зарплату наравне с теми, кто работал, выручало именно такое распределение.

Строить планы на расходование заработанных денег в этом времени казалось противозаконным и предосудительным. Именно этот факт и вызвал ступор у присутствовавших в зале. Только три человека, кроме меня, были подготовлены к разговорам на эту тему: Елена Петровна, Александр Сергеевич и Нонна Николаевна. Последняя, при этом, была далеко не уверена в правомочности такой постановки дел. Наши аргументы вынудили ее замолчать, но до конца не убедили.

— Откуда будем брать деньги и сколько, решим на Совете Командиров, а сейчас давайте обсудим, на какие цели будем тратить. Вот ты, что ты любишь больше всего на свете, что бы ты купила, если бы тебе дали десять рублей? — обратился я к малышке, которая сидела в первом ряду. Та замялась, проглотив язык. Соседние ребята не сочли это уважительной причиной для молчания и начали добродушно стимулировать ее высказаться.

— Мороженое купила бы… с сиропом… много, — выдавила она упавшим голосом так, что услышала только соседка, которая и продублировала громко в зал.

— А что, мороженое — это здорово! И хотя я бы больше хотел бифштекс с кровью из парной телятинки, но от мороженого, особенно с сиропом, тоже не откажусь! — удалось вставить свои две копейки в поднявшийся шквал предложений. Их было много, но сводились они в основном к перечислению разных вкусностей.

— У меня есть предложение! Давайте поручим Елене Петровне просчитать возможность с первой прибыли поехать в Ленинград на экскурсию с заходом в мороженицу. Хотя бы первым четырем классам.

— А чего тут считать? Я и так скажу, что можно организовать. Где-то в октябре! — громко крикнула Елена Петровна, чтобы ее услышали.

— Давайте голосовать по этому вопросу. Кто за то, чтобы ученики начальной школы в октябре поехали на экскурсию в Ленинград и заодно посетили мороженицу? Кто — за? Против? Воздержался? — Единогласно! Принято. Однако это не снимает вопроса о том, зачем мы так упорно трудимся. Поднимем планку до тысячи рублей. Куда можно их потратить? Наташа Лисовская, прошу, твой вариант!

Наташа медленно встала и понурившись проговорила в пол:

— Я бы построила дом, чтобы крыша не протекала, и вода была в кране.

— Дом?!! Я тоже хочу! Скажите, а здесь есть такие, которые не хотят построить для своих семей хороший дом? — Зал загудел, заголосил и захохотал. — Понятно, все хотят. Тогда давайте помечтаем о строительстве Сказочной Деревни! Дома будем строить в четыре ряда. В одном ряду крыши красные, в другом — зеленые, в третьем и четвертом еще какие-нибудь. В домах холодная и горячая вода, городской туалет и отопление, а мимо домов — асфальтовые дороги…

Меня перебил нарастающий гул детской фантазии. Это страшная сила. Дома обзавелись башенками, где будут телескопы, в комнатах шикарные серванты с хрустальной посудой… Дальше я перестал что-либо понимать и дал время всем высказаться. Через пятнадцать минут поднял руку и минут пять ждал, пока установится тишина и можно будет говорить.

— Предлагаю поручить Совету Командиров проработать проект "Сказочная деревня" и через месяц доложить общему собранию, что получилось. Это непростой вопрос, его с кондачка не решишь. Я уже сейчас вижу, что придется строить несколько заводов: по производству профилированного бруса, металлочерепицы, саморезов и пластиковых труб. Окна, водогреи. Короче, пусть командиры думают. Кто — за? Единогласно!

Переходим ко второму вопросу: недостойное поведение членов первой и третьей бригады. Сегодня первая и третья бригады собиралась на работу больше часа. С такими работничками мы не только Сказочный поселок не построим, но и дырку от бублика не поимеем. Что будем с ними делать? Те, кто опоздали сегодня на работу, выходите к сцене.

Вышло восемнадцать человек. Много.

— Какие есть предложения? — зал молчал, я надеялся на вчерашних командиров. И они не подвели:

— Пусть отрабатывают в выходные. Час опоздания — три отработки! — Серега Ухо внутри себя, похоже, переступил какую-то черту, потому что говорил уверенно и спокойно.

— Еще есть предложения? Тогда голосуем! — Все с облегчением проголосовали, благо светиться перед старшеклассниками не надо. — Принято. Секретарь, перепиши опоздавших и посчитай, кому сколько работать.

— С кем считать?

— Так с самими ребятами и считайте. Думаю, они врать не будут. Зачем по мелочам совесть терять.

Собрание закончилось, но народ расходиться не спешил, потому что в воздухе висело ощущение чего-то важного или, как минимум, интересного. Это чувствовали все. Остались преподаватели и производственники, на галерке актового зала пристроилась любопытная детвора. Короче, ушло совсем немного ребят, в основном малыши.

— Ну что ж, начнем, пожалуй! Давайте будем решать, как выполнить предложение Общего собрания о "Сказочной деревне", — начал я заседание Совета Командиров.

— А что обсуждать будем? "Сказочная деревня" — это что такое? — задал вопрос Владимир Петрович, самая рациональная личность нашего собрания.

— Это — мечта! Красивая, серьезная и достижимая. Я уже давно об этом думаю, потому давайте я начну. "Сказочная деревня", в моем понимании, — это красивые двухэтажные дома со всеми удобствами, сделанные из бруса, с крышей из цветной металлочерепицы. Строительство будет вестись по единому плану застройки. Плюс дороги, магазины, места для отдыха и спорта. Вот так в моем понимании будет выглядеть "Сказочная деревня". Главная цель в том, чтобы жить в ней было удобнее и приятнее, чем в городе, и чтобы не от нас уезжали, а к нам приезжали. Село надо бы разрастить раз в пять, как минимум.

Пауза тянулась уже пять минут. Народ осмысливал, что было просто замечательно. Сразу тапочками не забрасывают — и хорошо. Я продолжил.

— Чтобы представить себе, как это будет здорово, давайте попросим Светлану Борисовну со своими архаровцами нарисовать домов десять разной планировки, а также общий вид деревни. А мы пока поговорим о технико-технологических параметрах строительства.

Фундамент предлагаю делать из металлических или бетонных свай. Свая — это труба диаметром сто пятьдесят миллиметров. Длина — два с половиной-три с половиной метра. С одного конца она заострена и имеет наваренные лопасти бура, с другого конца — пятак. По-нашему техзаданию их легко может сделать Череповецкий металлургический завод. Дешево и быстро. В день одна бригада сможет возводить два-три фундамента.

Стены предлагаю делать из клееного профилированного бруса. Склеиваем сушеную строганую доску в брус 160–205 миллиметров. Отходов за счет того, что идет склейка, — минимум. Потом фрезеруем с четырех сторон. Два фрезерных станка, которые подходят для таких целей, можно выпросить у соседей. Они у них стоят больше года даже до конца не смонтированные. Оплатим брусом на постройку одного-двух домов.

Крыша. Металлочерепица — это оцинкованный лист размером метр двадцать пять на два пятьдесят. Проштампован под профиль классической керамической черепицы. Потом красим, с одной стороны, порошковыми красителями при высоких температурах.

Пластиковое производство должно делать, во-первых, трубы для внутренних и наружных разводок воды и канализации. Во-вторых, наружные обвесы: водоотведение, пластиковые панели для отделки стен, в-третьих, пластиковые окна. Это самое сложное производство, с точки зрения его запуска.

Пока хватит. Все, что я перечислил, является отличным экспортным товаром. А это значит, что производства надо ставить с объемом выпуска продукции, как минимум, раз в пять больше, чем нам надо для внутренних нужд. Весь избыток продадим за границу. В Советском Союзе это сделать очень легко. Делаете образцы, идете в соответствующее внешнеторговое объединение, столбите для себя место на выставке и продаете. Половину денег заберет себе государство, но, уверяю вас, того, что останется, нам хватит с лихвой и на покрытие издержек и на развитие.

— Нью-Васюки! — в который уже раз приходится это слышать в ответ на мои проекты.

— Опять эти Васюки! У кого-нибудь есть сомнение, что мы запустим леспромхоз на всю катушку? Петрович, у тебя есть сомнения, что ты продашь все, что мы напилим, т. е. сорок кубов в день?

— Так я только одну лесоторговую базу посетил.

— А всего их сколько?

— Семнадцать вокруг, в соседних районах.

— Другими словами, проблем со сбытом пока не видно. А ведь тоже Нью-Васюки были. Из того, что я вам сказал, ничего нереального нет. И проблема у нас только одна — нехватка людей. Надо заманивать к нам. Начнем с соседей, которые пьянствуют от безделья. А там и из Ленинграда к нам поедут.

— А все-таки Нью-Васюки получаются, только там дошли до межгалактических соревнований. — Люди слаженно выдохнули и рассмеялись. Напряжение последних дней очень давило. Умом понимали, а душой боялись верить, что все будет хорошо и все зависит от них самих. Трудны были наши первые шаги. Основная проблема в том, что у людей нет привычки управлять своею жизнью своими руками. При первой же кочке восклицали: "А я что говорил? Ничего не получится!", а при первом успехе восклицали: "Ну-ну, еще посмотрим! Цыплят по осени считают."

— Ну, и что это было? Дел невпроворот, а тебя в прожектерство потянуло, — выговорила мне Нонна Николаевна тотчас же, как только мы остались вдвоем.

— А я и вас спрошу: Зачем вам все это? Что вам душу греет в нашем деле?

— Я уже отвечала тебе на этот вопрос. Хочу, чтобы дети радовались жизни и хотели что-то делать, а не пьянствовать.

— Вы сами и ответили на свой вопрос. Без мечты мы создадим лишь каторжный труд.

— Прожектерство…

— Прожектерство — это несбыточная мечта, а моя мечта вполне себе сбыточная и уже завтра начнет обрастать мясом. А я жду от вас оценки моих действий с точки зрения педагогики. Вы же в первую очередь педагог, и занимаемся мы именно педагогикой, а не строительством.

— Ну и что ты от меня хочешь?

— А если подумать? Давайте я пока чай сделаю.

Нонна Николаевна приблизилась к окну и остановившимся взглядом смотрела куда-то. Мне стало ее так жалко, что я подошел и прижался к ней сзади.

— Дальше будет еще больше работы, но будет легче, понятнее как-то. Мы скоро нащупаем наш путь и направим туда ребят.

— Я знаю, — прошептала Нонна, — я боюсь не справиться.

— Э нет, так не пойдет! Давайте пить чай и обсуждать сегодняшние дела. Куда вас понесло! Я задам вам такой вопрос. Нашей коллективной деятельностью является хозяйственная работа в леспромхозе, колхозе и так далее. Так? — дождавшись кивка, продолжил. — Внимание вопрос: Как вы планируете сделать ее лично значимой для наших учеников? Если это чувство личной заинтересованности каждого не возникнет в ближайшем будущем, то энтузиазм пропадет, и мы окажемся там, откуда начали, только второй раз стартовать будет гораздо труднее. Пропадет доверие к нам.

— И с какого боку здесь "Сказочная деревня"?

— А с такого, что пилить каждый день по восемь кубов доски ребятам скоро надоест, а вот строить… да еще и для своих родных! Этим можно гордиться и хвастаться. У работы появляется смысл. Значимый лично для каждого! Почему нет!? Вы знаете, что руководители всех первых колоний, включая Макаренко, в качестве коллективной деятельности выбирали хозяйственную. Причем на первых порах она сводилась к элементарному выживанию, а посему значимой для каждого колониста становилась мгновенно. Мало какому идиоту надо объяснять простой тезис: "Не вырастишь — зимой будешь голодать". Но коллективной деятельностью может стать не только производственная. В.А. Сухомлинский в качестве таковой сумел сделать учебу. Он построил "Школу радости". По моему глубокому мнению, это высший педагогический пилотаж. Я, например, не способен его повторить.

— А в чем собственно разница? — Нонна сидела уже напротив меня и очень внимательно слушала.

— Хозяйственная деятельность требует кооперации, по природе своей она уже коллективная, педагогам ничего особо делать не надо. Ее довольно легко сделать лично значимой, надо лишь вдумчиво поработать над деревом целей и мотивов. А вот учеба — совсем другое. Во-первых, она индивидуальна, каждый учится в первую очередь для себя, во-вторых, смыслы образуются внутри каждого ученика самостоятельно и педагогу надо строить не одно, коллективное, дерево целей, а для каждого ученика свое. Конечно, и здесь можно и нужно использовать коллектив как педагогический инструмент, но если мы с вами используем долото и зубило, то В.А. Сухомлинский использует хирургический скальпель. Именно поэтому я и говорю, что это — высший пилотаж.

— Нонна Николаевна, я хочу озвучить еще одну важную вещь о том, под каким углом мы с вами должны смотреть на хозяйственную деятельность. Наша обще коллективная работа должна постоянно усложняться. Она должна быть вызовом для ребят. Помните, Макаренко начинал с рубки дров, потом сельское хозяйство, животноводство, потом театр, промышленные предприятия и заканчивал производством сложнейших фотоаппаратов и электроинструментов. Его продукция была на уровне западногерманской Лейки и американской Black and Decker. Зачем это нужно? Усложнение производства формирует абсолютно очевидное для всех требование к получению новых знаний, потребность учиться. Это наша с вами цель — привить ребятам тягу к знаниям. Желательно, чтобы все ребята заканчивали институт, а то и не один.

20 августа 1965 года, пятница.

Прошли сумасшедшие две недели. Через полторы недели — первое сентября, и на нас навалится еще и учеба.

Эти дни я спал через раз, но мне удавалось все же заниматься с дядей Искандером боевыми искусствами, а по ночам играть на гитаре и пианино. Состояние глубокой эйфории, круто замешанной на доброй порции адреналина и щенячьего детского восторга от всего происходящего, никуда не делось, а, кажется, еще и усилилось. По-прежнему не нуждаюсь во сне, и ко мне перестали относиться, как к ребенку. Село стремительно наполняется шумным детским восторгом и оптимизмом взрослых.

С Нонной Николаевной мы прилично поработали над нашим коллективом, и его славная мордашка, сотканная из детской принципиальности, смеха и непосредственности, проглядывает из-под застаревшего слоя пофигизма и лени. Пока это видно только нам, потому что все остальные сильно увлечены текущими делами. А их мы наплодили много и уже можно подвести промежуточные итоги. Нашим планам по выращиванию коллектива очень помогает энтузиазм, который проснулся у родителей наших детей. Разговоры о наших общих делах идут в каждом доме. Похоже, абсолютно всех достала до печенок та беспросветная, унылая, серая жизнь, похожая на алкогольную абстиненцию.

Запустили четыре пилорамы, и они работают в две смены. На каждой по одному взрослому, по пять старшеклассников и пять середнячков. Командует этим отрядом Ухо. Вкалывают знатно и являются ядром нашего коллективного зародыша. Серега послал открытым текстом Оглоблю и со всем пылом юной и очень красивой, но до сих пор дремавшей, души включился в битву за наше процветание. Его батя — наш страстный и безусловный единомышленник. Мы с Нонной воспринимаем это как серьезную победу.

В две смены работает и окорочный станок. Там и вовсе нет взрослых. Ребята творят чудеса, потому что обеспечить четыре пилорамы окоренным пиловочником дорогого стоит. Наладили выпуск очень приличной мульчи, а малышня ее распаковывает по мешкам, которыми откуда-то богат колхоз. Светочка наладила с моей помощью рекламные стенды по мульче, которые уже начали устанавливать на базах. Завтра первая развозка.

В мастерских Сергей Александрович вместе со своими мастерами и тремя хлопцами колдуют над линией по производству профилированного бруса на 150 мм и создают машину по гранулированию навоза. Эта установка, которая уже обретает свою окончательную форму, представляет из себя удлиненный железный герметичный вагон, который разбит на три секции: в одной сушат навоз, во второй смачивают в какой-то клейкой субстанции, а в третьей пропускают через "мясорубку" и прессуют. Наибольшие трудности вызывает шнек "мясорубки", газовое оборудование для нагревателя и нехватка, вообще, всего. Но оптимизм есть, и Сергей Александрович уверен, что через месяц запустим. Но, похоже, осенний сезон мы уже пропустили, а до весны еще вагон времени. То же самое и с мульчей.

Сергей Александрович недавно вернулся из затяжной командировки. Он посетил металлургов, производителей прессов и институт по пластмассам. Нигде нас не послали, и разговоры продолжаются. Теплее всех к нам отнеслись в Институте пластмасс. Их, наверное, греет возможность реализовать проект в металле и довольно быстро. Хуже всего с прессами, там директор — полный совковый дуболом. Пока и не знаем, чем его расшевелить. Нужен заход со стороны начальства, но как его осуществить, непонятно. Придумаем что-нибудь!

Все как-то очень взведены, это сильно бросается в глаза. Елена Петровна и Светочка просят что-нибудь придумать, чтобы сбросить пар. Ни одной светлой идеи в голове. Чтобы устроить праздник, нет даже завалящего проигрывателя. Шоу витязей — очень сыро, пока рано показывать. Остается только подводить итоги и награждать всех, кто высунулся хотя бы на полмакушки над остальными. У нас даже появились семейные ячейки: участковый с сыном, Сергей Александрович с сыном и мамой бухгалтером, Елена Петровна неплохо встроила в общую работу своих девчат. Будем поддерживать и поливать эти здоровые ростки, пусть растут, колосятся и отпочковываются.

Ну, а самое главное, что мы находимся в предвкушении поступления первых денег. По какой-то причине это всех очень интересует, наверное, как символ оживления. Как бы там ни было, но Петрович в ударе. Мы отгрузили необрезную доску практически во все лесоторговые базы в округе и не по одному разу. Победили конкурентов тем, что у нас вся древесина окорена и упакована в брикеты по три метра. Оказывается, чтобы покупатель смог увезти доску на багажнике своей машины, она не должна быть длиннее 3 метров. Маркетинг — форева, однако. Все очень удивлены, даже пройдохи с баз. В начале сентября расчет. Ждем почти сто тысяч рублей.

Ну а самое сладкое то, что Петровичу удалось поставить под погрузку на реке Луга пятитысячник для вывоза накопившегося кругляка. Все, кто может, сейчас там и заняты погрузкой. Непростая задача, особенно при чудовищной нехватке погрузочных средств. На следующий месяц обещали еще три баржи. Тогда уж все вывезем. Ох-хо, живем! Ну а самое интересное: Петрович сумел пробить на следующий месяц пятьдесят экспортных полувагонов. Кажется, что после этой новости над селом пронесся слаженный выдох. Люди поверили, что жизнь возвращается, а нам с Ноной удалось этот процесс возглавить. Петрович ходит королем, девки бросаются на шею и "в воздух чепчики бросают". Когда он только успевает? Но похоже, дурное дело не хитрое.

Я передыхал на скамеечке возле входа в школу. Только что закончилось собрание командиров. Было хорошо и в душе, и в воздухе: тепло и уютно. Ко мне подсела Нонна и усмотрев что-то далекое, уставилась туда неподвижным взглядом. Говорить не хотелось, похоже, не только мне, но долго так продолжаться не могло, и я спросил:

— Устали, Нонна Николаевна?

— Ты знаешь, не думала, что будет так трудно, за этот месяц я сбросила, наверное, килограмм пять.

Я с сомнением посмотрел на Нонну, что не осталось незамеченным, и она рассмеялась:

— Что? жутко?

— Да на вас же пахать можно! — мечтательно промурлыкал внутри меня мой младший брат. Мы расхохотались уже в голос.

— Не жалеете, что ввязались?

— Да не знаю… С одной стороны, все это чертовски интересно, совсем не похоже на то, как я представляла себе школьную работу, а с другой, боюсь, что не справлюсь. Страх во мне крепко сидит. Думаю, что скоро кто-то придет и выведет на чистую воду мою беспомощность. Это ведь только тебе все понятно.

— По секрету могу сказать, что у меня все то же самое. И страх, и некомпетентность. Никогда ничего подобного не делал. Держусь на плаву только от мысли, что деваться некуда и другого выхода нет.

— По тебе не заметно.

— По вам тоже! — обменявшись комплиментами, мы опять расхохотались.

— Готовы к Первому Сентября?

— Нет, конечно. Работы — вагон и маленькая тележка. Двадцать дней явно недостаточно. Ты как-то говорил, что надо ввязаться, а там посмотрим. Вот так и будет.

— Это не я, а кто-то из великих, не помню кто. Думаю, за этот учебный год мы коллектив запустим. Года три-четыре будут трудности с учебной программой из-за перезапуска. Самые большие трудности будут с выпускным классом в этом году. Нам, как ни крути, надо их тоже обучить всем нашим новым дисциплинам, а это полгода, как минимум. Значит, программу обучения придется уплотнить в два раза. С остальными будет легче.

Надо будет как-то поддержать их во время учебы в вузах, чтобы вернуть после учебы в село. Людей катастрофически не хватает. Придется зазывать семьи из Кингисеппа и Луги, может и из Питера. Для этого надо жилье строить. Одно за другое цепляется. — Я тяжело и уныло вздохнул.

— А есть где-то конец твоим планам? — спросила Нонна, зная ответ и заранее улыбаясь.

— Пока не видно. — мы опять засмеялись.

Забавно, наверное, это выглядит со стороны.

— Нонна Николаевна, знаете, у меня есть одна идейка, так, пока в порядке бреда, просто подумать. Хочу присоединить к школе роддом, ясли и детсад. Чтобы основную сестринскую работу там делали наши девчонки. Им это и навык обращения с детьми, и развитие заботливости, а мы снимем с родителей трудности воспитания малышей. Может быть, женщины начнут больше рожать? По пять-шесть детей на семью, если школа возьмет заботу о детях, по-моему, реально. С другой стороны, нам надо растить село, а школу увеличить до стандартной тысячи учеников. Без этого мы в космос не полетим!

— А ты что? хочешь наших ребят в космос запустить? — Нона посмотрела на меня уже озабоченно. — Не слишком ли все это: роддом, ясли…космос?

— Понимаете, у нас ничтожно меленький потенциал для роста. Нам бы поселок тысяч в сто, тогда бы мы развернулись не по-детски, — я мечтательно посмотрел в небо, по всем реперным точкам совпадая с котом, объевшимся сметаны. — Вы не представляете, сколько сейчас нарождается методик воспитания дошколят. При умелом подходе школа получит достаточное количество очень качественных первоклашек, которые пройдут полную предшкольную подготовку. Тогда мы точно за десять лет будем давать высшее образование.

— Остапа понесло… Нью-Васюки! — Нона покрутила рукой в воздухе, выражая тем самым некоторое сомнение то ли в моих задумках, то ли вообще, в правильности настройки мыслительных процессов в моей голове.

— Опять Васюки! Да я же, вроде, пока так, в порядке бреда…

— Знаю я твой бред! Через пару дней место под фундамент расчищать начнем, — Нона опять рассмеялась. — Знаешь с тобой посидела, похохотала и вроде бы отдохнула. Хорошо как!

— Фундамент расчищать пора, говоришь…, - тут уж мы расхохотались всерьез, со слезами, соплями и кашлями.

Вдалеке куда-то шла мама, я помахал ей рукой, приглашая, и она повернула к нам.

— Садись, мамуля. Ты куда в такой час навострилась?

— Да инструменты для ансамбля привезли. Там Таня с ребятами распаковывают. Посмотреть надо, мало ли чего, — ответила мама в свой обычной манере, со смешинкой в глазах. — А вы чего веселитесь? На другом конце села слышно.

— Да вот, думаем, строить роддом или пока не надо, — изобразив очень серьезное лицо глубоко образованной личности, ответил я.

— А не рано тебе о роддоме думать? — спросила мама ненавязчиво. Теперь уже мы просто смеялись, а захлебывались смехом, дергаясь всеми конечностями.

— Ладно, губители светлых детских мыслей, а не пройтись ли нам в клуб на приемку инструментов. Занятые и уставшие директора могут остаться, а для остальных, может быть, спою песенку под гитару. Разучил недавно.

— Ну уж нет, пойду слушать. Я учитель по литературе, или как? А кому-то еще предстоит экзамены по литературе за девять лет сдавать, — ехидно промурлыкала сельская царица.

— И по пению тоже, — вторил ей рыцарь молодой, понимая, что с пением пока швах, надо ставить голос. Споем на бытовом уровне, тем более что эту песню разучиваю всю последнюю неделю. Сам аккорды подобрал. Это моя маленькая победа, рубеж, который себе ставил. Надо Татьяну оседлать, чтобы поработать с ней над вокалом. Не знаю только, может ли она.

Недолго пташка трепыхалась, и как только мы пришли в клуб, где Татьяна и три молодых человека распаковывали коробки, Нона Николаевна нашла мою гитару, сунула ее мне в руки и голосом профессиональной ведущей нараспев произнесла:

— На сцену приглашается Игорь Мелешко с требованием немедленно исполнить хорошую песню.

В зале произошло оживление, окрашенное лукавыми улыбками присутствующих. Татьяна поставила передо мной микрофон на стойке:

— Мы его уже настроили.

— Черти, — пробурчал я, разогревая руки гаммами.

Очарована, околдована,

С ветром в поле когда-то обвенчана,

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная ты моя женщина!

Ни веселая, ни печальная,

Словно с темного неба сошедшая,

Ты и песнь моя обручальная,

И звезда ты моя сумасшедшая.

Я склонюсь над твоими коленями.

Обниму их с неистовой силою.

И слезами и стихотворениями

Обожгу тебя горькую, милую…

Похоже тунгусский метеорит оказал меньшее воздействие на тайгу, чем моя песня на присутствующих. И это при том, что и певец, и гитарист я ниже плинтуса, но реально великие стихи написал Николай Заболоцкий — цепляет всех, кто слышит.

— Это что? Точнее, чья песня? — шёпотом спросила Татьяна.

— Стихи написал Николай Заболоцкий. Мне мама разрешила по ночам баловаться на инструментах, — скромно, рисуя сандалем окружности на полу, ответил я. — К тому же я вам обещал несколько песен написать. Кстати, а вы, Татьяна, не могли бы поработать над моим вокалом, а то не очень как-то у меня с этим. Вы умеете?

— Меня учили, но пока не пробовала. А музыку вы написали, это правда?

— Неправда, только мимо пробегал. Как ваши дела с ансамблем?

— Вот Саша — мастер на все руки, три школьника с очень интересными голосами, и я могу играть на пианино. Это все, что удалось сделать.

— Татьяна Сергеевна, у меня еще один вопрос: вы можете подбирать ноты с голоса? Могу напеть еще две песни. Мне кто-то сказал, что в Кингисеппе есть полупрофессиональный музыкальный театр. Там по большей части мается дурью некоторое количество музыкантов. Давайте съездим, глядишь — и сманим кого-нибудь. Можем разучить несколько песен для затравки разговора.

— Ну, что ж, давайте! Все равно, надо что-то делать. Когда займемся?

— Да, хоть сейчас, — я сложил руки в приглашающий жест и слегка подобострастно наклонил корпус.

— Нет, сынок, сейчас ты пойдешь ужинать! Никуда тебя не отпущу, пока не поешь! Носишься целыми днями… — мама разворчалась не на шутку. Единственное счастье, которое ей осталось, — это смотреть, как я ем. Сейчас она никогда не ест вместе со мною. Смотрит, как это делаю я, зачастую в предплачевном состоянии.

— Татьяна Сергеевна, не могу отказать маме. Через час, вас устроит?

— Устроит, конечно. Кто ж тебе может отказать?

— Только вот не надо, пожалуйста, делать из меня диктатора.

— Ну-ну-ну, обидься еще. Ты же взрослый человек! — эта присказка прилипла ко мне намертво, и каждый встречный-поперечный старался ввернуть ее в разговор.

Через неделю ежевечерних посиделок, то есть упорных занятий, мы решили, что можем ехать. У нас есть четыре песни для фортепиано с гитарой. Я добавил еще "Траву у дома". Здесь Гагарина еще помнят, всего четыре года прошло.

Татьяна серьезно нагрузила мой голос. Так, что я разговариваю со всеми, как правило, натруженным голосом Высоцкого. Мне нравится: чувствуется движуха, а Татьяна млеет от моих песен. Они, действительно, оказывают сильное воздействие на умы, взращенные на "Ландышах" и песнях Утесова.

Борис Аркадьевич, мужчина средних лет, производил женственное впечатление. Розовые щечки и яркий крепдешиновый платок вокруг шеи выдавали в нем личность творческую, а робкая лысинка, спрятавшаяся за бодрым чубчиком на затылке, — национальность.

— Чем могу быть полезен, товарищи? — еще более проявляя свою национальную принадлежность, спросил он.

— Мы хотим сманить ваших музыкантов в свой вокально-инструментальный ансамбль, — вонзил я правый хук в его представления о порядочности.

— А вы, товарищи, очень веселые товарищи.

— Борис Аркадьевич, это шутка. Давайте, мы вам споем для затравки разговора. Песня авторская, родилась в недрах нашего коллектива. Так сказать, для оценки нашего творческого потенциала.

— Прошу. Что вам для этого надо?

— Пианино и акустическую гитару.

После небольшой подготовки мы с Татьяной спели на два голоса "Есть только миг".

— Неплохая затравка для разговора, — после небольшой паузы задумчиво произнес Борис Аркадьевич, — а нет ли у вас еще чего-нибудь?

— Для вас, непременно.

Я исполнил сольно "Очарована, околдована", а когда закончил, то меня пригвоздил к полу взгляд прожженного администратора, почувствовавшего запах денег.

— Ваши предложения?

— Объединить усилия.

— Что вы можете и что у вас есть?

— У меня к вам аналогичный вопрос.

— А вы, молодой человек, не слишком молоды, чтобы встревать в разговор старших? — Борис Аркадьевич показал зубки. Щас, напугал!

— В нашей паре старший я, и автор песен, кстати, тоже я! — Гоголь родился слишком рано и не увидел этой сцены, в противном случае немая сцена в "Ревизоре" была бы значительно более сочной.

— Вы? — он растеряно посмотрел на Татьяну, но та лишь подтвердила невозможное легким кивком головы. Мир совершал непонятные движения, а этого Борис Аркадьевич не любил, потому что за непонятками скрывались, как правило, неприятности. — Сколько же вам лет, молодой человек?

— Семь, с вашего позволения.

— И вы, не имея никакого опыта общения с женщинами… нет не так… не имея даже физической возможности этот опыт заиметь, написали сагу о любви к Прекрасной Даме?

— У меня хорошее воображение, — стал выкарабкиваться на первый план Малой.

— Непостижимо…

— Согласен, это одна из двух непостижимых вещей: космос и психика. Моя психика загадочна даже для меня.

— Так, ближе к делу. Что вы хотите? — стал стремительно приходить в себя Борис Аркадьевич.

— У нас есть автор хороших песен, которые можно сделать популярными, у нас есть клавишник, — я показал рукой на Татьяну, — есть пара интересных детских голосов! Есть источник финансирования и некий набор инструментов. Нам нужны три гитариста: соло, ритм и бас; саксофонист, ударник, мужской баритон или бас. В ответ мы хотим, чтобы вы организовали обучение наших школьников игре на указанных инструментах и в итоге создали приличный с точки зрения профессионализма школьный ансамбль. До этого момента один раз в две недели вам предстоит играть на танцах в нашем клубе и озвучивать наши праздничные мероприятия. Мы вам будем платить зарплату, поставлять песни и учить делать гешефт.

— Конкретно, — заторможено вымолвил Борис Аркадьевич, встал и пошел в угол, где на тумбочке стоял графин с водой. — А еще вы можете что-нибудь спеть?

Я пожал плечами, и мы с Татьяной спели без остановки две оставшиеся наши песни: "Трава у дома" и "Проснись и пой".

— Согласен, но у меня есть вопросы.

— Извините, перебью вас. Здесь есть место, где можно посидеть, выпить кофе и съесть мороженное? Мы с Татьяной Сергеевной как-то того…, не успели перекусить с утра.

— Напротив мороженица, подойдет? Можно в шашлычную, но там, боюсь, еще пары не развели.

Мы присели в мороженице, в углу. Я заказал три шарика мороженого с двумя порциями лимонного сиропа. Эта мечта сидела во мне ровно с того момента, как вселился в тело Малого.

— И все-таки я не понимаю, а, соответственно, и не верю, что вы написали эти песни. Такого в вашем возрасте не мог даже Исаак Дунаевский.

— С вашего позволения, Ицхак-Бер бен Бецалель-Йосеф вообще не писал стихов, а я вот, как видите, балуюсь.

— Вы кто? — спросил Борис Аркадьевич, но тут Татьяна уже не выдержала и весело рассмеялась.

— Все задают ему этот вопрос. А он всегда отвечает: "Конь в пальто". - сквозь смех выдавила она.

— И все же… как вы пишете? — уже более спокойно спросил Борис Аркадьевич.

— Не знаю, если честно. Ко мне приходит кусочек фразы, иногда музыкальная фраза, иногда сразу маленький фрагмент слов с музыкой, потом я их жую, добавляю, убавляю. Все это в голове. Получается песня, а потом записываю ее и, если могу, кладу на ноты. Вот сейчас у меня вертится интересная фраза, и я пропел:

— Я обернулся посмотреть, не обернулась ли она, чтоб посмотреть, не обернулся ли я. Она прошла, как каравелла…, - тут я запнулся и виновато развел руки. — Каравелла пришла прямо сейчас, а дальше увы… Правда, красивая фраза? Вот и мне от нее не отвязаться.

— Это чудо! — он надолго замолчал, а потом спросил:

— А дальше что?

— Приезжайте к нам в полном составе. Там посмотрите, что к чему, поговорим, обсудим детали, в том числе и финансовые, и вы примете решение.

— Договорились. А теперь, извините, но должен откланяться. Признаюсь, вы меня вывели из равновесия, надо побыть одному и подумать, — обменявшись координатами, мы расстались.

Завтра нас ждало Первое Сентября, веха, как ни крути, а потому, больше нигде не задерживаясь, рванули домой.

1 сентября 1965 года, среда.

Невысокое утреннее солнце проникало сквозь сосновые кроны и бросало свои блики на футбольное поле, что в сочетании с полностью отсутствующим ветром и неподвижными деревьями создавало ощущение тепла, уюта и немного сказочности.

На поле выстроились строгие прямоугольники школьников, которые замерли в ожидании мероприятия по началу учебного года. Ну скажите, кому по силам остановить броуновское движение детворы, собравшейся первый раз вместе после отпуска, но вот, факт на лицо, стоят, и стоят неподвижно, и ждут, что скажет директриса.

Прямоугольники небольшие, самый крупный состоит из двадцати пяти человеко-детей, а самый маленький из шестнадцати. Вообще-то самым маленьким должен быть квадратик первоклашек, их всего пятнадцать, но они, как легкие лучники перед полками пехоты, построились в одну шеренгу впереди всех остальных. Уезжают селяне из деревни, скоро не удастся набрать полноценный класс и придется объединять школы из соседних сел. Но сегодня атмосфера не располагала к грустным мыслям.

С боков от линии школьной пехоты в несколько рядов выстроилась мощная поддержка из родителей и гостей. Сегодня на селе объявлен всеобщий выходной, а учителя, возглавляемые своим лидером, немало постарались, чтобы вывести на поле всех сельчан. Им это удалось. Пришел даже Иван Сергеевич, директор леспромхоза, который в это время обычно бывал уже не способен к осмысленным действиям и пребывал в состоянии "с бодуна". Жизненную силу ему придавала мысль о стакане, может, даже простой воды, которую он непременно выпьет после окончания праздничной процедуры. С каждой минутой воображаемый размер стакана вырастал… Но даже его цепляла некая необычность ситуации, а потому он терпел свои муки без особого раздражения и достаточно внимательно следил за развертывающимся действом.

Замыкала квадрат общего построения жидкая цепочка учителей. Их было немного, почти столько же, сколько и первоклашек. Кроме учителей-старожил, в строю стояли новички. Ценой невероятных усилий Нонна Николаевна нашла всех специалистов, которых мы себе наметили, только, к сожалению, не все смогли так быстро приехать.

К первому сентября успели приехать пять тренеров-спортсменов: три по легкой атлетике и два по боксу. Найти их оказалось самым простым делом, потребовалось лишь договориться с руководством института Лесгафта о том, что на базе нашей школы мы развернем место для постоянной стажировки студентов. Теперь они, сменяя друг друга каждые три месяца, будут работать у нас весь учебный год.

Неожиданно легко удалось найти специалиста по развитию памяти. Подсуетился Сергей Иванович Долгополов и нашел какую-то мутную кгбшную лабораторию, которая разрабатывает разные методики, в том числе и по развитию памяти. Их очень заинтересовала возможность опробовать свои программы на школьниках, да и, вообще, внедрить их в школьную программу. Так что дедок, которого они прислали, выглядит бодро и заинтересованно поблескивает глазами из-под очков.

Буквально завтра должен подъехать спец по быстрому чтению. Не знаю, насколько он спец, но то, что им изучено несколько западных книг на эту тему — факт. К тому же он яростный энтузиаст и неглупый человек, такое сочетание свойств позволяет надеяться, что результат мы получим.

Ведутся переговоры с Ревекой Самойловной, учительницей по шахматам, у которой учился я сам в своей прошлой жизни, а вместе со мной сын Корчного, ну и вишенкой на торте — Анатолий Карпов, будущий чемпион мира. Сама Ревека Самойловна, конечно, к нам не поедет, но обещала найти достойного спеца. Всех вдохновляет идея включить свой предмет в школьную программу, и в этом смысле преподаватель шахмат не исключение. Она загорелась этой идеей со всей добросовестностью своей старательной еврейской души. Обожаю ее! Еще с тех пор. Даже не забыл, как ее зовут, хотя такой чести не удостоился ни один мой школьный учитель.

Где-то через неделю после того памятного собрания педагогов Нонна приняла решение, с чего и как начать закладывать традиции нашего коллектива. Наиболее подходящим событием для этого было признано Первое Сентября. Для проведения праздника задействовали всех: школьников, педагогов и (что самое интересное и ценное!) родителей. Все включились в эту "стройку пятилетки" весело и энергично, создав специальный сводный отряд, который вобрал в себя все заинтересованные стороны.

Возглавила его Наташа Лисовская, замечательная и светлая душа из девятого класса. Она развила кипучую деятельность и заразила ею остальных. Скудные ресурсы решено было компенсировать фантазией. По их с Нонной задумке, главное — оставить максимально яркое впечатление у первоклашек, такое, чтобы не забыли до конца своих дней.

Я стоял в стороне от этого "безумия" и радовался, наблюдая за ним. Все идет правильным курсом! Ура, товарищи!!! Традиции, как таковые, абсолютно необходимы для любого коллектива. Настолько, что можно уверенно сказать: "Нет традиций — нет коллектива." Это становой хребет, это то, что придает коллективу устойчивость и жизненную силу.

Об их значении много писал А.С. Макаренко, и партия ответила: "Есть!". Традиции, родившиеся в его колониях, были скопированы и со всей партийной непреклонностью растиражированы повсюду. По стране начали свое "победное" шествие общие собрания, советы командиров, праздник первого снопа, отдание чести колонистами, которое все знают как пионерское приветствие…, но вместе с этим захватывающим процессом… ушел смысл. То, что раньше было лицом коллектива, превратилось в непонятный идиотизм, который вызывал либо раздражение, либо равнодушие. Неизвестно, что хуже.

Я радовался тому, что у нас традиции не насаждались, а рождались в процессе творчества. Результат при этом не имеет абсолютно никакого значения, пусть он даже будет совершенно неудачным. Важно то, что и люди, и дети, уставшие после работы, шли в школу, чтобы потратить еще часик-полтора своего времени. Правда, весело потратить. Равнодушных не было совсем.

Задумка праздника была такая: решили провести будущих первоклашек "сквозь строй" родителей, которые должны будут создавать трудности будущим ученикам: бросать в них теннисные мячи, подталкивать руками, хлопать по заднице, цепляться к одежде, не пускать — и вытворять все это вдохновенно и с комментариями, в том смысле, что такое счастье достается не всем и его надо заслужить и отработать. Рожи лиц должны быть зверски устрашающими, чтобы не смахивали на игру или пародию.

После прохождения сквозь строй родителей дети попадают к десятиклассникам, которые с этого момента становятся их шефами. Они посадят их на плечи и вместе с ними примут присягу: одни — добросовестно учиться, а другие — помогать им и не позволять отлынивать. Первоклашкам будет выдан дневник и перьевая ручка, как символ ответственности перед теми, кому они приносили присягу.

Ряды учеников, родителей и педагогов замерли, ожидая начала действа. Нона Николаевна громко объявила: "Проверить этих детей!!! Способны ли они учиться и преодолевать трудности? А достойных — привести к присяге!!!". Ряды родителей двинулись навстречу друг другу и с грозными лицами стали приглашать молодых сопляков и соплячек попробовать свои силы и проверить, на что они способны. Нарастал шум, решительно перетекая в гам. Робкая колонна напуганных первоклашек, подгоняемая оставшимися восемью классами, хлопками в ладоши, свистом и раззадориванием, двинулась к страшным взрослым. Не обошлось и без незапланированных слез. Детский визг и гул взрослых голосов накрыл футбольное поле. Устроители мероприятия даже слегка заволновались, поскольку со стороны все выглядело очень страшно. Но раз уж решили, что запомниться на всю жизнь может только победа над собственным страхом, приходилось терпеть и ждать, когда первые детки покажутся из прохода.

Вышедших из-под пресса родителей поджидали радостные десятиклассники и присоединившиеся к ним недавние выпускники, которые, подхватив их на руки, подбрасывали в воздух со словами: "Это твоя первая школьная победа!". Потом дите попадало в объятия своего будущего шефа, который уже окончательно приводил ребенка в рабочее состояние, усаживал к себе на плечи и отходил к линии принятия присяги ожидать остальных.

Я стоял в строю десятиклассников, как одно из самых низкорослых существ, в первом ряду. На меня посматривали немного странными взглядами, но не шибко. Моя известность распространилась быстро, и даже начался процесс привыкания к такой аномалии. Те, с кем я работал поплотнее, уже перестали видеть во мне ребенка. Тем неожиданней приключился сильный удар в спину, который запустил меня на встречу с газоном. Встал я довольно резко, адреналин кипел во всю: уши пылали, в висках стучало, все мышцы звенели от напряжения, звуки стали тягучими, а движения плавно медленными.

Напротив меня стояла троица парней, ржала и что-то кричала. Я сосредоточился на центральном персонаже, потому что узнал в нем Вовика Оглоблю, представителя "золотой молодежи" поселкового масштаба. Как по мне, так крысеныш крысенышем, но он важен как центр кристаллизации. Вован был тем редким типом, за который побоялся бы взяться даже А.С. Макаренко. Его мерзкость читалась в глумливом лице, в изгибе рта со слюнявыми губами, в халдейской постановке корпуса, ну и, конечно, в глазах, которые непрерывно двигались, подавая хозяину сигналы о ситуации вокруг.

Здравый смысл запустить как-то не удавалось. Из всех мыслей в моих налившихся кровью глазах пульсировала и рвалась наружу только одна: "Валить… позорно!" Похоже, Вовик с дружками что-то почувствовали, потому как улыбки начали сползать с их лиц, освобождая место для оскалов, но они были слишком заторможенными для меня, разогнавшегося.

Удар по мочевому пузырю Оглобля принял с большим удивлением. Этому способствовал большой поток, который на всеобщее обозрение растекался по земле из штанов. Как-то среагировать он не успел, по причине встречи его причинного места с моей ногой. Схватка была закончена ввиду полного отказа от борьбы одной из сторон.

Остальным хватило команды:

— Брысь!.. И чтобы рядом с ним я вас больше не видел! Урою!

Все эти события произошли так быстро, что не сильно поколебали бодро протекающую процедуру приема первоклашек в ученики. Атмосфера праздника наполнялась радостным настроением собравшихся, напитывалась, как дождевая туча влагой, эманациями светлых людских чувств. Поэтому ни Вован, ни пяток типов, подобных ему, не могли задеть кого-либо. Скорее наоборот, в таком окружении очень нелепо и неуместно выглядит любая человеческая гадость.

Нонна Николаевна решила сегодня не проводить занятий и затеяла чайный стол. Сводный отряд, созданный как раз с целью его организовать, уже приступил к работе и споро расставлял столы и скамейки…

Прежде, чем откушать чаю, мне пришлось познакомиться с папашей Вована, который руководствуясь родительскими инстинктами, решил встать на защиту своего отпрыска. В иерархии нашего села Иван Сергеевич стоял, пожалуй, на первом месте, незначительно обгоняя участкового Александра Сергеевича. Чисто внешне в его облике было много от Вована, или, наоборот, Вовчик был похож на своего отца. Разве что у сына не было глубоких алкогольных морщин под глазами и чувства превосходства над окружающим народонаселением, подчеркнутого выпяченной нижней губой. А, впрочем, кто там разберет, эту физиономистику. Я знал его заочно. Знание это было пропитано всеобщим презрением и пониманием того, что с таким явлением поделать ничего нельзя.

Увидев меня, Иван Сергеевич притормозил, видимо, пораженный несоответствием габаритов ответчика и истца:

— Это вот это тебя обидело? Ты в своем уме? Хочешь из меня посмешище сделать?

— Ты знаешь, как он дерется? Он с Искандером…

— Чего ты несешь? В нем 10 кг живого веса…, а в тебе сколько?

— Пацан, — он обратился уже ко мне, — ты чего дерешься?

— Он меня первым ударил и прилюдно оскорбил. У меня не было выхода: или пан, или пропал, — пробурчал я, внимательно изучая руководителя леспромхоза боковым зрением.

— Ты, это…, кончай мне тут! Несешь всякую чушь! — начал разгонять гнев Кутепов.

— Да, кончил, кончил уже. Чего вы хотите от меня? — продолжил я в конючливом стиле.

— Это… Что б так больше не делал, вот! — Ему явно пора было глотнуть живительного бальзама, потому как мысли начали путаться.

— Угу, — я сократил свою часть диалога до междометий, надеясь на взаимность. Вован стоял за спиной отца, и по нему трудно было понять, как он оценивает происходящее действо. Надеюсь, что не очень высоко, тогда хоть не придется еще раз драться.

— Что угу? Не будешь больше? — решил все же внести ясность Иван Сергеевич.

— Я не буду первым бить вашего сына. Буду только защищаться, — произнес я решительным голосом и кристально честным взглядом уставился на Оглоблиного папашу.

— То-то же, а то смотри мне! — похоже решил свернуть разговор наш сельский неавторитетный авторитет. Первая встреча закончилась ничем.

4 сентября 1965 года, суббота.

Прошли три учебных дня.

Вечером, когда мы с Нонной Николаевной, вошли в учительскую, там царил упадок сил и расстройство духа, а в воздухе плавал табачный дым. Эта сцена мне что-то напоминала, я не выдержал и засмеялся.

— Что вам кажется смешным, молодой человек? — разразился нервной тирадой Моисей Борисович, улучшатель детской памяти.

— А что, все так плохо, как выглядит со стороны? — спросил я, направляя вопрос в потолок. Легкое поскрипывание стульев возвестило о том, что меня услышали, а нарастающий скрип показал мне, что у сидящих включилась мысль, что вскоре вылилось в вопрос-утверждение:

— Что Вы можете в этом понимать? — ответ пришел как бы от потолка, то есть безымянным.

Нонна Николаевна вклинилась с очевидным предложением обсудить наши трудности. Трубу прорвало, посыпались реплики, монологи, воззвания и все прочие виды высказываний своего мнения, до которого, как всегда в этом мире, никому нет дела. Впрочем, как ни удивительно, но вскоре педагоги пришли к консенсусу, который можно выразить словами: так дальше нельзя, никаких сил на это не хватит, и, вообще, вся идея порочна, никто так не делает.

Действительно, три дня прошли в беспрерывной беготне большого количества людей по коридорам, причем происходило это с семи утра до семи вечера, по причине двух смен, которые мы организовали. Одна учится, другая работает, потом они меняются. Благодаря этому, дети находились под управлением школы 10–12 часов.

Неудивительно, что на третий день педагоги взвыли. В детской же части коллектива уныния замечено не было. Даже можно сказать, что две трети из них были рады такой жизни, потому что не соскучишься: и взрослым нравится, и самоуважение в тонусе. С оставшейся третью, наиболее влиятельной, как ни печально, нам предстояло "вести незримый бой". Это старшие дети, у которых в этом возрасте просыпаются сложносоставные интересы к миру и к своему месту в нем: к работе, к образованию, к противоположному полу, к друзьям и родителям.

Когда диспут свелся к традиционному "что делать?", учителя выдохлись и замолчали, не имея ответа на вечный вопрос. Теперь уже мне пришлось брать инициативу в свои руки, поскольку Нонна тоже не знала, что предпринять.

— Уважаемые товарищи педагоги, послушаете старого человека и опытного управленца! — по помещению прокатилось оживление, впрочем, очень короткое. Вскоре снова воцарилась тишина.

Вы сейчас совершаете стандартную ошибку большинства учителей. Вы невероятно сужаете область решений данного уравнения. В таком виде их просто нет. Отдайте его тем, кто сделает это "играючи", то есть детскому коллективу. Вам лишь надо четко обозначить граничные условия: сколько часов выделить на предмет в неделю, сколько часов на одного преподавателя в неделю и тому подобное. Дальше вынесите все это на общее собрание и объявите, что без помощи коллектива вы не можете решить эту проблему. В противном случае придется удваивать количество учителей. Что не подъемно финансово. Потом посидите в сторонке и посмотрите, что будут делать дети. Уверяю, вам понравится. Правда, наш коллектив еще очень и очень сырой, но все же он уже есть. На решении таких задач как раз и развивается.

Да как же это? Что они будут делать? Разве так можно? И многие другие вопросы посыпались в мой адрес, на что я их попросил: "Давайте попробуем, а потом обсудим. Ведь, как я понимаю, у вас все равно нет своего решения."

На этом разговор увял. Я лишь попросил их разбить изучение материала на две части: с присутствием педагога и без оного, то есть самостоятельно. Покивали и стали расходится…

Когда мы остались с Нонной вдвоем, я спросил:

— Нонна Николаевна, а как вам видится процесс развития коллектива, если вы по старинке пытаетесь все его проблемы решать вместо него? Вы смахиваете на сумасшедшую мамашку, которая не дает своему чаду шага ступить, предохраняя от всяческих усилий: она его одевает, кормит, не пускает одного в школу и во двор погулять. Любая самостоятельность под страхом смерти; делают уроки вместе, игрушки в любом количестве…

— Что ты предлагаешь?

— Включить в настройку учебного процесса наш коллектив. Для нас с вами результат вторичен, главное — процесс. Вы это понимаете? Да, настроим мы этот треклятый учебный процесс что с детьми, что без них. Без них спокойнее, но дороже. С ними дольше и хлопотнее, но мы получим побочный результат: коллектив, который своими силами добился важного результата. Вероятно, нам под этот интерес удастся ввести институт дежурных по школе, который будет отвечать за выполнение расписания дня. Можно попытаться сделать так, чтобы они сами предложили. Из таких, незаметных со стороны, подкруток и состоит ваша педагогическая работа. Ничего невозможного, а коллектив упрочивается. К тому же завтра я сам все сделаю как председатель общего собрания.

— Тогда до завтра?

— Да. Пойдем по домам.

6 сентября 1965 года, понедельник.

Я стоял на сцене под прицелом без малого трех сотен глаз, вернее пар глаз. Только что меня выбрали Председателем общего собрания школы. Де-юре я стал вторым человеком школы, а де-факто, в глазах ребят, стал учительским лизоблюдом, от которого надо держаться подальше, потому что — не наш. По мнению педагогов — фиг поймешь кто, вроде бы и не такой, как все, но и что с него толку — не известно.

Меня, по понятным причинам, это волновало мало, но как факт… Передо мной стояла простая и одновременно сложная задача: организовать учебный процесс, задействовав силы коллектива. С одной стороны, что сложного, создать комиссию, комитет или сводный отряд, потом с помощью подсказок взрослых, от которых нельзя отказаться, и под их контролем создать документ-регламент, за который опять проголосовать на общем собрании. Цель достигнута — коллектив задействован, регламент создан.

Возможно, так можно будет делать, но есть одна закавыка, у нас в школе нет коллектива, совсем нет. Мы сделали, хоть и очень важные, и успешные, но всего лишь первые шаги на этом пути. В глазах же ребят, которые смотрели на меня, не читались ни уверенность в собственных силах, ни привычка решать свои проблемы самостоятельно, ни уважение к общему собранию, ни готовность выполнять его решения, ни, вообще, ощущение себя единым целым.

На меня смотрели с любопытством и интересом, как на майского жука, которому за ниточку привязали бумажку и ждали, когда он полетит. Похожим образом, кстати, на меня смотрели и педагоги. Да, наплевать. С этим сырым собранием мне не удастся преодолеть даже традиционное невысказанное: "А на фига нам это надо? Ты вызвался, ты и крутись".

Впрочем, я даже пытаться не буду. Не те цели я перед собой ставлю. Мне надо взорвать это болотце и выделить тех ребят, которые согласны жить, учиться и работать по нашим правилам, а остальные пусть пока наслаждаются свой особенностью и исключительностью, не до них.

Организацию учебного регламента я легко передам Совету командиров, а вот там ситуация совершенно другая. У нас за последний месяц было создано пятнадцать сводных отрядов, в которых работало процентов восемьдесят школьников. Командиры подобрались боевые, способные в той или иной степени вести за собой ребят. Один Ухо чего стоит! Вот с их помощью и будем наклонять коллектив в добровольном порядке следовать правилам школьной жизни, выстроенной по здоровым основаниям: забота о ближних, трудолюбие и целеустремленность.

Ребята смотрят заинтересованно. Глазки живые, но не более того. Пауза затягивается. Мой выход!

— Товарищи, взрослые очередной раз обратились к нам, к нашему коллективу за помощью. Они без нас не могут организовать правильный учебный процесс. Все вы знаете, что с этого года нам преподают пять новых предметов: скоростное чтение, развитие памяти, стенографию, шахматы и алгоритмический язык. Увеличены часы на английский, физику и математику. Из программы убрали этику, эстетику, труд, физкультуру, рисование, пение, и еще что-то, сокращены часы по астрономии, биологии, анатомии, зоологии, ботанике и литературе. Короче, расчасовка изменена полностью. А забыл, добавлено два-четыре часа в день на спорт: легкую атлетику и силовые единоборства. Вроде бы все перечислил.

— Так в чем проблема, пусть преподают. На то они и учителя. Мы-то здесь причем? — ожидаемо ожила галерка, а после этих слов десятка два пацанов загоготали. Подождав минуту, я продолжил, не обращая на них внимания. Мне нужен всего один козел отпущения, а не толпа, которая поддерживает друг друга. Мой "козлик" пока не проявился.

— Проблема состоит в том, что общее количество часов осталось прежним, а вот преподаватели по новым предметам будут работать со всеми классами. Получается, что им надо работать по восемь-десять часов в день, зато освободились преподаватели по другим предметам. Другими словами, надо организовать процесс обучения так, чтобы у новых преподавателей было не более четырех часов в день. А это значит, что надо вводить самостоятельное обучение и объединение классов.

— А вот с этого места поподробнее, особенно про самостоятельную учебу. Из школы можно будет выходить? Тогда мы завсегда согласны. — галерка начала подпускать блатняка.

— Слушайте, кто там на галерке такой умный и бесстрашный, что из-за спин боится показаться. Выходи сюда и задавай свои вопросы.

— А нам и здесь хорошо.

— Да кому вам-то? Покажитесь, что я со стенкой-то разговариваю.

— Нам — это коллективу!

Поднялось несколько десятков рук, нерешительно так, но поднимались. Похоже, не очень-то и хотят светится. "Не, ребяты-акробаты, только чай!" Мне нужна персона для возведения в ранг почетной оппозиции. На ком-то надо учить остальных. Пошел в зал, в сторону поднятых рук. Повисла тишина. Необычность происходящего, похоже, всех заинтересовала. Подошел вплотную к группе, которая подняла руки. Где-то десять пацанов. Я их не знал, они не работали в наших отрядах.

— Ну, вот он я! Кто со мной говорил, кому ответить на вопросы? — постарался спросить нарочито небрежным голосом.

— Можешь со мной поговорить, камса, если такой смелый. Не боишься?

— Тебя? Нет, не боюсь. — Мой оппонент встал и оказался довольно симпатичным парнем, который делан не топором. Правильное сложение, чистое лицо, красивый разрез насмешливых глаз, так что я даже пожалел, что встал не Оглобля. — Обзовись.

— Тебе можно звать меня Сережей, — он начал ерничать, а я терять жалость к нему.

— Хорошо. Тогда слушай, Сереженька! Специально тебе объясняю, а заодно и всем остальным, непонятливым. Школа создана в давние времена, очень давние, тебя тогда еще не было, — зал подхихикнул. — Все эти тысячи лет школа занималась всегда и везде только одним делом — развивала мозги своим ученикам. В противном случае вырастали исключительно сорняки. Проверено на опыте. Судя по тому, что тебе это не понятно и ты задаешь такие идиотские вопросы, твои мозги за предыдущие восемь-девять лет развились не очень. Значит, твоя дорожка после школы известна: ПТУ — станок — пивной ларек. А потом на выбор: или дурка или канава. А кстати, ты из какого класса, красивый такой?

— Ну, ты попал, пацан! Подожду конца собрания и объясню тебе и про ларек, и про канаву. А в классе я десятом, не заметил?

— Нет, не заметил. И этот хочет кулачками поработать… Я же говорю, что мозги не развиты, девственно чисты, как у гамадрила. Вот именно для таких, как ты, и введены новые предметы. Если не понимаешь, то объясняю, они развивают способность к учению, восполняют то, что ты не сделал в предыдущие девять лет.

Сергей полез через сидящих с явным намерением врезать, куда попадет.

— Погоди, не делай глупостей, село небольшое, спрятаться некуда, ты по-любому меня найдешь. Ты мне лучше скажи, ты в школу ходить будешь?

Он стоял передо мной с алыми щеками, учащенным дыханием и сверлил меня взглядом. Похоже, даже вспотел. Разозлил я его. А боец, однако! Красавец! Александр Македонский точно бы взял в свою гвардию. Но пока, увы…

— Ты говорить-то можешь? Или так разозлился, что все слова в глотке застряли?

— Ох, что я с тобой сделаю… Ладно, что ты от меня хочешь?

— Спрашиваю конкретно, ты в жизни школы участие принимать будешь, помогать отстраивать учебный процесс будешь?

— Я на это не нанимался.

— А на что ты нанимался?

— Я буду приходить, чтоб меня учили.

— И кому ты, такой красивый, нужен? — я перешел на легкую издевку. Зал то молчал, то смеялся, но похоже у меня были единомышленники.

— А тебе-то какое дело? Или побежишь закладывать?

— Чтобы тебя заложить, никуда бежать не надо. Ты сам себя закладываешь — все учителя, включая директора, здесь. А надо мне это потому, что мне не все равно, кто рядом со мной учится. А оболтусов, которые сидят по задним стенкам, да только и делают, что воняют, мне вообще видеть в школе не хочется. Я бы вас, уродов… — страшная рожа возникла у меня автоматически и к месту.

— Не тебе решать, урод, — вернул мне Серега мой пассаж.

— А вот тут ты, милый, ошибаешься, еще как мне… Товарищи, кто хочет остаться тупым выродком и не будет помогать учителям нас учить, остаются в зале, а остальных прошу на сцену. Я и учителя хотят видеть вживую, есть ли в нашем коллективе толковые ребята, на которых можно положиться.

Я чуток манипулировал. Первыми встали несколько девочек из старших классов, потом Ухо и другие командиры, поток нарастал. Вскоре осталось человек десять, но былой бодрости в них уже не было.

— Ну а вы? тупые ублюдки или все-таки нормальные люди? — Это их добило и на сцену поднялись все, кроме Сергея. — Он не хочет быть с нами, давайте освободим его от необходимости ходить в школу. Кто за то, чтобы отчислить Сергея из школы, прошу голосовать.

Начали подниматься руки, и когда их стало значительное количество, я резко закончил:

— Кто против — нет, кто воздержался — нет. Единогласно. Нонна Николаевна, прошу утвердить решение общего собрания, — сказал я. А потом надавил:

— И непременно — сейчас!

Нонна Николаевна встала. Выглядела она немного обалдело.

— Я не могу отчислить ученика из школы, но могу не допускать его до занятий.

И, повернувшись к Сергею, подпустила металла:

— Это означает, что придешь сдавать выпускные экзамены. Не сдашь — останешься на второй год, сдашь — получишь аттестат. А теперь — свободен.

Остальное оказалось делом техники. Поручили все решить Совету Командиров и доложить собранию. Командиры ввели институт дежурных по школе из числа командиров, которые следят за выполнением расписания. Выбрали трех девочек составлять совместно с директором расписание. В общем, утром расписание висело на стене, а Ухо с повязкой объяснял всем желающим, куда бежать и с какой скоростью. Желающих послушать повторное объяснение не было. Смеха было много, беготни добавилось, но опоздания прекратились. Заскрипели перьевые ручки вместе с мозгами, зацокали чернильницы, зашевелились губы, повторяя услышанное — "история" сделала очередной поворот и покатилась, набирая скорость. Коллектив чуть-чуть повзрослел. Его прекрасную мордашку увидел уже не только я, но и Нонна Николаевна. С такими темпами за месяц-два перейдем на второй уровень.

10 сентября 1965 года, пятница.

Мы с мамой сидели, обнявшись, на моей кровати в полной темноте, лишь из окна светила луна, покрыв всю мебель в нашей комнате серебристой пылью.

— Сыночек, ты так мало ешь и совсем не спишь, — обстановка позволяла говорить только шепотом. — Сейчас опять убежишь? Зачем тебе эта гитара, поспал бы лучше, — она говорила просто так, потому что по-другому не могла, понимая, что я все-равно уйду.

— Мамуля, а ты хочешь вернуться в Ленинград, к папе?

— Ой, не знаю, сыночек. Сердце по нему болит. Как он там? Что ест? Как подумаю, так хочу поехать, но ведь ты со мной не поедешь? — то ли спросила, то ли утвердила она.

— Нет не могу, мне не дадут, да и не хочу я. Здесь делаются все мои задумки, за всем пригляд нужен.

— Я понимаю, вот и мучаюсь: и тебя оставить не хочу, и за папу переживаю.

Мы опять надолго замолчали. Под боком у мамы было так уютно и тепло, как в детстве. А еще мамин запах, сейчас я его чувствовал очень остро, даже голова немного кружилась.

— Зато ты можешь мной гордиться и хвастаться, — сказал я невпопад.

— От этого мне только стыдно и неловко, не нужно мне этого. Я к тебе, такому, не имею никакого отношения. — Еще чуть-чуть и мама заплачет, хотя для нее это почти немыслимо — она никогда не плакала. Видать, накипело. Как же мне ее жалко! Это единственное, что существенно отравляло мою сегодняшнюю жизнь.

— Мам, а ты не хочешь пойти учиться?

— Ой, сыночек, куда же я пойду? Я, почти старуха, буду сидеть среди молоденьких мальчиков и девочек. Срамота одна.

— Мамуля, давай, ты пойдешь в институт Герцена и будешь преподавать русский и литературу. Я, например, не знаю второго человека, кто бы так оптимистично воспринимал даже трагические вещи. Вот и научишь этому детишек.

— Не получится у меня. А как же ты, папа?

— Мы уже не дети. Скорее я могу тебе помочь, чем ты мне. А вместо меня у тебя будет много детишек. Пойдешь в начальные классы, чтобы с глупыми тинейджерами не бодаться, а?

— Ну, не знаю сыночек, — слово было сказано, и оно явно упало, куда надо, теперь необходимо его выносить. Мама была не способна принимать быстрые решения, но и просто так отбрасывать серьезные мысли она тоже была не привыкла.

— Мам, а давай чаю попьем, а? — к таким вещам мама относилась серьезно и уловить попытку подлизаться не могла. Блокадница!

Она родилась в глухой псковской деревеньке Грязь. Кто дал такое странное название пусть неказистому, но все же населенному пункту представить трудно, хотелось бы автору посмотреть в глаза. Как бы там ни было, но на хуторе было несколько дворов, принадлежавших преимущественно родственникам. Мама с папой были бедняками. Кто понимает, что это такое, тот не удивится, что у них было всего две небольших кастрюли, одна большая сковорода и одно ведро. Этим исчерпывались все железные предметы в доме. Детей было трое, кроме мамы, старший Вася и младшая Рая. Круглый год они бегали в холщовых рубахах на голое тело и преимущественно босиком. Теплые чуни были одни на троих. Сейчас кажется дикой такая нищета, но тогда… Те, у кого вещей было больше, проходили, как кулаки. Все на всех стучали, а органы развлекались, конфисковывая последние сапоги.

Единственной, действительно ценной, вещью в доме был баян. К нему прилагалось некое мастерство и абсолютно неунывающий характер отца. В доме смеялись значительно больше, чем грустили, спорили и даже думали. Мама вспоминала те годы как абсолютно счастливые и абсолютно веселые. Баян не конфисковывали и не стучали на отца, потому что без него все окрестные села погрузились бы в полный мрак Мордора. Это все понимали, хотя и не знали такого слова. Просто в округе никто больше не умел играть.

Так и перебивались тем, что принесет отец со своих посиделок, свадеб и что там еще было. Но зимой сорокового, незадолго до войны, отец пропал. Вот так просто — ушел и не вернулся. По здравому рассуждению, можно предположить, что кому-то все-таки понадобился баян и не до конца разбитые сапоги. Через несколько месяцев, видимо, не выдержав голодных глаз детей, наложила на себя руки мама. Дети остались в доме одни.

Я не могу писать о том, как они жили втроем в пустом доме. Когда мама рассказывала, что помнила, я всегда ревел, затыкал ей рот и убегал. Это выше моих сил. Так люди жить не должны.

Их приютила сестра мамы, тетя Лена. Легче не стало, к тому же у нее тоже были дети. В итоге маму отправили в Ленинград к тете Шуре, двоюродной сестре ее мамы. Месяц было очень прилично, а потом началась война…

Мы сидели, обнявшись, мама о чем-то думала, а я вспоминал ее рассказы из своей прошлой жизни. Говорить не хотелось, тишина, которую не нарушали даже чавкающие часы, обволакивала своей безмятежностью. Я очнулся, когда мама всхрапнула, откинув голову на стену. Кое-как уложив ее в постель, пошел в клуб к любимым гитаре и пианино.

Я по-прежнему не мог заставить себя спать ночью, а потому отдавал освободившееся время своему любимому занятию: музыке и пению. Татьяна Сергеевна, или, как она просила ее называть, Таня, давала мне упражнения, которые я без устали проигрывал и пропевал. Мое неумение и Танина неопытность компенсировались моим фанатичным старанием, так что четыре часа в день было минимумом, который я себе позволял. Музыкальные ноты уже не пугали, и простые вещи я мог играть с листа, правда, плохо и неуверенно. Попробовал раскладывать известные мне композиции на инструменты, Таня одобрила это занятие, поэтому каждую ночь я делал что-нибудь подобное. У меня появилась толстая нотная тетрадь, куда я стал заносить композиции, которые удавалось точно разложить на партии, преимущественно английские песни, которые я готовил к поездке в Америку. С каждым месяцем получалось все лучше и быстрее.

15 октября 1965 года, пятница.

На веранде дома нас было четверо, а в качестве принимающей стороны выступал Виктор Сергеевич Нестеров, наш фактический леспромхозный лидер. Мы пили чай с пирожками, которые готовила Настасья Алексеевна, жена Виктора Сергеевича. Пирожки были двух видов: с картошкой и луком и с рисом и яйцом — обжигающе горячие, мягкие и невероятно душистые. Разговаривать при такой снеди возможности не было никакой. Настасья Алексеевна допекала пироги и, метнувшись к столу, выкладывала их в приличных размеров тазики. По дороге она успевала отслеживать реакцию гостей, довольно улыбаться и уворачиваться от попыток Виктора Сергеевича хлопнуть ее по самому аппетитному месту.

Мы с Нонной Николаевной на всякие глупости не отвлекались, лишь время от времени пытаясь что-нибудь промычать, но после неудачи виновато пожимали плечами и продолжали войну с количественно преобладающим противником. Вопреки законам природы, по мере съедания пирожков их количество в тазиках увеличивалось. Очевидно, что Настасья Алексеевна выпекала их гораздо быстрее, чем мы уничтожали.

Сдались мы уже через полчаса, откинувшись на спинку дивана и безжизненно сложив руки на животах. На старательные увещевания хозяев съесть еще хоть чуть-чуть мы только молча вертели рукой в воздухе, не будучи в силах произнести даже короткие простые слова "да" или "нет".

Вот уже целый час мы никак не могли начать разговор, ради которого собрались. Пирожки не позволяли сначала свободно думать, а вскоре и дышать. На помощь пришла совесть. Сначала робко, а по мере наполнения желудка все смелее и слышнее она стала увещевать о нашем рабстве через желудок, а когда есть стало совершенно невозможно, то пришлось с ней согласиться и виновато потупить глаза.

Разговор начал я и начал его с мольбы:

— Настасья Алексеевна, дорогая, уберите это чревоугодие со стола, ну слабы мы и безвольны… Дайте нам хотя бы попробовать подумать о чем-то, кроме еды. Смилуйтесь! — Хозяйка победно улыбнулась, но вынужденно подчинилась большинству, потому что остальные, хоть и молча, но поддержали меня другими способами.

— Виктор Сергеевич, Семен Ефимович, мы с Нонной Николаевной подумали предложить вам создать в леспромхозе систему управления, наподобие школьной: Общее собрание, Совет Командиров, Сводные отряды, которые легко меняются под задачу. Вы — руководители с правом "вето" любого решения представительских органов. Мы хотим развить самоуправление в трудовых коллективах, как в школе.

— А зачем это надо? У нас и так вроде бы все нормально, — первым после непродолжительной паузы вступил в разговор Семен Ефимович Ковалев, директор колхоза "Октябрьск".

— Насчет "все нормально" вы серьезно? — спросил в ответ я.

— А что делать, если половина села пьет? — с места в карьер рванул оправдываться председатель, похоже, у него наболело.

— Так и мы о том же. Надо людей в чувства приводить. Хроников, конечно, даже больница не исправит, но женщин и их детей из таких семей надо выдергивать.

— Куда выдергивать? Кого? — не поняли оба наших собеседника.

— Давайте этот вопрос оставим на потом, а сейчас я спрошу: Вам нынешняя школа нравится?

— Да, конечно! Душевно ребята вкалывают. А главное — такие активные стали, до всего им есть дело. Хлопотно немного с ними, но терпеть можно, — дополняя друг друга, ответили Семен Ефимович и Виктор Сергеевич.

— А ведь было еще то болото, вы, наверное, помните.

— И что, разбили их по отрядам, собрали Совет Командиров, и все изменилось, так что ли?

— Мы их включили в управление школой и теми участками, на которых они работают, — вступила в разговор Нонна Николаевна. — Нам было важно, чтобы они не только скрипели ручками или пилили доски, но несли ответственность за организацию процесса, за весь отряд, за фактический результат. Под такую понятную мысль, что для того, чтобы добиваться результатов, нужна дисциплина, мы закрутили гайки. Ребята ведь не опаздывают на работу? Ну, вот!

— А как этого добиться с моими алкашами?

— Ребят подключим. Поотвечают, стоя в центре, на вопросы своих детей, типа: До какого пить будешь? Посмотрим, насколько они твердокожие. Опять же зарабатывать побольше они тоже не против.

— Вы хотите моих алкашей пропесочивать на совете командиров, как школяров? — удивлению Семена Ефимовича не было предела. — Да не-ет, не получится ничего, пошлют матом и далеко.

— Выгоним с работы. Вместо них дети поработают или наймем сезонников, — спокойно, как очевидную истину, изрек я.

— Да мы права не имеем никого увольнять.

— Нам поможет Александр Сергеевич, он легко базу подведет, на раз! Мы немного отклонились. Так что? Создаем коллектив или нет?

Народ задумался.

— А я что буду делать, если управлять будут Совет командиров и Общее собрание? У меня, кстати, должность тоже выборная, — высказал главное свое сомнение Семен Ефимович.

— Будете директором колхоза, а председателем совета Командиров побудет Борис Сергеевич, наш учитель по скорочтению. Ему надо практиковаться, потому что он хочет принять школу в соседнем селе и сделать ее похожей на нашу.

— А у нас кто и как? — спросил Виктор Сергеевич.

— Так вы и будете председателем Совета Командиров, — улыбнулась Нонна Николаевна.

— Да вы чо? Я же так, как вы, не умею! — выдохнул не то удивление, не то возмущение Виктор Сергеевич. — У меня же даже высшего образования нет.

— У меня тоже, — сделал я жалобное лицо. В ответ все спустили пар легким смехом.

— У вас голова есть, а это гораздо более редкое явление, чем диплом. К тому же, мы поможем, я помогу. Ну, что вы так смотрите?

— Не по чину мне такие должности, засмеют. Сергеевич первый и засмеет. Давайте так, все высказались, всем более-менее понятно, о чем идет речь, давайте переспим с этой информацией и соберемся еще раз через пару дней. Не возражаете?

Следующие два дня прошли в спланированных случайных встречах с нашими оппонентами. Мы подкидывали новые аргументы, отвечали на вопросы, а главное — не позволяли спустить вопрос на тормозах.

17 октября 1965 гола, вторник.

Через два дня мы собрались в том же месте и в том же составе.

— Ну, что скажете, друзья? — завертела разговор Нонна Николаевна.

— Я согласен попробовать. Грех не воспользоваться тем, что у нас есть школа и грамотные спецы по управлению, — выдал с самым решительным видом Виктор Сергеевич.

— Я тоже согласен, только до того времени, как все устаканится, школа должна оказывать деятельное участие.

Мы с Нонной кивали головами и радовались сердцами. У нас сдвинулся существенный камень наших планов, вернее, моих, потому что Нонна понимала, что на производствах надо создавать коллективы третьего уровня, а вот зачем это нужно, думаю, было покрыто для нее легким утренним туманом, когда очертания видны, а смысл не понятен.

— Тогда, не откладывая, приступим к составлению планов и будем договариваться о ритме работы. К слову, предлагаю включить в инициативную группу Александра Сергеевича Остроухова и Бориса Сергеевича Петрова. Бориса Сергеевича я переведу на половину рабочего дня в школе, Александр Сергеевич сам перераспределит свою работу и в качестве участкового, и в качестве начальника юридического отряда.

— Это совсем неплохо. С чего начнем? — задал почти классическое "что делать?" Семен Ефимович.

— Давайте определимся с целями, которые вы озвучите коллективам на первом же установочном собрании. Это должно быть привлекательно, масштабно и иметь запах хороших зарплат. Итак, колхоз. Мне кажется, что вы должны упереться в строительство птицефермы для бройлерных кур, где-то на три миллиона штук. Как это делать и в общем, и в деталях, я знаю…, примерно…точно. Чтобы вы понимали, две таких птицефермы полностью обеспечат потребности населения Ленинградской области в мясе птицы. Вторым, должно быть производство по разделке тушек и расфасовке их в пластиковую тару. Третьим, должно стать хладохранилище для хранения двух тысяч полутуш свиней, с цехом по разделке и упаковке. Четвертой должна стать свиноферма на пять тысяч голов. Пятым станет комбикормовый завод, в три раза превышающий наши собственные потребности. Плюс к этому — по мелочи: кормовое земледелие, яблоневые сады, производство мульчи и гранулированного птичьего и свиного помета. Как-то так.

— А ты, мальчик, часом не с дуба рухнул? — прошептал выведенный из равновесия Семен Ефимович Ковалев.

— Нет, я упал с шестиметровой березы, — выдал я с невинной рожей. Нонна и Виктор Сергеевич хихикнули, а Ковалев заерзал на стуле, пытаясь найти равновесное состояние. — Главной трудностью для нас будут люди, по моим прикидкам их понадобится около пятисот человек, а им надо жилье. Если среднюю рабочую семью считать в два рабочих человека, то надо построить двести пятьдесят домов. Мне кажется, это посильным, а самое главное — окупаемость всего год, я считал. Вы будете работать с товарами первой необходимости, и продаваться они будут влет.

Собравшиеся поняли, что я не шучу и задумались.

— А нам что ты напланируешь? — спросил Виктор Сергеевич.

— Так ваши планы уже сверстаны, люди вкалывают, организовывать ничего не надо. Просто передаем бразды правления со школы в леспромхоз. И двигаем народ к светлому будущему. Надо рассылать вербовщиков по всей ленинградской области. Начинать желательно с депрессивных районов, там легче найти людей. А сейчас строим казармы для холостых и семейных. Главный лейтмотив нашего предложения людям — берем ситуацию в свои руки. Точка. Расширяем производства, зазываем людей, строим дома и всю инфраструктуру и… богатеем. Богатеем все вместе и каждый в отдельности. Точка. Хватит жить, как скот, давайте жить, как люди, кто не хочет ради этого рвать жилы, тот пусть сразу проваливает.

— Глобально! — воскликнул Виктор Сергеевич.

— У него всегда так, — хихикнула Нонна Николаевна. — Только такие серьезные цели и зажигают людей. А нам под это надо ввести железную дисциплину и четкую организацию. По-другому все в свисток уйдет.

— Ну, давайте так. С целями понятно. Тем более, что пока все Игорешкины безумства сбывались, — подвел черту Виктор Сергеевич. — Что делаем дальше?

— Дальше верстаем отряды и намечаем командиров. Потом ходим и разговариваем с людьми, особенно с теми, кто будет заведомо на нашей стороне. Таким образом, готовим собрание, которое надо провести где-то через неделю. Главное сделать так, чтобы наши люди, на которых мы делаем ставку, оказались по итогам всех выборных процедур наверху.

— Да, это понятно, мне таким приходилось заниматься, когда готовилось собрание по избранию председателя колхоза, — вдруг разоткровенничался Семен Ефимович.

Работа закипела. И продолжилась с новой силой, когда я сгонял за Александром Сергеевичем Остроуховым и Борисом Сергеевичем Петровым, и они пришли. Другими словами, через три часа каждый боец нашей команды знал свой маневр и рвался в бой.

26 октября 1965 года, вторник.

Первое установочное собрание проходило в леспромхозе и не предвещало особых затруднений, поскольку все уже втянулись в орбиту школьных порядков и ничего не имели против. Шероховатости могли возникнуть лишь по кандидатурам командиров отрядов, но вряд ли серьезные.

Два обстоятельства требовали быть объясненными людям подробно и обстоятельно. Во-первых, очень сложно объяснить, зачем мне нужно свести бухгалтерию колхоза и леспромхоза вместе и вывести их за рамки обоих предприятий, сделав самостоятельной организацией, которая оказывает другим услуги по учету. Смысл этого действия не понимали даже бухгалтера, в том числе и Елена Петровна. Пока она не была способна мыслить даже масштабами села, не говоря уже о районе или области. Невозможно до полной ясности объяснить, что означает тезис: "Иначе потеряем контроль над территорией", если человек не может выйти за рамки своей организации.

По моей задумке, в каждой организации, существующей и вновь созданной, должна оставаться учетная группа лишь по обработке первичных документов, которые уже в виде оборотных ведомостей свозить в центр обработки, там будут собираться данные со всех предприятий, участвующих в проекте. Когда же своей сетью мы накроем весь район, то наша мегаучетная организация превратится в эффективный налоговый орган. Это относительно несложно сделать в век поголовной компьютеризации, а сейчас придется побегать курьерам и контролерам. Курьеры доставляют информацию, а контролеры проверяют соответствие бумажных документов тем данным, которые передаются в обработку.

Я вспоминал свои прошлые годы и не переставал удивляться тому, куда налоговые органы складывали все те горы бумажных документов, которые они постоянно запрашивали у подконтрольных организаций. В моей фирме и фирмах, которые я знал, в штате всегда находился, как минимум, один недешёвый человек, единственной работой которого было отвечать на вопросы государственных органов. Самый примитивный вопрос требовал распечатать страниц двадцать, вопрос посложнее требовал заполнить один-два бухгалтерских регистратора, такие толстые, с зажимами внутри. Нашим рекордом было представление в банк по запросу Следственного Комитета девяти регистраторов всяких документов. Я как-то спросил инспектора: "Что везти? Это надо? — Надо — Это надо? — Надо. Да везите все, что у вас есть." Чтоб вы понимали, подобных запросов мы получали один-два каждую неделю, а таких организаций, как наша, только в Питере, думаю, не одна сотня тысяч. Складывайте, делите, умножайте… "В нашей стране бумажная промышленность работает очень хорошо!" И это в век поголовной компьютерной оснащенности…

Надо продумать еще на стадии формирования нашей системы предприятий, как минимизировать поток учетной информации внутри системы, не потеряв при этом контроль над ситуацией. Задачка нетривиальная, но решаемая. Рано или поздно, когда мы выйдем на уровень Ленинграда и Ленинградской области, эта маленькая учетная организация, которую сейчас возглавляет Елена Петровна, превратится в статистически-учетного монстра. А еще надо будет этот опыт тиражировать на другие области… "Ох, и тяжела ты, Шапка Мономаха".

Вторым трудным вопросом было вписать наши школьные структуры в тело реального трудового коллектива. Я долго ломал голову над тем, как это сделать, рисовал схемы, диаграммы и прочие аналитически-управленческие выверты. В итоге зафиксировал исходное состояние следующим образом: участок распиловки, на нем работают и взрослые, и школьники. В соответствии с новой организацией это будут два отряда с двумя командирами. Как выстроить их взаимоотношения, как отрегулировать процедуру принятия решений, кто, как и перед кем будет нести ответственность за результат? Задачка! Лебедь, рак и щука — отдыхают.

У меня получилась следующая схема: вводим понятие Участок: участок распиловки, участок учета, участок продаж и так далее. На Участке работают две бригады: одна основная, леспромхозовская, а вторая, учебная, школьная. Чтобы школьник стал выполнять обязанности начальника участка, должно состояться согласованное решение двух Советов Командиров. После такого решения командир основного отряда автоматически становится наставником с правом совещательного голоса и контроля всех сторон технологического цикла и мер безопасности. Понятно, что пока это похоже на чесание левого уха правой рукой, но наши отряды довольно подвижны, дискуссионно-способны и ответственны. Так что будем пробовать, менять, подгонять, а в итоге скорее рано, чем поздно, но решим эту организационную задачку. Думаю, неплохо решим.

Все прошло, как и предполагалось, без сучка и задоринки, а потому с хорошим настроением весь актив и школы, и леспромхоза, да и просто все любопытные шумной толпой двинулись к зданию правления колхоза, где со сдвигом в два часа откроет свое заседание их общее собрание. Здесь, в отличие от леспромхоза, одна проблемка прогнозировалась. Дело в том, что в колхозе есть участок механизации и участок трактористов, комбайнеров, сеятелей, короче пользователей техники. В сумме их набралось без малого три десятка, и они задавали общий тон в колхозе. Еще не старые, рукастые, не сказать, что ленивые, но все поголовно алкаши-выпивохи, два так просто запойные, а кроме того, бузотеры и драчуны. Вся, на первый взгляд, монолитная компашка, при внимательном анализе открывала заинтересованному зрителю полное отсутствие единства в своих рядах и изъеденность их взаимоотношений какими-то очень голодными червяками. Причинами такого положения дел были и отсутствие в достаточном количестве выпивки, и неравное распределение технического спирта, который все умели с высокой производительностью переводить в состояние употребимости, и начисление трудодней себе любимому, за счет кого-то не столько любимого, да мало ли чего еще… Чаще всего эти ребята были злыми, окрысившимися на всех, отмеченными многочисленными ссадинами и фингалами.

Однако при попытке нарушить покой их болота, скорее всего, они встанут дружной и крайне агрессивной стеной. Преодоление этого сопротивления и являлось насущной проблемой этого собрания, да и всей нашей сельской жизни. Это была та самая школьная галерка, только взрослая и гораздо более закостеневшая.

— Во, гляди-ка, и до нас добрались! — Надежды на лучшее, чаще всего надеждами и остаются. Наше собрание началось крайне неудачно, с выступления лидера "оппозиции" Мотовилова Олега Петровича, по прозвищу Мотя. В тот момент, когда наша шумная компания входила в зал, Мотя сидел в первом ряду, раскинув руки на спинки соседних кресел, и что-то оживленно втолковывал склонившимся к нему головам. Противная сторона готовилась к битве, наверное.

— Прошу рассаживаться. Мы начинаем! — потряс колокольчиком Семен Ефимович.

— А может, не надо… начинать, — продолжил набирать очки Мотя.

Мотя был личностью интересной, причем на первом месте надо ставить именно слово "личность". Во-первых, он красивый. Великолепно прорисованное тело, недюжинная сила, правильные черты лица, пластика уверенного в себе человека занимали не последнее место в его популярности. К этому следует добавить его увлеченность всем: работой, пьянством, футболом. Он очень легко увлекался и, что самое замечательное, надолго. Всю картину портили его постоянная небритость, непонятный бардак на голове и отвратительный, мерзкий изгиб рта с тонкими губами.

— Олег Петрович, у вас будет возможность высказаться, а сейчас позвольте мне вести собрание, — Ефим Семенович держал спокойствие в руках и не позволял ему улететь.

— А может, я тоже хочу вести собрание! — Мотя продолжал веселить своих сторонников, на что те откликались дружным гоготом. Спитая компашка.

— Ну…, а давай! Я хоть отдохну. Выходи сюда! — Семен Ефимович изобразил классический психологический прием "сделай декларируемое". Результат тоже получился классический — доступный пирог резко потерял привлекательность, и Мотя подался "в кусты", при этом как-то подобравшись и приняв почти правильную посадку на стуле. Такая резкая реакция меня немного озадачила. Получается, он не так уверен в себе, как хочет казаться, или я все-таки ошибаюсь.

— Ну, раз так… давайте выберем президиум и секретаря собрания. — По договоренности председатель колхоза предложил, в числе прочих, выбрать в президиум и Мотю. Мы подумали, что его не грех оторвать от привычного окружения. Понял это и он, попытавшись повозбухать, но как-то вяло, без огонька. После такого нашего хода оппозиция избрала тактику солидарного молчания и скептических усмешек, но без мозгов Моти получалось это так себе и чаще всего не там, где было бы надо.

— В правление колхоза поступило предложение изменить его внутреннюю структуру и сделать ее похожей на ту, которая сейчас есть в школе и недавно появилась в леспромхозе. Я с вашего позволения озвучу ее. Главным органом становится Общее собрание, а в текущей деятельности Совет командиров отрядов. Отряды будут постоянные и сводные. Постоянные — это те, которые закреплены за определенными участками, а сводные будут создаваться Советом командиров под задачу. У меня остается контрольная функция и право "Вето" любого решения.

Зачем это делается? Сельсовет поставил перед нами очень объемные задачи, которые при старых подходах не решить… — далее Семен Ефимович начал излагать те цели, которые я выдал на втором заседании инициативной группы, только делал это с пафосом и торжественностью в голосе. Зал молчал. Чего в этом молчании было больше: недоверия, обалделости или вдохновения — я бы определить не взялся. Люди более-менее пришли в себя только во время обсуждения разбивки на отряды и предложения кандидатур в командиры. Под шумок удалось незаметно вывести ремонтную мастерскую из состава колхоза и объединить ее с ремонтными мастерскими леспромхоза, руководителем назначили Пименова Сергея Александровича, нашего железного Саныча. Таким образом, оппозицию мы оставили без лидера и разбили на две части. Осталось только помещение построить, короче, как всегда, начать и кончить.

Мотю выбрали Командиром отряда колхозных ремонтников, бывших колхозных. К тому же был создан сводный отряд по строительству ремзоны, который тоже возглавил Мотя. Теперь осталось не дать ему снова слиться со своими шестерками. Пока сидит в президиуме и переваривает то, что предложил Саныч. С ним раньше он связываться побаивался, как, впрочем, и теперь. Посмотрим, как на нем скажется доверие серьезных людей. Хочется верить, что проймет, а пока без него собрание прокатилось по своим темам, как лыжник с горки, легко и весело.

20 декабря 1965 года, понедельник.

Сегодня, 20-го декабря, у Нонны первый выходной за последние пять месяцев. Вчера она позорно уснула на совете командиров, а эти несносные мальчишки постановили, что завтра, т. е. теперь уже сегодня, она должна провести у себя дома и спать, а чтобы не сбежала, поставили под окнами часового. Вон вышагивает…, не хватает только винтовки и буденовки. Неожиданное тепло разлилось по телу Нонны. Она их всех обожает и отчетливо понимает, что не сможет без них жить. Совсем непонятно, как она высидит этот день без этой милой мордашки нашего коллектива.

На личном календаре Нонны сегодня праздник — ровно пять месяцев новой жизни. Началась она в тот день, когда Игорь принес заявление о досрочной сдаче экзаменов за девять лет обучения. Сегодня, когда он придет, она предложит ему выпить маленькую рюмочку коньяка. Пусть будет их личная традиция. Они выпивали уже два раза: первый, когда она согласилась принять участие в его невероятных авантюрах, а второй — после того общего собрания, когда выгнали Сережу. Игорь тогда сказал, что это день рождения нашего коллектива, он пока несмышлёныш, но уже живой. Пусть сегодня будет третий — итоги первого года.

Странная штука — Время! Все эти пять месяцев оно уплотнялось с дней в часы, потом в минуты, а скоро закрутится до того, что на счету будет каждая секунда. Нонна уже не помнила, что и как она делала до того, как все началось, эти месяцы, дни, часы вместили так много, что хватило бы на всю ее прошлую жизнь. Получается, что время удлинилось, накрыв собой все, что наполнено какими-то значимыми событиями. Похожие чувства испытывают дети, когда возвращаются домой из деревни после трехмесячного отпуска — все кажется новым, необычным и знакомым только очень отдаленно. А с другой стороны, время несется, как экспресс, что кажется, новая жизнь началась лишь вчера. Как можно это понять? Время бесконечно и мгновенно… Без рюмочки — никак!

Нонна взяла с этажерки три тетрадки и села с ними за стол. Это их с Игорем складывающаяся "Инструкция коммунистического воспитания". В эти тетрадки Нонна педантично, чуть ли не ежедневно вносила все значимое из их сумасшедшего эксперимента. Здесь все задумки, их реализация и результаты, здесь выводы и закономерности, которые удалось зафиксировать, здесь планы и сомнения, здесь работа над ошибками. Эти три обычные 96 листовые тетрадки в дерматиновом переплете не имели цены, причем не только для Игоря и Нонны. Это хроника педагогической работы, какой она должна быть, какой ее следует сделать повсеместно в советских школах. Правда, пока об этом знают всего два человека.

Она погладила одну из них, открыла и провалилась в недавние события… Медленно листая страницы, Нонна проносилась над тем, что делала все эти месяцы.

Вот собрание педагогов, где были и усталость, и непонимание, и отторжение того, что их просили делать; а вот они впряглись и просят добавить еще часов на свои предметы; вот мы с секундомерами замеряем скорость чтения старшеклассников. Слегка обалдеваем от результатов. Вот Борис Сергеевич обучает других учителей быстро читать и не может поверить, что у детей результаты лучше.

Вот Петрович привез последнюю сумму, недостающую до нашего первого миллиона, и, встав на одно колено, вручает ее Светочке, объявив, что она главный двигатель торговли и он у ее ног. Светочка все-таки раскрутила мульчу и гранулированный навоз. Продается на ура!

Вот отгрузили последние бревна из залежей; вот первый профилированный брус; вот пакеты сухой строганой доски, которые краном загружает в вагон семиклассница Поля; вот закладка первого дома для переселенцев; а вот общее собрание, где решили строить роддом, ясли и детский сад.

Событий так много, что, если бы не тетрадки, вспомнить все никак не удалось бы. Она задумалась.

Везде, куда дотянулась организующая ручонка Игорешки, жизнь закручивалась со скоростью в разы, превышающей предыдущую, спокойную. Странность же состоит в том, что и взрослые, и дети этому рады. То, что было до, воспринимается как мука, а сейчас да, все здорово. Усталость, которая сопровождает всех почти каждый день, воспринимается с удовольствием, наподобие того, что испытывают тяжелоатлеты после плотной тренировки и расслабления в бане и у массажиста — сил нет, а настроение блаженное.

Больше всего, Нонну поражали дети. До сих пор она не представляла того запаса сил, который таится в этих маленьких существах. Кажется, вот уже падают от усталости после утренней тренировки, ан нет, через полчаса, перед началом занятий, скачут и играют в чехарду. Все, что они делают, сопровождается смехом, шутками и взаимными подколками. Энергия брызжет и не собирается кончаться. Игорь в качестве одной из первых видел задачу преодоления мышечной лени, а она оказалась и не задача вовсе, как-то рассосалась сама собой. Когда через два месяца после начала нашего забега мы собрались проанализировать этот момент, то просто не обнаружили этой самой лени, а когда именно она исчезла, мы как-то и не заметили. Ведь была же, она это помнила отчетливо. Игорь опасался противостояния, сопротивления внутреннего или явного, но обошлось.

Эта энергетика, которую щедро распыляют вокруг себя дети, вещь заразная и лечебная одновременно. Заразная в том смысле, что рядом с такими детьми никому не удается отлежаться в теньке, совесть поднимет даже самых отмороженных, лечебная, потому что имеет свойство пополнять отсутствие собственной жизненной силы. Нонна уже заметила, что ее хандра с легкостью лечится простым общим собранием — заходит развалина, а уходит особь, полная сил.

Между тем, эти месяцы дались ей нелегко. Труднее всего было держать осанку и не прогибаться тогда, когда в спину смотрели негодующие, укоряющие, жалобные взгляды. Выдержать стиль, темп, ритм, смысл всего происходящего и не отступить, и не остановиться. Это было чрезвычайно трудно. Напор проблем стал ослабевать только по мере того, как укреплялись традиции, появлялась привычка к напряжению, дисциплина перестала вызывать противоборство. Жизнь уже не борьба, она превращается просто в жизнь. Сейчас дети не учатся и не вкалывают, не пашут, сейчас они просто живут, и эта жизнь им интересна и нравится. Похоже, они забыли, как жили еще в июле.

Такое простое и понятное чувство еще только начало появляться, и его надо бережно выращивать. Нонна его чувствует, она его видит в глазах детей, в их походке, постановке корпуса, в массе деталей, которые Игорь приучает ее замечать. Все так хрупко, все только появляется, только набухают почки, а до цветов, а тем более — плодов еще далеко. Или близко, кто знает. Хрупко потому, что стоит ошибиться в тоне, в интонации, в смысле, и можешь услышать: "Я так и думал, вы только играете с нами, все это нужно только вам, а до нас вам дела нету…". Доверие к вам готово улетучиться в любую секунду. Как потом его возвращать? Ну, ладно, один раз можно публично покаяться или извиниться, а второй, третий раз? Все это напоминает хождение по тонкому льду. А еще адреналин от первых успехов бушует, лишая мозгов. Вот такой вот коктейльчик.

Нонна думала о том, что с ней было бы, если бы рядом не было Игоря, такого уверенного в себе и знающего. Откуда ей было знать, что Игорь думал о том же. Похоже, они дополняли друг друга, помогая встроиться в ту жизнь, которую начали, и которая их придавила. Так будет всегда или это только стартовая инерция? На этот вопрос они не знали ответа, и, наверное, это спасало их от малодушной жалости к себе и поворота на сто восемьдесят градусов, то есть вспять.

В дверь постучали. Вошел Игорь.

— Нонна Николаевна, вы знаете, что к нам приехал родной брат незабвенного Ивана Сергеевича — Петр Сергеевич Кутепов, заместитель директора Всесоюзного внешнеторгового объединения "Экспортлес"? В связи с этим Елена Петровна собирает совещание хозяйственного актива нашего села для подведения итогов за год. Начало в 17.00, докладчик — ваш покорный слуга, приглашенный гость — тот самый Борис Сергеевич. Сожалею, но ваш отдых ограничится половиной дня. Доклад закончил.

— А что я буду там делать?

— Грозно сдвигать брови и сопеть в скользких местах доклада, как первое лицо нашего села. В отсутствие председателя сельсовета. Думаю, пора вас избрать. А может, надо подождать, когда освободится кресло в Кингисеппе?

— Болтун! Или что-то задумал?

— Задумал ползучую экспансию нашей школьной системы в сторону Кингисеппа. Или лучше в сторону Вологды? Там леса больше.

— Нет, все-таки просто несносный болтун.

— Так точно! — вытянулся я в военной стойке, что со стороны напоминало штакетину, прислоненную к забору. Нонна бессовестным образом захохотала, оскорбляя мои верноподданнические чувства. — Похоже, надо перенести наше внутреннее подведение итогов на другой день.

— Знаешь, послезавтра приедут Сергей, который Иванович, ты его знаешь, а с ним Иванов Игорь Петрович, главный в стране теоретик коммунистического воспитания.

— Коммунарская методика? Знаю я его, очень уважаю и процентов на восемьдесят согласен.

— Он мой преподаватель в институте. На его лекции ходили студенты со всех факультетов.

— Тогда зачем вам я, при такой-то подготовке?

— Но-но, только попробуй смыться! Заварил, давай расхлебывать.

— Нонна Николаевна, да куда же я от вас? Будь вы чуть-чуть помоложе, я бы очень даже… почему же! Не удержался бы — приударил! — Договорить мне не дали, раздалось очередное, гомерическое что-то, только теперь с пусканием слюней, капанием слез и дерганием руками. Невозможно не радоваться, глядя на эту женщину, которая, по сути, из-за моей прихоти взвалила на себя тяжкую ношу и так самоотверженно ее тащит.

— Пропала моя рюмочка коньяку, а я уже губу раскатала! — она изобразила, как смогла, раскатанные губы. Тут уж мне пришлось заняться лошадиным пением, потому что увидеть директора своей школы во фривольном, по нынешним временам, халатике, с невообразимо выпученными губами — дорогого стоит, и невозможно на это не отреагировать.

— Ну, уж нет, "против полезных перспектив, я никогда не супротив"! За что будем пить?

— Я думала, что за подведение наших итогов за год. Пока выходная. Дальше беспросветно.

— А давайте, итоги вместе с Ивановым подведем, заодно послушаем здоровую и умную критику. Когда еще такая возможность представится?

— Страшновато как-то.

— Да полноте, он пока только ищет подходы к коллективу, а мы с вами его уже создали.

— Уверен?

— Абсолютно. Если за основу брать А.С. Макаренко. Так что вы, без сомнения, второй Макаренко. В.А. Сухомлинский не в счет, его коллектив на других дрожжах замешан, он пошел своим путем.

— Болтун. А ты кто?

— Я ученик 10 класса Игорь Мелешко!

— Теперь шутник. Я не могу все присвоить себе. Большая часть — твоя.

— Нет, ну что за женщина! Вы моей смерти хотите? Представьте меня на трибуне Дворца Съездов! Вы хотите превратить наше дело в фарс, в комедию?

— Ну, не знаю, — как-то засмущалась Нонна и молча пошла наливать коньяк.

Когда мы вошли в кабинет директора леспромхоза, погода в нем была предгрозовой. Над столом директора, за которым сидели два брата Кутепова, скапливались темные тучи. Причина их недовольства прояснилась ровно в момент нашего перехода через порог:

— Долго нам еще ждать? — прокричал младший по возрасту, но старший по положению, Петр.

Да все уже, докладчик прибыл, — обернувшись ко мне, сказала Елена Петровна. Игорь, давай быстрее, мы уже в нетерпении.

— Это что еще за перец? Вы издеваетесь? — закричал Петр в полный голос. — Да вы знаете, что я с вами сделаю?

— Ничего! — ответил я, доставая из кармана цифры своего доклада, написанные на нарезанных половинках тетрадных листов.

— Сопляк! — краснота его глаз превысила обычные похмельные стандарты и перетекла в пятна на лице. Дотянувшись до пепельницы на столе, он явно вознамерился швырнуть ее в мою голову.

— Даже не думайте, без шансов. Вон Петрович — мастер спорта международного класса по борьбе…, да и я могу знатно настучать по репе. К тому же слухи долетят до Москвы. Это мы легко организуем по линии министерства внутренних дел. Да и пятнадцать предновогодних суток, плавно перетекающих на следующий год, вам тоже не понравятся. Садитесь и слушайте. — По мере того, как я произносил свою пламенную речь, Петр Сергеевич сквозь зубы со свистом спускал воздух. С мозгами у него было все в порядке, а свой снобизм он умел приструнить, если надо.

— В конце концов, вы же понимаете, что, запихав сюда своего братца в отсидку, вы не решили проблему, конкуренты бдительно наблюдают. Так что мы вам нужны больше, чем вы нам.

— Да я вас сотру в порошок! — выкрикнул Петр уже почти нормальным голосом, скорее даже с интересом.

— Нет, — ответил я, продолжая раскладывать листки и не поднимая головы. — Леспромхозы проходят по другому ведомству, а без контрактов "Экспортлеса" в эпоху тотального дефицита мы обойдемся запросто.

— Ты кто?

— Конь в пальто! — Грозовые тучи направились в сторону открытого окна с явным намерением уплыть на улицу. — Слушать будете, как здесь присутствующие борются за вашу репутацию и даже вкладывают вам в руки карьерные козыри?

— Чего ты несешь? Какие козыри? Где вы, а где я!

— Можно подумать, вы не найдете, как использовать информацию об образцовом лесном хозяйстве, которое из развалины за пять месяцев превратилось в мульти миллионное. Особенно, если еще и ваша помощь будет отчетливо прослеживаться. Ну, начинать? — я повысил голос, потому что первый раунд явно выиграл.

— Давай! — он пересел поближе к окну и закурил.

— Я пропущу события первых семи месяцев этого года. Там мало интересного. За январь, февраль, март отгружено всего 11 вагонов кругляка, а с мая встала вообще всякая активность, включая заготовку. Последнее зафиксированное событие — бригада трактористов пропила солярку и слиняла. Пытались загнать трелевочник, но никто за него не налил. Дураков не оказалось.

Работа нашей команды началась четвертого августа с того факта, что Нонна Николаевна создала несколько отрядов школьников, которые с помощью присутствующих здесь руководителей наладили распиловку доски. Петрович ее быстро продал через лесоторговые базы, которых вокруг Ленинграда оказалось семнадцать штук. Потом больше. Петрович пробил экспортные полувагоны по пятьдесят на месяц и, к тому же, в эстонском речном пароходстве нашел десять невостребованных трехтысячников. Теперь натуральные итоги пяти месяцев. Продано 21 тысяча кубов хвойного пиловочника по шестьдесят инвалютных рублей. Я называю цифры, которые остались нам после налогов и доли "Экспортлеса". К слову сказать, спасибо присутствующему здесь Петру Сергеевичу, деньги мы получали ровно через месяц после отгрузки, день в день. Дальше — три тысячи кубов щепы из хвойных обрезков, лиственных пород и от опилок от распиловки по сорок пять рублей. Потом стали продавать финнам обрезную сушеную доску — четыре с половиной тысячи кубов по триста пятьдесят рублей. Все это принесло нам без малого три миллиона рублей, и мы избавились от залежей пиловочника в речном порту и здесь. Сейчас мы пилим с колес. Наши четыре лесовоза делают по три ходки в день и везут каждый раз по двадцать кубов. Итого по двести сорок кубов в день. Они работают по пять дней в неделю, два дня Петрович развозит продукцию по базам.

Через базы продали продукции на пятьсот тысяч рублей. Мы освоили производство трех новых видов продукции: мульчу, гранулированный навоз и клеёный профилированный брус. Они имеют отличные экспортные перспективы. Сейчас стоимость заготовленного куба в ценах реализации порядка ста пятидесяти рублей. Если же в следующем году начнем продавать профилированный брус вместо доски, а лучше вместо кругляка, то только это поможет поднять стоимость заготовленного куба до двухсот пятидесяти-трехсот рублей за куб.

Мы инвестировали заработанные деньги. Нами открыты следующие производства: столярное, металлочерепицы, гранулирования навоза, мульчи. В стадии "предзапуск" птичник на три миллиона кур, производство жилых домов под переселенцев и "аборигенов" нашего села. Мы планируем производить один пятикомнатный дом с полной отделкой и всеми видами коммунальных удобств за месяц силами двух-трех человек. Продавать будем по десять-пятнадцать тысяч за дом со скотником и оборудованной территорией. Обойдется он нам от трех до пяти тысяч.

Производство металлочерепицы будет приносить тысячу процентов прибыли. Если будем продавать на экспорт, то больше. В стадии окончания разработка технологии производства термодоски. Из нее можно будет изготавливать террасную доску и продавать на экспорт по семьсот рублей куб. Она не набирает влаги и, соответственно, не меняет размеры в результате эксплуатации.

Мы планируем в следующем году запустить производство полипропиленовых труб со всеми элементами монтажа, канализационных и водосливных пластиковых труб, водосливных систем, хладокомбинат, производство и установку на ГАЗоны холодильных фургонов. Размышляем над возможностью производить передвижные микровагончики под розничную торговлю пищевой продукцией, а также газовые и электрические водогреи для отопления и горячего водоснабжения домов.

Если в этом году мы, по всей видимости, заработаем пять миллионов рублей выручки, то есть по миллиону в месяц, то в следующем году планируем выйти на три-пять миллионов в месяц. Это сорок-шестьдесят миллионов рублей за год.

К нам в этом году приехали две семьи из Кингисеппа. Десять человек, включая детей. Мы планируем наладить производство трехсот домов в месяц, а, вообще, наши планы распространяются на рост села до ста-ста пятидесяти тысяч жителей. Для этого нам надо построить тридцать тысяч домов. Если ставить эту задачу на пять лет, то надо запустить на орбиту порядка двухсот бригад по три человека.

Все наши планы целиком и полностью зависят от того, как быстро нам удастся запустить новые производства и расширить старые. Пример: мы второй месяц ведем переговоры по покупке десяти лесовозов, но не продвинулись ни на йоту. Сушилки есть только двадцатикубовые и только электрические, газовых нет. В общих чертах доклад закончил.

— Мальчик, скажи, тебе сколько лет? — после продолжительной паузы задумчиво спросил Петр Сергеевич.

— Ощущаю себя шестидесятилетним, а на самом деле семь с половиной, а что?

— Странно все это.

— Что странно? Мой возраст или наши результаты и планы?

— Все.

— А вы присоединяйтесь! Через год-два станете руководителем объединения, того или иного.

— Каким образом?

— Если нам удастся выполнить свои планы, а с вашей помощью это более, чем реально, то ВЫ покажете на практике преимущества социалистического хозяйствования. В Москве нет ни одного человека, который смог бы это повторить. За такое наказывают только повышением.

— Ну, ты загнул! — кинул Петр Сергеевич, пряча свою ухмылку, но глаза его были холодными и колючими.

— А спать когда будем? — сиротливо спросила Елена Петровна, и народ с пониманием заулыбался.

— А это зависит от Петра Сергеевича. Если он поможет присоединить к нам три соседних убыточных леспромхоза, если мы объединим школы и колхозы, а также администрацию сел, то спать будем по шесть-семь часов, а если не поможет, то по два-три.

Народ рассмеялся. Было видно, что вопросов нет и пора расходится.

— Мне бы хотелось с тобой поговорить, малец, — сказал Петр Сергеевич.

— А вот все уйдут, мы и поговорим.

— Говори, что ты хочешь? — навис надо мной младший Кутепов, когда все вышли, включая его брата.

— Погодите. Вы сядьте. Во-первых, вы понимаете, что все, что я сказал, не более, чем прожект?

— Что? Ты соврал?

— Да нет, — я пожал плечами и задумчиво продолжил, — все, что я сказал, возможно сделать с экономической, административной, хозяйственной, кадровой точки зрения. Тут я ничего не соврал. Но мы живем в условиях административно-планового социализма, а вот это уже серьезное препятствие. Знаете, почему на Невском не насилуют девушек?

— Почему?

— Боятся, что прохожие советами замучают. Так и с нашим проектом: каждый начальник захочет внести свою лепту и засветится, так сказать, на фоне. От вас потребуется серьезная кабинетная работа. Деньги я дам. Миллион-два, не больше.

Петр встал, отошел к окну и задымил. Молчал он долго. На виске у него пульсировала жилка. Только она выдавала, что он напряженно работает. Я решил прервать молчание.

— Вам надо посадить на денежную иглу двух-трех председателей объединений, Косыгина, парочку членов Политбюро, министра МВД и КГБ. Больше никому денег давать не надо. И сами не берите. Живите скромнее, чем сейчас. Можете меня предъявить, хотя мне и рановато выходить в свет. Но с Косыгиным я смогу поговорить лучше, чем вы.

— А чем, собственно, помочь?

— Сейчас я торгую под ваш договор купли-продажи. Могу ли я торговать по бартерному договору?

— Это как?

— Я финнам — лес, а они мне — технику по согласованным ценам. Еще я бы хотел поработать на задворках торговой делегации. Я бы хотел сам выбрать то, что буду покупать.

— Я провентилирую вопрос. Что еще?

— Мне надо иметь свою демонстрационную площадку где-нибудь в Финляндии или ФРГ. У меня мало времени, я хочу заключать договоры поставок сам, а потом проводить их через вашу контору.

— Последнее можно, без проблем. А тебе паспорт выдадут?

— Да, вроде бы, должны. Только общегражданский выдают с определенного возраста, а заграничный даже для детей.

— Ну, ладно, в общих чертах понятно. Завтра я уезжаю в Москву.

20 декабря 1965 года, понедельник.

Сергей Иванович сидел за столом в своем кабинете и задумчиво держал в руках письмо. Было уже поздно, но он не спешил домой, хотелось тихо посидеть и подумать.

Стремительно приближается Новый Год, а вместе с ним неотвратимо накатываются новогодние мероприятия, от которых не увернуться, подобно разогнавшемуся экспрессу от внезапно возникшей на путях преграды. Только закончился аврал начала учебного года, за ним накатил праздник Октября, теперь вот бушуют предновогодние делишки: встречи с коллективами, подведение итогов, принятие встречных планов, праздничные концерты и всякое такое.

Эта ежегодно повторяемая текучка отнимает много сил и отвлекает от подготовки к старту реформы, которая начнется со следующего учебного года. А работы там — начать и кончить — не счесть. Не шутка ведь — перевести большинство школ с одиннадцати лет обучения на десять, поменяв при этом половину программы. Попытку предыдущей реформы ввести в школьную программу профессиональное обучение признали неудачной. Теперь предстоит все это выкорчевать назад. Эпоха Хрущева, вслед за политикой, заканчивается и в системе образования. В общем, работы много.

А с другой стороны, не выходил из головы тот парнишка из школы Нонны. В разгар текучки забывал ненадолго, но потом снова возобновлял бесконечный спор с ним. Он оказался прав: предыдущую реформу признали неудачной. Будем все переделывать. А вдруг опять все зря? Вдруг это бег на месте? Набор разрозненных планов, не ведущих никуда. Во всех директивах маячит эта гармоничная личность, но ни одного внятного практического предложения по ее воспитанию, так общие лозунги типа: "Даешь Личность!"

Сергей Иванович взглянул на письмо и начал его перечитывать. Письмо было от Игоря. Он предлагал встретиться с профессором из его альма-матер Ивановым Игорем Петровичем и поговорить о его проекте "Колония имени А.С. Макаренко". Игорь пишет, что можно получить понимание того, что такое школа и что с ней делать, особенно если принять участие в работе колонии. Еще он пишет, что практической пользы эта колония не имеет, потому что создана для того, чтобы занять молодых педагогов, а не для работы с детьми. Теоретики, что с них взять! Хотя очень толковые и на сегодня очень редкие. А если захочется посмотреть, как должна выглядеть правильная школа, то надо ехать в поселок Октябрьск, кое-что они с Нонной успели сделать, и "милое личико" детского коллектива уже видно невооруженным глазом.

Сергей уже давно дочитал письмо, но не мог оторвать от него взгляд. А вдруг он прав, и реформы сверху — это путь в никуда? Может, надо ехать? Или сначала встретиться с Ивановым, а еще достает этот профессор из КГБ Симонов Павел Васильевич.

Он нахмурился, похоже надо признать, что совершил ошибку, обратившись в кгбшную лабораторию, когда искал спеца по развитию памяти. Эти парни могут сделать из Игоря слюнявый овощ. Когда они закусят удила, то остановить их практически невозможно, слишком уж мощное у них прикрытие — интересы государства, никак не меньше. А чуть дальше, за спиной, этакой "ласковой белочкой" маячит КГБ. Вот и воюй, если полный идиот.

Тем не менее, Игорь поблагодарил тогда и сказал, что это его Голгофа, пройти исследования до полной потери интереса со стороны изучающих. Если этого не сделать, то нельзя будет легализоваться в верхних эшелонах, и тогда цели, которые он перед собой ставит, на долгие годы повиснут в воздухе. Поэтому пусть "все идет, как идет, а там посмотрим".

С тяжелым сердцем он набрал номер Симонова. Может, еще не поздно.

— Алло, слушаю вас, — сказала трубка голосом Павла Васильевича.

— Здравствуйте, Павел Васильевич. Это Долгополов Сергей Иванович. Не забыли еще?

— Ну, что вы, голубчик. Как можно. С каждым днем я все больше и больше хочу встретиться с вашим Игорем. Порадуйте меня, пожалуйста, а то скоро сойду с ума от нетерпения. Моисей Борисович рассказывает просто невероятные вещи.

— На днях поеду в Октябрьск, приглашаю вас присоединиться. Хочу еще позвать Иванова Игоря Петровича, нашего главного разработчика теории воспитания с помощью коллектива.

— Да ради бога, я никак ваши планы не поломаю. Могу, если хотите, просто со стороны понаблюдать. Хотя, конечно, чертовски хочется побеседовать! — чрезмерно бодрым голосом ответил Симонов.

Из-за высокого внутреннего напряжения только после небольшой паузы Сергей глухо произнес:

— Павел Васильевич, можно вас попросить пообещать мне…, что не навредите Игорю излишней настойчивостью в исследованиях, — он замолчал, и после паузы, решив сгустить значимость, продолжил, — он очень важен и для педагогики, и для страны. Он сейчас делает необыкновенно интересные и важные вещи, причем на практике.

— Наслышан, — теперь пауза повисла на другом конце провода и надолго. — Я, конечно, в первую очередь ученый, и мне всегда очень хочется докопаться до сути, на всю глубину. Но я понимаю, что вы хотите мне сказать и почему. Обещаю не навредить. Тем более, что исследования, судя по всему, будут носить всего лишь описательный характер. Не готова, знаете ли, наша наука не только к решению, а даже и к постановке таких задач. Все это отнесено к области мистики, за неимением других вариантов, так сказать. Но опишу подробно для будущих исследователей.

— Тогда договорились, — обрадовался Сергей Иванович. — Когда вас ждать?

— Так завтра вечером и прилечу.

— Давайте, я вам позвоню после встречи с Игорем Петровичем, когда узнаю его планы. Пока ориентировочно старт в Октябрьск послезавтра, но завтра я уточню.

— Принимается. По рукам. Спокойной ночи! — очень бодро, даже радостно пророкотал Павел Васильевич и повесил трубку.

С утра Сергей нашел Игоря Петровича в деканате института и договорился провести с ним обеденный перерыв. Вся эта затея с поездкой начала его бодрить. Он расшугал дела на своих помощников и набрал номер Нонны.

Сейчас острота тех ощущений, которые он испытал во время первой поездки в Октябрьск, сошла на нет практически полностью. Лариса сумела тихой лаской, домашним уютом, да и сексом, чего уж там, наполнить его жизнь спокойствием и уверенным тылом. Катаклизмов не хотелось совсем, и образ Нонны стал истончаться до полного исчезновения. Он не вспоминал о ней уже целыми неделями…

— Да, слушаю вас.

— Нонна, это Сергей.

— Ой, Сереженька! Рада тебя слышать. А у меня сегодня выходной. Первый с той нашей встречи. Извини, не звонила. Закрутилась, — в голосе Нонны тепло присутствовало, но без особой страстности. Так бывает, когда тема разговора важна, но слегка не до нее.

— Нонна, я хочу приехать. Очень уж меня об этом просят ученые мужи, да и Игорь приглашал.

— Ой, как здорово! Конечно, приезжай, будем рады. А когда?

— Ориентировочно послезавтра с утра. Но все будет зависеть от планов Игоря Петровича.

— Иванова? Он тоже приедет? — Нонна замерла, не зная, как отнестись к этой невероятной новости.

— Игорь посоветовал обратиться к нему и дать почитать его письмо.

— Игорь?.. Письмо?.. А откуда он его знает? — нашла наконец Нонна правильный вопрос.

— Не знаю, да и Игорь, думаю, тоже… Удар по голове. У него на все один ответ! — хихикнул Сергей.

— Послезавтра с утра у нас репетиция кулачных боев, — замельтешила Нонна по-бабьи, — а потом генеральная репетиция новогоднего концерта…

— Ух, как у вас там все закручено… А что за кулачные бои? — спросил Сергей.

— Ай, да мужики с ума сходят! — Было видно даже в телефон, как она пренебрежительно отмахнулась рукой. — Стенка на стенку, как в старину, между селами. Мы тут довольно сильно сблизились с соседями. Планируем даже школы объединять в одну. Тогда в школе будет человек четыреста. Заживем! — уже совсем бодро воскликнула Нонна.

— Все, Нонна, теперь я не могу не приехать — мне чертовски все интересно! Бегу на встречу с Ивановым. Если что-то изменится — перезвоню.

— Звони, правда, меня трудно застать у телефона. Если только дежурный передаст, — с сомнением ответила Нонна.

Долгополов встретил Иванова в институтской столовой, и они радостно пожали друг другу руки, все-таки столько лет не виделись.

— Здравствуй, Сереженька, столько лет не виделись. А ты заматерел! — тряс руку и приговаривал Игорь Петрович. — Нет ничего приятнее для педагога, чем встретить старого ученика, ты уж мне поверь. Как живешь, Сереженька?

— Спасибо, нормально. Я теперь чиновник, заведующий Василеостровским РОНО. Да-да! — Сергей изобразил ироничное самоуничижение. — Реформы вот двигаю. На своем уровне, конечно.

— Что, все-таки начнут? — как-то немного обреченно спросил старый педагог. — Чего вам неймется-то? Неужели трудно понять простую вещь, что лучшая реформа — это стабильность старой. Впрочем, извини, ты здесь ни при чем. А что тебя привело к моему шалашу? Ни за что не поверю, что просто так.

— Да вот, хочу пригласить вас прогуляться на денек в очень интересное место. Вам понравится.

— Ну, ты же знаешь, сейчас сессия, время расписано по минутам, — заканючил Игорь Петрович. То ли ему хотелось, чтобы его поуговаривали, то ли, правда, был занят, но глаза призывно искрились. "Азартный Парамоша!", чует, что все не спроста, может быть очень интересно и, чем черт не шутит, даже полезно.

— Знаете, есть тут один знакомый мне деятель, который утверждает, что все, что вы делаете, не имеет практического значения, а может быть даже и вредно. — Игорь сменил выражение лица на скучающе пренебрежительное: мало ли что там чудаки говорят. Слон и моська.

В ответ Игорь Петрович весело расхохотался:

— Знаешь, скольким людям кажется, что все, что я делаю, ненужная трата времени и государственных средств? Так что — не удивил.

В ответ Сергей протянул ему письмо:

— Вот, почитайте. Мой знакомый приглашает посмотреть, как надо делать коллективы. Они там с Нонной Карасевой что-то интересное замутили. Предлагаю вам послезавтра съездить посмотреть.

Иванов пробежал глазами текст и принялся вдумчиво перечитывать.

— Как интересно! Похоже, что у него кроме утверждений и аргументы есть. Хотелось бы послушать, ой, как хотелось бы.

— Некоторые его аргументы я могу вам привести, если хотите, — они обменялись кивками своих голов.

Во-первых, педагогика — не наука. Она творится внутри коллектива, а ее реальный проводник — руководитель коллектива, в нашем случае — директор школы. Все остальные либо мешают, либо помогают, но никак не участвуют. В этом смысле, что ученые-педагоги, что чиновники от нее же, к собственно педагогике не имеют никакого отношения: они либо ее исследователи, либо управленцы. Ну, наподобие того, как биолог, который изучает поведение инфузории под микроскопом, не имеет ровно никакого отношения к собственно самой инфузории. Педагогика же, как любое искусство, основывается на опыте, знаниях, таланте и возможностях директора. Школа — это скорее театр, а не научно-техническое предприятие. А директор — не администратор, а режиссер.

Во-вторых, есть два способа управления образованием. Если признать педагогику наукой, то вынужденно создается Академия наук, которая вырабатывает "единственно верные, научно обоснованные" управляющие решения и методички, Министерство спускает их вниз и следит за реализацией. Так происходит сейчас, как вы догадались. Если признать педагогику искусством, как предлагает Константин Дмитриевич Ушинский, то управление сводится к созданию атмосферы регулярного обмена опытом между директорами школ. Представьте себе, что было бы, если признать театральное искусство наукой. Соответственно, потребовалось бы создать Академию театральных наук и реформами сверху спускать методички по созданию гениальных произведений. По мнению Игоря, именно так поступили с образованием и педагогикой.

Именно поэтому реформа сверху обречена в принципе. Сверху можно развивать лишь количество школ на душу населения, но не образование и уж, тем более, воспитание. На этом можно эффектно отчитаться, а ученые, на выводах которых строятся реформы, могут лишь воспитывать гармоничную личность, которую к школе в качестве цели способны прицепить лишь библиотечные компиляторы, совершенно не представляющие, с какой стороны подойти к ребенку. Вот как-то так.

Все время, пока Сергей произносил свой спич, Иванов сидел, склонившись над стаканом с чаем. И только когда речь закончилась, на короткое мгновение поднял взгляд, ожидая продолжения.

— Когда вы едете?

— Скорее всего, послезавтра с утра. Нам надо ехать в Кингисеппский район. Я вам позвоню и скажу точно, где и когда встречаемся.

— Звоните в любое время, вот вам домашний телефон, — сказал он, чиркая номер на салфетке, и, не прощаясь, ушел, приговаривая: "Как интересно… как интересно".

21 декабря 1965 года, вторник.

Петр Сергеевич Кутепов направлялся на работу прямо с "Красной Стрелы", даже не заехав домой и не переодевшись, чего с ним ни разу не бывало. Осталось десять дней до Нового Года, и он хотел подготовить задел по работе на ближайшие полмесяца-месяц. Для руководителей его уровня не бывает праздников и выходных, просто работа из кабинетов перемещается в рестораны, в сауны, в клубы, на охотничьи угодья и много еще куда.

Петра Сергеевича захватила идея, которую нарисовал Игорь, он увидел в ней немалый карьерный потенциал. Если он не ошибается, эту идею еще никто не озвучивал, а быть первым в глазах начальства, тем более союзного уровня, дорогого стоит. Мечта для любого чиновника. У идеи звонкое и очевидное название: Свободная Экономическая Зона.

Петр Сергеевич заерзал на кресле такси: "Ну, что так долго едем-то — улицы ведь пустые!". В этом году Косыгин начал реформу народного хозяйства. Об этом не говорил только ленивый, правда, глубоко владеющих темой были единицы. Ему надо срочно стать одним из них и найти в теле реформы органичное место для своей СЭЗ. Например, в виде площадки для апробирования рискованных идей и методов реформирования. Надо думать. "Ну, что же так долго едем? Педаль газа для чего — чтобы на нее давить, так ведь?". Таксист держал клюв по ветру и не реагировал на нервного пассажира.

Кутепов ввалился в свой кабинет, сел за стол и минуту не двигался. Он любил свой кабинет. Если охарактеризовать его одним словом, то это слово — Большой. Большой кабинет, большой стол, большой шкаф с книгами и папками вдоль стены, большой сейф, большой портрет Ленина за головой — все большое для Большого начальника. Он нажал на кнопку Вызова секретарши.

— Танечка, будь добра, пожалуйста, крепкий-крепкий кофе, но сначала вызови ко мне Петра Алексеевича, а в готовности пусть сидят главный юрист и начальник отдела договоров. Потом позвони Борисовскому Сергею Петровичу, начальнику управления гострудсберкасс, и постарайся узнать, могли ли бы мы с ним пересечься вечерком где-нибудь в ресторане. Все на его выбор — время, место. Это все, спасибо.

Танечка молча удалилась и уже через мгновение вошла вместе с кофе, пропуская в кабинет Петра Алексеевича Калбазова, главного экономиста объединения "Экспортлес".

Петр Сергеевич посмотрел на свой кофе, перевел взгляд на Петра Алексеевича, а потом не Танечку. Та мельком улыбнулась и мгновенно внесла вторую чашечку с кофе. "Что за прелесть, да и, вообще, очень даже…".

— Петр Алексеевич, что вы знаете про реформу, которую затеял Алексей Николаевич.

— Частичная децентрализация управления предприятиями и "расширение самостоятельности" путём введения для последних показателя прибыльности, большей свободы в распоряжении последней, освобождение или смягчение ряда плановых показателей, установленных Госпланом, а также личное стимулирование труда работников. В общих чертах так.

— Постановления ЦК я тоже почитываю, знаешь ли, — съехидничал Кутепов и, уставившись на экономиста, продолжил, — мне нужны детали: почему так, а не иначе, были ли другие предложения, кто их вносил, какое послабление от Госплана, что именно перестанут планировать. Детали, понимаешь?

— Петр Сергеевич, боюсь, что настолько темой я не владею. Могу организовать встречу с Евсеем Либерманом, это его концепция лежит в основе реформ. Еще есть знакомые в Госплане и Минфине, информированные знакомые, — Калбазов почувствовал, что за вопросами начальства скрывается совсем не праздный интерес и старался, как мог.

— Отлично, организовывайте и как можно быстрее. Время не ждет. Когда реформа наберет обороты, может оказаться поздно для наших предложений.

Петр Алексеевич кивнул головой, но ничего не понял. На всякий случай спрашивать не стал. "Меньше знаешь — крепче спишь", хотя, похоже, в этом случае поговорка не верна. Тут от начальства последовал еще один удар под дых — "Вы что-нибудь знаете о свободных экономических зонах в СССР и за рубежом?"

Калбазов задумался. Ему понравился вопрос, вернее то, что под этим соусом можно приготовить, но сказать он не мог ничего. Абсолютно!

— Я ничего не слышал об этом. В двадцатые годы были территории, которые передавались в концессию…

Еще один удар — теперь в лоб, да сколько же можно?

— Посмотрите, вот это список условий, на основании которых можно было бы открыть такую СЭЗ. Что скажете? — начальник, похоже, получал удовольствие от разговора. Интересно.

После внимательного прочтения Петр Алексеевич принялся перечитывать еще медленнее, забавно шевеля губами. Две мысли не могли совместиться в одну: с экономической точки зрения ему было интересно, и он бы с удовольствием повертел эту идею в своем отделе, а с другой, все смахивает на провокацию так, что может добром не кончиться. Он не знал, что ответить. Петр Сергеевич, действительно, получал удовольствие, наблюдая за мытарствами своего подчиненного. Значит, он угадал верно, что в этой идее есть что-то интересное.

— Петр Алексеевич, возьмите с собой эту бумагу и попробуйте просчитать, к каким последствиям это может привести. Исходные данные такие: в качестве СЭЗ берем Кингисеппский район Ленинградской области. В качестве хозяйственных планов предлагается вот это: строительство в следующем году двенадцати производств, вот этих. Половина продукции вполне может продаваться на Западе. Хочется увеличить оборот области в четыре раза за два следующих года. Будут вопросы — сразу ко мне. Но послезавтра я хочу услышать ваши предварительные размышления.

— Маловато времени, уж больно тут все серьезно, и последствия могут быть самые разные.

— Вы, голубчик, напрягитесь. К тому же меня сейчас интересует не столько окончательные выводы, сколько направление вашей мысли. Кстати, с этим Либерманом вы в каких отношениях?

— В самых шапочных, но я знаю, что он читает мои работы и высказывает самые положительные оценки, как, собственно, и я о его статьях.

— Замечательно… замечательно, — протяжно вымолвил Петр Сергеевич, — нам бы его в союзники заполучить. Наша идея могла бы дополнить его концепцию реформы, как думаете?

— Не знаю, Петр Сергеевич, надо говорить.

— Ладно. Идите и ставьте всех на уши. Я готов выделить средства для оплаты экспертов, если они вам понадобятся. Пётр Алексеевич, мне нужна прилично проработанная концепция примерно к десятому января. Всего вам доброго. Помните, по любому вопросу — сразу ко мне.

— Да-да, — непонимающе ответил Калбазов, уже уйдя глубоко в себя.

В кабинет вошли сразу начальник отдела договоров и старший юрист объединения.

— Товарищи, у меня к вам вот какой вопрос. Сейчас мы продаем нашу продукцию по договорам купли продажи. А можем ли мы ее продавать по бартерным договорам?

— Однозначно нет, — встрял юрист. — По решению Совета Министров бартерные сделки в любых их формах возможны только по решению правительства и никак иначе, то есть одной стороной сделки по контракту должен быть Совет Министров или министерства, которые имеют на руках разрешение СМ.

— Тогда сформулирую другой вопрос. Каким образом наш поставщик, какой-нибудь леспромхоз, может закупить в Финляндии, например, оборудование для своего производства, минуя систему централизованных поставок?

— А кто будет продавцом по контракту? Тот же самый, кому мы поставляем лес?

— Да, такое возможно, но оборудование будет произведено не им.

— А зачем такой огород городить? Надо продать лес, получить на корсчёт банка деньги и, не заводя их в Союз, оплатить оборудование у производителя по максимально выгодной цене, — вставил свои пять копеек начальник договорного отдела.

— Есть одна проблема. У нас очень мало информации о непрофильном оборудовании и его производителях. А обращаться в соответствующее внешторговое объединение не хочется, потому что привлечем внимание и сделку у нас заберут вместе с премиями и прочими вкусностями в виде 25 % от суммы сделки разрешенного к закупке ширпотреба.

— Да, это понятно. Но я могу получить любые каталоги по любым отраслям, не обращаясь ни к кому в Союзе. Иностранные партнеры помогут.

— Да? Здорово. Я подготовлю список заводов, которые планируется открыть на импортном оборудовании. Через полчаса после окончания совещания заберете у Татьяны.

Оба юриста переглянулись и сделали зарубочку в памяти о том, что вопрос уже не на начальном уровне проработки. По сути, речь идет о реализации задуманного.

— Следующий вопрос, — продолжил Петр Сергеевич. — Какие у нас возможности инвестировать валютную выручку в основные средства наших постоянных поставщиков? Если основные средства профильные и непрофильные.

— А вот здесь интересно. Во-первых, профильные и непрофильные основные средства закон не различает, а во-вторых, нам это позволено сделать в полном объеме выручки, не сдавая в Министерство финансов. Правда, думаю, что когда они эти сделки заметят, то быстро кислород перекроют.

— На каком основании мы можем передать оборудование, закупленное на нашу валютную выручку, нашему поставщику. Или нам надо создать предприятие с нашим участием?

— Предприятие будет создавать правительство, оно же будет единственным собственником, а передача оборудования пройдет по взаимозачету. Кстати, неплохой ход, чтобы скрыть использование выручки от Министерства Финансов.

— А если предприятие откроет артель, семья или колхоз? Негосударственный собственник?

— Да, понятно, — юристы вставляли ответы, кто быстрее успеет, а иногда и оба сразу. Дело пахло жареным, интересным таким. — Для этого создаваемое артелью предприятие должно быть не более пятидесяти человек, колхозом — не более ста, причем все члены нового предприятия должны быть членами того самого колхоза.

— А может школа открыть такое предприятие в рамках своей хозяйственной деятельности? — стрельнул Петр Сергеевич.

Юристы зависли. Надо изучать соответствующие документы, для этого потребуется день-два.

— Помнится, Макаренко создал завод по производству фотоаппаратов ФЭД, до сих пор успешно работает.

— Мы поняли вопрос, — хором ответили юристы.

— Давайте подведем итоги нашего разговора. Очевидно, вы уже поняли, что именно затевается. У нас есть поставщик, который отправляет лес по нашим контрактам. У него есть желание вложить свои деньги в строительство новых заводов, но он не хочет видеть государство собственником, ну, либо как можно с меньшей долей. Мы тоже хотим поучаствовать в этой "операции" или цепочке сделок. Вот видеть в собственниках нас поставщиком допускается, и хочется нам. Это понятно? Надо придумать безупречную с точки зрения закона и максимально выгодную для нас схему реализации этой задумки.

— Будем думать, правда, нужны консультации. Новый Год опять же.

— Деньги на консультации я дам. Подадите заявки прямо мне, — юристы опять переглянулись.

1965 год — это, по сути, последний год оттепели, и общая температура по госпиталю, под названием СССР, была максимальной. Под теплым солнышком свободы произросли невиданная для страны вседозволенность и процесс упоительной всеобщей слежки. Во времена Иосифа Виссарионовича следили централизованно и целенаправленно, агрессивно, и такая слежка внушала страх и почтение к власти. Массы Сталина любили. А сейчас слежка была увлекательна сама по себе, следили все за всеми, это было бессмысленно, но интересно. Потоком лились кляузы, доносы, разоблачения, коллективные письма протеста и прочая литература. Развлекалась в основном интеллигенция, потому что обладала всем для этого необходимым: словом, мыслью, профессионализмом, временем, а главное, привычкой еще со сталинских времен. Говорить — не строить. Беда состояла только в том, что власть была другая и относилась к такого рода эпистолярному жанру вяло, без огонька, не то, что во времена Великого и Ужасного. Не подпитанная практическими результатами, слежка скоро сойдет на нет, но пока люди говорили шепотом, проверялись в витринах магазинов, в нужных местах кивали головами и понимающе улыбались. Короче, "наделили людей свободой — не сказали, что делать с ней".

Она, власть, "была плоть от плоти…", а потому занималась тем же самым, но на профессиональном уровне: боролась с правительственными и антиправительственными группировками, всякими уклонистами, воспитывала партийных рулевых и много чего еще, только одно превращение КГБ в послушное орудие партии чего стоит. Скоро скинут группировку Шелепина, а примерно к семидесятому году борцов за власть не останется совсем, наступит Великая Тишь и Благодать. Это счастливое время позднее назовут застоем, а пока люди начали учиться думать только о себе, а, как известно, чем выше сидишь, тем больше для этого возможностей… Рыба, лишенная возможности двигаться, начала гнить.

Количество желающих занять место Борисовского Сергея Петровича, начальника управления гострудсберкасс, значительно превосходило все разумные границы. Он прятался ото всех, ему было важно, чтобы его никто не видел. На все кляузы ему приходилось писать объяснительные, которые тщательным образом протоколировались, заносились в журнал входящей и исходящей корреспонденции и в журнал работы с гражданами, а после коротких разбежек эти бумажки оседали в папках, которые были намертво связаны с его именем. Такая ситуевина кого хочешь лишит покоя, ведь в совсем недавнем прошлом и за меньшее делали уголовные выводы. Сергей Петрович был не исключение, а потому он назначил встречу в многолюдном месте, в пивной "Ханой", где общий гул исключал любого вида прослушку и иные формы шпионажа.

После неспешной чистки воблы, первой кружечки пива и ритуальных возгласов типа: "Жизнь хороша!" и "Это понимаешь только в такие мгновения", — после внимательного изучения всех входящих и выходящих граждан Сергей Петрович, наклонившись к Петру Сергеевичу, чтобы пересилить общий шум, сказал: "Для смакования пива есть места гораздо более приличные, не так ли? Может быть, поговорим о чем-нибудь другом?".

Петр Сергеевич понятливо кивнул и начал излагать то, ради чего инициировал эту встречу:

— Сергей Петрович, в настоящее время я прорабатываю идею, которую назвал "Свободная Экономическая Зона". Основная цель этого действа — попытаться включить ее в канву тех экономических реформ, которые затеял Алексей Николаевич. Смысл в том, что не любые начинания можно сразу распространять на всю страну. Это может грозить непредвиденными результатами, а потому требуется место, где все это надо опробовать.

Одним из пунктов моей задумки является тот, в котором частные предприниматели, частные предприятия, артели, колхозы и семейные предприятия должны иметь расчетное банковское обслуживание и возможность кредитования на сроки, превышающие пять лет. Вашему банку, как самому близкому к населению, предлагается стать нормальным расчетным, который будет работать на деньгах населения и будет доступен почти в каждом поселке городского типа.

Предлагая все это к обсуждению, я понимаю опаску, которую вы можете испытывать. Поэтому я предлагаю вам высказаться с той оговоркой, что речь идет о проекте, который одобрил Косыгин, Совет Министров и Центральный Комитет. До этого момента вы не участвуете в этом безобразии ни в каком виде и, соответственно, никак и нигде не упоминаетесь.

Они замолчали и принялись за вторую воблу и третью кружку пива. Жевали молча, сосредоточенно, уставившись в столешницу перед собой. Главное было сказано. Обдумывались позиции, роли и прочие детали. Искались подводные камни и основания вовремя соскочить. Сергей Петрович решил все же обождать с поддержкой этого начинания, а потому сказал:

— Петр Сергеевич, спасибо вам за доверие и за то, что обратились ко мне. Я подожду с окончательным ответом. Если меня кто-то спросит из… — он перевел взгляд наверх, — о том, как я отношусь к этой идее, скажу, что хорошо, и готов попробовать проработать. Мне, действительно, нравится и сама идея и то, что начать предлагается с района, а не в масштабе всего управления. Все это давно назрело, и реформа, которую разворачивает правительство, по сути о том же, только вы предлагаете сделать следующий очевидный шаг и организовать все более осмысленно. Все так, но вы же знаете, что те, кто стоит в первых рядах нынешней реформы, не уступят инициативу постороннему. А вы, извините, посторонний для них. Если я стану рядом с вами сейчас, то могут растоптать и меня заодно, а это не входит в мои планы.

— Я услышал все, что хотел. Именно потому, что вы умный и осторожный человек, я к вам и обратился. Действительно, было бы глупо так подставляться на нынешнем уровне проработки идеи. А пока только один вопрос: можно ли ваши кассы в районе превратить в расчетный банк и в какие сроки?

— Можно, за полгода.

Они кивнули друг другу, посмотрели в глаза и, не прощаясь, стали по очереди расходиться.

22 декабря 1965 года, среда.

Боевой экипаж в составе Сергея Ивановича, Игоря Петровича и Павла Васильевича в течение трех с половиной часов пылил по условно проходимым местам, гордо именуемым дорогой. До Октябрьска осталось несколько километров. Лошадка, под маркой Волга 21, целеустремленно скакала, дом почуяв. Все это время на заднем сиденье веселился Павел Васильевич. С ним приключилось недержание веселья, как только он понял, что Игорь Петрович не представляет, как выглядит Игорь. И хотя он его тоже не видел, но хотя бы знал, чего ждать. Нет, он решительно хотел при этом присутствовать и смаковал гоголевскую сцену, которая непременно приключится.

На входе в школу их встретил молодцеватый пионер:

— Командир пятого класса Егор Слепаков. Товарищи, разрешите узнать цель вашего визита.

— Мы приехали к Нонне Николаевне Карасевой, по ее приглашению, — в военном ключе отрапортовал Сергей Иванович. — А еще нам нужен Игорь Мелешко.

— Сию секунду, — Егор свистнул в свисток, и из подсобки прибежал малыш, никак не старше второго класса. — Беги в клуб, там должен быть Игорь Мелешко, вызовешь его в кабинет директора, скажешь, что приехали посетители из Ленинграда.

— Есть! — бодро взвизгнул пацан, четко развернулся, и, потеряв всякую серьезность, умчался вприпрыжку.

— Я вас провожу, только дам сигнал на перемену, хорошо? — спросил Егор, но, не дожидаясь ответа, дал свисток. Из подсобки выскочили три пацаненка.

— Всем — по местам! Через минуту — сигнал!

Детвора разбежалась по коридору, замерев в разных местах. Звонок. Сразу открылись двери, не спеша стали выходить дети и следовать по своим делам. Одинаково себя вели как старшие, так и младшие.

— А почему никто никуда не бежит? — спросил Игорь Петрович у Егора.

— А зачем? — не понял Егор.

— Ну… обычно все дети бегают на переменах… — протянул Игорь Петрович, не так уверенно. "Посетители", вжавшись в стенку, с интересом наблюдали за внутренней жизнью школы, за ее необычностью.

— Дураки, наверное, — предположил Егор, пожав плечами над неразрешимостью ситуации. Он постучал в дверь кабинета директора и, спросив разрешения, пропустил посетителей.

— Проходите, Игорь Петрович! Я так рада вас видеть. Для меня это — настоящий праздник, вы не представляете! — воскликнула Нонна Николаевна, едва увидев вошедших.

— Нонночка, радость моя, как ты? — Обмен нежностями и любезностями продолжался минут пять, пока присутствующие не поняли, что формальности соблюдены полностью.

— Нонна, а мы по делу. Нас Игорь зазвал, — сказал Сергей Иванович. — Он мне письмо написал.

— Да, все я знаю, за ним уже, наверное, послали. Дежурный же вас встречал? — ответила Нонна, продолжая держать Игоря Петровича за руку.

— Лихо у вас служба поставлена, — улыбнулся Павел Васильевич.

— Обычно. Мы велосипед не изобретали. Никто ничего лучше арамейских порядков еще не придумал, лаконично и все по делу, вот мы их и повторили. Ребятам нравится: они чувствуют себя взрослыми. Попробуйте предложить им какое-нибудь сюсюканье — в лучшем случае вас на смех поднимут. В противном случае перестанут вас замечать, как недалеких, дурачков вообщем.

С Нонны сошла радость и появилась озабоченность. Без какой-либо понятной причины.

— Нонна, что-то случилось? — Игорь Петрович не на шутку обеспокоился.

— Знаете, я просто боюсь, что ваш визит может кончится какими-нибудь неприятностями. Мы до сих пор старались ото всех прятаться. А тут такой поворот!

— Думаете, мы можем вам навредить? — спросил с серьезным лицом Павел Васильевич.

Нонна молча кивнула и добавила:

— Скорее бы уж Игорь пришел, он на меня всегда очень успокаивающе действует.

Я зашел в кабинет, когда все расселись, а девочка из сводного отряда по встречам подала чай.

— Игорь, проходи! — воскликнула Нонна.

Дальше началось веселье с охами и ахами, тупыми, непонимающими лицами, подколками, лицемерными извинениями и всем прочим джентельменским набором классического розыгрыша "Осторожно! Вас снимает скрытая камера!" Понадобилось больше получаса, пока Игорь Петрович начал отходить. Тем не менее, он косился на меня недобро, как будто именно я виноват в этой юморине.

— Игорь, и все же, это вы написали то письмо? — продолжал колебаться Игорь Петрович.

— Да я, я!!! Давайте, я вам что-нибудь напишу, а Сергей Иванович даст вам сверить почерк. Он у меня очень характерный. — Мне было по-настоящему жаль этого замечательного человека. Розыгрыш абсолютно выходил за рамки общечеловеческих понятий.

— Давайте попробуем, голубчик.

Я взял листок, быстро накидал какое-то стихотворение и протянул его Иванову. Тот бережно его взял, положил на стол, а Сергей Иванович положил рядом мое письмо. Игорь Петрович сличал почерки минут десять, а потом удивленно поднял глаза и сказал:

— Похоже, совпадают.

— Игорь Петрович, вы бы тогда не поехали, а оно того стоит, теперь-то вы это видите? — продолжал оправдываться Сергей Иванович.

— Пожалуй, пожалуй, — тихо пробормотал Иванов.

— Товарищи, вам совершенно необходимо выпить по рюмке коньяку, — торжественно произнесла Нонна Николаевна, втихаря показывая мне язык, — Игорю нельзя, а всем остальным — почему бы нет?

Я с наслаждением незаметно пнул ее в бок, а она взвизгнула от неожиданности, как восьмиклассница, в которую попала промокашка из трубочки. "Будет знать, как зажимать коньяк. Девчонка!" — подумал я, исполненный праведной мстительности. Осталось только согнуть руку в локте и, резко опустив, сказать "Yes". С гордым видом законного мстителя я проследовал на свое место.

— Товарищи, сегодня вас ждет репетиция кулачного боя, потом штурм ледяной крепости. Это все на реке. Потом репетиция нашего вокально-инструментального ансамбля, потом общее собрание школы и Совет Командиров. Диспут с Игорем откладывается на утро завтрашнего дня. Вас такая программа устраивает? — Нонна Николаевна торжественно зачитала наше расписание. Ничего специально для гостей мы не меняли.

Все вежливо закивали головами.

— Еще вопрос. Игорь Петрович, у вас есть два дня на этот визит: сегодня посмотреть, поговорить с детьми, педагогами, жителями, в общем сориентироваться в нашей жизни, а завтра потратить на разговоры о том, чем мы тут заняты? Павел Васильевич, хотелось бы узнать и ваши планы и то, чем мы можем вам помочь.

— Да, Нонночка, я смогу задержаться на два, а то и три денька. Очень уж тут все интересно, — ответил Игорь Петрович.

— Аналогично. Я буду подстраиваться под Игоря Петровича. Спасибо вам за внимание, — сказал Павел Васильевич, при этом глядя больше на меня, чем на Нонну Николаевну.

— Ну что ж, раз так, то прошу на реку. Туда надо ехать минут пятнадцать. Автобус ждет! — скомандовала директриса.

При первой возможности Иванов стал откалываться от нашей компании и присоединяться ко всяким ребячьим кучкам. Они о чем-то оживленно болтали и частенько смеялись, а вот Павел Васильевич отчетливо жался ко мне:

— Павел Васильевич, не стесняйтесь, спрашивайте, о чем хотите, я абсолютно свободен и здесь исключительно ради вас.

— Спасибо. Первый вопрос: вы говорили, что у вас присутствует раздвоение личности, а коммуникация между частями есть? Как вы общаетесь между собой?

— Разговариваем, как две абсолютно независимые личности. Я старший и имею право решающего голоса. А так, он знает столько же, сколько я, только для Малого, я его так называю, все это теория, а у меня есть еще и практический опыт. Например, у меня нет сомнений, что где-то и когда-то я был педагогом. В моей в голове понятия СССР и Россия, Ленинград и Петербург — равнозначны, хотя непонятно, как такое может быть. Я ответил на ваш вопрос?

— Да-да, только породили еще и новые.

— Такова уж ваша исследовательская натура, — ответил я, шутовски закатывая глаза.

— А что вы думаете о природе всего этого?

— У меня нет ответа на этот вопрос. Могу только высказать свое мнение, но оно мягко говоря… — я покрутил в воздухе рукой…

— Да, пожалуйста, было бы здорово.

— Мне кажется, что человек — это некий биологический приемник или даже приемо-передатчик, настроенный на определенную волну. Настройка на эту станцию и есть наша личность, наша индивидуальность. Может быть, у каждого станция своя, а может, мы являемся уникальным кодом доступа к информации, хранящейся на общей станции. Это подключение дает нам возможность говорить, помнить и мыслить. Учиться, в этом смысле, означает осваивать тот опыт и знания, которые уже существуют на вашей станции. Во время исследований вас посещают озарения. На мой взгляд, это внезапный доступ к той информации, которая в норме вам недоступна, но вы ее как бы выпросили упорной работой над этой темой, это доступ к чей-то, не вашей, информации. Как-то так! Мы с Малым просто переплелись нашими настройками на одну базу. А природа? Божественная, какая же еще? Материалистам удобнее все списывать на законы природы, вселенной, космоса, но суть та же самая.

— А с эмоциями, как? Кто их генерирует: вы или он?

— Думаю, тело. Через всякие там рецепторы, химические реакции. Выработкой адреналина, например. Эмоции очень трудно контролировать. Те, кто это могут, — великие люди. Есть эмоции, возникающие от игры сознания. Любовь, например. Здесь в нашей паре доминирует Малой, потому что у него все настройки намного ярче моих.

— А потребности?

— Осознанные или неосознанные?

— Да пока, как хотите и что хотите. Просто говорите, пожалуйста. Для меня важно, что и как вы думаете.

Ощущение мягкой сетки чужой воли возникло внезапно и стало очень острым. Я прыгнул в астрал и увидел Павла Васильевича со всеми его полями и эмоциями. Как интересно. Когда я смотрел этим взором на других людей, то все выглядело значительно беднее. Здесь же все полыхает и вытягивается в мою сторону. Как он этим костром управляет-то? Сознательно? Или это природный дар?

— Павел Васильевич, пожалуйста, не надо меня гипнотизировать, а то мой Малой засыпает. Если он уснет, то вы отключите меня от органов речи. Тогда будете слушать откровения загипнотизированного семилетнего пацана.

— А можно все-таки попробовать? — глаза Симонова горели мефистофельским огнем.

— Пожалуйста, — я пожал плечами, — только отойдем в сторонку. Еще никто и никогда меня не гипнотизировал. Не знаю, как себя поведет Малой, мне тоже интересно послушать.

Малой заснул, а я завис в астрале. Симонов спрашивал его обо всем и ни о чем: о жизни, о маме, о педагогике, о Нонне Николаевне. Когда Павел Васильевич задал вопрос о детстве, Малой заговорил на хохляцком суржике, поскольку, живя в казачьем селе до пяти лет, по-русски не говорил. Мне было интересно, особенно то, что было до нашего слияния.

Убедившись, что сквозь Малого ему не дотянуться до моего подсознания, Симонов эксперимент закончил.

— Как все интересно. Скажите, а на вопросы тестов можете отвечать вы, а не Малой?

— Безусловно. А как же? Мы же с вами разговариваем.

— Осталось только попробовать приборы, а потом переводить вас на периодическое наблюдение. Похоже, наука в вашем случае бессильна, во всяком случае в моем лице. — оставил себе лазейку на будущее Симонов. — Пойдемте ко всем, а то без вас Игорь Петрович ввяжется в рукопашную. Вот же — незамутненная энергия.

На реке было многолюдно и шумно, преобладали в основном визгливые интонации высоких тонов. Источники этих звуков создавали заодно и сумятицу, бесформенность и сводили на нет всяческие организационные усилия командиров отрядов. Правды ради, надо сказать, что те особо и не стремились что-нибудь организовывать или исправлять. Все население замечательно проводило время, радовалось снегу, взбодрялось морозцем и детской энергетикой.

Чуть в стороне стояли три кучки степенных мужиков, курили и тихонько разговаривали, посматривая на две другие кучки. Наши бойцы, возглавляемые Виктором Сергеевичем, на правах хозяев, объясняли гостям правила боев. Они были просты и традиционны, но формальности надо соблюдать: лежачего не бить, ногами по голове и причиндалам не бить, после появления крови в любом месте и любом количестве боец должен покинуть ристалище.

Одеты бойцы были в высшей степени непрезентабельно: грязные рабочие ватники, которым никакая стирка и ремонт не помогут оттянуть день своей кончины на помойке, брезентовые варежки, набитые всякими мягкостями: тряпками и ватой, — составляли достойную пару ватникам, комплект одеяния дополняли традиционные кирзачи и шапки ушанки. Первый блин, скорее всего, станет комом, однако посмотрим, удастся ли бойцам раздухариться и выплеснуть молодецкий задор. Злости-то ни в ком нет, да и привычки публичных драк тоже… Может, разрешить по сто грамм наркомовских, перед боем так сказать? Хотя Нонна будет против…, я думаю.

По реке носился Борис Аркадьевич и со всей своей организаторской еврейской мощью пытался придать этому бардаку хоть какую-то видимость осмысленности. Но все его попытки вызывали либо веселый смех, либо еще большую суету. Сам он хохотал едва ли не больше остальных.

— Борис Аркадьевич, да начинайте уже, дел по горло, — крикнула Нонна Николаевна, когда ей удалось зацепить нашего главного музыканта на очередном вираже. Тот кивнул и дал отмашку горнисту, который, в свою очередь, выдал сигнал: "По местам стоять!". Сначала ничего не происходило, но вскоре движения присутствующих обрели осмысленную направленность. Бойцы разошлись метров на пятьдесят и заняли места на вершинах воображаемого равностороннего треугольника, перед ними легкой кавалерией раскинулась жиденькая цепочка пацанов средних классов, девицы потянулись к столам для изготовления чая и чего-нибудь к нему…

— Команды готовы? — прокричал Борис Аркадьевич в рупор. И дождавшись кивка головой от командиров, дал отмашку горнисту. Тот пропел: "Марш, марш!", и две группы двинулись навстречу друг другу.

Перед каждым построением бесновались пацаны, в обязанности которых входило разозлить противников. Им дозволены были любые пакости, и они оттягивались по полной, реализуя все свои задумки, приберегая, однако, самые козырные на тридцать первое декабря. Судя по тому, что я слышал, тех задумок было много, да и с фантазией все было в норме. Пацаны составляли значительную долю зрелища, и болельщиками воспринимались наравне с бойцами. Кстати, те смеялись вместе со всеми, и требуемой злости пока не получалось.

Две стенки сошлись вплотную, мелкая детвора прыснула в стороны, как масло, выдавленное прессом. Что послужило причиной: то ли критическая масса мужских тел на квадратный метр, то ли запах грязных ватников в смеси с потом, то ли смех, вызванный пацанами, противоположной стороной расцененный как насмешка, но драка завязалась и стремительно превратилось в азартное побоище, которое разбудило крики зрителей, что, в свою очередь, подстегнуло баталию.

Слова, доносившиеся от бойцов, назвать литературными не смогли бы даже отчаянные лицемеры, но таковых среди присутствующих не было, и даже дамы: Нона Николаевна, Танюша, Светлана и подобные им, измученные образованием и особенно литературой, — яростно болели за своих и кричали всякие гадости противникам, ничуть не хуже простых селянок.

Игорь Петрович бегал метрах в десяти от сцепившихся мужиков и вместе с пацанами кричал, хлопал в ладоши и смешно подпрыгивал. Павел Васильевич стоял неподвижно, подобно сурикату на утренней зорьке, только горящие глаза выдавали в нем живое участие и азарт. Сергей Иванович просто улыбался, склонив голову, очень довольный всем происходящим. Он посматривал на разошедшуюся Нонну и понял, что ярость чувств прошла и они могут быть только добрыми коллегами.

Из кучи тел мало по малу стали выползать те самые лежачие, которых не бьют. Появились бойцы с кровящими носами. Куча бойцов стала потихоньку сокращаться, пока не остались пять октябрьских мужиков против одного кленовского. Бой затих, если не считать хриплого дыхания и заполошных криков женщин, бросившихся помогать своим мужчинам. Репетиция удалась и настолько опустошила всех присутствующих, что решили репетицию по взятию ледяной крепости не проводить. Искандер обещал, что отрепетирует сам, а пока не задействованные в боях трудовые резервы продолжили заливку горок, лабиринтов и прочих веселых мест.

Местная публика оказалась слабоватой на эмоции и больших нагрузок в этом смысле не выдерживала категорически. Садились в автобус молча, а на лицах блуждали улыбки, которые мне не удалось бы интерпретировать ни при каких обстоятельствах.

— Посмотрите на лица ребят, которые вьются вокруг своих отцов, — попросил Сергей Иванович. — Если это не гордость, то я ничего не понимаю в колбасных обрезках.

— Да, в этом что-то есть, такое посконное, что ли. Не зря наши деды этим забавлялись.

— Меня вполне прихватило, — поддакнул Игорь Петрович. — Увидела бы это женская часть педагогической общественности. Вот досталось бы всем на орехи.

— А мы кто? Не женская общественность что ли? — возмутилась Нонна.

— А вы, Нонночка, что-то уже совсем другое, — вдруг резко посерьезнев, сказал Иванов, внимательно смотря ей в глаза. — То, что вы тут сотворили, выходит за рамки простых разговоров о педагогике. Похоже, вы повторили А.С. Макаренко и пошли дальше. С вами надо серьезно разбираться, — в его голосе уже читалась теплая отеческая улыбка.

Ты далеко от меня,

За пеленой другого дня,

Но даже время мне

Не сможет помешать

Перелететь океан

И, разогнав крылом туман,

Упав с ночных небес,

Скорей тебя обнять.

Музыканты прекратили играть. Они допели последнюю, пятнадцатую, песню, которую я для них выписал из своей бездонной памяти. В зале клуба, куда набилось прилично народу: и вездесущая ребятня, и взрослые, — установилась гробовая тишина.

Борис Аркадьевич устало сел на стул. Он нервничал, хотя прекрасно понимал, как игорешкины песни действуют на людей и какой взрывоопасный эстрадный бульон заварился в Богом забытой сельской глубинке. Послезавтра их первое публичное выступление на Кингисеппском радио с двумя песнями. Борис Аркадьевич договорился, что вместо гонорара труженики эфира профессионально запишут минимум пять песен. А вот дальше… дальше оставалось ждать грандиозного успеха, когда их примут в Ленинградскую филармонию, туда, где "Поющие гитары" и Эдита Пьеха. Игорь приготовил и для них по песне, чтобы корпоративное братство не слишком больно кусалось. Короче, перспективы рисовались радужные, и Борис Аркадьевич был наскипидарен сверх рациональной меры.

Надо сказать, что ансамбль, переехавший к нам из Кингисеппа, прилично усилился двумя нашими певцами и Татьяной, которая прилично пела и играла на пианино. Синтезатор мы не нашли, пришлось обходиться пианино с "микрофонным" усилением. Еще одним мощным двигателем профессионального роста стала Вера Абрамовна, учитель по вокалу из музыкального училища при ленинградской консерватории. Эта бодрая старушка, которую нашла Татьяна, перевернула наши представления о собственных вокальных возможностях. Она нам легко показала, что мы не просто нули, а значительно ниже.

Ею двигает любовь к нам, к школе, к детям, к нашему сосновому бору, к реке Луге, — все для нее важно и значительно. Она не может дождаться, когда поселится в собственном домике, который мы для нее строим. Короче, она наша со всеми своими потрохами. А поскольку, ко всем остальным прелестям, она еврейка и плохо работать не может генетически, то свои восемь-десять часов в день, без выходных она добросовестно отрабатывает, ставя нам голоса, укрепляя связки и производя еще тысячу издевательств над нашей вокальной сущностью. Половину ее времени, по вполне понятным причинам, я узурпировал себе.

Я не пою и не играю в ансамбле по той причине, что считаю, что пока рано так высовываться. С нашим набором инструментов, приспособлений для манипуляции звуками и с нашим мастерством мы не можем точь-в-точь повторить оригинал исполнения тех песен, которые я отобрал для нашего ансамбля, но мы стараемся и, в итоге, получается очень неплохо, очень близко. Мне трудно донести до наших певцов свои требования к вокалу. Я не знаю терминологии, сам могу показать только очень по-детски и далеко не все, а в образных терминах, типа: изобрази разъяренную львицу — получается еще хуже. Пока мы разбираемся в том, ярость какого животного лучше подходит для данной песни, проходит несколько репетиций.

— Друзья, а можно, я вам спою еще одну свою песенку, которую мне приходится прятать, потому что не уверен, что нам разрешат петь на английском языке.

Я сел за пианино, поправил микрофон. Эта песенка о том, что было бы неплохо, если бы ты взял что-то несовершенное, грустную песню, например, и сделал ее лучше, только для этого тебе придется пропустить ее через свое сердце…

Hey Jude, don't make it bad,

Take a sad song and make it better.

Remember to let her into your heart,

Then you can start to make it better…

— Вот, примерно так, мы исправляем нашу жизнь и делаем ее лучше. — Эта песня Пола Маккартни всегда вызывает у меня легкую грусть, — и по-другому нам жить нельзя, не по-людски это будет.

— Как красиво, — заворожено прошептала Татьяна.

Игорь Петрович тоже что-то доставал из кармана и клал обратно. Даже Павел Васильевич несколько раз высморкался подозрительно сухим носом. Проняло, похоже, всех, хотя никто не понимал, о чем я пою.

— Извините, наверное, мне не стоило петь, только испортил всем настроение. — В углу в открытую и почти в голос плакала моя мама. У нас с нею трудные отношения, и единственное, что приходит в голову, почаще ее обнимать и сидеть молча полчаса, а иногда и больше, не зная, что в нашем случае можно или нужно говорить. Ее тоска разрывала мне сердце.

Расходились тихо. Нонна с Игорем Петровичем пошли на общее собрание, а я остался в клубе с мамой.

— Мама, а хочешь я спою тебе веселую песенку?

— Нет, сынок, не надо. Мне и так хорошо, не надо делать лучше. Давай, просто посидим. Я горжусь тобой и боюсь за тебя, очень боюсь.

Мы замолчали надолго, было очень хорошо оттого, что мама рядом и никого вокруг. А потом мы гуляли, ужинали, и все это время я держал ее за руку и говорил какие-то простые слова. В этой простоте что-то таяло у меня внутри. Не знаю, как помочь маме. А может, это и есть помощь? Не знаю.

23 декабря 1965 года, четверг.

Мы собрались в кабинете Нонны Николаевны в 9 часов утра после того, как она раскочегарила новый рабочий день. За ней, как привязанные, ходили Иванов и Долгополов.

— Ну-с, молодой человек, а теперь обещанное интервью для полноты картины, — начал Игорь Петрович. — Мог ли я когда-нибудь себе представить, что буду ожидать аудиенции у семилетнего ребенка, да еще с таким нетерпением?

— Ну уж, это вы перегибаете-с, пожилой человек! — отзеркалил я шуточки оппонента по предстоящему спору.

— Приступим, — Иванов не поддался на провокацию втянуться в пикировки. Похоже, настроен серьезно. — Начнем с главного: почему моя деятельность бессмысленна с практической точки зрения?

— Раз разговор намечается серьезный, то давайте обходиться без вольностей. В письме речь шла не о вашей деятельности, а о деятельности организации под названием "Коммуна имени А.С. Макаренко".

— Извини, пожалуйста, упрек принимается.

— Целью КИМа является по сути образование воспитателей, а если быть педантично точным, то собрать молодых педагогов и вооружить их методикой формирования коллектива и, вообще, всем богатством педагогического знания. Я правильно изложил цели организации? — Иванов кивнул, соглашаясь, а я продолжил. — Можно один вопрос, чуть в сторону от дискуссии? А чем, собственно, институт Герцена занимается, если сразу после его окончания выпускников надо довооружать?

— Не сыпьте соль на раны, молодой человек. Я не вижу способов решить эту проблему в рамках академического учебного заведения. Поэтому мы пошли по пути создания учебного по сути заведения с узкоспециальными целями.

— Извините, ради Бога, за бестактный вопрос, потому что ответ был очевиден. Просто мне захотелось, чтобы вы произнесли его вслух, потому что вы только что обозначили темы сразу для нескольких серьезных исследований. Во-первых, о целях и смысле Академии педагогических наук, во-вторых, о способах управления системой образования со стороны Министерства и, в-третьих, почему все авторские школы возникали исключительно в сельской местности, причем далеко от Москвы, в основном на Украине?

— Давайте, не будем обсуждать эти темы. Я обо всем этом много думал, кроме, пожалуй, третьей темы, у меня есть, что сказать, но я не хотел бы обсуждать это публично, — после некоторой паузы выдавил из себя Иванов.

— Тогда продолжим, — пропел я бодрым голоском. — Во-первых, хочу сказать, что откуда-то знаю некоторые ваши работы, работы ваших последователей, какие-то документы КИМа, но отношу их к вам, как к идейному руководителю. У кого-то из вас есть такое определение воспитания: "Воспитание — это общая творческая гражданская забота ребят и взрослых об улучшении окружающей жизни". Снимаю шляпу и даже готов простить вам "гармонически развитую личность" в качестве цели педагогической работы.

— Я не помню, чтобы я такое говорил, но готов подписаться под каждым словом! — воскликнул Иванов, перебивая.

— Неважно, кто сказал, главное — мы с вами отошли на шажок от доминирующего представления о воспитании как о формировании личности… А дальше все усердствуют в стремлении включить в это понятие как можно больше. И в конце концов приходят к "гармонической личности", которая включает в себя все: и духовное, и социальное, и психическое, и даже физическое.

— А чем вам гармоническая личность не угодила?

— Похоже, никуда от этой личности не деться. Игорь Петрович, но вы-то?!! Вы же — это не все! Подумайте! Пусть это пока теория. Но она же, в смысле теория, должна иметь какие-то практические перспективы, а иначе зачем такая теория нужна.

— Игорь, извините, не улавливаю, не понимаю… — как-то виновато сказал Иванов, а я понимающе кивнул.

— Хорошо, прежде чем мы займемся этим вопросом, задам вам вопрос. Талантливый математик, знаете такой книжный червь, который кроме своей математики ничего знать не хочет, наподобие, как для вас нет ничего важнее педагогики. Этот математик, совершенно не развит физически, на выступлениях наших руководителей засыпает, с трудом ориентируется, кто такой Пушкин… хотя с Пушкиным я загнул, не бывает даже самых несведущих математиков, которые не знают Пушкина. Пусть будет не в ладах с Толстым. Что еще надо назвать, чтобы вы уверенно исключили его из рядов гармоничных личностей? Ну, в общем, он не гармоническая личность, но талантливый математик, — мы таких воспитывать не будем? Математика можно заменить на инженера, слесаря, военного.

— Конечно, будем. Для этого существует индивидуальная специализация.

Я захохотал:

— Воспитываем гармоничную личность, а как исключение — воспитываем инженеров, математиков, артистов, врачей… Бесталанные пройдут по классу гармоничных, а таланты и гении пойдут особняком.

Тут засмеялись все, даже Иванов.

— Да, нестыковочка.

— Договорились, что гармоническая личность не годится в качестве как практической цели, так и теоретического понятия?

— Пожалуй.

— У нас в школе четыре цели: трудолюбие, целеустремленность, забота и ответственность. Комментарии нужны?

— Принимается. Имеете право.

— Ну, то, что мы имеем на это право, вы больше никому не говорите — заклюют нас за однобокость и отсутствие идеологической составляющей.

— А, кстати, почему вы с ней, с идеологией, так сурово? — спросил Павел Васильевич. — Это попахивает, знаете ли…

— А потому, Павел Васильевич, что идеология — это категория образовательная и к теме разговора не относится.

— Во как! Похоже об этом тоже лучше помалкивать, — улыбнулся Симонов.

— А теперь о том, почему я сказал, что КИМ не имеет практического смысла. Безусловно, я имел в виду воспитание детей, а не воспитателей. Я отношу к воспитательным только школьные коллективы, потому что у всех остальных есть существенные недостатки: они временны, случайны, краткосрочны. Устойчивый воспитательный результат в них не получить. Теперь о воспитателях. Каких воспитателей вы готовите?

— Учителей-воспитателей, воспитателей в клубы, разные педагогические группы. Короче для всех учреждений, где надо работать с детьми.

— А в каком из них они будут иметь возможность создать воспитательный коллектив?

— Только будучи директором школы, пожалуй…, - ответил Игорь Петрович и задумался. Серьезно задумался, так что не заметил, что остальные организовали чай и даже успели его выпить.

— Нонна говорила, что вы собираетесь поступать в институт Герцена, а зачем? — очнулся Игорь Петрович.

— Без бумажки ты букашка, так ведь? — мне стало понятно, что разговор движется к концу. Иванов оказался очень восприимчивым к чужим аргументам. — Игорь Петрович, если бы вы мобилизовали ту часть молодых педагогов, которые хотят стать директорами сельских школ с целью создать свою авторскую школу, то мы бы могли их принять к себе на стажировку, на полгода-год, а по итогам выпуска, то есть нашего с Нонной Николаевной решения, могли бы помочь с трудоустройством. В Кингисеппском районе 37 школ и только в двенадцати есть постоянные директора.

А еще я хочу создать школу для взрослых по специальности: Управляющий хозяйством. На год. С отрывом от основной работы. Примерно на сто выпускников в год. Нужны и воспитанники, и учителя.

— Опять что-то новенькое, — воскликнула Нонна, закатив глаза в стиле Девы Марии. — Предупреждать же надо!

Все расслабились, потянулись к пирожкам, которые приготовила чья-то мама.

— Я подумаю над вашими предложениями, — сказал Игорь Петрович, тщательно пережевывая пищу. — Так что там с институтом? Вы вроде бы хотите закончить его экстерном? Я вам поставлю "отлично" по всем предметам моей кафедры.

— Еще поступить надо, — ответил я в аналогичном ключе.

— Помогу, — отмахнулся Игорь Петрович. — Все-таки обидно, мне даже поспорить не удалось, со мной такое в первый раз.

Все дружно рассмеялись, понимая, что разговор и визит окончены.

2 января 1966 года, воскресенье.

Они ввалились в кабинет Нонны Николаевны, как снег на голову. Вся страна еще праздновала Новый Год, только мы с Нонной обсуждали наши педагогические дела. Теперь вот выяснилось, что еще кому-то не "спалось в ночь глухую". После знакомства стало понятно, что к нам пожаловал сам Евсей Григорьевич Либерман в сопровождении Петра Сергеевича Кутепова.

Когда Евсей Григорьевич понял, к кому именно он ехал, началась стандартная процедура выпадения в осадок и не менее стандартная процедура выведения из него. Я с укоризной посмотрел на Кутепова:

— Петр Сергеевич, вы везете людей не в зоопарк, а я не тигр в клетке, которого все авторитетные люди должны обязательно увидеть из-за редкого окраса и выдающихся яиц. Пощадите мою слабую детскую нервную систему, да и гостю, похоже, ничего, кроме коньяка, уже не поможет.

— Игорь, извини, конечно, но, если бы я сказал Евсею Григорьевичу, что автору идеи СЭЗ семь лет, он бы обиделся на меня за новогодний розыгрыш, и уж точно не приехал бы. А ты знаешь, кто такой товарищ Либерман?

— Да, знаю, конечно. 9 сентября 1962 года в газете "Правда" появилась статья Евсея Григорьевича "План. Прибыль. Премия". Статья в "Правде" — это не просто статья. Это почти всегда — установка. Это гораздо круче, чем материал в New York Times. Этот текст, написанный человеком с ярко выраженными еврейскими именем и фамилией, — высший пилотаж. Значит, было покровительство. Наверху кто-то считал, что "так надо". Видимо, экономическая реформа к тому времени перезрела, а общественная атмосфера вполне способствовала переменам. В связи со сказанным можно предположить, что товарищ Либерман — идеолог выступления Алексея Николаевича на ноябрьском Пленуме ЦК КПСС. Следовательно, он же и покровитель нашего гостя, и тот человек, который нужен нам для запуска проекта СЭЗ.

— Ну, что я говорил? Вы видите, видите? Он не ребенок! — воскликнул Петр Сергеевич, победно улыбаясь.

Либерман молча кивнул и хлопнул вторую рюмку коньяку.

— Не волнуйтесь вы так, Евсей Григорьевич, Иегова и не такие штучки вытворял, одна "неопалимая купина" чего стоит, — улыбнулся я и предложил проследовать в школьную столовую, чтобы перекусить с дороги и начать разговоры говорить.

Еда не очень помогла, теоретик реформы так и не смог взять себя в руки. Кое-как ситуация начала выправляться лишь после принятия еще по полтиннику. Речь Либермана обрела осмысленность, напор и бескомпромиссность.

— Похоже, вы пришли в норму. Ну-с, о чем желаете поговорить? — спросил я и подвинул к себе стопочку бумаги.

— О реформе, конечно. О подходах, о перспективах…

— Попробую ответить кратко. Если я правильно вычитал цели, которые озвучил на Пленуме Алексей Николаевич, а именно: повысить эффективность промышленности за счет предоставления предприятиям большей свободы, то предложенные методы достижения этой цели не из той оперы. Если же, на самом деле, цель попроще — создать предприятиям условия наибольшего благоприятствования, то тогда что-нибудь может и получиться. Что касается перспектив, то они крайне печальные — лет через пять реформы сдуются и все вернется на круги своя. К тому моменту энергии в жилах управляющих страной не останется и начнется откат. Как я понимаю, сейчас последует классический вопрос: "Почему?".

— Да, — Либерман подался вперед и приготовился биться. — Почему не из той оперы?

— Потому что понятия: план, прибыль и премия — относятся к микроэкономике, а цели реформы объявляются макроэкономические: рост ВВП, эффективность промышленности, решение социальных проблем. Другими словами, вы собираетесь стимулировать экономику на микроуровне, а результаты увидеть на макроуровне? Так не бывает.

— Почему не бывает? Предприятие — это основа экономики, это же очевидно. Поэтому именно их надо оживить для начала. Без этого все остальное бессмысленно.

— Оживление предприятий не ведет к автоматическому оживлению всей промышленности. Это, во-первых. Во-вторых, взвешенными планами, ориентацией на прибыль и денежной мотивацией вы, вероятнее всего, их не оживите. Однако об этом чуть позже. Давайте пока с целями разберемся. Чтобы добиться тех целей, которые вы декларируете, вам надо убедить участников процесса: работников, чиновников, партийцев — что ничто не сможет изменить выбранный курс, в том числе ни смена Косыгина, ни смена Брежнева. Надо кардинально изменить планирование, разделить его на стратегическое, которое выполняет Госплан, мини, которое выполняют министерства, и микро, которое выполняют предприятия, и при этом ни одна собака не должна вмешиваться в их планирование.

— Это как? Предприятие будет производить то, что захочет и сколько захочет? — воскликнул поражённый Либерман.

— Именно так. Государство, по идее, должно регулировать только виды деятельности. Они должны быть закреплены в регистрационных документах. Леспромхозу, например, будет разрешено производить что-то, связанное с выращиванием и переработкой леса.

— А как же согласовывать производство предприятий и отраслей и балансировать экономику в целом?

— Во всем мире эти вещи реализуются через рынок, но вам придется придумать какую-нибудь систему косвенных индикаторов. И хотя она по любому будет хуже рынка, но на безрыбье, как говорится…

— Вы предлагаете возврат к капитализму? — Либерман, наконец, понял, о чем идет речь и успокоился. Он знал все за и против этой темы.

— Нет, нет! Я предлагаю плановый капитализм или рыночный социализм — как вам больше нравится. Просто капитализм мы переросли, а к социализму даже близко не приблизились. Поэтому — только смесь.

Либерман задумался. Идея и название ему неожиданно понравились. Он почувствовал, что при такой постановке вопроса можно устранить натяжки и допущения его собственной концепции, которые он вынужденно делал, не имея возможности говорить открытым текстом.

Я прервал размышления Либермана:

— Но все это вторично. Дело в том, что экономика сама по себе не существует. Она вплетена в тугой клубок из разнообразных общественных процессов: политики, идеологии, социальной, национальной, демографической сфер. Все они существенно влияют друг на друг и не существуют обособленно. Тот, кто сказал, что экономика решает все — полный профан. Нельзя управлять каждым процессом в отдельности. В этом смысле развитие экономики, внедрение экономических преобразований — вещи принципиально не выполнимые. У психологов существует такой классический эксперимент, когда нескольким участникам предлагается, вращая две ручки, загнать шарик в лузу, но на движение шарика в равной мере влияют и другие участники. Так вот с определенного количества игроков задача становится абсолютно нерешаемой. Искусство управления государством, или клубком процессов, или жизнью страны — это все одно и то же — состоит в том, чтобы сделать этот клубок гармоничным. Надо сбалансировать процессы, или, возвращаясь к психологическому эксперименту, игроки должны договориться о том, как они будут крутить ручки.

В капиталистическом обществе эта балансировка осуществляется рынком. Пусть однобоко, пусть уродливо, но зато неизбежно и автоматически. Америка, например, может себе позволить выбрать Президентом страны полного идиота. Большинство жителей: коммерсантов, военных, политиков — этого даже не заметят, так слабо он влияет на ситуацию по сравнению с рынком. Карл Маркс, будучи гениальным экономистом, наступил на эти грабли, обосновывая идею управления государством исключительно через экономические рычаги. По его мнению, для полного счастья надо лишь сосредоточить всю собственность в одних руках и организовать разумное планирование. После революции, сосредоточив всю собственность в своих руках, гениальный Ленин быстро сообразил, что такой подход не работает, и мигом вернул рынок и частную собственность. На время, чтобы разобраться, что к чему, что не так, почему гениальные идеи гениального Маркса не работают.

У гениального Сталина не было времени изучать все это, надо было срочно готовиться к обороне. Для этого он построил жесткую, вернее, даже жестокую вертикаль управления и провел индустриализацию, развил до очень высокого уровня науку и образование. В итоге страна совершила небывалый, невообразимый скачок в своем развитии. К 1945 году мы стали второй сверхдержавой в мире, даже несмотря на гигантские потери в войне. Никто и никогда таких высот в такие сроки не достигал.

Либерман заерзал на стуле и перебил меня:

— Молодой человек, мы с вами ушли в сторону. Вам не кажется, что не стоит читать мне политинформацию?

— Хорошо! Вы спросили о перспективах экономической реформы. Я отвечу вам кратко. Ваши реформы — это попытка, имея в руках две вожжи, запрячь в телегу табун в тысячу голов. А вы спрашиваете о перспективах. Они примерно такие же, как в описанной ситуации.

— Что-то все очень безнадежно! Голые эмоции, — хмыкнул Евсей Григорьевич.

— По моему мнению, я приукрасил ситуацию. Думаю, если бы Ленин представлял себе, какой сложности задачу он собирается взвалить на страну, то, наверное, отказался бы от революции. Наша страна представляет собой табун с гораздо большим количеством голов. К тому же, Леонид Ильич — это не Ленин и даже не Сталин.

— Договорились!!! Слышал бы кто, о чем я с тобой говорю!.. — помолчав и взяв себя в руки, Либерман спросил — И что ты предлагаешь?

— К этому и подводил, но вы, услышав привычные для себя затасканные слова: общественные процессы, сбалансированное развитие и прочее, — по привычке отключили мозг, даже не вникнув в смысл сказанного.

— Ну, что, что делать-то? — прорычал Либерман.

— Начать строить социализм!!! Беда лишь в том, что ни вы, ни Косыгин, ни Брежнев не имеете ни малейшего понятия, что это значит, как это выглядит и что для этого надо делать.

— А ты знаешь? — сарказм заструился по столу от Либермана ко мне.

— Похоже наш разговор теряет смысл. Вам не нужна пища для размышления. У вас уже есть думка, и вы ее думаете. Вы спросили о перспективах реформ — я вам ответил. И ответил, почему думаю так, а не иначе. А вообще-то мне нет никакого дела до того, что вы там наверху затеваете. Пустое это все. Слава богу, хоть за идею СЭЗ зацепились. Хотя, скорее всего, получится Чудище Ужасное. Слишком много художников взяли в руки кисточки. Вот вам еще коньячок, вот лимончик — выпейте и езжайте домой.

Мне чертовски захотелось сбежать от этого индюка упертого. Злость прямо клокотала внутри. Где-то краем зрелого мозга понимаю, что, в сущности, я такой же козел упрямый, как и он, и злит нас одно и то же, то, что собеседник не хочет привести свои идеи к моему знаменателю. Эмоции зашкаливают. Проклятое подростковое тело! Хотя кипит-то как раз моя старческая сущность. Черт, запутался совсем. Выпить бы, да при них неудобно, а без них глупо.

— Давай свой коньяк и остынь маленько, больно раскипятился.

— Я тоже выпью, — налив в три рюмки, бросил я. Нонна при первой возможности давно упорхнула.

— Давай, пацан, продолжай с того места, где я тебя перебил. Извини. Больно уж крамольные речи ты тут ведешь. Мне трудно к такому привыкнуть. Ладно. Итак, гармоничный клубок и балансировка процессов…

Либерман в самом деле выглядел виноватым или умело делал вид. Кто их там, небожителей, поймет.

— Чтобы сбалансировать клубок, нужны понятные практические критерии. Только вот, что это могло бы быть? Сразу скажу: однозначного ответа на этот вопрос у меня нет.

— А чем тебе идея социализма не подходит?

— А вы можете понятными фразами, в которых нет ни одного слащавого лозунга, объяснить, что такое социализм? Это необходимо, чтобы из этих словесных фантазий сотворить критерии для проверки практических действий. Думаю, что ни вы и никто другой с этой задачей не справится.

— Ну…если подумать…, то… — закатил глаза к небу Евсей Григорьевич.

— …можно натянуть гондон на глобус! Только это не подойдет.

— Я так с ходу не готов что-то предложить. А у тебя есть идеи?

— Под социализмом я понимаю общественное самоуправление. Земля крестьянам, фабрики рабочим… — что-то такое. При этом общественное самоуправление — штука коллективная, а не частная. Коллективы, осуществляющие функцию самоуправления, сами по себе не возникают и сверху не насаждаются, они прорастают снизу, причем при сознательном управлении этим процессом. Другими словами, кто-то должен зародить коллектив, который будет владеть и управлять конкретной собственностью, а также развить его, как минимум, до третьего уровня. Общая масса подобных коллективов должна покрыть все активы страны. Тогда можно будет сказать, что социализм есть и он победил. Та еще задачка!!! А вы — экономическая реформа, мотивация предприятий…

Таким образом, рисуются критерии: количество коллективов третьего уровня в промышленности, в других сферах, доля активов, находящихся под управлением таких коллективов, процент людей, состоящих в этих коллективах, удовлетворенность людей существующим "миропорядком", интеграция таких коллективов в территориальные и отраслевые органы власти. Как-то так!

Либерман достал из портфеля еще одну бутылку коньяка.

— Попроси еще лимончик. Будешь?

Я отказался, и он налил себе и Петру Сергеевичу.

— Сказки говорить изволите, молодой человек. Даже если все это принять к исполнению, то сколько же лет понадобится?

— Если очень активно делать и с помощью государства, то лет двадцать-тридцать, может пятьдесят. Кто может точно сказать? Эти коллективы будут расти, как грибы, в зависимости от развития корневой системы. Сверху здесь ничем особо не поможешь, разве что созданием условий наибольшего благоприятствования для саморазвития территорий.

— Так, идея СЭЗ — это способ накрыть Кингисеппский район сетью таких коллективов, так?

Мой кивок был особо не нужен, потому что Либерман ухватил всю идею целиком.

— Пойдемте по производствам. Вам, да и мне тоже надо прогуляться и успокоиться, — Либерман кивнул, и мы вышли на улицу. Петр Сергеевич все это время сидел в углу, что-то писал и не отсвечивал.

Первое, куда мы зашли, было производство металлочерепицы.

— Ангар для этого производства четыре человека построили за месяц. Размер выбирали на вырост с учетом пятикратного роста. На каждое производство мы строим два таких ангара плюс фундамент под третий. Объяснить зачем?

Либерман молча кивнул, так как слегка запыхался.

— Все просто. Рабочие, школьники, руководители — короче, все жители села уверены, что за следующий год производство вырастет минимум в десять раз. На языке экономистов на тысячу процентов. Почему они так думают? У вас будет возможность спросить их об этом самих. Получится интереснее и познавательнее.

Технологию изготовления металлочерепицы, да и вообще металлопрофиля, мы придумали сами. Помучались с изготовлением пресса и пресс-форм, механикой движения изделий по стану, но самым трудным оказалась покраска. Здесь фиксация краски происходит не высыханием, а обжигом. Большую часть того, что составляет производственную линию, мы заказали на Кировском заводе в Ленинграде, остальное сделали сами в своих мастерских. На все мы потратили три месяца. Такую продукцию пока не делают, наверное, нигде в мире, так что планируем продавать ее на экспорт. Если кратко, то все.

Я поймал за рукав пробегавшего мимо пацана:

— Позови, пожалуйста, Сергея.

— Какого?

— Ухо!

— Это руководитель производства, — пояснил я Либерману.

Через небольшое время показался Ухо в окружении каких-то мужиков. Он их за что-то распекал, размахивая руками и едва не брызгая слюной. Увидев нас, сердито отмахнулся, а распекаемые растворились в воздухе:

— Чего звал? — отойти от предыдущего разговора ему пока не удалось.

— Да вот, хочу познакомить — Евсей Григорьевич Либерман, экономический помощник Алексея Николаевича Косыгина.

— А это кто еще такой? — вылупил глаза Серега.

— Председатель Совета Министров СССР.

— Ух, ни фига себе! — он округлил глаза до полностью невообразимого размера и с плаксивыми интонациями заголосил, — Ой, дяденька, не надо нас наказывать, мы ничего плохого не делали, только вот деньжат хотели заработать, у Семеныча изба прохудилась совсем, да в школе столовую надо было построить, опять же… Дяденька, мы больше не будем, не сажайте нас в тюрьму, мы сможем делать что-нибудь хорошее…

— Серега, кончай кривляться! Дяденька — ученый, он в тюрьмы не сажает, да и потом твой папка нас от кого хочешь защитит. Он у тебя такой, ого-го! — меня, похоже, то же начало заносить. Пришлось взять себя в руки и построить подчиненных. — Товарищ Серега, хватит юродствовать, докладывай по всей форме!

Серега вытянулся в струнку и начал рапортовать, с каждым словом превращаясь в делового, сосредоточенного начальника производства.

— За время дежурства нашего отряда ничего внепланового не произошло: травм нет, немотивированных остановок оборудования не было, техника безопасности не нарушалась. У Семеныча обнаружен запашок перегара, пропесочили его на летучке отряда, обещал исправиться, но никто ему не верит. Что с него взять? Произведено на этот час 750 листов металлочерепицы, в ценах продажи на пятнадцать тысяч рублей, расход материалов в норме. Доклад закончен.

— Вольно, казак! Показывай свое хозяйство.

Либерман молча крутил головой и сосал свою беломорину. Вникал в обстановку, на его лице мелькали новые вопросы и их было много, правда, зверские рожи, как вначале, он не строил. Ох, сдается мне, воспринимает он все это не всерьез, как детские шалости.

— Расскажи об итогах месяца, — попросил я.

— Отчет о прибылях и убытках будет готов только через пятнадцать дней. Сначала надо закрыть месяц, потом начислить амортизацию, ФОТ, подбить кредиторку-дебиторку… Ты же все знаешь, чего спрашиваешь?

— Тебя, обормота, проверяю, давай прогноз на сегодняшний месяц и сравни его с прошлым. И давай, серьезно, а то дяденька ученый уши надерет! — Серега схватился за уши и со страхом уставился на Евсея Григорьевича. Через пять-десять секунд он уже "пел песню застоявшегося жеребца", постепенно включая в это занятие всех подтянувшихся работников: пацанов и взрослых. Последним захохотал Либерман, ухая как филин.

— Все по местам, запустить линии, простой вычту из зарплаты! — резким командным голосом, но с характерными подростковыми обертонами выкрикнул Серега, и народ прыснул во все стороны.

— Молодой человек, а вам сколько лет? — закончив подхрюкивать, спросил Либерман Серегу.

— Шестнадцать. Ученик девятого класса Октябрьской средней школы, командир металлочерепичного отряда. Он состоит из тридцати двух человек: десять ребят и двадцать два взрослых. Ответ закончил.

Глаза Сереги сверкали в предвкушении возможности потрепаться. Работнички выворачивали головы, игнорируя законы физики, физиологии, а заодно и техники безопасности. Я глазами показал Уху, что за его спиной собирается разразиться безобразие. Он оглянулся и понимающе сморгнул.

— Итак, прогнозы по результатам месячной работы. Будет произведено продукции со стопроцентной вероятностью на девятьсот тысяч рублей. Отгружено будет на шестьсот пятьдесят-семьсот тысяч рублей; оплачено, если не произойдет ничего экстраординарного, будет тысяч пятьсот рублей. Поступление живых денег увеличится на двадцать процентов, но все равно склад растет третий месяц подряд, причем на 25–30 процентов. Проблему бы спас экспорт, но за бугром никто не знает о нашей продукции, а те, кто должны доводить до них эту информацию, понятия не имеют, как это делать. Из полмиллиона рублей поступивших денег сто тысяч оплатил наш леспромхоз для собственных нужд. Эта цифра будет расти по мере разворачивания строительства. И вообще, это не бизнес получается, а перекладывание денег из кармана в карман.

— Простите, что? Что вы сказали? — спросил Либерман.

— Что?

— Вы сказали бизнес?

— Ну да, а по-вашему, чем мы тут занимается? Производством?

— А нет?

— Да на кой оно нам нужно? Нам деньги нужны.

— Прибыль? — спросил Евсей Григорьевич, предвкушая победное вздёргивание пальца.

— Какая прибыль? Зачем прибыль? Нам деньги нужны. А прибыль — это не деньги.

— Как не деньги, а что же это?

— Одно из двух: либо Игореха нам соврал, что прибыль не деньги, либо вы не ученый. Как?

— Ну, не деньги, не деньги…

Новый облом с его провокациями уже не расстроил Либермана.

— А какая часть прибыли все же деньги?

— Товарищ ученый, кончайте прикалываться. Я же не с дояркой разговариваю. Прибыль — не деньги, и нет в ней никакой денежной части. Деньги надо анализировать по другому отчету. Знаете, по какому?

Либерман вынужден был кивнуть, подтверждая, что он не доярка и знает основы бухгалтерского учета.

— Если продажи и оплаты будут в том же тренде еще два месяца, то мы будем вынуждены остановить производство. Сейчас оборачиваемость склада три месяца, а нам надо добиться полутора месяцев.

— Да, Серега, мы об этом говорили, но сезонность никто не отменял. За лето и осень мы продадим все, что ты сделаешь. Не паникуй! — Разговор становился избыточно откровенным и, чем черт не шутит, опасным для нас. Вдруг прикроют нашу лавочку, либо отберут в интересах общенародного хозяйства. Однако мне было не остановится, уж очень хотелось похвастаться. — Ты делаешь на миллион, одна лесоторговая база продает на десять тысяч в месяц в несезон. Всю твою продукцию продадут девяносто-сто баз. У нас договоры с пятьюдесятью. Если в сезон продажи базы удвоятся, то нам надо найти еще двадцать пять баз. В Ленинградской области они есть. Так что суши штаны.

— А сейчас не хочешь поискать новые базы, или нам деньги не нужны? Они же платят с месячной отсрочкой. Сделай скидку процентов пять-десять и продай сейчас. Рекламнись, наконец! — Серега не сдавался.

— Денег на тебя не хватает, они нужны для инвестирования в новые производства. Ты же знаешь, что к весне мы должны запустить еще три производства: пластиковых труб, пластикового профиля и пластиковых окон.

Либерман слушал, поворачивая голову от меня к Сереге. Лицо его выражало не пойми что. Я решил не заморачиваться и не обращать внимания. Петр Сергеевич продолжал писать, как прилежный ученик. Все было, как всегда, — приезжие очень быстро выпадали из реальности. Бедные, им требовалось время. Меня одного они еще могли отнести на происки высших сил и примирить с собственным мирозданием, но Серега или пятиклассница на башенном кране, грузящая вагон пиломатериалами, доводили их до полного разрыва шаблона.

— Товарищи, пойдемте в леспромхоз. Там есть столярное производство, производство термодерева, пока пробное, плюс пильно-сушильное хозяйство. Кстати, хорошая идея пришла…

— Какая? — перебил Ухо.

— Если с пластиковым профилем под окна произойдет облом, то можно будет заменить его термодеревом. С оконной фурнитурой вроде бы все в порядке. Тогда независимо от обстоятельств, окна у нас будут. Но мы их на экспорт еще с полгода поставлять не сможем.

— Почему? — вдруг ожил Либерман.

— Самим нужны.

— Но можно же расширить производство.

— А зачем? Нам и так есть, куда деньги потратить.

— Их больше будет.

— Не в деньгах счастье, — отрезал я. — Опять вы провоцируете на идиотские разговоры. Нам надо двигаться к нашим целям, а на ваше "больше, жирнее и толще" нам наплевать.

— А зачем вам деньги? Тем более, денег много не бывает.

Настырность Либермана начинала доставать. Было ощущение, что ему любой ценой надо было доказать свою правоту в споре с кем-то, но за наш счет.

Мимо пробегал Вовка и неосторожно подвернулся. Я схватил его за рукав, останавливая.

— Вовка, вот товарищ хочет знать, зачем мы тут работаем, на кой черт нам нужно много денег и как мы собираемся их тратить. Просвети его, пока мы будем идти до леспромхоза.

— Так я же не успею все рассказать! — Вовка вылупил глаза, как пять минут назад Серега. — Вы только идите не торопясь. Ну, слушайте. Во-первых, нам надо построить здание школы раз в шесть больше, чем то, которое есть сейчас. Мы собираемся объединять школы четырех окрестных поселков. Плюс к школе нужны казармы для школьников, чтобы не развозить их каждый день по селам. Плюс нужна гостиница, потому что количество гостей все время растет, да плюс новые учителя. Еще надо спортзал на четыре ковра и легкоатлетический манеж. Плюс нужна полоса препятствий для дружины. Во-вторых, нужно новое правление леспромхоза и вся инфраструктура к нему, потому что мы собираемся объединять четыре леспромхоза в один. Если Петр Сергеевич не поможет, то мы и сами обойдемся. Де-факто мы уже объединились.

— Все, Вовка, достаточно. Иди по своим делам. Лариса продолжит, — сказал я, показывая на Ларису, третьеклассницу, которая увязалась за нами. Вовка надул губу для легкости разворота и попылил, вернее поснежил, по своим делам.

Продолжила третьеклассница Лариса:

— А с чего продолжать? — спросила она вежливо.

— С чего хочешь! Ты не мне экзамен сдаешь, а разговариваешь с Евсеем Григорьевичем.

— Ну, тогда начну со сказочного поселка…

— Это еще что такое? — спросил Либерман.

— Это — самое главное. Это когда все живут, как в городских квартирах, но на природе, и живут КРАСИВО! Вон там видите, первые три таких дома. По каждой линии свой цвет крыши, поэтому металлочерепицу мы делаем четырех цветов. Понятно?

— Не уверен, но…

— Игореха, надо бы товарищу показать наш дом. Вон метров сто в сторону всего, — показала Лариса. Мы повернули к дому Веры Абрамовны, нашего тренера по вокалу, куда и прибыли благополучно через пять минут. Хозяйка была дома.

— Вера Абрамовна, вот привел к вам гостя из Москвы, Евсея Григорьевича, он не может взять в толк, что такое сказочный поселок и сказочный дом.

— Ой, проходите в дом, гости дорогие, — запричитала Вера Абрамовна, а в глазах смешинки. Похоже, при встрече гостей у всех наших поселян, что детей, что взрослых, поднималось настроение до предржачного. Всем было радостно удивлять тем, как можно и нужно жить.

— Для того все и делаем, чтобы при случае похвастаться. Это один из важных стимулов. Хотите неприличный анекдот? Про Софи Лорен? Все моментально развернули головы и ждали, а потому дороги назад не было. Представьте себе, что наш Семеныч оказался вместе с Софи Лорен на необитаемом острове, — все дружно рассмеялись, хорошо представляя, насколько несовместимы эти два понятия: Софи Лорен и Семеныч. — Как бы там ни было, скоро ли, долго ли, но природа взяла свое, и они переспали. И, знаете, ничего, на безрыбье-то и прапорщик офицер, понравилось, и стали они жить как муж и жена. Семеныч попыхивает трубкой:

— Эй, Софушка, чегой-то я проголодался, че ты там возишься?! — смеховые тучи сгущались, отражаясь на лицах ярким покраснением и напряжением всех мышц. — Но прошло некоторое время, и заскучал наш Семеныч. Похоже, даже самый вкусный борщ, но каждый день — надоедает. Софи Лорен туда-сюда, и так, и сяк, но милый все грустит и грустит. Она его руку себе на грудь, и даже, прости, Господи… — я показал, куда еще можно засунуть руку нашего Семеновича. Надо было сворачивать — народ был на пределе терпения.

— И вот однажды Петрович просит свою Софушку. Дорогая, а ты можешь одеться мужиком? Отчего же, и она мигом переоделась. Семеныч налил себе и ей по соточке. Выпили и он говорит: "Друг, ты не поверишь, у тебя глаза на лоб полезут"… "От чего?" — решила подыграть Софи Лорен. — "Ты только в голову возьми, я живу с самой Софи Лорен и могу ее каждый день… валять!!!"

Народ взорвался. Удивление вызывает, сколько шума могут издать пять человек, если есть повод, а то самолет, самолет…

— А зачем он ее валял? — спросила вежливая третьеклассница Лариса, и децибелы удвоились, перекрывая звук форсажа реактивного самолета.

За пятнадцать минут Вера Абрамовна провела экскурсию по дому и пристройкам. Впечатление портило полное засилье снега везде, куда хотелось бы сводить гостя. Кому экскурсия понравилось больше: гостю или хозяйке — сказать трудно, но оба были довольны.

— Понимаете, что такое сказочный дом и сказочный поселок? — спросила Лариса.

— Да, теперь понимаю, — ответил Либерман.

— Тогда немного экономики, — Евсей Григорьевич грохнул своим недетским смехом, как то ли среднеазиатский ослик, то ли среднеевропейская сова, заходящая в атаку на цель. Он никак не мог остановиться, и на пятой минуте присутствующие стали тревожно переглядываться. Вера Абрамовна принесла стакан воды, а Либерман заухал еще сильнее. Мы приготовились ждать, и вскорости наш гость взялся руками за скулы, "ух" постепенно перешел в "охо-хо" и стал замедляться. Еще через какое-то время смех прекратился и, достав платок, Либерман стал вытирать все выходы жидкости на поверхность лица. Его отпустило. Совсем. "А что, если присмотреться, то мужик не такой уж и плохой".

— Не знаю, что вас в моих словах так рассмешило, — сделала второй заход Лариса, — но если я не назову, хотя бы несколько цифр, то вы не получите ответы на свои вопросы о расходовании денег.

Главный экономист страны дернулся лицом, но сил рассмеяться уже не осталось, и он уставился на Ларису, как покорный ученик на строгого учителя.

— Чтобы самостоятельно строить такие дома, нам надо освоить восемнадцать новых производств. Почему именно столько, я не знаю, но Игорь говорит столько, значит, столько — я ему верю. Три мы запустили, три — на подходе. Остальное упирается в людей, деньги и оборудование, часть которого есть только за границей. Чтобы наполнить все производства, надо увеличить количество жителей в десять раз, а, чтобы их сюда заманить, надо построить полторы тысячи таких домов. Сейчас один такой дом "под ключ" делают десять человек за три месяца, а чтобы уложиться в приемлемые сроки, нам надо научиться их делать вдвоем за месяц. Тут замкнутый круг получается и деньгами его не разомкнуть — нужны другие пряники для переселенцев, чтобы они согласились пожить здесь полгода-годик до того момента, как въедут в свой дом.

Непонимание, раздумья, возражения, удивление, восторг сменялись на лице товарища Либермана, но он молчал, и я, прервав Ларису, медленно заговорил, стараясь вбить каждое слово в его голову:

— По вашим экономическим понятиям мы здесь работаем, производим, вступаем в производственные отношения, зарабатываем и нас надо стимулировать пучком соломы. Но это все враки. Это от Лукавого. Мы просто Живем. Живут школьники, живут работники, живут учителя и пенсионеры. Все заняты своими делами, но наше отличие от других состоит в том, что у нас есть еще и общие мечты, общие планы, общая борьба, и каждый понимает, что мы нужны друг другу.

Вот нам, например, надо вывести максимальное число женщин-мам на работу. Для этого мы строим ясли и садик, а школа берет на себя обязательство правильно их воспитать. Мамы нам верят, потому что мы это делаем с другими детьми. А чтобы они больше рожали, при школе строим еще и роддом. Так мы решаем демографическую проблему в отдельно взятом селе, — я не смог сдержать улыбки, особенно глядя на лицо прославленного ученого, который, по его мнению, слушает какие-то байки, и они не кончаются.

— А нашим выпускникам, которые поступят в институт, с этого года мы будем платить стипендию, и не такую издевательскую, которую платит государство… И так далее, и так далее. Вам там наверху не мешало бы понять, чем вы управляете, из чего оно состоит и чего хочет. Ваша задача не стимулы выдумывать, а создавать условия, чтобы такие, как мы, захотели что-то делать, начали мечтать и совместно строить планы, как этого добиться. А вместо этого вы нам скидываете народно-хозяйственный план и придумываете стимулы, чтобы мы не отказались его делать — сделайте двадцать кубометров клееного бруса, а мы вам половину денег оставим. Когда вы поймете, что наша мотивация лежит за пределами отдельно взятого предприятия.

— Но как же так? А общенародные интересы где? Это все побоку? — уже задумчиво спросил Либерман.

— Ни в коем случае! Просто это выходит и за ваши рамки, и за рамки Алексея Николаевича. Это задачи общегосударственного строительства, а ими должны заниматься другие люди. Там другие разговоры. Кстати, не мешало бы освободить марксизм-ленинизм от догматов, наростов и ненужных разветвлений. После Ленина и Сталина никто этим вопросом всерьез не занимается, якобы все, что нужно, уже проработано. Печально с этим все. Скоро цитатники Мао перепечатывать будем или издавать цитатники Брежнева, Суслова или кого-нибудь еще…

Я махнул рукой от безнадеги, как бывало всегда, когда заходил в своих размышлениях так глубоко.

Мы молча шли к правлению леспромхоза. Рядом строилось большое здание нового правления. На пороге, как ни странно, нас встречал Иван Сергеевич, а рядом стояли Елена Петровна, Виктор Сергеевич и Наташа Лисовская, командир отряда бухгалтеров.

После взаимного представления инициативу взял в свои руки Иван Сергеевич. Выглядело это нелепо и заискивающе, но все делали вид, что так и надо:

— Просим, просим, очень рады высоким гостям из Москвы. Мы сделаем все, чтобы вам у нас понравилось. Через полчаса накроют стол, а сейчас можно провести экскурсию по нашему леспромхозу. Вот, Виктор Сергеевич, наш начальник производства будет нам все показывать и отвечать на ваши вопросы.

Петр Сергеевич морщился, хмурился и мрачнел нравом. В его голове даже созрела садистская мысль оставить Ивана без вечернего пития. И, когда они на минуту остались позади всех, Петр Сергеевич сбагрил брата далеко и надолго, навсегда.

После увлекательной прогулки по леспромхозу мысль Ивана Сергеевича об обеде показалась не лишенной смысла — проголодались все зверски. Ели весело, даже Петр Сергеевич на время забыл о том, что надо производить благоприятное впечатление на Либермана, и шутил, порой переходя грань, дозволенную в присутствии дам.

Разговоры продолжились, когда мы расселись в кабинете Елены Петровны, и я сказал Евсею Григорьевичу:

— Основной показатель, за который мы бьемся, все бьются: и дети, и работники, и руководство — это "стоимость заготовленного куба на корню". Сейчас она равна ста пятидесяти рублям. Если мы сможем продавать вместо кругляка клееный брус, то стоимость вырастет до двухсот пятидесяти, а если сухую доску на экспорте заменим термодоской, а лучше террасной доской, то стоимость куба вырастет до трехсот пятидесяти — четырехсот инвалютных рублей за куб. После этого останется только один резерв роста стоимости куба — заменить щепу на плиты. Все! Прибыль, выручку увеличивать будет нечем, потому что заготовить леса мы больше, чем теперь, не сможем — не позволяют объемы доступных делянок, а возможности первичной переработки сырья будут исчерпаны. Дальше только открывать производство изделий из дерева и продавать готовую продукцию. Но это пока не вписывается в наши планы по строительству "сказочного поселка". Вот пока все. Как это вяжется с вашими планами реформ — не знаю, вам виднее, но они нам пока до балды, своих планов хватает. Вот, пожалуйста, можете удовлетворить свой профессиональный интерес, задавайте свои вопросы. Здесь все хозяйственные руководители высшего звена нашего поселка. Отсутствует Нонна Николаевна, директор школы, Семен Иванович, директор колхоза, и командиры отрядов. Директора колхоза вряд ли нам удастся раскрутить на поговорить — у него скоро запуск птичника на три миллиона голов. Он даже на Косыгина не среагирует, человек в полном погружении.

Некоторое время назад Либерман начал что-то записывать. Оторвавшись, он спросил:

— А зачем вам все это: стоимость куба, сказочный поселок и все остальное?

Я не стал отвечать и взглядом предложил это сделать кому-нибудь из присутствующих.

— А надоело жить, как скотам! — рубанул и кулаком, и словом Виктор Сергеевич. Все опустили глаза в стол — слишком уж резким получился ответ.

— Что, по-вашему, все крестьяне живут, как скоты?

— Те, которых я знаю, видел глазами, трогал руками — да! Здесь, в округе. Как живут кубанские казаки и крестьяне в Пенькове, я не знаю, а фильмам давно не верю, — Виктор Сергеевич продолжал резать правду-матку и не мог остановится, он уже "разорвал майку на груди" и отступать не собирался.

Я, не поднимая глаз, рисовал на листочке кружочки — квадратики. Душа ликовала.

Либерман уехал от нас только на третий день. Он облазал все, поговорил со всеми, а из меня так просто душу вынул. Последний день я старался с ним не оставаться и увиливал, как мог. Он ученый, а я практик, и чтобы не запутаться в паутине терминов, понятий и логических построений, в которых Евсей Григорьевич плавал, как рыба в воде, причем с удовольствием, мне приходилось пребывать на вершине напряжения. К тому же, все эти научные словеса были настолько далеки от того, чем мы жили, что по мере сил старался пропускать их мимо ушей.

Вместе с Либерманом уехал и Петр Сергеевич, подтвердив все наши первоначальные договоренности. Он пообещал нам летом пятьсот квадратных метров площадей под постоянную выставку в Финляндии, а в сентябре участие на выставке в Дюссельдорфе.

Мы довольно детально, но без цифр, проработали концепцию Свободной Экономической Зоны, с которой они должны будут выступить на заседании экономического совета при Председателе Совета Министров. Надо признать, что как только Евсей Григорьевич нашел ответы на свои вопросы, он включил весь свой мощный интеллект в работу по СЭЗ. Я многому у него научился, и мы закончили ее довольно быстро, довольные друг другом.

Перед самым отъездом он показал мне тонкую тетрадку, где по ночам формулировал своеобразное ТЗ на разработку концепции рыночного социализма. Выглядел он при этом неловким, и мне захотелось предупредить его о подводных камнях, которые отчетливо видны:

— Евсей Григорьевич, тема скользкая, даже опасная. Суслов, Пельше, да и Брежнев на такие повороты скорее всего не готовы, а создавать оппозицию хозяйственников никто не будет. Мне кажется, что если эта бумажка попадет к ребятам из института марксизма-ленинизма да Косыгину на стол, то напряга уже будет выше крыши. Если вам не хочется рисковать своей карьерой, то либо не показывайте ее никому, либо валите на меня. Правда, по части меня вам, скорее всего, никто не поверит и упрекнут, что вы издеваетесь над серьёзными людьми. Вообщем, думайте, а я со своей стороны готов помочь всем, чем посчитаете нужным.

В ответ Либерман кивнул, пожал руку, и мы молча расстались.

25 февраля 1966 года, пятница.

Пролетело полтора месяца, приближалась весна. Время — удивительно гадостная вещь, когда его не хватает. Оно незаметно для вас стремительно пролетает космической ракетой, и даже рев доносится, лишь когда сама ракета уже давно скрылась из вида. А между тем, оно на вес золота.

1965–1966 года были очень удачными для проведения всяческих реформ. Более удачного времени в истории Советского Союза еще не было и уже не будет. Звезды на небосклоне склонились в низком поклоне — только работай.

Отгремели все кровавые бойни. Страна вошла в полосу мира. Жуткие раны еще не исчезли, но уже не так болели, покрывшись пылью невиданного до этих пор строительства. Вошло в силу поколение детей войны. Оно, это поколение, почти поголовно знало, что такое адреналин, бушующий в крови. Кто-то эту память заливал вином, но многие вкалывали на ниве самореализации. Эти ребята шли к победе, как их отцы во время войны. В них не было страха, а силы "оттепелью" возведены в степень.

Америке было не до Советского Союза, она завязла во Вьетнаме и в борьбе с собственными неформалами, которые бурными гроздьями прорастали по всем направлениям: рок, хиппи, эмансипация, сексуальная революция и прочее, прочее. Убили Кеннеди, облажался Джонсон, Мартин Лютер Кинг год назад получил нобелевскую премию и взбаламутил все черное население. Трещал по швам золотой стандарт, экономика стояла на одной ноге, готовая свалиться в новую депрессию. Всего пять лет, как страна справилась с маккартизмом, но искать черных кошек в темной комнате пока не перестала — набравшая силу пресса расследовала одно дело за другим и выводила всех на чистую воду. США бурлили, но не в нашу сторону.

С другой стороны, к власти в СССР пришли люди, на счету которых не было ни одного достижения. Сталин сотворил индустриализацию, победу над немцами и восстановил, в первом приближении, страну после войны, к тому же Сталин — это Сталин! Хрущев слетал в космос, удержал мир в Карибском кризисе, а главное — растопил народные страхи и расправил ему крылья оттепелью. На счету же команды Брежнева не было ничего, и, что хуже всего, даже идей конструктивных не было. В прошлой жизни команда Брежнева, так ничего и не придумав, ударилась в великие стройки: БАМ, целина, Ленинградская дамба. Поворот сибирских рек, слава богу, не удался. До Каспия тоже не успели дотянуться. Приветом от Хрущева прилетела разрядка напряженности и постановка военного атома под международный контроль.

Другой мощной силой, которая жаждала перемен, стала кабинетная интеллигенция. Ребята там подобрались неглупые, а главное — говорливые и беспринципные, они в состоянии убедить в своей правоте кого угодно. Им реформы были необходимы генетически, как плацдарм для самовыпячивания. Уже зашипели диссиденты во главе с Солженицыным, уже Евгений Евтушенко написал: "… и мне не хочется, задрав штаны, бежать во след за этим комсомолом". Взрыв активности, напитанный талой водой хрущевской вседозволенности, вскоре даст невиданный скачок в науке, искусстве, да вообще, везде, куда не дотягивалась рука государства. Зародился андеграунд и самиздат. Цензура затрещала, но, правда, устояла. Без подпитки извне шансов раскачать лодку не было. Эту идею пока никто не родил, а из-за океана она не приплыла.

Сейчас никто не знал, что будет впереди, однако все надеялись на великое счастье, которое люди выстрадали и заслужили. Страна была готова принять любые идеи, лишь бы в них чувствовалась возможность счастья. Именно поэтому идеи Игоря, неожиданно для него, стали распространяться со скоростью травяного пала в степи.

Идея рыночного социализма вызвала интерес в институте марксизма-ленинизма. Как сказали знающие люди, с идеей ознакомился сам Суслов и, не сказав ни за, ни против, дал добро на комплексную проработку. Идеологические институты закипели, увидев свежесть подходов и перспективы большого количества диссертаций. Как говорил Либерман, сама идея такова, что как над ней ни работай, а получается натуральный капитализм с жесткой коллективисткой идеологией, развитой системой планирования и жестким регулированием стратегических отраслей экономики. Идеи Игоря оказались очень плодотворны и быстро прирастали всякими проработками. Общий шорох дошел до чутких ушей Косыгина, и на завтра он собирает большой хурал по этой теме. Докладчик — Либерман, содокладчики Конторович и Кутепов.

Петр Сергеевич и Евсей Григорьевич подтянули к проекту, как с легкой руки Игоря называется вся эта суета, много влиятельных людей. В их команде присутствуют руководители управлений семи из двадцати одного внешнеторгового объединения, четыре министра, в том числе министр финансов, министр внутренних дел, транспорта, тяжелой промышленности и руководитель казначейства. Три десятка первых заместителей и, что особенно может обрадовать Игоря, Долгополова и Иванова, так это связь с первым заместителем министра просвещения. Команда радует. Либерман подтянул крупную группу влиятельных ученых, один Конторович чего стоит! Создание команды и ее качество Петр Сергеевич целиком и полностью ставил в заслугу себе.

В просторном кабинете Косыгина собралось изрядно народу и, с согласия хозяина, задымили, в основном "Беломором". Когда видимость упала до двух метров, а возможность дышать вообще стала проблемой, Косыгин махнул секретарю на окно и сказал:

— Больше не курим. Прошу, Евсей Григорьевич, начинайте. Итак, СЭЗ и рыночный социализм.

Через четыре часа с трибуны сошли, а, вернее, стекли все трое докладчиков, а Косыгин, взяв двадцать станиц их докладов, изрядно исчирканных в ходе прений, передал их секретарю со словами:

— Оформите в виде Постановления Совета Министров. Вот вам содержательная часть, воду по всем канонам нальете сами. Через два часа занесите сюда.

На этом собрание закончилось, приглашенные разошлись. Остались Либерман и Кутепов.

— Докладывайте о том, чего я не знаю.

Либерман платком протер лицо, словно снял с него усталость.

— Автором всего того, что сегодня обсуждалось, как самих идей СЭЗ и рыночного социализма, так и большей части тезисов по ним, является семилетний мальчик Игорь Мелешко, ученик десятого класса Октябрьской средней школы Кингисеппского района Ленинградской области. А запустил эти идеи в проработку сидящий здесь Петр Сергеевич Кутепов.

Под тяжелым, немигающим взглядом Косыгина Евсей Григорьевич дернулся и уставился в стол.

— А ты что скажешь? — Алексей Николаевич повернул голову к Петру Сергеевичу.

— Незадолго до Нового года я приехал к брату в гости. Он работает председателем леспромхоза в том самом селе. Там познакомился с Игорем. То, что он там творит, я не могу ни понять, ни объяснить. Извините, но мой брат как руководитель — никакой, и вся власть в селе, в леспромхозе, колхозе и в школе в руках Игоря. Он говорит, что ощущает себя шестидесятилетним стариком и у него есть опыт педагога, предпринимателя, военного и ученого. Откуда — он не знает. Его проверял, правда, поверхностно Павел Васильевич Симонов, биофизик и психолог, начальник кагэбэшной лаборатории по мозгу. Говорит, что наука это объяснить не может. Остается только наблюдать. Патриот до последней клетки мозга. Совершенно свободен от всяческих шаблонов, или они у него свои. — Петр Сергеевич остановился и постарался восстановить дыхание.

— Что за результаты, в которые нельзя поверить?

— За первые семь месяцев прошлого года леспромхоз отгрузил на экспорт десять вагонов кругляка. Потом все встало. Так продолжалось до тех пор, пока за дело не взялся Игорь. Он мобилизовал школьников и их родителей на спасение ситуации. В итоге, за оставшиеся пять месяцев они продали продукции на пять миллионов инвалютных рублей. Кроме этого, они разработали четыре вида новой продукции: мульчу, гранулированный навоз, профилированный клеёный брус и металлочерепицу. Для этого они запустили три новых производства. В ближайших планах у них запуск еще пятнадцати производств, среди них метизы, мебельная фурнитура, пластиковые окна и пластиковые трубы. Много всего. Все это они делают на те деньги, которые остаются им после "Экспортлеса". Более того, де факто они объединили в одно хозяйство четыре близлежащих леспромхоза и школы из четырех сел. В школах изменили программу обучения и планируют проходить курс средней школы за семь-восемь лет. А за оставшиеся два-три года давать специализацию на уровне неполного высшего образования. Остальное — по мелочи, но тоже хватает. Например, заводом по производству металлочерепицы командует ученик девятого класса. С профессором Ивановым готовятся запустить годовую школу по обучению хозяйственников. При своей школе открыли роддом, ясли и детский сад, и школа взяла на себя ответственность за воспитание детишек, чтобы освободить мам от этой работы для других дел. Те вроде бы рады этому.

— Это — сказки? — Косыгин повернул голову к Либерману. Тот отрицательно покачал головой и сказал, что все это видел своими глазами.

Алексей Николаевич ни секунды не сомневался, что ему не врут, но принять такую вот правду у него никак не получалось. Что-то уж больно запредельное, и его материалистический мозг отказывался видеть во всем этом руку мистических сил. Он искал понятное объяснение и не находил. Но ведь что-то должно быть!!! Он это чувствовал.

— Что еще сказал ваш волшебный мальчик? — он пока намерено дистанцировался от сложившейся ситуации.

Либерман продолжил:

— Скоро предстоит свара между Шелепиным и Семичастным против Брежнева и Суслова, без шансов для первой парочки.

— А откуда он знает? — перебил Косыгин, но Либерман лишь пожал плечами.

— Ему кажется, что лучше всего было бы, чтобы Алексей Николаевич взялся за реализацию СЭЗ, а рыночный социализм оставил дерущимся, причем желательно, чтобы Шелепину идея показалась возвратом к капитализму, а Брежневу новым словом в марксизме-ленинизме.

— Да уж… интересные детки у нас рождаются, — задумчиво проговорил Косыгин, встал и стал прохаживаться вдоль стола. — Что будем делать?

— Помогать! — выдохнул Либерман. — Он сам все пробьет. Уж больно энергичный молодой человек.

— А чем помогать?

— А собственно тем, что мы сегодня обсуждали: валютная свобода и выход на западные рынки, возможность привлекать иностранных инвесторов, открывать частные, семейные, артельные и кооперативные предприятия, банковское обслуживание всего этого, возможность инвестирования собственных средств в открытие всего сказанного и всякое по мелочи. Из постановления надо убрать все по теме рыночного социализма — не нашего ума дела, мол.

— А губа у него не дура, — Косыгин впервые улыбнулся. Решение прорисовывалось в голове.

— Думаете, при таких условиях любой бы справился? А почему тогда мы ждали все эти годы, если все на поверхности? — Либерман покраснел и привстал от волнения.

— Ну-ну-ну. Вы же сказали: "не нашего ума дело". "Вам нужны неприятности? Их есть у меня", — уже веселился Председатель Совета Министров второй страны мира.

— Собираемся здесь каждый день в 19.00. Подход озвучили. Петр Сергеевич, на завтра приглашайте начальника сберкасс, нечего его прятать. Министра Внутренних Дел и Министра просвещения позову я. Вы выступаете только с моего разрешения, никакой самостоятельности. Иванов и Симонов, Петр Сергеевич, на послезавтра. Еще друг этой директрисы… Его отправим в Кингисепп, назначим начальником РОНО. Остальная реформа по предыдущим планам. Все, по коням!

28 февраля 1966 года, понедельник.

Михаил Андреевич Суслов стоял у окна своего кабинета в Кремле и неподвижным взглядом смотрел на здание ЦУМа. Мысли его были далеко. Он пытался в самых мелких деталях вспомнить партийное собрание, которое состоялось два дня назад в Институте марксизма-ленинизма. На нем обсуждались вопросы развития теории марксизма в связи с накопившимся опытом социалистического строительства. На самом деле все обсуждение свелось к разговорам о "рыночном социализме", новомодной идее, которая родилась в недрах группы экономистов, разрабатывающих косыгинские реформы. Больше всего Суслова поразил единодушный оптимизм, скорее, даже воодушевление всех собравшихся по поводу этой темы. Даже его старые боевые товарищи, с которыми он гонял "лесных братьев" по лесам Прибалтики, несгибаемые коммунисты-большевики твердо заявили о том, что после детальной разработки эта идея может стать существенным вкладом в развитие марксистско-ленинской теории.

Доклад делал экономист, приглашенный из Ростовского университета, один из авторов идеи. "Либерман, кажется. И тут евреи подсуетились…" — Михаил Андреевич поморщился, он не любил это вездесущее и продажное племя, в его ближайшем окружении их не было, как и в Политбюро. В этом он видел одну из своих заслуг.

Вопреки ожиданиям, доклад его заинтересовал, и теперь он пытался понять, почему так случилось: то ли в этом объективно есть что-то стоящее, то ли захотелось попасть в ряды классиков, то ли еще что-то. Это Леня пусть бегает по стройкам пятилеток и митингам, а он, Суслов Михаил Андреевич, как Хозяин, как великий Сталин, будет управлять страной и умами из своего кабинета, оставаясь за спинами своих марионеток.

"Марксизм-ленинизм-суслизм… — Михаил Андреевич хмыкнул. — Сусловизм… Тоже херня, какая-то. Может псевдоним взять?.." Лезут же мысли странные в голову. Ладно, об этом потом. А кому вообще эта идея пришла в голову, и кто ее вбросил наверх? Такие вещи анонимно не всплывают.

Михаил Андреевич Суслов, серый кардинал эпохи застоя, в настоящий момент еще только примерял этот самый кардинальский плащ. Совсем недавно, после смещения Хрущева, он стал де-факто первым лицом государства. Очень быстро и остро почувствовались и возможности, которые появились, и открывшиеся перспективы, но в то же время давили тяжесть взваленной на себя ноши и ответственность перед партией за свою работу. Он не отделял себя от партии. Он — птенец сталинского гнезда, верный ленинец, несгибаемый коммунист — в этом ни у кого не должно быть сомнений.

Будучи самым влиятельным руководителем страны, без резолюции которого не принималось ни одного решения, он практически не оставил о себе никаких сведений. Человек, которого, судя по всему, Сталин прочил себе в преемники, но не успел; человек, к которому Брежнев носил многие свои документы на подпись и который писал тексты всех его выступлений; человек, который похоронен рядом со Сталиным у Кремлевской стены, — этот человек абсолютно никому не известен. Он тень, пролетающая над страной, тень, которая, тем не менее, регулирует доступ всего населения к солнечному свету. Серый кардинал…

Михаил Андреевич Суслов представлял собой политическую глыбу, скалу невероятной прочности. При этом его внутренняя сущность сплелась из противоречивых, но прочных жил, которые, с одной стороны, были невозможны при совместном сосуществовании, а с другой, дополняли и усиливали друг друга. Он невероятно, до боли в мышцах мечтал о власти, болел этим, хотел ее, но избегал любой публичности и с содроганием представлял себя трибуном, лидером толпы; он мечтал сравняться с классиками, оставить свое слово в великом марксистско-ленинском учении, но написал всего несколько книг, в которых не было ни одной свежей мысли, а удовольствие ему доставляло умелое использование чужих цитат, оказалось гораздо интереснее подгонять под шаблон чужие идеи, чем сочинять свои; хотелось революционных преобразований, энергетики, но только тихо, без колебаний и ненужной суеты. Он постоянно приучал себя говорить тихо и вежливо по форме, и резко и бескомпромиссно по содержанию. Сколько голов слетело и судеб было поломано после его вкрадчивого замечания по содержанию или даже по форме доклада! Ему нравилось творчество, но нужно было, чтобы оно не выходило за рамки регламента, "не превышало отведенные пять минут".

Идеи "рыночного социализма" не несли в себе ничего нового и в этом смысле были привлекательны, потому что проверены, но сейчас и страна изменилась, и в мире обстановка другая — налезет ли кафтан НЭПа на разросшуюся экономику страны… Михаил Андреевичу понравилась идея гармоничного клубка общественных процессов, это соответствовало принципам диалектического материализма, а, с другой стороны, возникала необходимость сверять его гармоничность по числу самоуправляемых коллективов, районных самоуправляемых Советов. А как же направляющая и руководящая роль партии и ее Политбюро? Какая его, Суслова, роль? Ничего, районные Советы мы как-нибудь приструним, зато флаг получается свежий и симпатичный. Короче, есть риски, но пока они кажутся управляемыми и небольшими.

Мысли, как и вся натура Михаила Андреевича, были противоречивы, сталкивались и никак не хотели прийти в равновесие. Он принял решение. Как всегда, в таких ситуациях надо затихариться, распустить информационные щупальца и ждать результатов, а там посмотрим, либо возглавим, либо растопчем.

Михаил Андреевич не спеша подошел к столу и вызвал секретаршу:

— Маргарита Сергеевна, узнайте, пожалуйста, не мог бы Арвид Янович зайти на полчасика, чтобы поговорить; я могу встретиться с ним прямо сейчас. И принесите, пожалуйста, чай с лимоном. Спасибо.

Арвида Яновича Пельше Суслов перевел в Кремль с поста Первого Секретаря Компартии Латвии и посадил в кресло председателя Комитета Партийного Контроля. Этот комитет Михаил Андреевич планировал превратить во внутрипартийный меч, карающий коммунистов, а через это можно организовать эффективный контроль за КГБ.

— КГБ — меч партии, КПК — ножны для меча, контроль за контролёрами.

Главный идеолог страны был готов рассмеяться своим мыслям, но тут ожил селектор и голосом Маргариты Сергеевны сообщил, что подошел товарищ Пельше.

— Арвид Янович, дорогой, проходи, присаживайся. Чай, кофе будешь? — Суслов был само радушие. — Посидим, потолкуем, некоторые планы наметим. Как твои дела на новом месте?

— Спасибо, Михаил Андреевич, мне, как и вам, чай с лимоном, — Пельше недолюбливал лимон, но Суслова он опасался больше, а потому надо побольше зеркалить: слова, жесты, мысли. — Работы очень много. Сейчас самый важный момент — формирование команды. После Мехлиса и Сталина аппарат существенно перетрясли и сократили, профессионалов почти не осталось. Пока собираю Первый Круг из старых, проверенных коммунистов. Вторая мысль заключается в том, чтобы использовать побольше прибалтов: они в значительной части недолюбливают русских, причем взаимно, а это на старте то, что нужно. КГБ не сможет обойти вниманием наши усилия, поэтому надо подготовить этим ребятам несколько ловушек, чтобы понять уровень их активности.

— Да-да-да. И все же с национальным вопросом будьте поосторожнее, очень быстро формируется местечковость, которую дорого выкорчевывать. И обычно это делать приходится вместе с корнями.

Намек был услышан и оценен, Пельше кивнул, соглашаясь.

— Арвид Янович, я бы хотел поговорить не столько о текущих организационных делах, в которых вы большой мастер, но и, собственно, о том, что надо делать тем инструментом, который вы еще только затачиваете.

Пельше поставил чашку с чаем на столик и внимательно посмотрел на Суслова.

— Вы понимаете, что недавно в стране произошла смена управляющей команды, — продолжил Михаил Андреевич. — После этого каждый новый руководитель начал шебуршиться на своем месте, подгоняя гнездо под себя, каждому из них остро необходимо что-то показать, в чем-то отличиться, кого-то подвинуть, кого-то выдвинуть… В связи с этим многие подумывают провести какие-нибудь реформы, чтобы не столько улучшить ситуацию в подконтрольном секторе, сколько упрочить свое положение, стать нужными и проверенными руководству, то есть нам. Вся эта суета создает нервозность и порождает вероятность ошибок, перекосов и даже отклонений от линии партии. Я понятно излагаю?

— Предельно. Поверьте, для меня очень важно понимать руководство, чтобы повысить свою эффективность.

— Замечательно, тогда я продолжу. У нас с вами три ключевых сегмента: идеология, силовики и хозяйственники. Сейчас, сегодня я бы хотел поговорить о хозяйственниках. Вы, вне всякого сомнения, знаете о том, что Алексей Николаевич разворачивает свои реформы. Реформы очень необычные, потому что раньше никто ничего подобного не делал. Началось все на июльском Пленуме прошлого года и продолжается сейчас. Так вот то, что происходит сейчас, меня сильно интересует. Вы, думаю, поймете, если я назову рынок раковой опухолью капитализма. У вас не вызывает отторжения такая формулировка?

— Что вы?! Я абсолютно согласен. А вы, я так понимаю, говорите о "рыночном социализме".

— Совершенно верно, вы проницательный человек. Скажу честно, я пока не сформировал свое мнение по этому поводу, но хочется детально разобраться. Кто, почему, в чьих интересах, какие перспективы и чем это грозит партии. Насколько я понимаю, пока планируется попробовать в одном районе Ленинградской области. Район отсталый, требует финансовой подпитки, промышленности практически нет, и если здесь удастся получить устойчивый видимый положительный результат, то можно будет развернуть эксперимент на всю Ленинградскую область. Но наши хозяйственники все результаты оценивают исключительно с экономической точки зрения. Это очень близорукий подход, он чреват тем, что мимо внимания будут пропущены многие ошибки. Надо помочь товарищам… не совершить ошибок, или совершить лишь такие ошибки, которые легко подкорректировать, например, кадрами. А пока надо просто наблюдать, не мешая товарищам работать, и помогать тем, что не выходит за рамки наших повседневных обязанностей. Вы ничего не спрашиваете, почему так?

— Вы излагаете, Михаил Андреевич, руководящую установку, и у меня по ней нет вопросов. Вы предельно четко это делаете. Мои вопросы начнутся и их будет много, когда мы перейдем к задачам и проблемам использования моего Комитета.

— Хорошо, но об этом чуть позже. Нам надо развернуть сеть наблюдателей за реформой Алексея Николаевича и взять под контроль КГБ и МВД.

— Что касается второго, то это дело не сегодняшнего дня. Мы с вами обсуждали этот момент раньше. Все закрутится сразу, как только на пост Председателя КГБ удастся посадить своего человека. Сейчас мы готовимся к этому моменту, чтобы подхватить бразды правления. Кстати, пока не наметили кандидатуру?

— Об этом пока рано говорить, да и имел я ввиду немного не это, а активность наших силовиков по вопросам Свободной Экономической Зоны и "рыночного социализма". Нам бы надо знать каждый их шаг, с одной стороны, а с другой — остановить слишком рьяных деятелей, чтобы палки в колеса не ставили. Надо бы на Политбюро, а потом и на Пленуме ЦК, принять документ об особом законодательном статусе этой территории и предприятий, находящихся на ней. Информацию на эту тему среди населения не распространять, но и полный запрет вводить не стоит, пусть критикуют, кто хочет. Нам надо посмотреть на эту идею с разных сторон. Хотя какая критика, если есть решение ЦК. Что-то я заговорился.

— Надо поместить своего человека в Кингисеппе, как можно ближе к центру событий. У меня есть такой человек. Капитан КГБ в данный момент выходит на пенсию по возрасту, ему сорок пять лет. Вырос в Кингисеппе и планирует там поселится после окончания службы. Занят был в научно-техническом отделе по обработке данных от промышленной разведки. По образованию — технолог станкостроительного производства. Стойкий коммунист…Я ему однажды серьезно помог, и он считает себя мне обязанным.

— Замечательно, все детали и ответственность — на вас, а мне нужен только результат. Подготовьте план мероприятий и познакомьте меня с ним. Не затягивайте, как-то все очень быстро развивается. На Новый год еще никто ничего не знал по этому вопросу, а по весне уже штаб сформировали.

10 марта 1966 года, среда.

Игорь Петрович восседал на сцене актового зала педагогического института им. Герцена. За столом президиума, кроме него, никого не было. В зале собралось больше сотни человек, сорок три из которых были его соратники по "Колонии им А. С. Макаренко" (КиМ), остальные — заинтересованные студенты и преподаватели. Впереди Иванова плотной волной распространялись будоражащие слухи. Славу он имел возмутительную, в том смысле, что вокруг него атмосфера всегда клокотала планами, идеями, надеждами, да чего там — даже карьерными перспективами. Сейчас все ждали чего-то особенного, потому что выражение лица Игоря Петровича было невиданным до сих пор. Народ решил, что это неспроста.

— Товарищи! Друзья! Последние полгода в стране происходят невероятные события во многих областях, но особенно в государственном строительстве, экономике и педагогике. Мне посчастливилось оказаться одним из первых, кто познакомился с авторами зарождающегося цунами. Ими оказались наши с вами соратники, выпускники нашего института 1958 года, Нонна Николаевна Карасева и Сергей Иванович Долгополов. Может быть, в зале есть те, кто еще помнит их по студенческим годам?

Все началось 1 июля прошлого года, когда Нонна приняла директорство над Октябрьской средней школой Кингисеппского района Ленинградской области. В школе на тот момент было двести тридцать два ученика, по одному классу на каждый год обучения. В селе Октябрьске, кроме школы, было два предприятия: леспромхоз и колхоз. За первые семь месяцев леспромхоз отгрузил всего десять вагонов древесины, а из села сбежало десять семей. В таких стартовых условиях она начинала свою деятельность. Теперь о результатах на конец прошлого года. Она создала в школе коллектив третьего уровня, если по А. С. Макаренко, леспромхоз продал продукции на пять миллионов инвалютных рублей. Открыто три производства и созданы четыре новых продукта, которые, по оценкам специалистов, еще никто в мире не производит. За три месяца этого года объединены в одну школу-интернат школы четырех сел, и общее количество учеников в Октябрьской школе возросло до четырехсот. Построено новое здание школы. Объединены в одно целое четыре леспромхоза. Но самое главное, повторив опыт А. С. Макаренко, Нонна Николаевна, не остановившись ни на минуту, создала из всех жителей села коллектив тоже третьего уровня и объединила его со школьным. Она всему этому дала название "единая семья села Октябрьск". Вы понимаете, такого еще никто не делал, даже педагоги двадцатых, включая А. С. Макаренко и В. А. Сухомлинского!!! — Игорь Петрович почти кричал, захлебываясь от восторга.

В зале воцарилась гробовая тишина, из центра которой прилетел возглас "Невозможно, вранье!". Игорь Петрович в данный момент не склонен был ни к шуткам, ни к компромиссам. Он находился в том счастливом состоянии, которое характеризуется полным совпадением мыслей, планов, надежд и реальности. Это святое чувство он не мог себе позволить разбавить пустыми спорами, а потому взорвался, как снаряд, выпущенный из гаубицы:

— Если кто-то не верит моим словам, я не задерживаю. Остальным говорю: "Я все Это Видел Своими Глазами". Но это только начало разговора, справка для того, чтобы было понятно дальнейшее. К главному я даже не приступал. Так что для себя, пожалуйста, решите, надо ли вам слушать сказки про белого бычка. Я бы хотел, чтобы здесь остались только те, кто не против начать новую педагогическую жизнь. Просто любопытных прошу сидеть молча.

Итак, продолжу. Где-то в недрах школы в Октябрьске, среди учеников, родилась идея Свободной Экономической Зоны. Что это такое, я представляю себе слишком примерно, чтобы излагать здесь, хотя объяснял мне ее сам автор. Главная идея состоит в том, что предприятия, которые создала и планирует создать школа, получат свободный выход на международный рынок, им разрешены валютные операции и прочее, прочее, прочее. Этот вопрос одобрен Советом Министров СССР и подписан Алексеем Николаевичем Косыгиным. Вот этот документ с его подписью. Сейчас объясню, зачем его выдали мне.

Дело в том, что местом для развертывания СЭЗ выбран Кингисеппский район Ленинградской области. Причина в том, о чем я говорил раньше. В районе 37 школ; из них только двенадцать имеют постоянного директора. В двадцати пяти работают совместители, потому что они малы по размеру, чтобы иметь постоянного директора.

Нонне Николаевне предложено во всех школах повторить опыт Октябрьской школы и объединить их в масштабе района в единое Кингисеппское РОНО, которое по постановлению Совета Министров возглавит Сергей Иванович Долгополов. Объединение должно произойти на новых принципах, которые предстоит еще разработать. У Нонны Николаевны заканчивают стажировку четыре директора, которые возглавят десять близлежащих к Октябрьску школ. Осталась потребность в пятнадцати директорах. Их предложено найти мне. Поэтому я обращаюсь к присутствующим. Те из вас, кто готовы поехать работать в область в качестве директора сельской школы, чтобы создать свою авторскую школу, должны будут пройти стажировку у Нонны Николаевны и по ее рекомендации начать свою работу. Я приму для работы тридцать человек. Экспансия авторских школ пойдет по всей Ленинградской области. Работа найдется всем.

На этом зал взорвался! Степень возбуждения была столь высока, что Игорь Петрович даже не пытался привести ее в норму. Сев за стол, сложив на нем руки, ждал. Также он не отвечал на вопросы, поскольку все равно никто ничего не услышал бы. Интересные наблюдения за происходящим привели к тому, что его сердце начало увеличивать скорость своей работы. Ему было очевидно, что люди готовы бежать на баррикады или даже на штурм Зимнего. Некоторые даже обнимались.

Когда шум стал спадать, Иванов встал и поднял руку. Скорость затихания увеличилась.

— Давайте изберем комитет, который будет обрабатывать пожелания студентов и преподавателей. Я не смогу этим заниматься.

Что и выполнили, сноровисто и по-советски единогласно. В Октябрьск решили отправить делегацию из трех человек вновь избранной комиссии, чтобы прояснить все детали предстоящего наступления педагогов на школы Ленинградской области. Процесс пошел. Появилась надежда решить кадровую проблему.

После заседания и организационной суеты Игорь Петрович собрал в деканате двадцать человек своих самых близких единомышленников.

— Друзья, у нас с вами будет другая задача!

Все напряглись, потому что представить, что может быть что-то более масштабное и ответственное, чем прозвучавшее сегодня в актовом зале, было невозможно.

— За годы советской власти по разным причинам из населения был выбит дух предпринимательства. Вслушайтесь в само слово — предпринимательство. Людей отучили что-то предпринимать, что-то создавать в социальной и коммерческой сфере. К тому же отношение к предпринимателям в нашем обществе строго негативное. Вот именно эти два момента мы и должны с вами исправить: научить людей бизнесу, а также сделать этот труд престижным и почетным. Лет через десять, когда школьная система заработает на новых основаниях, станет легче, а пока только мы.

— Бизнес? Вы сказали бизнес, а что это? — спросила молоденькая Людочка Новикова, будущий Академик РАО.

— Бизнес — это от английского слова Дело. Именно с большой буквы, в смысле — Дело жизни. Бизнесмен — человек Дела. Очень удобный и емкий термин, значительно более удобный, чем русские Предпринимательство или Дело.

— И что же мы будем делать? Я даже не представляю, с какого бока к таким задачам подходить, — спросил Мудрик, также будущий профессор, а пока активист "Колонии имени А. С. Макаренко".

— Будем создавать школы хозяйствования, сиречь предпринимательства, а точнее школы бизнеса. Нам следует начать с проработки методик преподавания, программы обучения и материальной базы. Надо будет открыть сто таких школ со сроком обучения один год и с нормой выпуска по сто человек. Другими словами, мы должны довести систему до выпуска десяти тысяч предпринимателей в год. Понятно?

— Нет!!! — дружно выдохнули все присутствующие.

— Да что ж тут непонятного?! Будем учить делать бизнес и воспитывать из коммерсантов коллективистов. Капитализм с человеческим лицом, — Иванов буквально взорвался от смеха, как молодой здоровый пони. С трудом закончив свое веселое дело, он сказал:

— Если честно, мне тоже ничего не понятно, но есть человек, который может помочь. По организационной части. Когда будут построены корпуса первой школы, нам предстоит перейти туда работать. Проведем выпуск и прием студентов в нашем институте — и на новое место работы. Сугубо добровольно, конечно, и без всяческих обид. Я не прощу себе, если не поучаствую. До переезда в Кингисепп будем работать здесь над программой обучения. Нас будут учить, а мы конспектировать. Вот бумаги из Министерства образования и Совета Министров о начале работы и выделении средств.

28 марта 1966 года, понедельник.

Модест Сергеевич Симонов на рейсовом автобусе подъезжал к поселку Октябрьск. Он на удивление был полон. Раннее утро буднего летнего дня и полный автобус — странно. Со слов водителя ехать осталось полчаса. И Симонов погрузился в воспоминания о последнем месяце своей жизни. Здесь тоже все очень странно. Странно на странно, получается невероятно.

Началось все со странного, невероятного звонка Арвида Яновича Пельше. Это не просто странно, а сразу невероятно, как взлет самолета хвостом вперед. Боги Олимпа спускаются на Землю чаще всего, чтобы поразвлечься с нимфочками, но чтобы вот так, посреди дня позвонить простому смертному и попросить приехать в Москву, да еще и позаботиться о билетах и гостинице?..

На встрече в Москве он узнал не менее невероятную вещь: Косыгин стартовой площадкой своих реформ выбрал его захолустный Кингисепп, где нет ровным счетом ничего, от чего можно оттолкнуться. Ему рассказали о Либермане, Кутепове, Долгополове, Иванове и Мелешко, которые собираются разворачивать штаб Свободной Экономической Зоны. И совсем уж странно: Долгополов будет это делать в должности заведующего РОНО Кингисеппского района, а Иванов — в качестве руководителя школы-инкубатора для хозяйственников.

Все это звучит, как сказочный бред: у Лукоморья дуб спилили… Ему поставили задачу — проникнуть в эпицентр событий, помогать по мере сил без оглядок на законы, наблюдать и докладывать непосредственно Пельше. Так, наверное, ставили задачу нашим разведчикам проникнуть в ставку к Гитлеру, только беседовал с кандидатами не Пельше, а Сталин или, на худой конец, Берия. Пенсионная голова, взращенная на спокойной аналитической работе, шла кругом. Хотелось ясности, но продолжились странности, вернее, невероятности.

Секретарь райкома и по совместительству начальник районного отдела КПК товарищ Коврижкин Степан Федорович заявил, что познакомит его со всеми действующими лицами, которые находятся в Кингисеппе. Это ровно один человек, Долгополов Сергей Иванович, потому что все остальные работают за пределами Кингисеппа, а основные события происходят в селе Октябрьск, где главным действующим лицом является неизвестный Игорь Михайлович Мелешко, которому… восемь лет!!! Приплыли!!!

С этим набором исходных данных Модест Сергеевич отбыл в Таллин оформлять отставку и перевод на поселение в Кингисепп. То, что по прибытии он обнаружил все документы уже оформленными, даже партийный открепительный талон, смотрелось легкими странностями на фоне того, что уже с ним произошло. Он даже не удивился. С каменным лицом пожал на прощание трясущуюся руку начальника лаборатории и вышел на улицу, устремляясь к новой жизни.

Модест Сергеевич был деловит и собран, он знал, что делать. Сегодня надо надраться вдрызг, причем вместе с женой. Он купил самый дорогой коньяк, имеющийся в магазине, и закуски, какая нашлась. Не бог весть что, так и не Новый год на дворе. Эдька как-нибудь перекантуется один вечер. Он не представлял себе, как на сухую внятно донести до жены причины именно такого расположения звезд в Галактике и их взаимосвязь с ними, с Симоновыми.

Ольга Владимировна, выслушав идею Модеста, оценив состояние его нервной системы и умоляющий взгляд, объявила сбор на кухне в восемь часов вечера. До этого высокие встречающиеся стороны разгребают свои личные дела: Модест собирает вещи в командировку, а Ольга кормит сына и обеспечивает его невмешательство в дела борьбы с зеленым змием.

Когда Модест Сергеевич закончил пересказывать хронологию событий последних дней с краткими комментариями о возможных причинах их происхождения, содержимого в бутылке осталось существенно меньше половины, но выпитое воздействия на головы супругов не оказало.

— Я так понимаю, что отказаться и не ввязываться во все это нельзя. Во-первых, благодарность к Арвиду Яновичу, а во-вторых, кто-то хочет видеть в этом деле именно тебя, а потому потратил некоторое количество сил, чтобы организовать поездку в Москву и увольнение в запас. И это не Контора, а неизвестный КПК, который возглавляет Пельше. Так?

В ответ Модест Сергеевич кивнул, а жена дала команду:

— Наливай, потому что пока ничего не ясно.

Ясность так и не появилась. Была надежда, что она ушла в Октябрьск, но некая восьмилетняя личность, которая там заправляла, сбивала все карты.

Модест Сергеевич вынырнул из воспоминаний, когда автобус уже остановился на конечной остановке. Ясного плана не было. Степан Федорович посоветовал два варианта: пойти к вербовщикам, которые шныряли по Кингисеппу, или ехать в село и идти сразу в сельсовет, мол ищу работу, наслышан и все такое. Модест Сергеевич выбрал второй вариант, как более понятный. И как ни удивительно, он оказался очень просто осуществим. Как только в сельсовете уяснили, что он ищет работу и может переехать сюда с семьей, его тут же отвели в школу, где он встретился с Игорем Мелешко. Все время, до последнего момента, он верил в то, что это шутка и она развеется, но чуда не произошло, или наоборот, произошло чудо — слухи подтвердились. Он сидел перед восьмилетним пацаном и излагал свое желание поработать технологом на котельном заводе. Модест Сергеевич ничего не скрывал: и про промышленную разведку, и про адаптацию технологий, и про КГБ… Удивительным для него было, что Игорь легко ориентировался во всех этих вопросах и по мере осознания того, о чем говорит Модест Сергеевич, все более воодушевлялся. Когда же Симонов сказал, что его жена опытный акушер-гинеколог и микропедиатр в одном флаконе, вскочил и стал стремительно перемещаться вдоль стола.

— Что вам требуется, чтобы принять положительное решение о переезде к нам в село? — вопрос из меня выскочил вполне ожидаемо, но только для меня. Мой собеседник подзавис от напора и скорости принятия решения, которую я от него потребовал. — Ладно, пойдемте, покажу пока вам дом, в котором вы будете жить. Сколько у вас детей? Один? Еще планируете?

— Не получится!

— Почему?

— У нас было четыре выкидыша, прежде чем удалось родить Эдика, да и то нам очень помогли с хорошим врачом, лучшим в стране по таким делам.

— И что он сказал?

— Что-то о нарушении питания плода и отслойке плаценты.

— Понятно. А если бы не это, то завели бы второго, третьего ребенка?

— Думаю, да. Надо бы жену спросить, но я и так знаю, что она тоже хочет.

— Другими словами, вам какой-то очень хороший врач помог, но вы не верите, что это можно повторить, так?

— Как-то так, во всяком случае обратиться к тому врачу я не смогу. Он из Кремлевских…

— А у него есть фамилия?

— Давайте не будем это обсуждать.

— Хорошо, замнем, только вы должны понять, что одной из целей, которую мы здесь перед собой ставим, является возможность беспрепятственно рожать детей, даже в сложных случаях. Мы каждый такой случай будем изучать, чтобы при необходимости быть в состоянии решить проблему. В нашем районе должна быть лучшая медицина в стране, лучше Кремлевской. И так будет!

Модест Сергеевич отвернулся, и я не смог понять, как он отреагировал на мою пафосную речь.

— Вот ваш будущий дом. Изготовлен из бруса, в качестве фундамента — сваи, все удобства: газ, вода, центральное отопление, локальная канализация. Два этажа. На втором этаже расположены три маленьких спальни по пятнадцать квадратных метров, балкончик и душ с туалетом. На первом этаже: кабинет — двадцать метров, кухня — двадцать метров, гостиная, совмещенная с кухней, — двадцать метров, душевая, сауна, туалет, техничка, кладовка, — все это произносилось одновременно с хождением по комнатам. — У вас будет на участке огородик с парником. Вон он, виден в окно. Если не нужен огород, сделаете газон или цветник. Общая площадь участка для вас — пятнадцать соток. Для простых работников, чтобы вы понимали, общая площадь участка — три сотки. Завтра приедете, завтра заселитесь. Мебель на кухне готова полностью, вся сантехника готова полностью, в трех спальнях стоят кровати и мебельные шкафы. Остальное можно изготовить в мебельной мастерской по вашим рисункам и размерам. Теперь о деньгах. Дом с мебелью и всем остальным стоит двенадцать тысяч рублей. Бухгалтерия будет удерживать с вас не более пятнадцати процентов вашей зарплаты в месяц. При наших зарплатах вы полностью рассчитаетесь в течение максимум трех лет. Платить вы будете один, зарплата жены сохраняется полностью. Если захотите уехать, то надо будет погасить оставшийся долг. Экскурсию закончил. Не желаете ли сходить на наши производства?

— Да, желаю, конечно. Знаете, вы очень странный, ни на кого не похожий…

— Что вы имеете в виду? Вас не устраивает версия с падением с дерева?

— А кого она может устроить? Только ничего другого нет, если только вы ничего не скрываете.

— Допустим, я что-то скрываю! Тогда давайте, попробуйте предположить, кто бы мог внезапно вложить в меня знания. Кого я скрываю? Как бы вы ни пыхтели, но вариантов два: Бог и инопланетяне, так? — я пристально уставился на Модеста Сергеевича.

— Не знаю…

— Не увиливайте, раз начали этот разговор. Так, значит, Бог и инопланетяне. Наше материалистическое сознание связь с Богом, скорее всего, не допускает, а значит, мне никто не предъявит претензий, что я скрываю свои связи с ним. Чего нет — того нет. Инопланетяне, если они способны вытворять такие штуки, намного, на бесконечно много опережают нас в развитии, так? — Симонов кивнул. — Так намного, что это почти то же самое, что Бог, и мы возвращаемся к первому вопросу. Правда, наше сознание может допустить инопланетян, но как бы там ни было, претензии не ко мне, а к ним, проклятым, которые купили мою бессмертную душу… Остались законы природы, которые я вдруг познал в семилетнем возрасте и скрываю от всего человечества. На глупость не похоже? — Я опять уперся взглядом в переносицу Модеста Сергеевича. — А вы с кем-нибудь могли бы обсудить эту тему?

— Я не знаю. Вернее, знаю, что специалистов по таким вопросам у меня нет. Говорят, в Москве есть лаборатория мозга…, но у меня нет выхода на нее.

— Они здесь были, их руководитель — Симонов Павел Васильевич. Поговорил со мной, погипнотизировал и отстал.

— И что сказал?

— А вам-то зачем?

— Да страшно интересно. Хочется же найти хоть одно правдоподобное объяснение.

— Слушайте, Модест Сергеевич. Вы сюда идете работать, а не копаться в моих мозгах. Меня от вас интересует запуск производства газовых и электрических водогреев с какой-никакой автоматикой…

Мы ходили по разным цехам, и Модест Сергеевич задавал много вопросов. Меня напрягало то, что к технологиям и собственно производству большинство вопросов не имели никакого отношения.

— Модест Сергеевич! А какие у вас планы на сегодня-завтра-послезавтра? Каково ваше решение, наконец?

— Я бы хотел денек осмотреться, а потом поехать в Таллин, собираться и переезжать сюда, а что?

— Что что? Мне надо понимать перспективы работы с вами. Я довольно занятой человек и проводить вам экскурсии просто так у меня нет времени, тем более что, судя по вопросам, сами производства вас интересуют мало. "Я давно антирисуюсь, ты не засланный ли к нам…", — я голосом Филатова продекламировал короткую цитатку из "Федота-стрельца", и, видит Бог, он вздрогнул, или на мгновение напрягся. — Модест Сергеевич, колись, зачем ты здесь и от кого? — по его реакциям стало абсолютно понятно, что я угадал.

— С чего вы взяли?

— А с того, что ты вдруг, сразу после безобидного стишка про засланного казачка, начал дергаться в разговоре с восьмилетним пацаном. Мне скрывать нечего, спрашивай, что тебе надо узнать и проваливай. Только… только для пенсионного проживания тебе не подойдет ни Кингисепп, ни Октябрьск, я так думаю. Все зависит от твоего выбора.

— Кто же ты такой?

— Мы это обсуждали, и пока других версий не появилось, дальше…

— Кто придумал идею "Рыночного социализма"?

— Название мое, а проработка идеи принадлежит Либерману. Мое участие консультативное, высказывал свое мнение, на мой взгляд, довольно дилетантское, но всем нравится: и Либерману, и Кутепову, и Косыгину. Мне не жалко, но совсем неинтересно. Пусть взрослые ребята занимаются своими фантиками, а у меня они другие.

— Какие?

— Я педагог, и все мои интересы лежат в области создания коллективов, воспитания детей и взрослых, в области раннего развития детей и так далее. Я мечтаю, например, сделать так, чтобы по итогам школы дети получали уже высшее образование, чтобы у них был опыт руководства людьми, производствами, процессами. Как-то так.

— А зачем все эти производства, СЭЗ?

— Так, вы из Москвы, о СЭЗ от меня вы слышать не могли. Вы "Педагогическую поэму" читали, кино смотрели? Зачем все это надо было А. С. Макаренко? Чтобы создать для детей взрослые условия жизни. Чтобы научиться играть в футбол, надо играть в футбол; а чтобы стать взрослым, надо жить взрослой жизнью. А СЭЗ нужна, я имею в виду мне, а не кому-то еще, чтобы распространить наш школьный опыт на весь район и отработать механизм автоматического тиражирования авторских школ, построенных по нашим "технологиям". Второго дна здесь нет, сколько не препарируйте.

— Вы выбили себе довольно большие преференции, зачем? Чтобы тиражировать школы, условия должны быть одинаковыми для всех.

— Браво! Вот эти условия для всех мы и создаем в рамках СЭЗ. Тиражировать я планирую эти условия, а школы возникнут сами по себе.

— Я не знаю, как это все назвать!

— Не только вы, но и я! Мы идем на ощупь, а критерием правильности нашего пути являются вон те люди. Идите, поговорите с ними и поймете, что я имею в виду. Кстати, именно поэтому мне нет никакого дела до всяких там государственных резонов. Меня интересуют резоны тех людей, которые со мной в одной команде.

— Вы создаете партию или какое-то движение?

— Я создаю нормальные условия для нормальной, хорошей жизни, все остальное — от лукавого.

— Вы верите в Бога?

— Да, верю. Не в Иисуса, не в Церковь, но в Бога. Это он сделал со мной эту шутку.

Надо признать, что Модест Сергеевич был изобретателен в своих вопросах, их было много, они повторялись, сталкивались, взаимно исключались и дополнялись, он не оставлял время на раздумья — такой типичный допрос с пристрастием. В какой-то момент, видимо, когда он почувствовал, что может верить моим словам, мы двинулись быстрее. Я рассказал все, что знал, что замышлял и что планирую на ближайшие полгода. Дальше у меня по плану поездка в Америку, а знать об этом пока никому не обязательно.

Когда он выдохся, и мы сели на скамейке у гостиницы, было уже довольно темно.

— Наверное, пора заканчивать. Что не успели, то опоздали… Я все же возвращаюсь к своему вопросу: "Ваши планы на ближайшие два месяца, по недельно, если можно?"

— Игорь, я вам скажу позже. Чтобы ответить на ваш вопрос, мне надо принять очень непростое решение. Боюсь, что не вправе его делать, не посоветовавшись с женой, а она не сможет это сделать, не побывав здесь. Вот так вот все сложно. Что касается ваших подозрений, то они обоснованы, но лично я склоняюсь уйти в отставку с концами.

— Разведчиков бывших не бывает! Не помню, кто сказал.

— Вы говорите о менталитете, а я говорю о заданиях… — Симонов поморщился, как от съеденного лимона. — Мне очень хочется здесь жить вместе с женой и сыном.

— До завтра. Не буду мешать вашим размышлениям, но все же советую вам побродить, поговорить с людьми, поспрашивайте совета. Спокойной ночи!

30 марта 1966 года, среда.

Модест Сергеевич и Ольга Владимировна сидели на кухне и молчали уже минут десять.

— А знаешь, что он сказал после моей просьбы отложить вопрос о детях? Попробую дословно: "Только вы должны понять, что одна из целей, которую мы здесь ставим перед собой, — возможность беспрепятственно рожать детей, даже в сложных случаях. Мы каждый такой случай будем изучать, чтобы при необходимости быть в состоянии решить проблему. В нашем районе должна быть лучшая медицина в стране, лучше Кремлевской. И так будет!"

Я его проверял на честность… ну, знаешь, как это можно делать… он не соврал ни разу, во всяком случае я не заметил, а у меня практика богатая. Короче, я ему верю.

Ольга Владимировна встала, сходила в комнату, пошуршала в шкафу и вернулась с бутылочкой медицинского спирта:

— Не думаю, что ты сочтешь меня пьяницей, для этого мы слишком давно вместе. Так что давай выпьем, а на майские поедем. У меня будет три дня выходных, нам хватит. Эдика берем с собой. Я должна, как минимум, все увидеть.

— А как быть с Арвидом Яновичем? Неудобно как-то.

— Пока мы только едем посмотреть. К тому же он сам попросил нас там поселиться. Потом поедешь на доклад и все скажешь, а там будь, что будет.

— Кого-то еще пришлют.

— Обсудим позже. Мне кажется, что этот Игорь тоже не простой мальчик.

5 апреля 1966 года. Вторник.

Сегодня на внутреннем календаре Нонны Николаевны Карасевой очень важный день — она наконец-то решилась дать бой своему педагогическому поражению, Володе Кутепову, то есть Вовану Оглобле. Уже больше полгода она подбиралась к решению этой проблемы, но никак не могла включить коллектив себе в помощь, а потому ничего не получалось, и проблема могла перерасти в хроническую. Оглобля был полностью не интересен коллективу, никак не задевая тех вещей, интересов, событий, которыми он жил, проплывая в параллельном пространстве, никого не касаясь, да и на глаза появляясь далеко не каждый день. Ходили слухи, что он уже прибился или только собирается прибиться к компании блатных, оставшихся в соседнем селе после отсидки.

Нонна не могла не дать бой. Оглобля был той ложкой дегтя, которая портила всю бочку меда, и она не могла ощущать себя профессионалом, не пересилив один, по-настоящему сложный случай.

Володя был тем редким типом, от которого бегут все педагоги: тихушник, без всяких моральных устоев, готовый совершить любую мерзость и испытывающий от этого глубокое удовлетворение, при этом готов был стоически переносить любое наказание. Когда ему удавалась перевести стрелки на кого-нибудь другого, то был счастлив вдвойне. Этакая анти-личность, причем ему хватало ума, или чувства самосохранения, не переходить некую черту, за которой стоит гнев всего коллектива.

Вчера он прокололся: поджег яму со щепой. В результате получил небольшие ожоги Вовка Волков, сын ИО начальника леспромхоза. Поселок и школа загудели. Суд Линча сделал первый шаг по Кингисеппской земле в сторону Оглобли и замер невдалеке, наблюдая за развитием событий.

Нонна решила использовать ситуацию, имея в виду две цели одновременно: не допустить самосуд и поднять коллектив на борьбу за судьбу самого Оглобли. На открытом общем собрании, кроме всех школьников, присутствовала едва ли не половина села. На все задаваемые вопросы Вован отвечал молчанием и довольно умело строил жалобную физиономию. Пожар в душах присутствующих не разгорался, но помощь пришла. Взорвался Серега Ухо.

— Что ты тут прикидываешься безвинной овечкой, не ты разве мастерил заточку на зоновский манер и хотел ее на ком-нибудь опробовать?! Ты готов ее всадить в спину любому из здесь сидящих. Или ты забыл, как издевался надо мной почти три года? Тебе нравилось быть королем, а сейчас ты никто, вот злость и заливает. Ты специально поджег яму, чтобы полыхнуло на всю ивановскую. Если бы Вовка не оказался рядом и не включил брандспойт, то все вокруг сгорело бы к чертям! Наверняка, кто-нибудь бы погиб! — Серега повернулся в зал и резко бросил всем собравшимся — Вы так и будете сопли распускать?! Надо его или гнать из села, или заводить дело в милиции: пусть на малолетку закрывают. Пожалеете сейчас — аукнется потом. От этого урода ждать можно всего. И не смотрите на его слезы, это он умеет, трус! Я с ним… по одной земле ходить не хочу! — почти кричал Серега.

Слово взял Игорь Сергеев:

— Выгнать, но куда? Вместе с родителями?

— Из школы, — перебил вскочивший Серега.

— Подожди, Серега, никто этого урода защищать не собирается. Просто надо сделать что-то такое, чтобы толк был, чтобы он от новой жизни волком завыл. Я предлагаю объявить ему бойкот, причем не только школьный, но и взрослый. Всеобщий, короче. Никто не должен с ним разговаривать. А дружина пусть возьмет под негласный контроль, чтобы из села ни шагу. А кто с ним заговорит — сюда на центр.

Игорь сел и через минуту зал взорвался. Одни хотели сажать, другие — бойкотировать, третьи — морду набить. Гвалт стоял невообразимый. Вован слегка присел и испуганно вертел головой, а шквал не затихал.

Нонна поняла, что пора вмешиваться, надо сформировать у Кутепова стойкую уверенность, что кроме нее ему никто не поможет.

— Может, вы его расстрелять хотите? Или вилами проткнуть? Что вы тут устроили? Не стыдно? Я могу понять Виктора Сергеевича, но вы-то?.. Что за балаган? — Нонна Николаевна обвела зал гневным взглядом. — Поступило одно разумное предложение от Игоря. По нему давайте голосовать. Бойкот и контроль, причем контроль не только за Вовой, но и за теми, кто готов посчитаться с ним. А пока страсти поулягутся, пусть посидит в каталажке у Александра Сергеевича, под мою ответственность.

Нонна Николаевна села, но страсти и так уже пошли на спад. Она правильно выбрала момент. После голосования, когда Вована увели в каталажку, к ней подошел Виктор Сергеевич и поблагодарил:

— Спасибо Вам, а то чуть грех на душу не взял, — сказал он, угрюмо пожимая ей руку.

12 апреля 1966 года, вторник.

Пришло время начать нашу экспансию. Так мы с Нонной Николаевной, которая наедине уже давно стала Нонной, назвали открытие новых школ. Три школы из окрестных, не мудрствуя лукаво, мы просто присоединили к себе. Детей будем свозить на неделю в Октябрьск и селить в казарме, которую недавно закончили строить. Это трехэтажное здание с большим количеством комнат, рассчитанных на двух школьников каждая. Такие условия проживания можно встретить не в каждой классной гостинице, а потому они вызывают удовольствие как у учеников, так и у родителей.

Всего в Кингисеппском районе тридцать семь школ, из которых восемь находятся в самом Кингисеппе. Городские школы, по нашему мнению, сильно отличаются от сельских, и пока мы не придумали, как за них взяться. Во-первых, там в головах родителей гораздо больше педагогических тараканов, во-вторых, дети и родители значительно сильнее разобщены, их гораздо труднее объединить общими мечтами и планами. Не поэтому ли все авторские школы в СССР возникли на селе? Возможно, надо просто попробовать. Пока же, чтобы слишком не усложнять себе жизнь, решили начать с соседних с нами школ.

Для наших целей мы подготовили десять директоров, а двенадцать еще учатся. В тех трех школах, которые мы де-факто присоединили, работает только один директор, но на наше счастье вполне деятельный молодой человек, который очень впечатлился нашими успехами и сам напросился на учебу. После ознакомления с планами экспансии его внутренний источник энергии зафонтанировал вполне уверенно и мощно. Где-то месяц назад на стажировку приехали почти тридцать человек "из детей гнезда Иванова", из них семнадцать — в качестве кандидатов на директорство, а остальные — будущие учителя по новым предметам.

Попутно решается вопрос об открытии в ленинградском пединституте полугодовых курсов по предметам: скорочтение, стенография, развитие памяти, постановка голоса, алгоритмическое мышление и шахматы. С Ивановым мы решили, что учиться там будут только добровольцы, уже имеющие диплом о высшем образовании. На обязательности именно педагогического образования мы настаивать не стали. К осени, в крайнем случае ближе к Новому году, можно ждать первых выпускников. Нам их надо много.

За первый месяц стажировки стало совершенно понятно, что пятерых будущих директоров нам учить абсолютно нечему, во всяком случае теоретически. Этим ребятам было уже за тридцать пять, и они прошли длинный тернистый педагогический путь, не растеряв при этом любви к детям и профессии. Оставшихся четырех директоров мы нашли среди действующих. Шесть пожилых старушек попросили выйти на пенсию и помогать нам по мере сил и желания.

Какое-то время все тормозилось отсутствием приказа по Кингисеппскому РОНО о назначении наших директоров, но два дня назад Нонну вызвали в город, и оттуда она вернулась с приказом на всех наших директоров и учителей. Так что путь открыт, и все в наших руках.

Завтра директора и учителя выезжают на места для приема должностей, знакомства с ситуацией и составления планов. Вместе с ними едут наши коммерсанты: Виктор Сергеевич, Елена Петровна, Петрович, Александр Сергеевич, Сергей Александрович и Семен Ефимович. Они будут метаться кабанчиками между селами и выяснять перспективы хозяйственной деятельности, а кроме этого, намечать планы строительства общежитий, спортзалов, детских центров, домов для жилья педагогов.

Тема тиражирования школ обсуждалась давно и подробно, но входила в головы довольно трудно, особенно мысль о необходимости дополнительных вложений сил и денег не в себя, а в других — денег, людей и материалов всегда не хватало. К тому же поднимать другие школы будут отправлены около ста ребят седьмых, восьмых, девятых классов, почти половина. Для нас это серьезнейшая жертва, что понятно всем, кроме самих ребят, среди них даже разгорелась борьба, чтобы попасть в списки тех, кто поедет. Они с редкостным энтузиазмом готовятся к своей новой миссии. Когда Нонна попыталась понять, в чем секрет такой активности, почти все поголовно ответили, что хотят помочь другим ребятам и девчатам жить так же, как живем мы. "Нонна Николаевна, мы же помним, как жили еще полгода назад. Мы будем помогать другим жить по-новому". Именно они, ребята, стали триггером в наших с Нонной планах на расширение. Ждать стало непозволительно.

Когда директора примут должности, мы проведем "высадку десанта". Школьников, родителей, наших артистов, — всех задействуем в этой войсковой операции, но сделаем наше мероприятие ярким, шумным, памятным, с гулянкой, демонстрацией организованности и дисциплины. Одним словом — красивым! После того, как удастся вывести из равновесия все село, планируем оставить в каждой школе по десять наших ребят и педагогов новых предметов.

Вот так выглядели планы, если излагать их стенографически. Все понимали грандиозность задуманного, легонько мандражировали, но при этом были абсолютно уверены в том, что справятся.

Вчера, когда мы с Нонной сидели после работы на лавочке, она вдруг с каким-то странным придыханием сказала:

— Боже, что мы творим!? Игорь, ты понимаешь, что мы собираемся поставить на уши огромное число людей, которые нас об этом не просили?

— Ты думаешь, этого нельзя делать? Они сами должны нас призвать, как славяне Рюрика!

— Не знаю. Честно, не знаю. Уверена, что они сгниют, но не позовут. Просто потому, что не знают, что можно позвать, не знают, зачем это делать, не знают, в чем корень их проблем и как с ними бороться. Будут чахнуть, как чахли их отцы и деды. Наиболее активные сбегут в город, но и там они особо никому не нужны. Но ведь насильно мил не будешь!

— Помнишь, с чего начинался наш коллектив? С насаждения дисциплины. Слышишь, с насаждения, причем дисциплины. Не с раздачи конфет. А по-другому коллективы не формируются. А сейчас спроси: надо ли было?

— Да, прав ты, я сама все это прошла, все знаю, все понимаю, но руки трясутся.

— Как у артиста перед выходом на сцену? — улыбнулся я и прислонил голову к ее плечу, потому что меня вдруг затопила волна нежности к этой женщине, другу и соратнику.

— Игорь, а ты можешь спеть мне песню, чтобы проняло и успокоило?

— Не знаю, удастся ли, но попробую. Пойдем в клуб.

"Эскадрон моих мыслей шальных,

Ни решеток ему, ни преград…

Удержать не могу я лихих скакунов,

Пусть летят, пусть летят.

Мои мысли, мои скакуны,

Вас пришпоривать нету нужды,

Вы аллюром несетесь и

Не признаете узды.

Мои мысли, мои скакуны,

Словно искры, зажгут эту ночь,

Обгоняя безумие ветров хмельных…"

— Точно в яблочко! Мысли — скакуны, их пришпоривать нету нужды, — Нонна улыбалась. Не думаю, что дрожь в ее коленках ушла далеко, но появились силы скрывать свои страхи от других. Выглядела она бодро.

— Спасибо, Игорь.

Из щелей повылазили наши "Виражата" и с протянутой рукой начали выклянчивать ноты и слова. Черти попрошаистые! Пришлось выдать из своих закромов.

Завтра, в последний день перед началом, мы соберем всех педагогов, коммерсантов и учеников. Обещали подъехать Иванов и Долгополов. Посему — всем по домам, а мне — за инструменты.

Актовый зал набит под самую завязку. Особенно много школьников, отъезжающих и просто любопытных. Секретов от ребят мы не делаем уже давно, потому что стоит признать большим вопросом, кто из нас больше учитель, а кто — ученик. Мы с Нонной многократно фиксировали ситуации, когда дети учили нас делать дела, выстраивать отношения, анализировать события, строить планы. Таким образом, и для меня, и для Нонны этот вопрос остается открытым и дискуссионным. А пока мы решили выложить все карты на стол и играть в открытую и честно. Невозможно воспитывать детей аморальными, диктаторскими, не честными методами, с грязными целями, без любви и заботы о них. Это справедливо даже тогда, когда требуется достать ремень и нахлопать по заднице нерадивое чадо.

— Товарищи, слово предоставляется директору школы Карасевой Нонне Николаевне, — начала собрание Елена Петровна.

— Друзья, вы начинаете новую жизнь. Я хочу пожелать вам удачи на этом очень трудном, но таком счастливом пути! Сегодня открою вам тайну, которую я постигла буквально недавно. Тайной она является для многих педагогов, думаю, даже для большинства. Очень хочется, чтобы вы не только послушали мои слова, но и услышали их. Так вот, я говорю вам, что вы…не педагоги, вы… Полководцы! И вы будете не обучать и воспитывать детей, а поведете их на битву. Все эти индивидуальные подходы, гармоничные личности, душещипательные наставительные беседы, короче, все, что написано в сотнях тысяч книжек и диссертаций, педагогикой не является. Это не педагогика, а фантазии на тему педагогики, сочиненные авторами из соображений получить звания, заработать денег, добиться популярности; они не имеют никакого отношения к детям, родителям, учителям, к школе. Эти книжки из Зазеркалья. Пожалуйста, не читайте их, они сбивают вас с пути реального воспитания. Читайте Макаренко, Сухомлинского, Шацкого, Песталоцци, там вы найдете ответы на все ваши вопросы. Вы полководцы, а школьники — ваши солдаты, а битва, которая начнется на второй же день после приезда на место, это битва с серостью, унылостью и беспросветностью жизни, которая вас там встретит. А еще вы строители и мечтатели, вы будете строить новую жизнь, но сначала вместе с ребятами ее нафантазируете. Они такие выдумщики, вы просто поразитесь. Так вот настоящая педагогика — это реализация детских мечтаний, а, чтобы сделать их реальностью, вам придется ввести твердую дисциплину и даже наказания, сформировать традиции, создать четкое управление; словом, сделать то, что вы увидели здесь, у нас. Запомните и не перепутайте местами: сначала детские мечты, а потом дисциплина для их воплощения, не наоборот. Педагогика должна быть такой, чтобы никакой педагог, даже в лупу не смог ее найти в вашей школе. Педагогика — это битва за светлую, счастливую жизнь. А дети… дети сами собой воспитаются, в процессе, так сказать. Удачи вам и помните: мы всегда рядом и рады вам помочь. Помочь создавать себе проблемы! Без них нет жизни, нет педагогики. Еще раз удачи вам!!!

Нонна Николаевна села, и тут же вскочил Игорь Петрович Иванов, сверкая глазами, как автомобиль дальним светом в темную ночь:

— Можно мне, я тоже хочу сказать пару слов! Вы можете себе представить, что вот эта женщина была моей ученицей и я ей ставил двойки? Можете? А мне никак, потому что теперь уже я чувствую себя ее учеником, и вы не представляете, какое это счастье.

Знаете, я как раз из тех педагогов, которые пишут книжки и принимают диссертации. Мне всегда казалось, что занимаюсь нужным делом, а тут встает моя ученица и говорит: "Глупости все это. Не читайте эти книжки, они будут отвлекать вас от педагогики, да и не педагогика это, а фантазии." Каково? Так вот самое удивительное — она права! Это заявляю вам я, доктор педагогических наук, профессор педагогического института Иванов Игорь Петрович. За четыре месяца здесь я научился большему, чем за предыдущую педагогическую жизнь. Тех слов, которые так легко произносит Нонночка, всего полгода назад я вообще не знал. Поразительно! Вы просто не представляете, как вам повезло с учителем, поэтому уверен, что у вас все получится. К тому же вы не расстаетесь, а становитесь соратниками. Удачи вам!

— Не слушайте Игоря Петровича и читайте его книжки, они мудрые, — не вставая, выкрикнула Нонна Николаевна, а зал рассмеялся.

— А можно мне сказать? — на галерке изо всех сил тянулась девичья ручонка, а вслед за ней поднялась Наташа Лисовская. — Я наконец-то поняла, что с Нонной Николаевной не так.

Тут уж публика удержаться никак не смогла и вжарила молодецким педагогическим смехом, который не стихал минут пять.

— А чего вы смеетесь? Посмотрите на Нонну Николаевну, разве она похожа на директора школы? Вот и я говорю, что не похожа, а вы смеетесь. А теперь я поняла, она или командир Октябрьского полка или директор Октябрьского завода, вот она кто!

Этим выступлением девочка окончательно сорвала наше собрание, потому что после нее никто высказываться не захотел.


Игорь Иванович Сеньшов собрал совещание педагогического коллектива своей новой школы. Располагалась она в поселке с загадочным названием Большой Сабск. Сеньшов приехал сюда вчера, познакомился с директрисой, теперь уже бывшей, принял нехитрые дела, нашел комнату в частном и почти незаселенном доме в двух шагах от школы и теперь был готов к педагогическим победам.

С каждым часом проведенном в Большом Сабске он все лучше понимал слова Нонны Николаевны об унылости и беспросветности сельской жизни. В большом селе, где только в школе учатся двести двадцать два ребенка, в двухстах с небольшим километрах от колыбели революции, не было электричества. Вообще, совсем, абсолютно, даже в школе, даже в правлении колхоза. Небольшой бензиновый генератор молотил только в ремонтных мастерских.

Высоковольтная подстанция располагается в двенадцати километрах от села. Там же проходит трасса Ленинград-Таллин, а в Большой Сабск в распутицу можно заехать только на лошади. Вокруг растут вековые сосны, а заготовка леса отсутствует, потому что железнодорожная ветка проходит в трех километрах в стороне, за озером. В сельмаге продаются только керосин, спички и соль. Мычат коровы, кричат и носятся дети, пахнет навозом. Половина детей в школу не пришла, а вторая пришла, только чтобы посмотреть на нового директора. Во всяком случае, было похоже на то. На дворе 1966 год, а картинка из восемнадцатого века, если не раньше. Единственные свидетельства цивилизации — клуб, куда раз в месяц приезжает передвижка с фильмом, два трактора, которые стоят рядом с чьими-то домами, автобус до Кингисеппа, который приходит раз в два дня, и, собственно, сама школа, где нет света, но есть ученики, которые, правда, приходят заниматься не каждый день. Еще есть Церковь, небольшая, но симпатичная и ухоженная.

Во всем этом убожестве, как ни странно, Игорь Иванович обнаружил и положительный момент — у населения нет подавленности и угрюмости, разве что немного фатализма. Хотя, скорее всего, это только поверхностное впечатление, потому что, как сказала директриса, село стремительно сокращается, а парни после армии, как правило, домой не возвращаются.

"Н-да…, полководец говорите, любезная Нонна Николаевна!" — с саркастической ухмылкой вспомнил Игорь Иванович. Нонна Николаевна на пять лет моложе Игоря Ивановича, как и он, директор школы, но ему даже мысленно не удается назвать ее по имени. Перед ней он чувствует себя не коллегой, а каким-то бандерлогом под немигающим взглядом питона Каа.

Еще больше настроение упало, когда он увидел своих педагогов, которые в образе некрасовских селянок, заходили в кабинет. Все в одном возрасте, далеко за сорок, все в одинаковых длинных сарафанах, все в кирзовых сапогах, об отсутствии которых он тоже начал жалеть, — они были похожи скорее на танцевальную группу хора Пятницкого, чем на просветителей сельской молодежи. "Я полководец, а это мои сержанты!" — тут он не выдержал и расхохотался, чему педагогические матроны несказанно удивились.

— А чему вы смеетесь, можно полюбопытствовать? — очень литературным языком спросила одна из них.

— Простите, ради Бога. Просто, когда вас увидел, вспомнил анекдот, — он начал импровизировать на ходу, рассказал что-то про Колобка, но напряжение не уменьшилось. — Давайте знакомиться, а потом вы мне расскажите, как тут у вас все устроено, хорошо?…

В итоге выяснилось, что дела в школе происходили, как и везде на селе, то есть никак, но при этом без трагизма и душевного самобичевания. Зимой, например, занятий было не более двух-трех часов в день. Домашние задания ребята, как правило, не делали, потому что "не-ча керосин жечь!".

Увидев в окно подъезжающий автобус, Сеньшов резко закончил совещание и, ничего толком не сказав своим учителям, собрался и поехал в Кингисепп. Надо было начинать трясти все "вертикали власти", а то стоят столбами без всякого видимого проку. Откладывать свои дела или перекладывать их на чьи-то плечи Игорь Иванович позволить себе не мог, как не мог подвести Нонну Николаевну. Так что битва началась, и он будет трясти начальство, чтобы построить нормальную дорогу в село, провести свет и газ, организовать погрузочно-разгрузочные железнодорожный и речной терминалы.

"Вертикаль" трястись не пожелала, она величественно стояла и не сподобилась даже заметить несчастного директора школы из заштатного села, у нее было гораздо более увлекательное дело, а именно: делить возможные плюшки от введения в их районе Свободной Экономической Зоны. Все руководители энергично совещались, пытаясь за этими тремя словами, которые составляли всю информацию, которая только и была им известна о грядущих переменах, вскрыть непростую суть этого явления. Получалось не очень, потому что самый грамотный из них, секретарь райкома партии, ничего не смог вычитать даже у классиков марксизма и в решениях Пленумов, которые он регулярно конспектировал. Что уж говорить об остальных, которые и с образованием, и с книгой особо не дружили, но были преданы и всегда готовы.

15 апреля 1966 года, пятница.

Протолкавшись в Кингисеппе три дня и не найдя участия ни в ком, Игорь Иванович рванул в Октябрьск. Что собирается там делать, он понимал не очень, но раз ему обещали помощь, то почему бы не попробовать. Как назвать то, что он собирается сделать: то ли докладом о ходе создания авторской школы, то ли перечислением трудностей, — было не очень понятно. Сеньшов склонялся к тому, что это будет обычное ябедничание на районное начальство.

Нонна Николаевна встретила его очень приветливо, напоила чаем и внимательно выслушала. А потом сказала совсем неожиданное:

— Вам просто очень повезло! При такой вопиющей отсталости любое ваше телодвижение будет восприниматься, как Божье откровение. Никого тянуть в светлое будущее вам не придется, сами побегут, еще и толкаться будут! — Нонна Николаевна рассмеялась, а следом за ней рассмеялся и озадаченный Игорь Иванович.

Именно этот день, именно эту минуту и именно этот смех впоследствии он стал воспринимать как выстрел стартового пистолета своей новой жизни. Здесь он начал свой забег, который с тех пор только ускоряется, удлиняется и расширяется, но и не думает заканчиваться.

На заседании сельсовета его основательно вытрясли, сделали втык, что совсем не знает ситуации, но похвалили, что не стал тратить время на пустые хождения. А потом слово взял ваш покорный слуга и начал шпарить план действий, который все, кого он касается, стали записывать. Споров не было, потому что нет предмета, ситуация предельно прозрачна и обыденна. Люди здесь собрались тертые.

— Игорь Иванович забирает с собой прораба дорожников, которые готовятся асфальтировать нам дороги, и быстро, очень быстро просчитывает с ним перспективы строительства дороги от трассы до села, они совместят ее с будущей линией электропередач. Елена Петровна, отправьте, пожалуйста, Сергея Александровича в Кингисепп через Большой Сабск, на него надо повесить все электрические дела: трансформаторы, провода, изоляторы, столбы и прочее. Платим мы, начало работ двадцатого апреля. Для ускорения пусть сунет в лапу, только запомнит кому. Заодно пусть выяснит перспективы по газу и железнодорожному тупику. Речной причал и разгрузочно-погрузочный терминал построим сами.

Петровичу надо взять на себя тамошнего лесника, чтобы тот выделил делянку под заготовку леса вдоль трассы будущей дороги и линии электропередач. Древесину продать нам в виде кругляка, а что можно использовать, то пускать на собственные нужды.

Елена Петровна, надо бы туда отправить лесоповальную бригаду с техникой. Начало работ 20 апреля. Надо все совместить с выездом школьников, родителей и строителей. Перерезать ленточку в новую жизнь, спилить первое дерево новой жизни, вообщем, сделать что-нибудь пафосное, чтоб проняло и запомнилось. Подключите "Виражи" и Светлану Борисовну, с ее художниками. Устройте праздник.

Игорь Иванович, вам надо поехать в село и начать ставить его на уши…

Тут все отчего-то рассмеялись: "А ты, Игорь, по-другому работать умеешь, кроме как всех на уши ставить?" В ответ я немного обиделся:

— Я с вашего позволения продолжу. Ищите неформальных лидеров, они там должны быть, а также всех хозяйственников. Крое этого, ищите то, чему можно начать учить детей уже сейчас. Потом собирайте школьников, разбивайте на сводные отряды, которые уже сейчас очевидны. Дальше по нашей схеме. Дадим свет — праздник, запустим дорогу — праздник… Ну, вообщем, вы все знаете. Когда появится Кутепов, попробуем организовать леспромхоз. Совершенно точно, что надо развивать животноводство и птицеводство, комбикормовый завод, хладокомбинат, переработку мяса, кожевенное производство — замкнутый безотходный цикл. Это даст самые быстрые деньги. Ну, а дальше, куда педагогическая кривая выведет.


Вернувшись в Большой Сабск, Игорь Иванович очень быстро понял, что хозяйственная жизнь на селе крайне бедна. Крестьяне в большинстве своем сидят по домам и занимаются производством пищи в домашних условиях. Колхоз практически ничего не продает на сторону, а все произведенные крохи раздает на покрытие трудодней. Деньги на руках существуют в количествах, не достаточных для нормальной жизни. Пенсия бывшей крестьянки, например, не превышает пятнадцати рублей, для сравнения в магазинах килограмм мяса в это время стоит два рубля. Иными словами, все чему взрослые могут научить детей, те и так умеют. Делов-то! Работа в огороде, да уход за скотиной.

Игорь Иванович растерялся. Он совершенно не мог представить себе, чем заняться, если ничего нет. Спортом заняться, так нет ни одного турника, стадиона, спортзала, а что-то построить не из чего. Каменный век какой-то. Директор колхоза второй день в запое, и вокруг ничего не происходит, поля зарастают сорняком, в мастерской пусто, трактора стоят на приколе, скотины нет, потому что кормить надо. Все люди заняты вылизыванием своих огородов, довольно больших, кстати, и ловлей рыбы, которую иногда удается продать в Кингисеппе.

Не смогли ему помочь и его спутники, которые весь день мотались по лесам, намечая дорогу и линию электропередач. Вечером, после ужина, Сеньшов попытался завести разговоры на волнующие его темы, но понимания не нашел. Его послали… к Нонне или Игорю. До высадки "десанта" осталось четыре дня, и он решил посвятить их выяснению того, как устроен учебный процесс…

И тут его пронзила мысль: "Четыре дня!". Всего через четыре дня сюда приедут сотни людей: ученики, лесоповальщики, строители птичника и комбикормового завода, родители, наконец. А еще "Виражи" и октябрьские артисты… Всего четыре дня!!! А его село, его школа спят беспробудным сном, и ни сном, ни духом о том, как разворачивается их жизнь. Будить, надо срочно будить, если понадобится, то и холодной водой.

Его прошиб озноб и четкое понимание, что и он сам начал засыпать, складывая ручки. Боже!!! Какой же он пентюх!!! Работа, которой надо заняться, называется "Подготовка встречи" и "Подготовка бригад к работе". А ведь Игорь именно об этом и говорил.

Утром в восемь часов, еще за час до начала занятий, он был в школе и готовил себе импровизированную трибуну, которая состояла из двух козел с брошенными через них тремя горбылями. Вчера вечером он обошел всех своих учителей и приказал с утра пораньше начать обход учеников и собирать всех к девяти часам. Бедные женщины изрядно перепугались, когда в десять часов вечера их с постели поднял взъерошенный директор с горячечным блеском в глазах и, почти крича, приказал с утра собирать всех детей. Потом, когда все истерия поуляжется, приход директора в село обрастет изрядным количеством анекдотов, шуток и подначек.

Игорь Иванович стоял на крыльце школы с картинно вытянутой рукой, с улыбкой на тридцать два зуба и заворачивал всех подходящих детей на пустырь рядом со школой. Вместе с ними пришло значительное количество взрослых, которые не пожелали пропускать такое невиданное развлечение. Подумать только, старые клухи-учительницы чуть ли не с первыми петухами пронеслись по селу, созывая детвору. Такого никто не помнил, а потому заинтересованных собралось изрядное количество.

— Меня зовут Игорь Иванович Сеньшов. Меня назначили работать директором вашей школы. Когда я узнал, что в школе учится больше двухсот ребят, то очень обрадовался, потому что это большая школа и большое село, — Игорь Иванович стоял на горбыле и вещал, а дети, построенные по классам в неровные коробки, и родители, стоящие по краям, молчали и слушали. Тишина, повисшая над пустырем, имела физические параметры, вес у нее был точно. Она давила.

— Но то, что я увидел, когда добрался до села, мне очень не понравилось. Дети, вместо того чтобы учиться, становиться умнее, сильнее, красивее, копаются в огороде, как навозные червяки, взрослые, вместо того чтобы сделать свою жизнь богатой и сытной, роются там же, только как большие червяки. Нет электричества, нет дороги, нет газа, нет колхоза — ничего нет, а они роются на огородах. Скажите, на ваших огородах растет одежда, растут телевизоры, гвозди, доски, машины, мотоциклы? Или вам всего этого не надо? Не верю!!! Тогда бы парни после армии не уходили из села, а девки, которые стоят "на панелях" в Ленинграде, — не ваши ли дочери? Я так жить не желаю!!! Я так жить не буду!!! Я не позволю так жить и вам!!!

Взрослые имеют старые мозги, до них долго доходит, но вас, ребята, я сейчас буду спрашивать, а вы отвечать "Да", если согласны, и "Нет", если не согласны.

— Вам нравится копаться в огороде?

По рядам детей пронеслось невнятное ворчание, которое только с большим трудом можно было распознать как "Нет".

— Не понял. Вы можете отвечать хором? Давайте потренируемся.

Только на пятый-шестой раз ребята внятно, четко, но все-таки недостаточно громко ответили: "Нет".

— Очень тихо. Ваши родители, которые застряли на огородах, не услышат. Отвечать надо в полный голос. Следующий вопрос: Вам нравится, как вы живете?

— Нет!!! — взревела детская толпа.

— Вы хотите купить мотоциклы и устроить соревнования на скорость?

— Да! — недостаточно стройно ответили дети.

— Вы хотите иметь в каждом доме телевизор?

— Да!!!

— Вы хотите заработать деньги и утереть нос взрослым?

— Да!!!

— Вы готовы для этого вкалывать, как черти?

— Да!!!

Через небольшое время к детям подсоединились и взрослые, наверное, под влиянием чувства толпы. Когда Игорь Иванович почувствовал, что люди, особенно школьники, разогреты достаточно, он продолжил:

— Через три дня, двадцатого апреля, сюда приедут ученики моей бывшей школы, а также их родители. Они расскажут вам, как они жили еще полгода назад и как живут сейчас. Вместе с ними сюда приедут строители, которые начнут прорубать просеку под дорогу и тянуть линию электропередач. А еще сюда привезут материалы, а мы с вами начнем строить птицеферму на три миллиона голов и свиноферму на пять тысяч голов, а еще мы построим рыбхозяйство, где будем разводить форель и продавать ее в Ленинград. Но начнем мы со строительства кормового завода. Все это будете делать вы! И попробуйте мне только оказаться болтунами и не рвать на этих работах жилы, попробуйте только пожаловаться, что устали, попробуйте только! Я вам… будет вам тогда мотоцикл, как же!!

Сейчас начнем формировать отряды на работы. Первый: Дорожники — двадцать человек по десять из седьмого и восьмого класса. Выходите сюда. Второй: Электрики — десять человек по пять из девятого и десятого класса. Третий: Строительный — тридцать человек по десять человек из восьмого, девятого и десятого класса…

Это важное дело вместе с выбором командиров отрядов продлилось часа полтора или два.

— Командирам отрядов — переписать свои отряды и через полчаса встречаемся на первом заседании Совета командиров в кабинете директора — будем план работ составлять. Остальным — разойтись по классам и приступить к занятиям. Имейте ввиду, мне тупые работники не нужны, кто не будет учиться, тот не будет и работать. Приступить!

— Товарищи командиры отрядов! Вас выбрали ваши товарищи, а потому вы теперь отвечаете за то, чтобы выполнялось все, что мы будем планировать. Мы — это общее собрание школы, мы — это Совет командиров, мы — это я. Вам надо стать моими руками, глазами, ушами и языком. От вас ваши товарищи будут узнавать обо всем, что мы задумали, а я буду узнавать, чего они хотят и о чем думают.

Пока вам не известно, что и как мы будем делать. Все это находится только в моей голове, к сожалению. К сожалению, потому что вам придется делать только то, что скажу я, причем старательно и хорошо, и требовать того же самого от своих товарищей. Привыкайте и поскорее вникайте в наши дела.

Итак, внимание, первое задание, которое надо будет обязательно сделать: после уроков соберите свои отряды и расскажите все, о чем мы будем с вами говорить.

Начнем мы с того, что выделим время для работы и учебы. Это очень важно, потому что, пока в селе нет света, в нашем распоряжении только световой день. Половину светового дня надо отвести на учебу, а половину — на работу. Ваши отряды полдня будут работать, а полдня — учиться. Если надо, то половина отряда работает весь день, другая — учится тоже весь день, потом меняетесь. Это понятно? Согласны? — Ребята стали нестройно кивать головами и невнятно мычать.

— Не, так не пойдет, вы что, партизаны на допросе? Чего вы мычите так, что ничего не понять. Извольте свое мнение излагать четко и громко. Это, по-моему, простое требование, или нет?

"Да, да, да!" — ответы прозвучали лучше.

— Сейчас светает в шесть утра, а в семь вечера уже глубокие сумерки. Это наше с вами время. Выкидываем час на обед и делим пополам…

Собрание завертелось, и к концу кто-то что-то даже стал предлагать.

Закончил Игорь Иванович первой подкруткой дисциплинарной гайки:

— Мое первое и пока единственное требование для всех. За его исполнение вы — слышите вы? — отвечаете передо мной и перед Советом командиров. Это требование звучит так: всё делать вовремя, точно по расписанию начинать занятия и заканчивать, точно по времени начинать и заканчивать работу, точно по расписанию уходить на обед, и так далее. Ничего нельзя делать раньше или позже установленного времени. Понятное требование? — На этот раз ребята ответили довольно стройно и внятно, и при этом каждый — сам за себя.

— Выберите себе заместителей, которые будут находиться в той половине отряда, где вас не будет. Сейчас повторим то, о чем мы говорили, и вы пойдете к ребятам. Завтра начало работы и учебы с рассветом. Итак…

25 апреля 1966 года, понедельник.

История с Оглоблей имела продолжение недели через три. В школе никого не было, а Нонна подбивала свои итоги и что-то писала. В ее кабинет просочился Вован и застыл в углу. У него было странное лицо, как будто пелена какая-то сошла. Он смотрел тихим грустным взглядом:

— Помогите, Нонна Николаевна! Снимите бойкот. Невмоготу больше. Кроме вас мне никто не поможет.

— Так и я не могу тебе помочь — надо снова общее собрание собирать, — на эти слова он махнул рукой, а лицо его скривилось, как от чего-то очень безнадежного.

— Они мне не поверят, что бы я ни сказал.

— Так не говорить надо, а делать, пусть и молча. Работать-то ты можешь.

— А что делать? И кто меня возьмет?

— Чистить яму со щепой с малышами, пойдешь? — Нонна внимательно смотрела на Владимира, высматривая признаки лжи, и не находила.

— Пойду! — выдохнул Вова, подавшись вперед. Глаза его горели лихорадочным огнем.

Выдержав изрядный бой на Совете Командиров, Нонна сумела пристроить Вована в отряд к Вите Ястребову из четвертого класса. Так начался путь постепенного превращения Вована Оглобли во Владимира Кутепова. Происходило это нелегко и не быстро, но шло, и надо отдать должное Вове, терпения у него хватило, чтобы этот процесс стал необратимым.

В кабинет Нонны Николаевны ворвался дежурный и, нарушив все мыслимые школьные правила, заголосил:

— Нонна Николаевна, там четыре огромных автобуса в село въехали. Голубые!

— Два часа отсидки! — Нонна сурово поставила на место эту десятилетнюю душу. — Докладывай, как положено.

— А я все сказал. Они только спросили дорогу к школе, как будто указателей не видно! — чувства вины или раскаяния на лице пацана не было и в помине. Что там два часа отсидки в кабинете директора, когда тут такие дела…

Автобусы остановились на площадке перед школой, и из них повалила толпа нарядно одетых людей, на фоне которых наши селяне выглядели сущими оборванцами. Сзади пристроился "Москвичок", и из него вышла одна женщина и трое мужчин, одним из которых был Игорь Петрович Иванов.

Один из телевизионщиков, мужчина чуть старше среднего, с приличным сгустком энергии в том месте, где должен быть пресс, с седыми висками и прокуренными зубами подошел к Нонне Николаевне и голосом, не оставлявшем сомнений в его национальности, представился: "Моисей Абрамович, телережиссер. Вы, как я понимаю, Нонна Николаевна Карасева, директор школы и одновременно инициатор создания вокально-инструментального ансамбля "Виражи". Я прав?

— Почти. Только к ансамблю я имею то отношение, что была не против, когда его создавали. А еще он мне нравится. Вообще-то, главный мотор создания "Виражей" Борис Аркадьевич Мозовецкий. Так что — все к нему.

— Очень мило. Мы приехали снять концерт "Виражей", так сказать в домашней обстановке. Что вы думаете в связи с этим?

— Я думаю, вам надо в клуб, там все более-менее готово к записи.

— А жителей поселка можно собрать на концерт?

— Можно. Сколько вам надо времени на подготовку к съемкам?

— Два часа нас устроят.

— Дежурный! — крикнула за спину Нонна Николаевна.

— Я! — откуда-то из-под руки вынырнул дежурный и вытянулся в струнку, пожирая взглядом совсем не директрису.

— Через два часа сбор свободных от работ колхозников в клубе. Домохозяек это тоже касается. Одежда максимально нарядная. Семечки не брать! — Нонна Николаевна начала подшучивать, что мгновенно понял пацан, который ответил с абсолютно серьезным лицом:

— Без семечек — никак, Нонна Николаевна. Ими только вчера трудодни отоварили и домохозяйки еще никак не смогли их доесть, а если они не справятся и не доедят, то мужья скормят семечки свиньям.

Как всегда в таких случаях, стал подтягиваться народ.

— Нонна Николаевна, вы не имеете права запрещать людям есть семечки, — доносилось откуда-то.

— А убирать кто будет? Борька что ли? Он уберет, знаю я его. Опять все на Валентину Ивановну свалится!

Но народ не сдавался.

— Может, пускать в зал только тех, у кого два кармана? Один — под семечки, а другой — под шелуху, да чтоб одного размера были.

Телевизионщики крутили головами и офигевали, представляя себе полный зал жующих зрителей.

— Только, чтоб не шевелили ртами во время съемок, а то… что ж это будет? — выдал кто-то из гостей. Этого люди уже вытерпеть не могли и по пространствам вокруг потек рев со стонами, паданием на спины и топаньем ногами. Эта вакханалия длилась минут пятнадцать и когда уже было совсем сошла на нет, подошла первоклашка Любочка и с серьезно-укоризненным видом сказала: "Так нельзя ржать, а еще взрослые!" Тут уже подключились свежие силы в виде полного состава гостей, и веселье продолжилось.

— Нам бы хотелось еще снять интервью с Игорем Михайловичем Мелешко — автором песен "Виражей". Могу ли я его увидеть?

— Можете, конечно, думаю, он у себя в кабинете. Дежурный вас проводит.

— Строго тут у вас, как в армии, — почтительно заметил какой-то старик из гостей.

— Без этого никак не получается, — ответила-отмахнулась Нонна Николаевна.

Я сидел на первом ряду с левого края. Клуб был полон, ажиотаж небывалый. Слишком много в этом слове сошлось: и телевизионщики, и возможность первый раз в полном объеме услышать "Виражи", потрепаться и отдохнуть. Пришло все село, семьями, с дедушками и внуками. Сидели друг у друга на головах, освободив только проходы для телекамер. Их тоже было две: одна — в центральном проходе, а другая — между сценой и первым рядом, перед моим носом, закрывая треть сцены.

Ровно в 17.00 Борис Аркадьевич вывел ансамбль на сцену и дал пять минут, чтобы подключиться и проверить звук.

— Товарищи! Друзья! Разрешите начать наш концерт. Прошу вас не судить строго, но всю программу целиком мы играем впервые, а потому волнуемся. Очень волнуемся! Не будьте очень уж строги.

— Давай, давай, начинай уж. Мы посмотрим.

Первой спели "Проснись и пой". Солировала Танюша, а бэк-вокал обеспечивали Димка и Славик. Мне очень нравилось сочетание голосов в нашем ансамбле. Такое совпадение тембров и тональностей не всегда услышишь даже на студийной записи, а тут вживую. Вера Абрамовна предрекала ребятам великолепную карьеру вокалистов и собиралась способствовать их поступлению в музыкальную школу. У Димки был вполне себе взрослый тенор, свою ломку он уже пережил, а вот Славик еще нет, а потому он пел немного ломким голосом и этот эффект мы только старались усилить. Вера Абрамовна была в восторге от нового для себя звучания и пыталась разложить его на "органы". В моей прошлой жизни этим баловались уже все, кому не лень, потому что и технику управления голосом разработали, и звуковая аппаратура была самая разнообразная. Сейчас же работали только на технике манипулирования. У пацанов получалось, да и Татьяна не отставала.

После первой песни народ пошушукался и похлопал, разминаясь. Телевизионщики двигались, скрипели, что-то у них щелкало, а главное они изрядно грели атмосферу.

Потом песни полились плавной струей, с небольшими паузами для пары слов и аплодисментов. Телевизионщики иногда останавливали концерт, что-то втолковывали ребятам, а те перепевали только что исполненное произведение. Зрителям это особенно нравилось — настроение и шум в паузах поднимались, аплодисменты гремели, руки отсыхали.

В итоге я уплыл в ностальгию и практически полностью отключился от происходящего. Вспомнил свою прошлую жизнь и семью: жену, обеих дочек и обеих внучек. Я это делал регулярно, несмотря на большую загрузку. Скучал по ним сильно. Последние годы мы с женой жили довольно напряженно, все не могли поделить какие-то глупости, которые сейчас полностью выветрились, однако вспоминалось исключительно хорошее. А его было много, очень много для меня одного. Я был счастлив в той жизни.

Каждая песня вытаскивала из-под корки все, что было с ней связано. Воспоминания легко выплывали и вставали перед глазами, как будто произошли только вчера. Песня "Есть только миг" намертво связана у меня с поступлением в Суворовское училище, это то, которое располагается в Воронцовском дворце на Садовой, напротив Гостиного Двора. Отсюда начиналась моя армейская жизнь. События плавно потекли перед глазами.

В зале звучала песня "За тех, кто в море", и все ритмично хлопали. Эта песня намертво связана с моими годами службы в Группе войск в Германии. Там я вытянул на третий уровень свой первый коллектив. Раззадорил ребят на идее создания собственного вокально-инструментального ансамбля, а утвердил на идее воинского, мужского долга. На них это действовало…

Рано или поздно все заканчивается, закончился и наш концерт. Мне, жуть как, захотелось озоронуть, видать Малой расшевелился на заднем плане, а у меня не нашлось аргументов ему возразить. Захотелось на сцену до зубовного скрежета.

Борис Аркадьевич представил меня как автора всех песен.

— Когда мы начинали, я обещал написать вам двадцать песен и не исполнил обещанное. Сейчас хочу исправить свою недоработку и исполнить три новые песни. Я буду петь под гитару, а ребята, если смогут, то чем-нибудь подмогнут. Итак, первая песня посвящается Дню Победы, который не за горами. Песня так и называется — "День Победы".

Эту песню мне никогда не забыть, потому что в мое время в армии все, кому не лень, использовали ее в качестве строевой, и я отшагал под нее в армейском строю не один десяток километров. Исполнял я классическую версию Льва Лещенко, но с учетом моих детских голосовых особенностей скакал от тенора до фальцета. Я получал удовольствие, я летел над залом, я сам себе нравился. Все слилось в этих прекрасных звуках музыки Давида Тухманова: и героика, и лирика, и моя личная драма.

Первым встал Пантелеевич, наш ветеран, который по случаю концерта надел свой парадный китель лейтенанта танковых войск со всеми наградами, поправил фуражку и приложил руку к козырьку. Реакция последовала немедленно: народ вставал и вытягивался в струнку с самыми серьезными лицами. В те годы, куда я попал, такое еще было нормой. Цинизма и вывертов нормальных ценностей в свою противоположность еще не было. Отсалютовал этим дорогим для меня людям и я, приложив руку к "пустой голове", чем вызвал смешки мужской части нашего собрания. Телевизионщики суетились, потому что это был тот "изюм", который превращает просто хорошую песню в народную — они боялись хоть что-нибудь упустить.

— Товарищи, а сейчас немного шуточек. Я исполню две песни, первая из которых посвящается нашим гостям из Ленинграда, работникам телевидения. Песня называется "Диалог у телевизора". Не думаю, что когда-нибудь эту песню пропустят через худсовет, она скорее для домашнего использования. Поехали:

Ой, Вань! Смотри, какие клоуны!

Рот — хоть завязочки пришей!

А до чего ж, Вань, размалеваны.

И голос, как у алкашей.

А тот похож, нет, правда, Вань,

На шурина — такая ж пьянь!

Нет, нет, ты глянь, нет, нет,

Ты глянь, я вправду, Вань!

— Послушай, Зин, не трогай шурина!

Какой ни есть, а он — родня!

Сама намазана, прокурена…

Гляди, дождешься у меня!

А чем болтать, взяла бы, Зин,

В антракт сгоняла в магазин.

Что? Не пойдешь? Ну, я один.

Подвинься, Зин!..

Народ развеселился минут на пятнадцать, и за это время мне пришлось исполнить песню еще разок. Пусть их…

— Товарищи, следующая песня будет тоже веселая. Давайте двигаться дальше.

Мне разрешили, и я спел великую песню Владимира Высоцкого "Вдох глубокий, три-четыре!" или по-другому "Гимнастика".

Вдох глубокий, руки шире,

Не спешите, три-четыре,

Бодрость духа, грация и пластика,

Общеукрепляющая,

Утром отрезвляющая,

Если жив пока ещё, гимнастика.

Общеукрепляющая,

Утром отрезвляющая,

Если жив пока ещё, гимнастика.

Если вы в своей квартире,

Лягте на пол, три-четыре,

Выполняйте правильно движения.

Прочь влияние извне,

Привыкайте к новизне,

Вдох глубокий до изнеможения.

Прочь влияние извне,

Привыкайте к новизне,

Вдох глубокий до изнеможения…

Дальше картина повторилась, но я не сдался и, отдав партитуру музыкантам, сошел со сцены, взял маму за руку и сбежал из зала.

Когда мы с ней добрались до моего кабинета, там уже ждал улыбающийся Иванов с гостями.

— Мамуль, приготовь нам чаю, пожалуйста, — моя жалобная рожица действовала на нее безотказно. Все понимающая, она улыбнулась и занялась любимым делом — кормлением сына.

— Игорь, вы обещали передать мне свои соображения по поводу школы хозяйственников.

Я кивнул и достал из стола довольно пухлую пачку листов и протянул их Игорю Петровичу.

— Здесь только прикидки. Несколько курсов я проведу сам: бухучет, основы предпринимательства, управленческий учет, финансовый анализ, составление бизнес-планов и структурно-функциональную организацию предприятия. Их надо будет "запротоколировать" и сделать первичные учебники. Думаю, потом они будут наполняться практическим опытом. Мне не хотелось бы превращать учебные материалы в академические трактаты.

Забыв о чае, Иванов шуршал листами, быстро пробегая текст и передавал листы по кругу.

— Ничего не понял, — выдал он резюме своего чтения.

— Давайте плясать от печки, — включился я, дожевав пирожок. — Школа — казарменного военного типа. Плотность занятий очень высокая с шести утра до десяти вечера. В программу обучения входят не только учебные часы, но и сама жизнь в интернате. Создаем коллектив по мере сил.

Надо научить слушателей превращать любой факт жизни, любой продукт в бизнес идею. В итоге они должны научиться смотреть на мир глазами бизнесмена. Ключевым моментом должна стать частота повторений. Грубо, за сутки каждый ученик должен придумать десять бизнес идей, причем абсолютно не важно, выполнима эта идея или нет. Это понятно?

Иванов виновато развел руками и отрицательно покачал головой.

— Хорошо, давайте практически, — Иванов кивнул уже положительно. — Предположим, вы дали мне задачу: придумать бизнес идею, используя любые предметы в этой комнате. Предположим, учеников десять, соответственно идей должно родиться тоже десять. Это понятно?

— Пока да.

— Погнали! Первая идея — продавать казенные стулья и продавать их в школы и государственные учреждения. Вторая — делать табуретки и продавать через мебельные магазины, третья — делать стандартные типоразмеры окон из древесины, не подверженной короблению, и продавать их строительным организациям. Паркет можно делать на арендованном оборудовании и продавать через мебельные магазины квадратными метрами… И так далее. И так по несколько раз в день, меняя и усложняя условия задачи.

— Я бы так не смог.

— Бизнес заключается в продаже чего-либо кому-либо. Идея хороша тогда, когда вам удается отслоиться от остальных. Заиметь товар, не похожий на другие, или придумать уникальный способ продажи. Вам надо научиться смотреть на предметы с точки зрения перспективы их продажи. Вот ручка. Худо-бедно, но вы ее сделаете, но вот как ее продавать в достойных объемах, причем регулярно? Как только придумаете, это станет бизнес-идеей. Фантазируйте! Как правило, работают самые бредовые мысли.

— Этому можно научиться?

— Можно. Медведей же учат ездить на мотоцикле. Игорь Петрович, мы немного не о том говорим. Давайте, расскажу, как все будет. Хотите?

— Безусловно.

— Итак. Строим городок для вашей школы: учебные корпуса, два общежития, домики для педагогов. Кстати, домик для вас и вашей семьи уже готов. Сегодня покажу. Идут отделочные работы. Через месяц — полтора закончим. Другими словами, вам надо быть здесь через месяц. Как минимум, на год.

Будем делать инкубатор таких школ. Это означает, что в наших школах будет двойной-тройной состав педагогов и руководителей школ, которых потом используем для тиражирования. Будем отрабатывать программу и технику преподавания. Основной упор на тренировки, то есть усвоение материала, условно: через ноги, а не через голову. Предметы — у вас в папке. Часть педагогов по специфическим предметам, таким как быстрое чтение и развитие памяти, наберем в нашей школе. У нас есть некий запас, а остальных поищем среди выпускников профильных институтов. Пока все понятно, или что-то надо разъяснить?

Иванов согласно кивнул, а я продолжил.

— Наша с вами, Игорь Петрович, задача всегда есть и будет одна — формирование коллективов третьего уровня, это если по Макаренко. Этим я занимаюсь в своей школе и тех школах, которые мы начали тиражировать, этим мы будем заниматься с вами и в вашей, этим мы будем заниматься во всех трудовых коллективах тех предприятий, которые будем создавать. Наша цель — создать понятную, повторяемую методику для каждого из этих случаев. Пока понятно?

— Понятно-то понятно, но задача больно уж циклопическая. Возможно ли ее решить?

— Ребенок зарождается из одной клетки, а в конце объединяет миллиарды. Наши первые клетки уже созданы, и они начали плодиться. Сейчас их десять, меньше, чем за год. Создав одну школу-инкубатор, мы оплодотворим одну клетку и запустим процесс автоматического тиражирования. Начиная с какого-то момента, эти процессы не сможет остановить даже государство. После начала процесса зарождения новых школ нашей задачей станет создание связей между ними. Сначала внутри ваших и наших школ, а потом — между системами. Аналогично с предприятиями. Итогом будет объединение всех коллективов третьего уровня в одну территориальную систему в интересах развития тех самых территорий.

— А вы уверены, что именно я вам нужен? — после долгой паузы проговорил Иванов.

— Если не вы, то кто? — отзеркалил я. — Вы, как никто другой, чувствуете процессы, среди которых живут люди в коллективах. Вот они, эти процессы и будут служить критерием правильности наших усилий по объединению территорий в единый организм.

— Кто же ты такой, черт тебя побери? — воскликнул Игорь Петрович. — Почему ты взвалил на себя то, что больше никто не решается даже просто себе представить?

— Посланец! — я виновато улыбнулся. — Я так думаю. Хотя религия сейчас не в чести. У меня нет других объяснений. Думаю, все делается по воле Его. Поэтому и не боюсь я ничего!

Иванов осекся на взлете и замолчал, потом медленно, как-то заторможенно встал и подошел к окну.

— Я с тобой!

На меня навалилась апатия. Сил было полно, а мысли уходили в сторону от того, что надо было делать. В итоге — "бег на месте общепримиряющий". В голове появились мысли о том, чтобы уехать на гастроли вместе с "Виражами", но жизнь внесла свои коррективы жестко и решительно. Инструментом стал Алексей Николаевич Косыгин, который приехал к нам в конце мая.

1 мая 1966 года, воскресенье.

— Ну, вас и угораздило же приехать, товарищи дорогие! Первое мая на дворе. Как я понял, два дня вы можете побыть здесь, а уехать третьего мая, так?

Симоновы кивнули непонятно кому, потому что крутили головами в разные стороны.

— Да, тяжелый случай, не лечится. Сейчас дежурная вас заселит, и слоняйтесь, где получится. Сегодня общая линейка села, парад, праздничный концерт и ближе к вечеру общесельский банкет, а проще — пьянка. Найдите друзей! Эдика отпустите с ребятами и забудьте о нем до вечера, его приведут в гостиницу. Удачи вам!

И мы, как колдун из великого фильма о лампе Алладина, разбежались в разные стороны, только "не на все четыре", а "на все три".

— А в гостинице уютненько. А сколько этот номер стоит?

— Для нас бесплатно, у тебя муж, как-никак, не абы кто!

— Что, что…, а ну-ка иди в душ, вояка, а потом покажешь какой ты "абы".

— Ну, Оленька… милая… мы же в гостях как никак.

— На попятную, значит. И чем же ты планируешь ублажать женщину, не словами же в конце-то концов.

— Я хотел бы поразить свою женщину тем уважением, которое оказывает ее мужу местный падишах и показать хоромы, которые он выделил нам для проживания.

— Ох, чувствую, толкаешь ты доверчивую женщину на неравнозначный обмен, сладкоречивый.

Эта шутейская перебранка, в которой было много эротического подтекста, продолжалась ровно до подхода к дому и закончилась по причине того, что у одной из сторон рот потерял способность закрываться. Наконец Ольга Владимировна выдавила:

— А когда, ты говоришь, мы можем начать тут жить? Может, ты один сгоняешь за вещами, а я тебя здесь подожду.

Лазание по дому и трогание руками всего, до чего удавалось дотянуться, продлилось больше часа, и они еле успели на общесельскую линейку. Действо совсем не захватило, потому что в глазах Ольги Владимировны еще перемещались шкафчики, полочки, краники и всякое такое. Оказывается, такой дом был ее мечтой всю жизнь, просто она поняла это только сейчас.

Она помахала рукой Эдику, который куда-то пролетел в стае ребят и скрылся, вряд ли даже заметив их. Кто-то что-то говорил с трибуны, кто-то что-то кричал в ответ, по футбольному полю проехала колонна нарядных древнерусских всадников, прошли колонны каких-то рабочих и крестьянок, размахивавших кто чем, — все было интересно, но по сравнению с ее домом мелковато.

После топтания на футбольном поле вся эта огромная масса народа подозрительно решительно двинулась к маленькому клубу. Выглядело это устрашающе — разопрет ведь здание изнутри, отряхивайся потом. Откуда-то вынырнул Игорь и с криком: "Поспешай!" подхватил их под руки и потянул в узкое горлышко входной двери.

Битва за места, усушка, утруска, подколки и всеобщий ржач, между прочим, совсем неуместный в таких обстоятельствах, заняли примерно полчаса и закончились распахиванием занавеса. На сцене стояли музыканты вокально-инструментального ансамбля "Виражи", махали всем руками и тоже что-то кричали в зал. И смеялись. Похоже, на это дело здесь эпидемия.

И тут они начали петь. Ольга Владимировна второй раз за сегодня замерла, открыв рот, как сурикат. В каждой песне ей слышался намек на необходимость принять единственно верное решение:

"…Проснись и пой, попробуй в жизни хоть раз…"

"Есть только миг между прошлым и будущим, за него и держись… именно он называется жизнь…"

"… и снится им трава, трава у дома…"

Даже в песенке про гимнастику она услышала: "Если вы в своей квартире…(пока)… лягте на пол… (и не отсвечивайте).

Почти во всех песнях ей слышался призыв решительно поменять свою жизнь, звучали откровения, о которых она раньше не думала. Мистика какая-то. Она даже немного устала, хотя ей и понравилось ужасно. Одна песня оказалась знакома, последний месяц ее часто передавали по радио, только невозможно было предположить, что "падать с небес" придется ей…в объятия этого поселка. Собственно, можно уезжать, решение уже принято, и она отдает себе в этом отчет. Все просто, она хочет тут жить. И только извечное женское любопытство не отпускает, а что там за углом, а вон под той сосной наверняка растет огромный боровик… Она оказалась права.

Столы для взрослых накрыли в актовом зале недостроенной школы. Собралось в основном руководство, но и его оказалось так много, что напоминало рейсовый автобус в час-пик. Ольга Владимировна оказалась рядом с Еленой Петровной, главным бухгалтером леспромхоза.

Вступительную речь начала красивая молодая женщина, как оказалось, директор школы Нонна Николаевна Карасева. Она рассказала, как все началось первого августа прошлого года, и как они впряглись, и как покатили, и что все у нас теперь есть, кроме выходных, а главное, что ей очень нравится жить в таком ритме.

Кто-то из зала выкрикнул:

— Надо работать, но надо и отдыхать!

В ответ встал Игорь, а Елена Петровна сказала ей на ухо: "Сейчас он будет его уничтожать".

— Петрович, тебе нравится то, что ты делаешь? А результаты своей работы тебе нравятся? А настроение, которое царит у тебя на рабочем месте, тебе нравится? Так зачем же ты хочешь отдыхать от того, что тебе нравится? Чтобы поделать что?

Зал захлопал, а Петрович выкрикнул: "А детей как завести? Если все время на работе!".

— В рабочее время с двадцати двух до двадцати четырех.

Зал застонал:

— Петрович, возрази!

— Ага, щас!!! Ухи-то не казенные.

Люди и Петрович первый раздвинули тарелки и попадали на столы. Эпидемия ржача, которая утопила это село, буйствовала минут пятнадцать.

— А при чем здесь ухи? — сквозь шум спросила Ольга Владимировна свою соседку.

— 1 августа, когда все начиналось, Игорь настучал Петровичу по ушам, а тот мастер спорта международного класса по вольной борьбе, между прочим. Тогда Нонна Николаевна крикнула Игорю: "Нельзя так, вы же взрослый человек!" Вот с тех пор, как вспомним, так хохочем. А вообще, у нас весело, хотя и тяжело.

— Почему тяжело?

— Работы много, но на это все отвечают, что до Игоря наотдыхались.

— У вас его как-то демонизируют.

— Так он и есть демон! Демон счастья! Не знаете, такие когда-нибудь уже приходили к людям? — Ольга Владимировна посмотрела на Елену Петровну с озабоченностью и взяла мужа под руку. Вдруг, внезапно, Елена Петровна захохотала…, черт, да что же это такое?

— Милочка, вы бы свое лицо видели. Теперь и у вас якорь есть — демон счастья называется! Всякий раз, как о вас будут говорить, будут вспоминать этого демона. Никуда вы от нас не денетесь, наша вы. Давайте выпьем за вас! — она взяла бокал и поднялась.

— Друзья! Тихо, тихо! Я предлагаю выпить вот за эту замечательную женщину и ее мужа…

Далее она подробно рассказала про демона Счастья. Все встали и с понимающими улыбками, впрочем, очень добрыми, выпили за чету Симоновых.

— Секта какая-то, к тому же заразная, — шепнула она мужу, улыбнулась и напилась с заметным превышением своих возможностей.

Пробуждение приключилось приятным и будничным: теребил за руку Эдька, в душевой что-то напевал Модест. Она потянулась, улыбнулась и перевернулась на другой бок:

— …витязей, мама… мне уже некогда… ну, мама! — в голосе сына уже плескалось отчаяние. — Папа, мне никак! Что делать?

— А мы водичкой попробуем, она смывает сонливость!

Тут до ее сознания достучалась мысль, что ее собираются поливать водой. Она села.

— Что случилось? Вы с ума сошли?

— Ма-ма! — на ее шее повисло тяжелое и самое дорогое в жизни — тело сына. — Меня ребята позвали на тренировку витязей. Я побежал, опаздываю.

Она отчаялась догнать проносящиеся события и начала медленно перемещаться в душевую… Когда они, наконец, вышли на улицу, то обнаружили целенаправленное движение всех, кого видно, в одну сторону.

— Что случилось, почему все бегут в одну сторону? Куда? — Ольга Владимировна с трудом поймала за руку малыша, который сопя бежал за всеми.

— На Поляну, там… кулачные бои… отпустите.

— Кулачные бои… — в растерянности пробормотала жена, глядя на мужа, который, смеясь, взял ее за руку и потянул в сторону неизвестной поляны.

Она думала, что не бывает более энергичного зрелища, чем вчерашний праздничный концерт, на застолье поняла, что ошиблась. Но кулачные бои… она вообще не смогла устоять, и откуда-то возникший Игорь усадил ее на третий ярус зрительских лавок. Было видно, и стоять не надо — красота! Пробегающая мимо девушка налила какой-то горячей, вкусной жидкости и со словом "Сбитень" — убежала.

Что-то понять она не смогла. Было видно, что это гигантская массовая драка. У многих, кто вываливался из кучи-малы, шла кровь и красовались знатные синяки. Мужики остервенело дубасили друг друга, нещадно матерясь, женщины оттаскивали отвалившихся и усаживали в сторонке, похоже наливали им по стопочке. Зрители бесновались, с удивлением Ольга Владимировна обнаружила среди них и своего скачущего мужа. Чисто ребенок! Она улыбалась. Это Черт Знает Что Такое!!! И проблема не в том, ехать или не ехать сюда, а в том, что надо уезжать отсюда за вещами, а так не хочется.

25 мая 1966 года, среда.

В конце мая наши десятиклассники перестали работать в отрядах и погрузились в подготовку к выпускным экзаменам. Все были на нервах, потому что учебную программу мы существенно изменили, а экзамены надо сдавать по старой программе! Самым слабым звеном в первом учебном году были как раз десятиклассники, потому что, собственно, старой учебной программой, которую надо сдавать на выпускных экзаменах, они занимались от силы четыре месяца. Большую часть времени они развивали память, скорость письма, чтения. Остальным будет значительно легче, потому что им учиться по нашей системе получится больше года.

Мы сидели на совете командиров и вяло обсуждали вопрос, чем бы помочь ребятам. Мыслей не было. Все сводилось к тому, что им придется выплывать самим.

Все так и продолжалось, пока в кабинет не ворвался Вадим Соловьев, командир производства пластиковых окон, и с порога заявил:

— Я останавливаю производство. Людей нет совсем. Было всего двенадцать человек, а осталось девять. Трое пошли готовиться к экзаменам, — он бухнулся в кресло и с вызовом уставился на остальных.

Присутствующие уставились на него, но в ступоре. С этой подготовкой к экзаменам все как-то забыли про все остальное. Когда с вами такое случается, то кажется, что вас опустили в самую грязную лужу на самой грязной помойке.

— А что с переселенцами? — спросил Ухо, и все уставились на меня в надежде, что в моем рукаве спрятана пара сотен работников, которых не хватает.

— А то вы не знаете? У нас готово двадцать домов. Грубо, это тянет на сорок работников и сколько-то детей. Хотя скорее всего приедут бездетные — экзамены на носу. Не раньше, чем через две недели, если верить нашим "рекрутерам". Человек пятьдесят мужчин можно поселить в школьное общежитие, пока дома не построим. Теоретически можно, конечно, по селу клич кликнуть, может кто-нибудь на постой возьмет. Думаю, в течение лета сможем потянуть человек сто. Еще через полмесяца начнут съезжаться ученики в хозяйственную школу. А вообще, дело абсолютно серьезное и важное, а бабы не родят! Давайте выносить на общее собрание. Нужно придумать тактику, как будем выкручиваться.

Напряг слегка отпустил, народ стремительно входил в привычную рабочую норму, потому как понятно, что делать, хотя бы до сегодняшнего вечера.

После доклада Вадима Соловьева и справок с остальных производств общее собрание гудело и градус напряжения нарастал. Я уже минут пять колотил "по пятаку", но никто не обращал внимания. По углам жалобно притулились преподаватели, будто бы они виноваты в создавшейся ситуации. Еще полчаса назад они ходили по школе королями, занимаясь важнейшим на сегодня делом, а сейчас они вдруг поняли, что последовательно дела не делаются — только параллельно. Значит, они опять не попали в струю жизни села, ставя бином Ньютона выше производства пластиковых окон.

— Еще минут десять и у меня рука бы отвалилась, кто из вас пришивать бы взялся? — крикнул я в зал, когда установилась ненадежная тишина. — Слухайте, что я думаю. Производства действительно надо приостановить до самого посильного минимума. Всех переселенцев запускаем на строительство домов. Сто человек, которых мы надеемся заманить к нам, дадут в итоге пятьдесят домов в месяц, это примерно триста окон и сто пятьдесят метров труб. Вытянем, особенно после сдачи экзаменов и до поступления в ВУЗы. Короче, считайте, что наши десятиклассники проработают у нас еще месяц и уедут навсегда. Все — нету их, забудьте. Скажу больше, в конце августа половина школы отправится по другим школам тянуть тех в светлое рабочее будущее — надо помогать братьям. Так что на ближайший год дела у нас будут такими: экспорт, строительство домов, подъем других школ и открытие новых предприятий, в том числе и в селах, где будут новые школы. Но как бы там ни было, обороты за этот год мы должны утроить, в том числе и в новых селах. Пока мы график перевыполняем.

— Для увеличения оборотов надо, чтобы кто-нибудь нам платил за нашу продукцию, а пока мы имеем только экспорт, а остальное покупаем сами у себя, — сказал кто-то, в нарушение всех правил, не вставая.

— Слушайте, дисциплину надо соблюдать и тогда, когда мозги кипят, а не только когда хи-хи в зале. Кто хочет что-то сказать — вставайте! — сказал я намеренно сердито, но народ сделал вид, что не заметил. Дисциплина все-же восторжествовала и началось более-менее внятное обсуждение. А что касается домов, то леспромхоз платит не на деревню дедушке и не занимается благотворительностью. Он покупает у строителей дома для последующей их продажи переселенцам. Они на этом прилично заработают, примерно три рубля на каждый вложенный рубль. Куда как хорошо.

— Мы такими темпами расти будем до "морковкиного загниения"! — выкрикнул Вовка, предварительно встав.

— А куда ты спешишь? Мы и так летим впереди планеты всей. В этом году вырастем процентов на семьсот.

— Что так и будем сами себе продукцию делать? — вопросы сыпались так быстро и так нервно, что это напоминало блиц-допрос меня любимого, поэтому я решил отфутболить вопрос в зал.

— А ты думаешь, как надо делать? Иди сюда и рассказывай!

На центр протиснулся Валерка Соснихин, командир отряда на производстве гранулированного навоза.

— Надо заморозить все наши производства и остановить строительство домов. Набрать сезонных рабочих и поселить их в школьном общежитии. Потом вывести на экспорт еще несколько продуктов и начать гнать туда, сколько съедят. Думаю, что в этом случае мы добьёмся десятикратного увеличения. Заработаем — начнем строить и оживлять другие производства. А сейчас можем остановиться на трубах, окнах и грануляте. Можно еще металлочерепицу поставлять. Остальное остановить, в том числе и профилированный брус, потому что он очень человекоемкий, — на последней фразе он споткнулся и смутившись замолчал.

— Вопросы Валерке? — выдал я начальственное слово.

— А как же сказочный поселок? — кто-то пискнул из зала, и все напряженно замолчали.

— Отложим на полгода, пока не встанем на ноги, — ответил Валерка.

— Ты с кем собрался подниматься — с двумя сотнями дворов? — крикнул Ухо, изобразив вставание.

— А ты все равно остановишь строительство, потому что не будет хватать то труб, то окон, то черепицы, то бруса. Ты хочешь шагать так широко, что штаны в промежности не выдержат.

Зал захохотал и ускоренно сливал напряжение. Похоже многие поняли, что так, что этак, но жизнь не остановится.

— Нет людей, нет денег, нет производств, нет времени, да к тому же все старшие уедут поступать в ВУЗы. С кем ты собрался сказочный поселок строить? Кто тебе поможет? Боженька?

— Я помогу, — сказал кто-то, стоявший у стенки в тени.

— Дяденька, мы и сами пошутить не дураки, но нам надо решить очень серьезные вопросы, так что не сыпьте соль на раны.

По проходу к сцене двигался невысокий мужчина в старомодной шляпе.

— Ребята, разрешите представить вам Алексея Николаевича Косыгина, Председателя Совета Министров СССР.

По залу растеклась тишина и, казалось, было слышно щебетание птиц.

— Я могу помочь деньгами и оборудованием, чтобы расширить производства, могу помочь с госзаказом на вашу продукцию, могу помочь с людьми, кликнув комсомольцев, — проговорил Косыгин, добравшись до трибуны.

— И тут пришел Дед Мороз с седой бородой и мешком подарков…, - сказал кто-то очень тихо, но все расслышали и затряслись в привычном смехе. Улыбнулся и Алексей Николаевич, но, похоже, он не знал, как реагировать на такой прием, а потому замолчал и сел за стол рядом со мною.

— Алексей Николаевич, нам не надо случайных людей, пусть даже комсомольцев, да и слишком много нам тоже не переварить. У нас пока только формируется конвейер по адаптации приезжающих людей. Вот параметры этого конвейера и определяют, кого и сколько мы можем принять, — мне пришлось объяснять все самому, чтобы не усложнять ситуацию.

— А вы, я так понимаю, Игорь Мелешко?

— Абсолютно точно.

— Можно ли мне побеседовать с вами наедине?

Освободиться не составило большого труда. Собрание доведет до конца Нонна Николаевна.

— Ну, здравствуй, возмутитель спокойствия!

На меня смотрели очень цепкие глаза и ощутимо давили.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич, — мне не было никакого резона начинать разговор самому.

— Может, расскажешь, откуда у тебя всякие такие мысли, откуда ты слова-то такие знаешь. Байку: упал-ушибся-очнулся новым человеком — я уже слышал. Есть еще варианты?

— Нет, других вариантов нет. Действительно, упал и очнулся новым человеком, вернее, нас двое: семилетний пацан и шестидесятилетний старик. А почему так получилось и кто смог такое сделать — это вопрос не ко мне, а… — закатив глаза к потолку, гнул свою линию. — Да и так ли это для вас важно? Вот что вам с того, что есть кто-то, кто демонстрирует какие-то непонятные возможности? Плюньте и забудьте, у вас более важных дел полный вагон.

— А ты хамоватый.

— Да как-то надоело уже. Вы не можете себе представить, сколько раз я уже отвечал на этот вопрос! К тому же за ним, кроме досужего любопытства, ничего нет.

— А почему, на твой взгляд, творятся такие детские болячки с реформами и управлением страной?

— "Наделили меня свободой — не сказали, что делать с ней". После революции страна первый раз находится в состоянии свободы от внешнего воздействия. Грубо говоря, сейчас руководство страны первый раз может делать все, что захочет. Оно выросло на полях Гражданской и Великой Отечественной войн, в угаре индустриализации и в борьбе с разрухой, а сейчас ничего этого нет, и что делать, руководители не знают. У них знания и опыт воинов, а не строителей. Откуда им знать?

— А ты знаешь?

— Тоже не знаю, не уверен, есть только отдельные предположения. Откуда я могу это знать, если никто даже не думает на эту тему.

— А почему так?

— А зачем думать над вопросом: что такое социализм? — если уже есть ответ: "Социализм — это советская власть плюс электрификация всей страны". А посему все общественные науки заняты растаскиванием классиков на цитаты. Ну, и восхвалением друг друга. Так проще и понятнее. Вот есть такая Академия педагогических наук, которая существует больше сорока лет. Под ее крышей защищены тысячи диссертаций: кандидатских и докторских. Ими вскормлены сотни профессоров и десятки академиков. А вы попросите кого-нибудь из них назвать хоть один педагогический закон, хоть одну гипотезу, хоть что-нибудь подтверждающее, что педагогика вообще наука. За всю историю советской власти описано только две авторские педагогические системы: Макаренко и Сухомлинского, да и те сделаны не благодаря, а вопреки нашим ученым и чиновникам. В сельской глубинке, в первом случае благодаря тому, что этими колониями руководило ВЧК, а не Наробраз, а во втором, Сухомлинский прятался в деревне, пока стало поздно с ним хоть что-либо делать. Объявили сразу академиком, минуя все остальные ступени.

— Так все дело в карьеризме?

— В соответствии тем сигналам, которые посылают вниз руководство страны. Если Маркс, Ленин — гении, то не фиг сомневаться и задавать вопросы, если сказано, что частная собственность — исключительное зло и основа всех кризисов, значит, и думать незачем, если сказано, что коллективный мозг партии непогрешим, значит, так и есть. Пусть дураки ходят против ветра, а подавляющее большинство будет ходить по ветру и затаптывать всех остальных. Как-то так.

— И что делать?

— Вы меня спрашиваете? Вы же второе лицо государства.

— Мне интересно знать твоё мнение. Ты лепишь, что думаешь, несмотря ни на какие авторитеты. Такое нечасто встречается.

— Моя беда в том, что я ни в чем, кроме педагогики и бизнеса, специалистом себя не чувствую. Не спец я в общественных науках. Так что все, что я скажу, делите на десять.

— Самокритично, но все же.

— Смело можете сократить Академию педагогических наук в десять раз, а через пару лет и вовсе закрыть. Это просто. Издаете приказ и прекращаете финансирование. Никто даже не заметит, что их не стало. Министерству образования оставить только несколько функций: распространение опыта передовых директоров и учителей, распределение финансов, печатание и распределение учебников. Назначение директоров с них надо снять. Директоров должна назначать общественная организация, типа Общественный совет средних школ. Под эту сурдинку можно значительно сократить штат чиновников.

В экономике разрешите частную собственность для мелких и средних предприятий, причем обязательное условие: будущие собственники должны пройти обучение в течение года в специальных школах, наподобие той, которую мы с Ивановым начали создавать.

Выход на внешний рынок и свободу ценообразования. Последнее очень осторожно, через СЭЗ. Разработайте правила доступа к валюте для предприятий и частных лиц. Все это тоже легко выпустить из рук. Надо осторожно.

Планирование. Надо как можно больше отраслей экономики и видов продукции вообще вывести из-под всякого планирования. Переводить все, что можно, на управление ставками, индикаторами, косвенными показателями. Исключение составляют сырье, недра, энергоносители, оборонка и прочие стратегические отрасли.

Армию сократить до одного миллиона, а выпуск тяжелого вооружения до минимума и одновременно увеличить работы по разработке и доведению до серийного производства нового вооружения. Дальше подмораживать. Важно разработать, а не произвести.

Идеологию и творческую интеллигенцию под жесткий контроль. Свободу надо вводить сверхосторожно. Пусть свою энергию направляют в разрешенную сторону.

Свободные экономические зоны надо сначала научиться создавать. Их ни в коем случае нельзя тиражировать указами сверху. Получится очередная профанация. Нужна методика по их развертыванию снизу. Наподобие того, что мы делаем здесь.

— Алексей Николаевич, все что я говорю — безответственная болтовня, ей-богу!

— Подожди секунду! — как-то очень задумчиво проговорил Косыгин. — А ты можешь мне все это записать?

— Алексей Николаевич, пожалейте. Мне через месяц сдавать выпускные экзамены, а потом вступительные в институт. Я и так сплю по 2–3 часа и то не каждый день.

Косыгин вдруг неожиданно и сразу с высоких оборотов расхохотался.

— Выпускник школы и студент первокурсник…, ой, не могу. Дай воды, сейчас задохнусь.

Только минут через десять Косыгин помаленьку успокоился.

— Давай, я соберу комиссию из Либермана, Кутепова, Иванова, Симонова, Конторовича, Борисовского и еще кого-нибудь. Они с тобой пособеседуют денек и выдадут аттестат о среднем образовании, диплом о высшем, а заодно и кандидатскую по педагогике оформят. Действительно, зачем тебе на эти бумажки время тратить.

— Кандидатскую надо оформить Нонне Николаевне Карасевой и еще трем учителям нашей школы за разработки методик быстрого чтения и развития памяти.

— Решаемо, но второстепенно. Давай лучше поговорим о твоей работе. Чем ты сейчас занимаешься и в каком направлении?

— Во-первых, экспансией авторских школ по Кингисеппскому району. Активно подключился Иванов Игорь Петрович со спецами из педагогического института. Думаю, за год-полтора накроем весь район. Это база, основа объединения всех территорий района в единую самоуправляемую структуру.

— Мне ничего не понятно, — остановил мой словесный поток Косыгин.

— Мы с Нонной Николаевной педагоги, а не хозяйственники. Мы перед собой не ставим задач больше произвести, больше заработать и так далее. Нам важно развернуть борьбу за процветание села и сделать ее очень важной для каждого жителя, чтобы ни для кого не стояла проблема выбора, где работать, на своем участке или на сельском производстве. Все заботятся о производствах, а производства заботятся о жителях. Все должно быть построено на принципах самоуправления. Пока понятен наш подход?

— На словах понятно, но это как-то смахивает на выдумки.

— Поговорите с людьми, потрогайте руками, — пожал я плечами. — Продолжать?

Косыгин кивнул и достал блокнот.

— Наш подход к достижению поставленных задач следующий. Мы берем в работу самый податливый слой населения — детей, школьников; и с помощью нехитрых педагогических процедур включаем их в борьбу за освоение взрослых профессий, за строительство важных для ребят объектов: спортзалов, клубов, вокально-инструментальных ансамблей, дружин защитников. Таким образом, мы создаем детский коллектив третьего уровня — это когда все ученики школы включены в эту борьбу и все они считают ее самым важным делом на свете. Пока понятно?

Косыгин как-то неопределенно пожал плечами.

— Детская педагогика — это не ваш хлеб, зато дальше станет понятнее. Дело в том, что практически сразу рядом с детьми в эту борьбу включаются их родители. Понятно, почему это происходит? Просто для них дети — самое важное в жизни. А второй значимый момент тот, что село небольшое, и все друг друга знают, и работают там же, где и их дети. При небольших наших педагогических усилиях удается их втянуть в общеколлективную работу с подчинением общей дисциплине и целям. Пока понятно?

— Уже теплее. Хочется сказать, что это манипуляции сознанием людей, так ведь?

— Это не так и к теме разговора не относится. Дальше мы создаем несколько новых производств, а это еще несколько коллективов третьего уровня. Мы их объединяем на уровне сельсовета и сообща формируем общесельские структуры управления, цели и мечты. В нашем случае это строительство сказочного села и увеличение народонаселения в десять раз. О росте доходов, о рождении большего количества детей, о высшем образовании я не говорю — все это внутри нашей общесельской мечты. Таким образом, наше село оказывается системой взаимосвязанных самоуправляемых коллективов, объединенных организационно и по целям. Дальше такими делаем все села района и объединяем их в единый общерайонный организм. Если кратко, то все. Идею общесельского коллектива придумала и реализовала Нонна Николаевна Карасева, за что достойна и ученых степеней и научных званий. Хотя уверен, что для нее это — не главное.

— А что по срокам?

— Общесельский коллектив мы сделали меньше, чем за год. Сейчас с помощью Иванова мы хотим развернуть школьный инкубатор. Следующие года год-два уйдут на покрытие всего района. Потом все пойдет быстрее. Следующие районы мы сможем накрывать нашей сетью по три штуки в год. С городами, особенно большими, такими, как Ленинград и Москва, пока непонятно, надо пробовать. Там дети и родители слишком далеки друг от друга. К тому же очевидно, что "подмять" Кировский завод и сельский леспромхоз — это совсем разные задачи.

Косыгин хмыкнул. Он почти совсем перестал задавать вопросы и что-то писал.

— Так, с этим понятно. Что должно делать государство?

— Во-первых, тщательно наблюдать и пытаться создать некую методичку для тиражирования. Во-вторых, удалять объективные препятствия на пути развития СЭЗ. На нашем примере отработать юридические вопросы, вопросы собственности, банковское обслуживание, всякие другие технические моменты. В-третьих, оказывать технологическую, информационную помощь. В-четвертых, развернуть активную рекламу и агитацию с тем, чтобы педагоги, хозяйственники, ученые, чиновники включились в эту работу в других местах на свой страх и риск. Консультациями мы поможем. Наверное, уже сейчас много чего можно продавать на экспорт. Надо завалить мир дешевой, но добротной продукцией. Пусть она будет даже хуже по внешнему виду и набору функций. Зато дешево. Наши предприятия будут получать устойчивую обратную связь с международных рынков. Что никак не удается продать — убирать с производства. Если честно, я не готов так подробно и глубоко ответить на ваш вопрос. Нужен мозговой штурм из разных специалистов. Думаю, что смог бы его провести, если вы соберете тех, кто нужен.

— Вот народ посмешим, когда они увидят тебя в президиуме в качестве ведущего! — Алексей Николаевич снова рассмеялся. — Пойдем, покажешь свое хозяйство.

Прогулка получилась стандартной, как и произведенное впечатление. К сожалению, народ шутки шутить не захотел, и Алексей Николаевич недополучил массу ярких штрихов к портрету.

28 мая 1966 года, суббота.

Дела закрутились с невероятной скоростью. Достаточно сказать, что мозговой штурм был организован уже на третий день после отъезда Алексея Николаевича. В актовом зале нашей школы собралось тридцать два приезжих варяга плюс все наши руководители, на галерке засели, как тараканы, непривычно тихие пацаны и девчата. Штаб развертывания Свободной Экономической Зоны разместили в Кингисеппе, и возглавил его Петр Сергеевич Кутепов. Первое постановление Совета Министров состоялось еще через три дня…

Нас с Нонной Николаевной наградили: ее работу сочли достойной присвоения степени кандидата педагогических наук, а мне выдали аттестат о среднем образовании и диплом об окончании педагогического института имени Герцена. Так что вместо экзаменов я стал готовиться к размещению нашей экспозиции на выставке в Финляндии. Хандра ушла и даже туманного следа после себя не оставила.

30 мая 1966 года, среда.

Сергей Иванович Долгополов и Петр Сергеевич Кутепов сидели в ресторане в углу зала и настроение их можно описать как сильно обалделое. Причем одновременно у обоих. Сергей Иванович вчера выдержал истерическую атаку Ларисы на предмет того, что та не подписывалась жить в Тьмутаракани. Наговорено было столько, что переварить не удается до сих пор. А Петр Сергеевич еще вчера обедал в ресторане "Прага" с уважаемыми людьми, а сегодня сидит в этом дерьмовом сельским общепите, где даже пельмени не съедобны. Как-то резко стало непонятно, зачем он во все это ввязался.

Схожие настроения порождают сходные позывы. Товарищи по несчастью стремительно надирались. Впереди их ждал местный люкс в гостинице "Кингисеппская". От одного воспоминания о стенах, покрашенных масляной краской небесно-голубого цвета, и о кроватях с панцирными сетками, с ватными комковатыми матрасами, хотелось заплакать от жалости к себе. Не сговариваясь и не чокаясь, как на похоронах, они хряпнули еще по полтинничку.

— Что будем делать, брат Серега? Нас двое, но кажется, что двое тоже в поле не воины, — Петр Сергеевич пьяно рассмеялся. — Если честно, у меня ни одной светлой мысли в голове.

— У меня тоже с этим проблемы, как-то не об этом думалось. Возглавить РОНО в Кингисеппе не верх моих мечтаний.

— Мне тоже хотелось бы на белом коне въехать на Красную площадь, а не гонять мух в сельской забегаловке. Я когда-то отсюда сбегал вовсе не для того, чтобы возвращаться.

— Петя, а чего бы ты хотел получить от жизни, прости за прямой вопрос? — спросил Сергей Иванович, не очень ожидая ответа.

— Хотелось бы стать Министром чего-нибудь, имеющего регулярный выход за бугор. До кучи можно было бы стать челном Политбюро или секретарем ЦК, или заместителем Председателя Совмина. Власти, Сережа, хочется, власти… Это когда твои просьбы выполняются бегом… — Тормоза у Петра Сергеевича ослабли совсем до неприличия.

— А я хочу стать Академиком, профессором, короче двигаться по научной стезе, вообще, куда-нибудь двигаться, но чтоб с почетом, — Сергей Иванович расклеился не менее своего собутыльника.

Они не поняли, как оказались в своих номерах, не помнили, откуда взялись какие-то девицы, которые голышом лежали рядом, они не помнили, о чем говорили. Единственное, что осталось в голове неизменным, так это нежелание жить тут и так. Мрак души у обоих требовал выхода, способы такого действия известны с древних времен. Выгнав плохо проснувшихся девиц, нежно поддерживая друг друга, они поперлись в ресторан, который оказался в одном шаге от гостиницы.

Пропустив по сто граммов, заев это сарделькой с квашенной капустой, выпив по чашке странного чая, они разом спросили друг друга: "Что будем делать?"

— Ждем этого ублюдка Игорунчика Мелешко, кость ему в горло.

Эта здравая мысль послужила приглашением к испитию еще одной порцайки освежителя мозгов. К моему приходу товарищи напробовались настолько, что говорить с ними было не о чем.

— Явился… вьюнош! — то ли утвердил, то ли спросил Петр Сергеевич. — Что? Доволен делами рук своих?

— Вы о чем?

— С какого бодуна я тут торчу, не ответишь? На кой хрен мне такая жизнь? Даже баба в постели пахнет квашенной капустой и водярой. И это я, Кутепов! Докатился!

— А чего вы хотели-то? — попробую проверить, что "у пьяного на языке".

— Ты что думаешь, что Я… Я, Кутепов, буду жить в этом дерьме? — Злость в нем нарастала, так и до драки дойти может.

— Нет, мне хотелось бы понять, каковы ваши личные цели? Честно! Без каких-либо приколов. Для меня помочь вам достичь своих целей — дело чести.

— Во! Смотри, Серега, какой гвардеец его величества! Тебе скажу, как золотой рыбке: "Хочу министерское кресло в Москве, а ему Академическую мантию! Ну… исполняй! А-ля-гоп!" — Петр Сергеевич стремительно терял связность речи, собственно, как и Долгополов, и мне пришлось прибегнуть к помощи халдея, или по-советски администратора, чтобы доставить их в номера.

Продолжение приключилось все в том же ресторане на следующее утро после принятия на грудь полтинника и двойного растворимого бразильского мерзкого кофе.

— На чем мы вчера закончили? — буркнул Кутепов.

— На том, что требуется обеспечить вам министерское кресло, а вам мантию, — так же зло буркнул я.

— Ну, давай, исполняй! — хмыкнул Долгополов.

— Мантию вы не получите, пока не защитите докторскую, или есть варианты? — я работал зеркалом. — Тема "Управление образованием в районом масштабе методом самоуправления школ" вас устроит? Никто в Союзе, кроме вас, этой темой не владеет. Исходного материала в избытке, протеже тоже имеются… или вам еще и написать надо? Печатать на машинке я не умею, сразу говорю. Считайте свой выезд сюда научной командировкой.

— У него, похоже, на любой вопрос есть ответ, — апатично бросил Сергей Иванович. — Давай, наливай!

— Хватит вам! Или я пошел, нажирайтесь в одиночку, мученики административной карьеры!

— Серега, давай дадим ему в нос, — вставил свои пять копеек Кутепов.

— А попадете? Не у каждого получается, имейте ввиду! — мне эти раскисшие придурки начали надоедать. — Что Косыгину звонить? Может, вы, тряпки, возьмете себя в руки? Дел по горло, некогда ваши сопли вытирать!

Упоминание Председателя Совмина подействовало на них конструктивно. Чиновники, они и есть чиновники…

— Пошли к местному премьеру, попросим организовать рабочее место.

Через три часа мы сидели в отдельном кабинете в компании местного главы райсовета, который смотрел на Кутепова, как на инопланетянина, спустившегося с небес. Дара речи он лишился, когда рассмотрел сопроводительные бумаги, подписанные Косыгиным и Брежневым. С тех пор его не отпускало: он мычал и кивал головой.

— Что будем делать, товарищи? — спросил уже оклемавшийся Петр Сергеевич.

— Так все просто, осталось только начать и кончить, — у меня поднялось настроение, когда до мозга докатились сигналы о том, что мои соратнички готовы к делам.

— Излагай! — веско кивнул Кутепов.

— Начать надо с создания трех отделов: юридического, закупочно-технологического и рекламно-выставочного. Юристы, для начала трое или четверо, разрабатывают законодательные инициативы по части новаций СЭЗ о хождении валюты, регистрации частных предприятий, банковского обслуживания, закона о средней школе и так далее. С этим понятно? — Народ дружно кивнул. — Поехали дальше. Закупочно-технологический подразумевает закупку оборудования для запуска производств. Первое и самое срочное — продовольственные производства, а вернее, животноводческие и птицеводческие, комбикормовые, хладокомбинаты, мясо- и птице-переработки, можно еще рыбное хозяйство полного цикла. Закупать у нас и за бугром. Список предприятий согласуем в один день. У нас в распоряжении десять поселков, примерно три тысячи человек. Маловато будет для рывка, посему создаем строительные бригады, строим дома, как в Октябрьске, и заманиваем народ из Ленинграда и области. Ну, а вообще, здесь тоже нужно планчик на коленке за день-два накидать. И последнее — рекламно-выставочное подразделение организует участие Октябрьских предприятий в строительной выставке в Хельсинки. Там работа уже идет полным ходом. На первых порах поможем. Вы просили свободный выезд и открытый бюджет — он есть у вас, лежит в кармане за подписью отцов государства. Дальше будем участвовать на всех выставках, где сможем что-нибудь продать, но главное — надо начать строить в Усть-Луге выставочно-портовый комплекс. Цель у всего этого простая — наладить продажи на экспорт. Они по объему должны обогнать экспорт углеводородов.

Но самая главная цель — сделать так, чтобы буржуи в своих потных ладошках понесли к нам свои капиталы. Для этого у нас есть все: дешевая рабочая сила, беспошлинное дешевое сырье, копеечные энергоносители, почти бесплатная аренда земли под строительство, плюс к этому лояльные налоги, политическая и экономическая стабильность. Как только до капиталистических тупых мозгов это дойдет, они побегут сюда бегом. Ну, а мы будем на халяву получать рабочие места и технологии. По-моему, все просто! Берете себя в руки и по пятнадцать часов в день вкалываете. Если сделаете хотя бы половину из того, что я перечислил, то ваши мечты осуществятся уже через пару лет. Или вы всерьез думали, что кто-то придет к вам в московский кабинет и предложит стать Министром? Не надо ждать милостей от природы, наша задача взять их самим.

— Ни убавить, ни прибавить! Сильно! А главное — понятно! — Кутепов к концу моего спича выглядел уже не так понуро.

— Теперь с вами, Сергей Иванович. Вы находитесь на острие социально-педагогической мысли, и у вас есть возможность не только разработать некую систему, но и воплотить ее в жизнь. Идея в крупных мазках выглядит так: создаем самоуправляемые коллективы в школах. Потом втягиваем родителей и всех, кто окажется в зоне нашего воздействия, в создание самоуправляемых трудовых коллективов. Потом объединяем сельские коллективы с сельскими советами в единые поселковые организмы. Потом объединяем села в единый самоуправляемый районный организм. Образцы самоуправляемых школьных и трудовых коллективов можно посмотреть в Октябрьске. Сейчас там готовятся провести выборы в сельсовет. В итоге мы получим первое самоуправляемое сельское образование в стране. Дальше тиражирование. Эта идея тянет на двух академиков, надо только вкалывать по пятнадцать часов в день, а по ночам писать докторскую.

— Ну, и с чего начать? — протянул Кутепов, скорее сам для себя.

— С создания команды, конечно.

— И где в этой Тьмутаракани обретают достойные кадры? Особенно юристы и закупщики технологического оборудования? Ау! Вы где? Люди? — Петр Сергеевич начал дурачиться, потому что в глазенках зажегся огонек понимания. Дурь, похоже, выветрилась.

— Петр Сергеевич, вы можете выписать из Москвы все нужные кадры! Косыгин подпишет. Построить их и с максимально возможной скоростью устремиться к цели, но для них вы навсегда останетесь человеком, который сдернул их с теплого места. Можете набрать спецов в глубинке и поднять их до своего уровня. Они будут вас боготворить всю жизнь. С кем вы хотите занять Министерское кресло?

— Я понял твою мысль, но натаскивать молодняк довольно долго, да и натаскиватели грамотные нужны. Я наберу по три человека в отдел из Москвы и Питера, а еще по десять наберу по Ленинградской области… Ладно, кони запряжены, люди стреножены… Погнали!!!

— Петр Сергеевич! Мне кровь из носа нужен закон о частных предприятиях, о школе, о банковском обслуживании и валютном регулировании. Мы без них задыхаемся. Берите Сергея Ивановича, Игоря Петровича, Либермана и этого перца из гострудсберкасс прихватите. Подтяните кого-нибудь из идеологов. Эта команда вполне может и в Москве работать.

— В целом все понятно. Разрешите исполнять, мин херц? — вытянулся в дурашливом порыве Кутепов.

— Ваша команда — это и моя команда… — подыграл я ему.

2 июня 1966 года, четверг.

Электричка подходила к Калининграду. В моем времени этот город будет известен, как Королев, а пока мой путь лежит в поселок Болшево, который станет его частью. Здесь живут и работают два великих человека: Борис Павлович и Лена Алексеевна Никитины. Во всем, что со мной происходит, они сыграли огромную роль. Я всегда воспринимал их с мистическим восторгом, как гимнастки относятся Елене Винер, хоккеисты к Виктору Тихонову, фигуристки к Этери Тутберидзе, то есть как к людям, настолько выдающимся, настолько обогнавшим в своей профессии всех остальных в мире, что рядом вообще никого не видно. Борис Павлович и Лена Алексеевна сочетали в себе удивительные исследовательские способности с их мгновенной практической апробацией на собственных детях.

Сейчас их длинный путь в педагогике только начинается. Два с небольшим года назад они издали свою первую книгу "Правы ли мы?" и собираются родить пока только пятого ребенка. Полунищенское существование, крушение педагогических замыслов в части создания школы, основанной на принципах А.С. Макаренко, нечаянная популярность и снобистские нападки официальных медиков и педагогов — все это срослось в ядрёный клубок, спасением от негатива которого стали собственные дети, многочисленные сторонники и ученики, поддерживавшие их по мере сил. Возможно, мне удастся привлечь их к своему проекту, почему нет, чудеса ведь иногда случаются.

Я неплохо знаком с творчеством этих выдающихся людей. По состоянию на сегодня у меня больше информации об их делах, чем у самих Никитиных. Развивающие игры, закаливание, хождение босиком, домашний спортивный городок и ранее плавание мне довелось попробовать на своей старшей дочке Ане. Было очень трудно. Не хватало знаний и пополнить их было неоткуда, поскольку книжки новаторов тогда еще не издавались. Я делал это в восемьдесят четвертом году, но даже тогда приходилось изобретать велосипед, чтобы хоть как-то реализовать ту систему, которую разработал Борис Павлович: самому делать и раскрашивать кубики, мастерить домашний спортивный комплекс, шить шапочки с поплавками для плавания и многое другое. Сейчас на дворе шестьдесят шестой, и ситуация, мягко говоря, не лучше.

Главной трудностью и препятствием в моих начинаниях была, как ни странно, жена — дипломированный детский врач. Все, что не одобрялось официальной медициной, для нее не существовало, это с одной стороны, а с другой, у нее было "доброе материнское сердце", которое имеет способность "подсказывать правильные решения", когда других аргументов нет. Приходилось, по мере сил, объезжать ее задвиги на кривой козе, но долго так делать не рекомендуется, поскольку, в случае излишнего упорства, развалится семья. Жена победила, когда Ане исполнилось восемь месяцев. Через четыре месяца она первый раз заболела…

По мере приближения к калитке дома Никитиных росла моя робость, я даже остановился и, уперевшись лбом в довольно пошарпанные штакетины забора, смотрел внутрь, тайно надеясь, что меня заметят и пригласят. Чудеса случаются не всегда и не со всеми, так что, обозвав себя тряпкой, решил действовать сам.

Открыв калитку, решительно двинулся по довольно длинной прямой аллее в направлении к знаменитому дому, выкрашенному бледно-салатовой краской. Мимо меня стремительно пролетел пацан, примерно моего возраста, думаю, старший сын.

— Алексей, папа дома?

На этот вопрос, не замедляя бега, тот махнул рукой в сторону дома.

Первым, кого я увидел, была Лена Алексеевна, существенно более молодая, чем запомнилась мне в той, моей прежней взрослой жизни. По всем признакам судя, месяца через три ее семья в очередной раз увеличится.

— Лена Алексеевна, я приехал к вам с Борисом Павловичем в гости, очень хочется поговорить на педагогические темы и особенно — о раннем развитии детей.

Ее лицо приняло выражение сродни тому, которое приключается у впечатлительных людей, когда они видят на подмосковных улицах резвящегося носорога, причем белого. Как-то протяжно-заторможенно, она спросила:

— Мальчик, ты кто?

— Чаще всего на этот вопрос я отвечаю: Дед Пихто, но вам я так ответить не могу.

— Почему-у? — Лена Алексеевна наклонила голову к плечу, продолжала тормозить и тянуть слова.

— Я вами восхищаюсь! А вообще, разрешите представиться — Игорь Мелешко, выпускник педагогического института имени Герцена этого года.

— А сколько тебе ле-ет? — не выходила из ступора Лена Алексеевна.

— Лена Алексеевна, можно попросить чаю? У меня есть привокзальные беляши и пирожки с рисом и яйцом, а за столом мы могли бы поговорить.

То ли извечная женская домовитость, то ли возможность делать простые, насквозь понятные вещи начали свою психологическую работу, но Лена Алексеевна стала стремительно возвращаться к реальности.

— Пойдем! — сказала она, а в коридор крикнула:

— Боря, к нам гости… чудесные!

Из боковой двери выглянул Борис Павлович и взволнованно спросил:

— Леночка, что случилось? Ты на себя не похожа!

— Идем на кухню, там поймешь. Мама, присмотрите за Аней, нам с Борей надо поговорить с гостем.

— Хорошо, — донеслось откуда-то из глубины дома.

— Леночка, а гость-то где? — все еще волнуясь спросил Борис Павлович.

— Да вот, смотри! Его зовут Игорь. Фамилию не запомнила, — она бросила вопросительный взгляд на меня.

— Мелешко.

— Мелешко. Он хочет поговорить о раннем развитии детей. Попробуй понять, что бы это могло значить, а я пока чай соберу. Молодой человек угощает привокзальными пирожками.

Я протянул и отдал хозяйке сетку приличного размера.

Борис Павлович крутил головой от меня к жене и обратно, причем взгляд его имел скорее психиатрический оттенок, чем хозяйский или педагогический.

— Молодой человек, а не могли бы вы сказать что-нибудь, чтобы прояснить ситуацию.

— Наверное, больше всего вас удивляет несоответствие моего возраста и всего остального, да? — На это чета Никитиных дружно кивнула. — В прошлом году я упал с дерева, а когда очнулся, стал ощущать себя очень пожилым, примерно шестидесятилетним, человеком. Кроме того, непонятным образом у меня открылись знания и опыт в области педагогики. Используя все это, вместе с директором нашей поселковой школы Нонной Николаевной Карасевой мы начали работу по созданию школы на принципах А. С. Макаренко, что с успехом и сделали. После этого инициировали экспансию авторских школ и трудовых коллективов по Кингисепскому району Ленинградской области. На сегодня этой работой охвачено десять школ, четыре леспромхоза, десять колхозов, ну, и еще с десяток различных предприятий. В стадии разного уровня строительства находятся еще десять заводов. Везде мы создаем коллективы и доводим их до третьего уровня, если оценивать по шкале Макаренко. Успехами наших производств заинтересовались Алексей Николаевич Косыгин и заместитель директора внешнеторгового объединения "Экспортлес" Петр Сергеевич Кутепов, что в свою очередь привело к созданию Свободной Экономической Зоны на базе Кингисеппского района. Вот, как-то так. Я ответил на ваши вопросы?

Борис Павлович и Лена Алексеевна синхронно и отрицательно мотнули головами.

— Все это вы сделали за год? — нашелся, что спросить, Никитин.

— Да, так уж звезды легли! Я приехал, чтобы уговорить вас переехать жить и работать к нам. Мы уже заканчиваем строить вам дом со всеми городскими удобствами, раз в пять больше, чем этот. Место будущей работы примыкает к дому. Метров пятьдесят до детского комплекса.

— Погодите, молодой человек, не так быстро. Давайте, чай попьем и еще поговорим.

— Да, конечно, тем более что я ничего не ел со вчерашнего дня. Кстати, приглашаю вас в гости, хотя бы и прямо сейчас.

— Не торопите, Игорь, у нас здесь много разных дел, а это, как минимум, надо учитывать при принятии решения. Вы ешьте, ешьте! Вы сказали, что являетесь выпускником педагогического института, как это?

— За этот год я закончил школу экстерном, а когда началась работа по созданию свободной экономического зоны, чтобы я не терял время, Косыгин организовал научный консилиум, который после четырехчасового собеседования решил выдать мне диплом.

— А откуда вы все знаете? — На это я только пожал плечами и ответил, что не знаю.

— Давайте, я лучше расскажу вам, в чем будет состоять ваша работа, если вы согласитесь, конечно. При каждой школе мы открываем роддом, ясли и детский сад. — Никитины переглянулись. — У нас в Октябрьске одна женщина вот-вот родит и еще семь на сносях. В яслях двенадцать детей. До двух лет включительно. В детском садике — тридцать два, до семи лет. Задачей роддома мы видим запуск терморегуляции, начало плавания, каждый день по тридцать-сорок минут, физические тренировки, основанные на использовании безусловных рефлексов детей. Всему этому обучаем маму и папу. Потом ребенка сразу переводим в ясли. В яслях к двум годам хотим научить детей говорить на двух языках, ходить, бегать, плавать и прочее. Развиваем память, играем в скороговорки, учим читать и писать. В садике планируем готовить к школе. Скорочтение, скорописание, шахматы, плотное физическое развитие, запоминание двух-трех листов незнакомого текста с одного прочтения. Хочется после этого, за первый год, сдавать программу начальной школы. Среднее образование заканчивать к шестому классу, а к семнадцати годам проходить программу выбранного института. Все должно происходить на фоне получения плотного опыта взрослой жизни, управления людьми и производствами. Вам я предлагаю возглавить детский центр для подготовки ребят к школе и дополнительно открыть школу по подготовке специалистов для других таких центров. Кроме штатного персонала у вас будут факультативно работать старшие школьники — все, а те, кто пожелает и будет способен, станут учиться для получения специальности по развитию детей. Работу с предоставлением жилья мы можем предложить всем вашим соратникам, друзьям, сторонникам и ученикам. Фу, изложил!! Что скажете?

— А если мы не те, кто вам нужен? — Борис Павлович смотрел на меня с улыбкой в глазах и с легкой грустинкой.

— Те, те!!! Я знаю вас даже лучше, чем вы сами. Отвечаю! Не знаю — откуда, но знаю! — я улыбнулся каламбуру. — Нам нужны энтузиасты, потому что мы создаем инкубаторы. Инкубаторы школ, детских центров, трудовых коллективов. Мы двигаемся на ощупь, вопросов больше, чем ответов. Именно поэтому я здесь. Поехали, а? Я вам все покажу! Все свои тренажеры, игры вы сможете делать в специальной мастерской в любых потребных количествах. Чем вас еще соблазнить? Зарплата…, короче, денег будет достаточно для нормальной жизни. Ваши дети будут расти в не в замкнутом семейном коллективе, и у них не будет проблем из-за разницы в возрасте с одноклассниками и однокурсниками.

— Хватит, хватит!!! Остановитесь, молодой человек! — Никитин поднял руки вверх, сдаваясь. Походите здесь, посмотрите, а нам с Леной надо поговорить.

Тут поднял руки уже я.

— Ну, что ты думаешь, Леночка? Ты ему веришь? — спросил Борис Павлович свою жену.

— Не знаю. Больно уж невероятно. Так ведь не бывает! Он перечислил все, о чем мы мечтали. Не бывает та-ак!

— Не бывает… Нам все наши задумки в прошлом году зарубили, и вдруг появляется ребенок, который все сделал за один год. Мы на это убили пять лет и не сдвинулись с места.

— Как он сказал? Звезды так легли! Такое как раз случается! Иногда, очень редко…

— Давай, хотя бы съездим, посмотрим. Алексея возьмем с собой, а с остальными мама посидит.

— Может, мне остаться? — задумчиво произнесла Лена Алексеевна, будучи где-то очень глубоко в себе.

— Ну, уж нетушки! Такие вещи один я решать не хочу и не буду. Ты ведь понимаешь, что если мы не съездим, то потом не простим себе! Понимаешь?

— Да, чего уж тут, конечно, понимаю! Мы сами эту жизнь выбрали, а нам предлагают сделать шаг в развитии. Знаешь, первый раз, ведь, кто-то хочет серьезно нам помочь. Если то, что он сказал, хотя бы на половину, правда, то… А ведь, похоже, он не врет. Да и сам он — явление невероятное. Я, когда его увидела, дар речи потеряла!

— Когда поедем, Леночка?

— А чего тянуть? Ты не работаешь, я отпрошусь. Думаю, за неделю уложимся. На большее время наше хозяйство и не оставить.

— Да, уж… Не верится, что это происходит с нами, — Никитин шандарахнул кулаком по столу так, что чашки запрыгали, а одна упала на пол. — Где он был раньше? Большая часть жизни прошла!!!

— Вам еще лет тридцать жить, — выглянул я из-за угла. — Как минимум! Активно жить, с головой полной планов и идей, чего раньше не было. Вы только лет пять как, с рождения Алексея, пожалуй, нашли свое место и Дело Жизни. Или я не прав?

— Так ты из будущего? — выдохнула шепотом Лена Алексеевна.

— Нет, вряд ли. У меня в голове нет событий, есть только знания без привязки по времени. Свою миссию я вижу в том, чтобы собрать команду и создать саморазвивающуюся педагогическую систему из школ и взрослых коллективов. Я ищу таких, как вы. Я, как вирус, бацилла, заражаю своими идеями других. Давайте не будем тянуть, у меня постоянный цейтнот, скоро надо будет уехать в Америку, а до этого… дел — начать и кончить!!! — махнул я рукой.

— Игорь, вы завтра можете тронуться? С утра.

— Только завтра и могу, причем чем раньше, тем лучше. Мне надо быть в одиннадцать утра на Красной площади.

— Надо будет еще билеты достать, — Лена Алексеевна сама себя назначила главной по сборам, впрочем, желающих сместить ее с этой должности не нашлось.

— Лена Алексеевна, директор ленинградского вокзала знает, что меня и моих спутников надо пропускать вне очереди. А денег у меня достаточно, чтобы безбедно пропутешествовать в село Октябрьское. Я вам отдам вот эту бумагу и деньги, и вы с ними проследуете к руководству вокзала и выкупите купе на "Красной стреле". Потом проследуете на Красную площадь и на Лобном месте встретимся.

— Неплохо бы. Алексей там ни разу не был.

— Вот и договорились. Борис Павлович, можно посоревноваться с Алексеем? И в чем? Предупреждаю сразу, что лазать по канатам я не умею, а вот плавать, бороться, бегать — это пожалуйста!

— Игорь, Алексей все же ребенок… — Лена Алексеевна посмотрела на меня с сожалением.

— И вы туда же…

— Куда?

— Ко мне в поселке прилипла присказка: "Так же нельзя, вы же взрослый человек!" Теперь ее вставляют в разговор, где надо и не надо. А мне всего восемь лет, хочется порезвиться. У меня только голова старая… Мне пришла одна интересная мысль. Знаете, у меня очень обострены органы чувств: слух, зрение, обоняние. Я для себя не нашел ответ, в чем причина этого: падение с дерева или все дети имеют такую чувствительность, просто с возрастом мы теряем ее за ненадобностью.

— Как интересно, давайте поэкспериментируем! Сравним слух и зрение, ваши и Алексея.

— Я вас покину, мне надо отпроситься на работе и договорится со сменщицей. Вы потом все подробно расскажете. Хорошо?

— Конечно, Леночка. Кликни там ребят. Можно сравнить зрение и слух еще и у Антона и Ольги.

— И вас добавим для чистоты эксперимента, — подкинул я свои пять копеек.

— Здорово! Еще судья нужен и способ измерения результатов. Со зрением попроще, а как быть со слухом?

— Давайте, будем слушать один и тот же звук, но закрывать уши накладками.

— Здорово! У нас есть поролоновые пластины для шитья игрушек. Думаю, их можно приспособить.

Я смотрел на этот фонтан энергии и не мог отделаться от мысли, что я самый счастливый человек на свете. Мало того, что всегда мечтал познакомится с Борисом Павловичем, так он, вероятнее всего, будет моим соратником.

Фонтанировал не только Борис Павлович, но и все дети. Моментами, глядя на всеобщее броуновское движение, которое устроило семейство Никитиных, я думал, как они выживают в этом дурдоме, но потом этот поток подхватил и меня, и всякие глупые мысли вылетали из головы. Итогом этой суеты стал очевидный факт, что мои органы чувств значительно острее, чем у ребят, однако с полной очевидностью мы установили, что зрение и слух у малышей острее, чем у старших детей. Явным аутсайдером оказался глава семейства. Он все подробно записал в свой гроссбух и сказал, что исследования надо продолжить на большем количестве детей и четче отследить динамику затухания.

— НУВЭРС? — спросил я провокационно. Через три года этот термин будет им впервые напечатан, а пока я не знал, существует ли он в его голове. — Необратимое Угасание Возможностей Эффективного Развития Способностей.

— Откуда вы взяли этот термин? Он очень перекликается с моими мыслями.

— Это ваш термин, просто вы его опубликуете позднее, через три года, и даже защитите кандидатскую диссертацию по педагогике на эту тему.

— А откуда ты знаешь? — по выражению лица он мне напомнил свою жену, которая встретила меня на пороге дома.

— Второй раз отвечу, что не знаю источник своих знаний. Просто они есть, и у меня сомнений не вызывают. Если хотите, то могу процитировать вас же более позднего, чтобы вы не тратили лишнее время, но не советую — до любого вывода надо дойти самому, иначе вы отключите значительную часть своих способностей к исследованиям. Такой НУВЭРС для взрослых получится.

— Как интересно!!! Какой насыщенный день!!! — воскликнул пораженный Никитин. — Наверное, вы правы. Давайте воздержимся от подсказок. Они никому в познании не помогали, тут вы правы.

Оставшийся кусочек дня пролетел с невероятной скоростью. Интересно было все: и подход Никитиных к детям, их погружение в детские дела, стиль взаимоотношений, упражнения и развивающие игры — все!!!

3 июня 1966 года, пятница.

Опомнился я от этой педагогической феерии только на следующий день, стоя на проходной Кремля, в ожидании встречи с Михаилом Андреевичем Сусловым. Никитиных я отправил на Ленинградский вокзал с двумя сотнями рублей и с бумагой от Председателя Совета Министров о всесторонней помощи подателю сего документа. А сам рванул в Кремль, времени было в обрез.

— Рассказывайте, — вкрадчивым, тихим голосом сказал Суслов.

— Простите, пожалуйста, не могли бы вы уточнить, что именно вы хотите от меня услышать, — постарался я скопировать манеру речи моего собеседника.

— Решил повалять дурака?

— Меня зовут Игорь Мелешко, до недавнего времени я был учеником десятого класса Октябрьской средней школы Кингисеппского района Ленинградской области. Закончил школу экстерном, за один год. Это получилось вследствие…

— Ты продолжаешь дурака валять? Думаешь, я трачу на тебя время, и мне не доложили, как ты падал с дерева?

— Ну, скажите, ради Бога, что вы хотите от меня услышать. Я вам все скажу, как на духу. — я сложил руки в молитвенную позу и покачивал ими в такт каждого слова.

— Рыночный социализм? — за время беседы Суслов не изменил тембр голоса и высоту звука не на йоту.

— А что рыночный социализм? — Недоумение, отразившееся на моем лице, надеюсь, выглядит вполне естественно. — На эту тему у меня был один разговор с Евсеем Григорьевичем Либерманом, когда он приезжал к нам в село. Он спросил, вы тут что, капитализм решили возродить? На что я ответил, что вы можете нашу работу называть хоть капитализмом, хоть плановым капитализмом или рыночным социализмом, — все это будет одинаково неверно. Мы создаем самоуправляемые коллективы в школе, в леспромхозе, в колхозе. Для этого мы используем методику великого советского педагога Антона Семеновича Макаренко.

— Ты хочешь сказать, что к концепции рыночного социализма не имеешь никакого отношения? — Суслов даже приподнялся со стула, и в его голосе я впервые услышал напряжение.

— Евсей Григорьевич спросил меня, как бы я видел концепцию рыночного социализма. Я ответил, что, судя по названию, должен быть создан рынок, а это штука конкурентная. Конкуренция может быть по цене, по качеству и по ассортименту. Рынок может быть только потребительским, наподобие НЭПа, который ввел Владимир Ильич. Ведь зачем-то он это сделал? Рынок нельзя создавать для стратегических отраслей: сырьевых, энергетических, оборонных, научно-стратегических, не знаю еще каких.

— И это все, о чем ты говорил?

— Разговор длился часа четыре. Я могу что-то не вспомнить, тем более все это очень далеко от того, чем я занимался тогда и что меня интересовало. Я не политик и не экономист, я педагог. Меня интересует воспитание и обучение детей. Правда, последнее время воспитание взрослых меня тоже интересует, но на эту тему нет никакой литературы. Почему-то теория воспитания охватывает период только до выпуска ребенка из школы.

— Значит, ты ничего не говорил о свободных ценах, о выходе предприятий напрямую на внешний рынок, о валютном обращении в стране, о частной собственности, о конкуренции?

— Я говорил о том, как понимаю термин рынок. Капиталистический он или социалистический, неважно…

— Почему неважно? — перебил меня Михаил Андреевич.

— Если заменить слово "конкуренция" на "соревнование", то как выглядит рынок? Я так думаю, что рынок — это место, где кто-то соревнуется друг с другом, чтобы продать свой товар. Спортивные снаряды, с помощью которых идет соревнование — это цена, качество и ассортимент. Спортсмены сами используют эти снаряды, кидают дальше, выше, глубже. Побеждает тот, у кого прибыль больше, или у кого работники живут лучше, или еще как-то. Это зависит от правил игры, которое устанавливает государство. Я понимаю рынок как-то так. Немного по-детски, да? — я вопросительно посмотрел на Всемогущего.

— А что про валютное регулирование? — похоже Суслов успокоился.

— Так, чтобы развивать страну, нужно все больше и больше денег. Мне кажется, они должны все время расти в количестве. А где их брать? Печатать? Я подумал, что продавать товары за границу безопаснее.

— Что продавать и кому?

— Да какая разница! Все, что хотят покупать, то и продавать. Надо, вообще, посадить их на товарную иглу. Нам важно лишь, чтобы деньги приходили в страну и побольше. А посему, кто может продать, пусть и продает. Регулировать надо приходящие деньги, а не уходящие товары. К тому же, с них можно еще и пошлины в казну получать. Вы не согласны? — я умоляюще посмотрел в лицо Суслова. Я старался, по мере сил, изображать "писающего мальчика", писающего от страха.

— Ты много вопросов задаешь. Мне почему-то кажется, что ты не веришь в достижения социализма и хочешь вернуть страну назад, в НЭП. Тогда и сейчас — это две большие разницы, не находишь? — Суслов начал дискутировать и, сам того не желая, дал мне новые возможности вести беседу. Хотя… кто он, а кто я? Соревноваться в искусстве эзопового диалога с пожизненным чиновником, все равно, что писать против ветра — удовольствие получишь, но результат не обрадует.

— Тут двух мнений быть не может, правда, я хочу напомнить, что я педагог, а не политик и не экономист и не могу ни вернуть страну в НЭП, ни вообще куда-то, я даже не обсуждаю это ни с кем. Мне это, действительно, неинтересно. Либерман спросил, что я думаю, — я ответил; вы спросили — я ответил; но я не пишу статей на эту тему, не выступаю на митингах или собраниях, не обсуждаю на кухне.

— А чем же ты занимаешься? Чего хочешь?

— Хочу, чтобы дети учились без троек, имели спортивные разряды; чтобы все захотели получать высшее образование и закончили институты; чтобы все были патриотами; хочу, чтобы женщины на селе хотели и не боялись рожать. Ну, и все в таком духе. Мечтаю, чтобы все жители села жили в домах со всеми городскими удобствами. Долго можно перечислять. А что?

— Опять вопрос? Тебе надо учиться поменьше задавать вопросов начальству.

— А зачем?.. Ой!!! — я в испуге зажал рот. Суслов улыбнулся.

— Ты странный молодой человек. Необычный, уж точно. Меня что-то беспокоит в том, что ты делаешь, но пока не могу понять, что именно. Я буду наблюдать за тобой очень внимательно, буду следить за развитием концепции "рыночного социализма", СЭЗ. Так что будь внимателен в словах и поступках. Покачнуть основы марксистко-ленинской теории я не дам.

— Михаил Андреевич, такие вещи может разработать только партия, ее идеологические структуры. Больше такое никому не под силу. Все остальное останется суетой сует. Я точно никак не могу поколебать хоть какие-нибудь основы. Да и не специалист я в этом.

— Идея приходит в голову сначала кому-то одному.

— Так я про это и говорю!!! Такую идею может родить только кто-то из высшего руководства, кто обладает нужными возможностями, опытом и ответственностью перед партией и страной. Мне же может прийти в голову только образ, название, некоторые штрихи к портрету, но все это нельзя назвать идеей, так. Так умствования.

— Закончим на этом. Я потратил на тебя непозволительно много времени. Помни, я всегда рядом. Маргарита Петровна даст тебе способ связаться со мной. Иди. Спасибо за беседу.

Суслов дал указания секретарше и склонился над бумагами на столе.

Беседа длилась полтора часа, поэтому, когда я подошел к Лобному месту, солнце находилось в среднемосковском зените, жарило. При взгляде на хвосты, отходившие от лотков с водой и мороженым, пить и есть сразу расхотелось, хотя проблема жажды и перегрева никуда не делась. Никитиных пока не было, или они отошли на часок, как мы договаривались. Окружающая среда не предлагала никаких решений моей проблемы, поэтому в душе начало подниматься глубокое сожаление и стенания по поводу никчемности жизни.

Минут через пятнадцать я заметил семейство Никитиных, которое не спеша продвигалось от Мавзолея к Спасским воротам. Обходя группы и группки людей, хвосты очередей за мороженным и газировкой, двинулся им навстречу. В тот момент, когда я уже готовился пожать руку Борису Павловичу, со стороны Москвы-реки с приличной скоростью к Спасским воротам подлетели три, явно правительственных, машины. Леха запрыгал от радости и замахал руками.

Что самое удивительное, машины остановились, и из первой из них вылез приличных размеров мужчина и направился к нам.

— Извините, пожалуйста, — обратился он к Никитиным, — Алексей Николаевич Косыгин хотел бы переговорить с Игорем Мелешко, вы не возражаете?

Никитины не смогли быстро среагировать и тупо помотали головами.

— Кто это? — Косыгин улыбался, протягивая руку. — И что, вообще, ты тут делаешь?

— Это гении, которых я пытаюсь переманить к себе. Забудут вас, меня, всех "небожителей", но они останутся в памяти людей. Это семья Никитиных, создатели теории и практики раннего развития детей.

— Интересно. Вы не хотите перекусить?

— Еще как! — рык в животе подтвердил мои слова.

— Володя, пригласи семейство Никитиных отобедать со мной в Кремлевской столовой. И распорядись, чтобы накрыли в гостевом зале. — дал Косыгин команду своему то ли телохранителю, то ли ординарцу.

Мы встретились в этом самом гостевом зале через пятнадцать минут, а Никитины продолжали пребывать в ступоре, или треморе, или в столбняке. Лучше всех выглядел Леха, но, глядя на странное поведение родителей, помалкивал. Выбор блюд, стандартные вопросы, стандартные ответы сняли напряжение момента, а совсем все наладилось, когда Косыгин и Никитин нашли общий язык на ниве воспитания детей. Они выпали из разговора, Лена Алексеевна крутила головой и улыбалась, а мы с Лехой отрывались, дегустируя разнообразное мороженое, которое не уставал подносить официант.

Где-то через полчаса духовно-гастрономической оргии, в одну из немногих пауз, Алексей Николаевич спросил меня:

— Игорь, я так и не понял, что тебя привело в Москву?

— Михаил Андреевич вызывал. Я с ним встречался утром.

Косыгин, как-то подобрался и закаменел лицом. Затем последовали жесткие полчаса, в течение которых он вытащил из меня и то, что я знал, и то, что я думал, и то, зачем это понадобилось Суслову. Оказывается, я и это знал, только не отдавал себе отчет.

— Как все интересно закручивается. Ну, твой СЭЗ мы отстоим, но вот с экспансией, чувствую, будут проблемы. — Косыгин уже давно взял себя в руки, был расслаблен и хлебосолен. — Игорь, спасибо тебе, что познакомил с Борисом Павловичем и Леной Алексеевной. Я горжусь, что знаком с вами. Работайте без опаски и обращайтесь, когда вам понадобится какая-нибудь помощь. У Игоря есть все мои контакты. Сейчас я должен вас покинуть, а мой секретарь организует вам персональную экскурсию по Москве и Кремлю и доставит на вокзал. До свидания.

Когда мы расселись в мягком купе, полные впечатлений и разнообразной пищи, которую в нас впихнул секретарь Косыгина в ресторане "Прага", Борис Павлович выдал:

— Я думал, что вчера был насыщенный день, но сегодня…

Елена Алексеевна согласно кивала, а Леха заплетал сонные рулады, укладываясь на верхней полке.

— Игорь, вы так всегда живете?

— Нет, конечно. В Москве я по делам первый раз. Встреча с Косыгиным — полная случайность, как, собственно, и его хлебосольность. В предыдущие встречи он вел себя очень жестко.

— Да, я видел, как он вас потрошил. Впечатлило. Наверное, вы должны чувствовать себя унизительно под таким обстрелом.

— Да что вы, я учусь и наслаждаюсь работой мастера. Вчера я учился у вас, сегодня у Косыгина. Вот в этой тетрадке записываю разбор полетов, чтобы отложилось. Потом на ком-нибудь попробую. Кстати, можно вас попросить обращаться ко мне на "ты" и в индивидуальном общении, и на людях.

— Это непросто! Вы совершенно непонятное существо. Если бы к вам пришел ангел в образе ребенка, вы ему бы тоже тыкали? — вдруг вмешалась в разговор Лена Алексеевна.

— Лена Алексеевна, давайте останемся на земных позициях. Ангелы — это уже слишком, тем более что для подавляющего большинства людей вокруг я просто семилетний пацан. Они не поймут, если уважаемые люди будут мне "выкать".

— Игорь, вы говорили…ты говорил, что собираешься в Америку, когда и зачем? — спросил Никитин, когда мы вышли из купе, давая переодеться нашей даме.

— Тут все просто. Деньги, оборудование, заводы, технологии. Без всего этого страна из нынешнего пике не вырулит.

— А вы готовы отвечать за всю страну?

— Если не я, не вы, то кто? Наша с вами задача — вырастить помощников, соратников, строителей будущего. Мы с вами та точка опоры, которая нужна была Архимеду, чтобы перевернуть Землю.

— Из ваших уст даже такие пафосные слова кажутся уместными! Удивительно!!! — Никитин замолчал надолго, и до прибытия на Московский вокзал Ленинграда мы не проронили ни слова. Дорога до Октябрьска заняла еще полдня и многословием тоже не отличалась. Болтали я и Леха, остальные погрузились в себя и выныривали только для того, чтобы перекусить.

Октябрьск встретил нас приятной погодой. Лес, в котором находится наш поселок, в дневном солнечном свете — прекрасен, а разогретый воздух выжимал из сосновых иголок потрясающий запах хвои. Населения видно не было, все казалось очень первозданным.

В гостинице на календаре был месяц японской культуры, а потому нас встретили девочки, класса четвертого, я думаю, в традиционном ярком кимоно, а мальчики-грузчики в чем-то самурайском. Красиво, что скажешь, а надутые от собственном важности лица ребят, вообще, вне всякой оценки.

— Товарищи, мне надо поселить семью Никитиных из трех человек пока дня на два, а там посмотрим.

— Хоросо, товарисча! — с японским ак