Book: Серебряные змеи



Серебряные змеи

Рошани Чокши

Серебряные змеи

Roshani Chokshi

The Silvered Serpents

Copyright © Roshani Chokshi, 2020 First published by St. Martin’s Press

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

Jacket design: Kerri Resnick

Photo-illustration: James Iacobelli

В коллаже на обложке использованы фотографии: © Tashsat, IS MODE, Arina P Habich, Reidl, OlgaKot17, Cyril PAPOT, rangizzz / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Артемова М. В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Николасу Кейджу – музе, о которой я не просила.

О, Фауст, не коснись проклятой книги,

Ни взглядом, ни рукой – не искушай души,

Не навлекай на голову свою суровый гнев господень.

Доктор Фауст

Пролог

Тринадцать лет назад…

Матриарх Дома Ко́ры опустила взгляд на рождественский подарок, который она несла в руках. Это был маленький переносной театр, пестревший разноцветными фигурками и миниатюрными объектами: мечами, плащами и крутящимися каруселями. Плотный бархатный занавес открывался, стоило только потянуть за веревочку. Северину это понравится. Она придумала этот сюрприз после их совместного похода в театр на прошлой неделе. Другой шестилетний ребенок был бы совершенно зачарован происходящим на сцене, но вместо этого Северин внимательно разглядывал зрителей.

– Ты пропускаешь представление, дорогой, – сказала она тогда.

Северин удивленно посмотрел на нее своими большими сиреневыми глазами.

– Неужели?

После этого матриарх решила оставить мальчика в покое, и уже после представления он принялся сбивчиво рассказывать ей о том, как лица зрителей менялись в зависимости от происходящего на сцене. Казалось, он совершенно упустил всю магию театра, но при этом точно понял ее суть.

Матриарх непроизвольно улыбнулась, поднимаясь по каменной лестнице поместья Дома Ванф, в котором уже вовсю сияли яркие огни Зимнего Конклава. Хотя нынешний Конклав проводился в холодной тени гор региона Рона-Альпы, его убранство не менялось уже много веков. Каждый Дом Вавилонского Ордена привозил новые, неотмеченные Сотворенные сокровища из своих колоний, которые становились лотами в Полночном Аукционе. Для многих домов эти предметы служили символом богатства и империализма их родной страны, ведь они не только предоставляли свои артефакты на продажу, но и могли позволить себе покупку новых. У каждого Дома имелись свои особые предпочтения, и лишь некоторые располагали таким количеством средств, что могли позволить себе не прицениваться и покупать все, что пожелают.

Дом Ко́ры особенно интересовали предметы, связанные с ботаникой, но благодаря невероятному богатству в его хранилищах можно было найти столько же разнообразных артефактов, сколько на свете существует языков. Российский Дом Даждьбог получал от своих колоний довольно скромную прибыль и мог предложить на обмен лишь секреты и свитки. Несмотря на различия между Домами Вавилонского Ордена, цель Зимнего Конклава оставалась неизменной: они должны были обновить свою клятву, в которой все члены Ордена обещали беречь европейскую цивилизацию и ее сокровища, а также хранить Вавилонские Фрагменты и поддерживать существование божественного искусства Творения.

Но как бы высокопарно все это ни звучало, в конечном итоге Зимний Конклав был праздником.

Поместье Дома Ванф притягивало лучи раннего зимнего солнца, а дым, идущий из трубы, свернулся на крыше, словно кошка. Матриарх уже чувствовала запах праздника: палочки корицы в бокалах с глинтвейном, гирлянды из сосновых веток, сверкающие зачарованные снежинки, парящие в воздухе… и Северин. Очаровательный, но при этом серьезный и наблюдательный. Она хотела бы иметь такого сына.

Матриарх коснулась своего плоского живота. Иногда ей казалось, что при каждом шаге пустота внутри нее гремит, как связка старых ключей. В этот момент она опустила глаза на свое Вавилонское Кольцо и гордо подняла подбородок. Сила часто бывает ироничной. Матриарх была лишена женской силы давать жизнь, но при этом получила силу, которая не предназначалась ей по праву рождения. Ее семья все еще была недовольна, что главой Дома Ко́ры стала женщина.

Но они не были обязаны ее любить. Они были обязаны подчиняться.

По бокам от витой железной двери стояли две огромных сосны, украшенных плавящимися свечами. Дворецкий Дома Ванф поприветствовал ее на вершине каменных ступенек.

– Добро пожаловать, мадам, позвольте вам помочь… – сказал он, забирая подарок из ее рук.

– Поосторожней с этим, – строго сказала матриарх.

Она расправила плечи, немного скучая по весу коробки, который напоминал ей о том, каково было нести Северина… теплого и сонного, свернувшегося у нее на руках, пока она несла его домой после театра.

– Простите, мадам, – виновато сказал дворецкий. – Я не смею отвлекать вас от праздника, но… она, эм, желает поговорить с вами.

Она.

Сосна с левой стороны зашелестела, и из-за дерева вышла женщина.

– Оставь нас, – сказала она дворецкому.

Дворецкий поспешил удалиться. Матриарх нехотя призналась себе, что восхищена наглостью этой женщины, которая не имеет в Доме Ванф никакого статуса, но при этом командует всеми, как полноправная хозяйка. Люсьен Монтанье-Алари привез ее из своего путешествия за сокровищами Алжира, а через шесть месяцев она родила ему ребенка – Северина. Она была одной из многих женщин, похищенных из родной страны с ребенком белого мужчины в своем чреве. Не жена и не любовница – лишь экзотичное привидение, которое бесцельно бродит по роскошным залам, отвергнутое местным обществом.

Но матриарх никогда не встречала женщин с такими глазами.

Северин мог бы сойти за французского мальчика, но глаза достались ему от матери: сумрачные, темно-сиреневые, как ночное небо, подернутое дымкой.

Вавилонский Орден игнорировал эту женщину точно так же, как и гаитянскую мать наследника Дома Никс… но в этой алжирке было что-то притягивающее, требующее внимания. Возможно, из-за того, с каким намеренным презрением она отвергала общие правила, продолжая носить свои нелепые туники и платки. Или из-за огромного количества слухов, что тянулись за ней, как тень. Люди говорили, что она обладает силами, не похожими ни на один из видов искусства Творения. Что патриарх Дома Ванф нашел ее в заколдованной пещере: темноглазый мираж, появившийся из ниоткуда.

Что у нее было множество секретов.

– Ты не имеешь права вот так набрасываться на меня из засады, – возмущенно воскликнула матриарх, но Кахина проигнорировала ее слова.

– Ты привезла что-то для него, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– И что? – огрызнулась матриарх.

Поймав взгляд Кахины, она ощутила укол совести. В глазах женщины блестел голод. Ей было недоступно все, что могла делать матриарх. Кахина обладала силой подарить ему жизнь, но не имела права назвать его своим сыном.

Сила часто бывает ироничной.

– Почему ты выбрала именно этот подарок? – спросила Кахина.

Вопрос сбил матриарха с толку. Какая разница? Ей просто показалось, что ему понравится. Она уже представляла, как он опустится на колени возле игрушечного театра, передвигая фигурки, и его взгляд будет устремлен не на сцену, а на воображаемых зрителей. У него было свое особое видение, которое позволяло ему собирать разрозненные части воедино и притягивать всеобщее внимание. Она воображала, что однажды он станет художником.

– Ты любишь его? – спросила Кахина.

– Что…

– Ты любишь моего сына?

Моего сына. Эти слова ощущались как пощечина. Матриарх Дома Ко́ры могла возить его в театр и осыпать подарками, но он не принадлежал ей. И все же ее сердце чувствовало иначе.

– Да, – сказала она.

Кахина сдержанно кивнула, как будто пыталась принять тяжелое решение, а затем произнесла:

– Тогда у меня есть к тебе просьба. Пожалуйста… обещай, что защитишь его, что бы ни случилось.

Часть I

Из архивных документов Вавилонского Ордена

Господин Борис Горюнов, Дом Даждьбог,

Российская Фракция

1868, правление царя Николая II

В этот день я взял своих людей на озеро Байкал. Мы дождались наступления ночи. Все были напуганы и говорили о беспокойных духах, обитающих в воде, но они – простые люди, и слухи о кричащих девушках произвели на них слишком большое впечатление. Возможно, какой-то Сотворенный предмет разума свел местных жителей с ума. Я пытался расследовать это дело, но не обнаружил ничего необычного. В конце концов мне пришлось обратиться к Ордену, но я сомневаюсь, что мы сможем что-то найти. Я не слышал никаких криков умирающих женщин, что приводит меня к двум выводам: либо их вообще не существует, либо им уже ничем не помочь.


1

Северин

За три недели до Зимнего Конклава…

Северин Монтанье-Алари окинул взглядом то, что когда-то было Садом Семи Грехов. Когда-то здесь цвели редкие, диковинные растения: эпипремнум с молочно-белыми лепестками, золотистый плаун, изящные гиацинты и цереус, цветущий по ночам. И все же любимыми цветами Тристана – его брата – всегда оставались розы. Их семена он посадил в первую очередь и почти не отходил от свежих ростков, пока лепестки не налились насыщенным красным цветом, а запах не разнесся по саду, ароматом расплавленного греха.

Теперь, в декабре, эти земли казались оголенными и пустыми. Северин глубоко вдохнул, и холодный воздух обжег его легкие.

Теперь у сада не было почти никакого запаха.

Он мог бы попросить своего доверенного слугу подыскать садовника, одаренного искусством материи в области растений, чтобы вернуть своему саду прежнее величие, только Северину не нужен был садовник. Ему нужен был Тристан.

Но Тристан был мертв, и Сад Семи Грехов умер вместе с ним.

Теперь на месте сада располагалась сотня зачарованных прудов. В зеркальной поверхности отражались изображения необъятных пустынь или небес, окрашенных цветами заката, постепенно переходящего в ночь. Гости отеля Эдем были восхищены его художественной задумкой, но они даже не подозревали, что Северином руководила вовсе не тяга к искусству, а стыд. Заглядывая в зеркальные пруды, он не хотел встретиться лицом к лицу со своим отражением.

– Месье?

Молодой человек обернулся и посмотрел на только что подошедшего охранника.

– Он готов? – спросил Северин.

– Да, Месье. Мы подготовили все именно так, как вы сказали. Ваш… гость… на конюшне, рядом со стойлами, как вы и приказывали.

– У нас есть чай для нашего гостя?

– Oui.

– Très bon.

Северин сделал глубокий вдох и наморщил нос. Розовые кусты были сожжены и выдернуты с корнем. Землю посыпали солью. И все же через столько месяцев он все еще чувствовал призрачный запах роз.


СЕВЕРИН НАПРАВИЛСЯ к маленькому зданию рядом с конюшнями. Его рука непроизвольно потянулась к нагрудному карману, где лежал старый перочинный нож Тристана. Сколько бы раз он ни отмывал лезвие, его воображение все еще рисовало картины с маленькими птичьими перьями и поломанными косточками, прилипшими к металлу: напоминание об убийствах Тристана… и доказательство извращенной жестокости, которую так старался скрыть его брат. Северин предпочел бы об этом не знать. Может, тогда он не пошел бы в комнату Лайлы. Он всего лишь хотел отказаться от ее нелепого предложения исполнять роль его любовницы на время Зимнего Конклава.

Но ее нигде не было. Вместо этого Северин нашел письма, адресованные Тристану, и садовую сумку его брата – ту самую, которая, по словам Лайлы, пропала без вести.


Мой дорогой Тристан, я думала, что мне не стоит считывать воспоминания твоих вещей. Но я каждый день спрашиваю себя: может, я могла бы уловить признаки тьмы, растущей внутри тебя, пока не стало слишком поздно. Может, тогда ты бы не причинил вреда этим бедным птицам. Я вижу это в лезвии ножа. Все убийства. Все твои слезы. Я не буду врать, что понимаю тебя, но я люблю тебя всем сердцем и молюсь о том, чтобы ты простил меня…


Северин уже давно осознал, что не исполнил своего единственного обещания Тристану: защитить его. Теперь он видел, как глубока его вина. Он видел все свои ошибки. Каждый раз, когда Тристан плакал – он оставлял брата в одиночестве, чтобы дать ему побыть наедине с самим собой. Каждый раз Тристан в ярости уносился в свою теплицу и запирался там на несколько дней. Северин должен был пойти к нему. Но вместо этого он позволил демонам своего брата пожирать его изнутри.

Когда он читал эти письма, в его сознании возникал не только безжизненный взгляд Тристана, но и всех остальных: Энрике, Зофьи, Гипноса, Лайлы. Он видел мертвые глаза, навсегда подернувшиеся белой пеленой из-за того, что он не смог их защитить. Потому что он не знал, как это сделать.

В конце концов, Лайла застала его в своей комнате. Он не помнил всего, что она сказала ему тогда, кроме самых последних слов:

– Ты не можешь защитить всех. Ты всего лишь человек, Северин.

Северин закрыл глаза и положил ладонь на дверную ручку.

– Тогда мне придется это изменить.


СЕВЕРИН СЧИТАЛ СЕБЯ кем-то вроде художника, когда дело доходило до допросов.

Успех состоял в деталях, которые должны были казаться случайными: стул с неровными ножками, раздражающий запах слишком приторных цветов, слишком соленая еда, принесенная охранником. Даже освещение. Неровные осколки стекла преломляли свет, отбрасывая яркие блики на стены и потолок таким образом, что разглядеть можно было лишь деревянный стол с дымящимся чайным сервизом.

– Удобно? – спросил Северин, присаживаясь напротив мужчины.

Его собеседник поморщился.

– Да.

Северин улыбнулся, наливая себе чай. Мужчина, сидящий перед ним, был тощим и бледным, а на его лице застыло измученное выражение. Он косился на чай с опаской, пока Северин не сделал долгий глоток.

– Не желаете ли выпить чая? – спросил Северин. Мужчина заметно колебался, но в итоге кивнул головой.

– Почему… почему я здесь? Вы… – он понизил голос, переходя на шепот: – Вы заодно с Вавилонским Орденом?

– Можно и так сказать.

Через несколько месяцев после того, как они вломились в хранилище Дома Ко́ры, Вавилонский Орден нанял команду Северина для того, чтобы найти сокровище Падшего Дома, по слухам спрятанное в поместье Спящий Чертог, местонахождение которого оставалось для всех загадкой. В обмен Северину позволили изучить найденные артефакты и самостоятельно внести их в каталог – невиданная привилегия для того, кто даже не состоял в Ордене. Конечно, он должен был стать одним из них, но ему больше не хотелось быть патриархом. Только не после того, что случилось с Тристаном.

Орден заявлял, что сокровище нужно для того, чтобы лишить Падший Дом оставшихся преимуществ… но Северин не был дураком. Падший Дом уже раскрыл все свои карты. Они были мелкими змеями, которые отбрасывают большие тени. Конечно, без своего сокровища они будут бесповоротно ослаблены, но за поисками Ордена стояла совсем другая, не менее простая причина. Колонии были переполнены ценными ресурсами: каучук в Конго, серебро в шахтах Потоси, специи в Азии. Утерянные чудеса, спрятанные в хранилище Падшего Дома были слишком притягательными, и Орден готовился растащить эту коллекцию на части, как стая голодных волков. Это значило, что Северин должен добраться до хранилища первым. Его не заботило золото или серебро, он хотел заполучить кое-что куда более ценное:

Божественную Лирику.

Сокровище, пропажи которого Орден никогда не заметит, так как оно считается давно утерянным. Легенды говорили о том, что в Божественной Лирике хранится знание о том, как соединить все Вавилонские Фрагменты. С помощью этой книги можно было заново отстроить Вавилонскую Башню и получить силу самого Бога. Падший Дом попытался достичь этой цели, за что и был изгнан пятьдесят лет назад. И все же книга пропала много веков назад, по крайней мере, все они так считали…

Пока Ру-Жубер не проговорился.

Члены Падшего Дома, взятые в плен после битвы в катакомбах, оказались никудышними осведомителями. Они не только лишили себя жизни, но еще и сожгли свои лица и руки – чтобы их невозможно было идентифицировать. Не справился только Ру-Жубер. После убийства Тристана он случайно раскусил самоубийственную пилюлю, вместо того чтобы проглотить ее целиком и забрать все секреты с собой в могилу. Много недель он медленно умирал от яда и в очередном приступе безумия начал говорить.

– Папаша доктора – плохой человек, – сказал он, истерично смеясь. – Вы не понаслышке знаете о плохих отцах, месье, уверен, вы понимаете… о, как нехорошо… он не пускал доктора в Спящий Чертог… но книга была там, она ждала его. Он ее найдет. Он подарит нам жизнь после смерти…



Он? Этот вопрос не давал Северину покоя, но в архивах не осталось никаких записей о последнем патриархе Падшего Дома, и хотя Орден был разочарован, что о местонахождении Спящего Чертога ничего не известно… по крайней мере, они чувствовали некоторое облегчение от того, что Падший Дом тоже не мог его найти.

Только они с Гипносом – патриархом Дома Никс – продолжили работу, изучая записи и документы, в поисках любой несостыковки, и в итоге это привело их к человеку, сидящему напротив Северина. Это был старый, потрепанный жизнью человек, которому много лет удавалось скрываться в тени.

– Я уже заплатил за все сполна, – сказал мужчина. – Я даже не был членом Падшего Дома, лишь одним из множества поверенных. После того как их изгнали, Орден велел мне выпить какое-то лекарство, и у меня не осталось почти никаких воспоминаний о тех временах. Зачем приводить меня сюда? У меня нет никакой ценной информации.

Северин поставил свою чашку на стол.

– Я думаю, что ты можешь вывести меня к Спящему Чертогу.

Мужчина усмехнулся.

– Никто не видел его уже…

– Пятьдесят лет, – закончил Северин. – Он хорошо спрятан, я понимаю. Но мои осведомители сообщили мне о том, что Падший Дом создал специальные линзы. А точнее – очки со стеклами, похожими на Тескат-зеркала. С их помощью можно обнаружить Спящий Чертог и его восхитительные сокровища, – он улыбнулся. – Однако они доверили эти очки специальному человеку: тому, кто даже не догадывается, какой секрет они хранят.

Мужчина удивленно воззрился на Северина.

– К-как… – он прервался на полуслове и прочистил горло. – Тескат-очки – всего лишь слух. У меня их нет. Я ничего не знаю, месье. Клянусь своей жизнью.

– Вам стоило бы научиться лучше подбирать слова, – сказал Северин.

Он достал из кармана перочинный нож Тристана и провел пальцем по инициалам: Т.М.А. Фамилия Тристана была утеряна, поэтому Северин разделил с ним свою. На рукояти ножа был изображен уроборос – змея, кусающая свой собственный хвост. Когда-то она символизировала Дом Ванф. Дом, патриархом которого он мог бы стать, если бы все пошло по плану… если бы мечта о собственном наследии не убила самого близкого для него человека. Теперь уроборос превратился в символ всего, что Северин собирался изменить.

Он понимал, что даже если они и найдут Божественную Лирику – этого будет недостаточно, чтобы защитить остальных… Всю оставшуюся жизнь на их спинах будут нарисованы мишени, и он не мог с этим смириться. Поэтому у Северина появилась новая мечта. Он мечтал о той ночи в катакомбах, когда Ру-Жубер растер золотую кровь по его губам, о том натяжении, что он почувствовал в мышцах спины, когда из нее начали появляться крылья. Он мечтал о давлении, клокочущем у него в голове, когда его кожу пронзили завитые рога с острыми кончиками, касающимися его ушей.

Мы могли бы стать богами.

Вот что обещала Божественная Лирика. С этой книгой он стал бы богом. Богу неизвестна боль утраты или тяжесть вины. Бог может воскрешать мертвых. Он мог бы разделить силу книги с остальными, сделать их неуязвимыми… Это навсегда защитило бы их от опасности. И когда они покинут его – а Северин знал, что этот день неминуемо настанет – он ничего не почувствует.

Потому что больше не будет человеком.

– Вы собираетесь меня зарезать? – воскликнул мужчина, резко отпрянув от стола. – Сколько вам лет, месье? Чуть больше двадцати? Вы слишком молоды, чтобы запачкать руки кровью.

– Не знал, что кровь имеет возрастные предпочтения, – сказал Северин, наклоняя клинок. – Я вас не зарежу. Какой в этом смысл, когда вы уже отравлены?

Глаза мужчины переметнулись на чайный сервиз. Над его бровями выступили капли пота.

– Вы лжете. Если бы в чае был яд – вы бы тоже отравились.

– Совершенно верно, – согласился Северин. – Но яд был вовсе не в чае. Его тонким слоем нанесли на фарфоровое покрытие вашей чашки. А теперь, – он достал из кармана прозрачную склянку и поставил ее на стол, – перед вами противоядие. Вам точно нечего мне рассказать?

ДВУМЯ ЧАСАМИ ПОЗДНЕЕ Северин поставил восковые печати на несколько конвертов: одно письмо должно было незамедлительно отправиться к адресату, а другие – через два дня. Какая-то его часть сомневалась в принятом решении, но он все-таки взял себя в руки. Он делал все это для них. Для своих друзей. Чем больше он беспокоился об их чувствах – тем сложнее становилась его задача. Именно поэтому для всех было бы лучше, если бы он не чувствовал абсолютно ничего.

2

Лайла

Лайла уставилась на письмо, которое принесла ее горничная. Принимая конверт, она думала, что это записка от Зофьи, извещающая о ее возвращении из Польши. Или от Энрике, решившего рассказать о том, как прошла встреча с Илустрадос. Или от Гипноса, приглашающего ее на ужин. Но на конверте стояло имя последнего человека, который мог бы ей написать, а сама записка содержала последние слова, которые она ожидала прочесть:


Я знаю, как найти Божественную Лирику.

Встречаемся в 12 часов.

Шорох простыней вывел ее из оцепенения.

– Возвращайся в постель, – произнес сонный голос.

Холодный декабрьский свет струился из окон, освещая ее апартаменты во Дворце Сновидений – кабаре, в котором она выступала под псевдонимом «Энигма». Вместе с утренними лучами к ней пришли воспоминания о прошлой ночи. В последнее время она часто приводила кого-нибудь в свою комнату, и вчерашний вечер не стал исключением. Это был сын дипломата, который заказал для нее шампанского и клубники после ее выступления. Он понравился ей с первого взгляда. Его тело было не тонким и изящным, а наоборот – крепким и широким. Его глаза были не темно-фиолетовыми, а светлыми, как молодое вино. Его волосы были не сливово-черными, а золотистыми.

Он нравился ей не за то, кем он был, а скорее за то, кем он не был.

Поэтому она могла доверить ему секрет, который каждый день съедал ее заживо. Секрет, из-за которого родной отец называл ее чудовищем. Секрет, который она не могла рассказать самым близким друзьям.

– Я умираю, – прошептала она, когда он притянул ее к себе.

– Умираешь? – ухмыльнулся сын дипломата. – Неужели тебе так не терпится?

Каждый раз, когда Лайла шептала эти слова на ухо любовнику, правда становилась маленькой и незначительной, и казалось, что однажды она уменьшится настолько, что поместится в ладонь и потеряет свою силу. Jaadugar – индийский колдун, который собрал ее тело по кусочкам – сказал, что она не переживет свой двадцатый день рождения. Ей оставалось жить чуть больше месяца, и единственной надеждой на спасение была Божественная Лирика. В этой книге хранились секреты силы Творения – искусства, которому были подвластны разум и материя, в зависимости от природной склонности мастера. С помощью книги ее Сотворенное тело смогло бы продержаться гораздо дольше. Но прошло уже много месяцев, и след Божественной Лирики был утерян, несмотря на всеобщие усилия. Ей оставалось только наслаждаться отпущенным временем… что она и делала.

Теперь в ее груди расцвела острая боль. Лайла положила письмо на туалетный столик. Ее пальцы дрожали после прочтения. Настоящего прочтения. Воспоминания, оставшиеся на бумаге, заполнили ее сознание: Северин выливает расплавленный воск на конверт, а его сиреневые глаза ярко горят.

Обернувшись через плечо, Лайла посмотрела на юношу, лежащего в ее кровати.

– Боюсь, тебе придется уйти.


ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ Лайла вышла на холодные улицы Монмартра. Рождество уже прошло, оставив за собой шлейф праздничной магии. За покрытыми инеем стеклами мигали разноцветные лампочки. Над булочными поднимался теплый дым, разнося по округе аромат рождественского пряного хлеба, покрытого густым слоем янтарного меда. Мир нетерпеливо дожидался Нового года, и каждую секунду Лайла спрашивала себя: как долго ей еще удастся прожить?

В утреннем свете ее алое платье с воротником, вышитым бусинами черного и красного цвета, выглядело слишком вызывающим и казалось, будто ткань пропиталась кровью. Этот наряд стал для Лайлы необходимой броней, которая защитит свою хозяйку от того, что ожидало ее в Эдеме.

Девушка не видела Северина с тех пор, как он зашел в ее комнату без разрешения и прочитал письмо, которое ему не предназначалось. Какой была бы ее жизнь, если бы он не нашел письмо? Если бы она его не написала?

Тогда Лайла не знала, как смириться с тем, что она чувствовала по отношению к Тристану. Она оплакивала его жестокую смерть точно так же, как и тьму, скрытую в глубинах его сознания. Секрет Тристана казался слишком тяжелым, чтобы нести его бремя в одиночку, и девушка написала письмо своему погибшему другу. В письме Лайла сознавалась в том, что нашла доказательства жестокости Тристана, но, несмотря ни на что, продолжала его любить. Этот ритуал она повторяла время от времени: писала тем, кто не мог ответить, и надеялась, что это подарит ей немного умиротворения.

Она вышла из своего номера всего на пару минут, а когда вернулась, ее сердце чуть не выскочило из груди при виде Северина. Но затем ее взгляд упал на письмо, сжатое в его побелевших пальцах. Глаза молодого человека были широко распахнуты, а зрачки потемнели от шока.

– Как долго ты планировала скрыть это от меня?

– Северин…

– Я позволил этому произойти, – пробормотал он.

– Нет, это неправда, – сказала Лайла, делая шаг к нему. – Откуда тебе было знать? Он скрывал это от всех нас…

Но от отшатнулся от нее, выставив вперед трясущиеся руки.

– Маджнун, – ее голос задрожал, возвращаясь к прозвищу, которое она не использовала уже несколько месяцев. – Не позволяй этому призраку преследовать тебя. Он упокоился с миром, освободившись от своих демонов. Тебе нужно сделать то же самое и жить дальше.

Лайла схватила его за запястье, и ее пальцы коснулись клятвенной метки. Она вынудила Северина дать обещание в день его рождения. Ей нужен был статус его любовницы, чтобы она могла следить за прогрессом поисков Божественной Лирики. Но была и другая причина. Лайла хотела, чтобы Северин хоть что-то почувствовал… и на мгновение ей показалось, что она сможет ему помочь. Девушка не забыла его жестоких слов, но она понимала, что эта жестокость вызвана острым чувством вины, и была готова простить Северина, если он простит себя.

– Выбери жизнь, – умоляюще сказала она.

Выбери меня.

Он посмотрел на нее. Сквозь нее. Лайла не могла спокойно смотреть, как он снова уходит в себя, поэтому она схватила Северина за лицо и резко развернула его к себе.

– Ты не можешь защитить всех, – сказала она. – Ты всего лишь человек, Северин.

В тот момент его глаза прояснились. В сердце Лайлы вспыхнула надежда, которая так же быстро погасла, как только он отстранился от нее. Не сказав ни слова, Северин вышел из комнаты. В последний раз, когда она слышала о нем, он был занят поисками Божественной Лирики, как будто это могло избавить его от вины за то, что он жив, а его брат умер.

Лайла крепче закуталась в свое пальто. Свет отразился в гранатовом кольце, которое для нее сделала Зофья. Камень выглядел живым и влажным, словно это было не украшение, а маленькое сердце, вырванное из груди небольшой птицы и обрамленное золотом. На блестящей поверхности виднелись цифры: 21. Двадцать один день до смерти.

Сегодня она впервые усомнилась в этой цифре. До сих пор она довольствовалась маленькими мечтами… больше вечеров с Зофьей, Гипносом и Энрике. Гуляя по заснеженным улицам Парижа, она представляла себе, что теплый пар, который вырывался у нее изо рта, это душа, покидающая ее тело. В такие моменты она говорила себе, что умирать холодно, но, по крайней мере, не больно.

Письмо Северина изменило все.

Орден нанял его, чтобы найти сокровища Падшего Дома, но для этого нужно было найти Спящий Чертог… а это еще никому не удавалось. В итоге, Северину так и не удалось найти ни одной зацепки, и Орден заявил, что они найдут сокровища и без его помощи. Это означало, что их больше не ждут на Зимнем Конклаве, и единственным плюсом такого поворота событий было то, что ей не придется изображать любовницу Северина.

Похоже, планы вновь изменились.

Наконец Лайла заметила звук, следовавший за ней по пятам. Мерный стук копыт. Она медленно повернулась к темно-синей карете, украшенной чеканным серебром, которая остановилась в пяти футах от нее. На двери кареты поблескивал знакомый символ: широкий полумесяц, похожий на хитрую ухмылку.

– Я ужасно оскорблен тем, что ты не пригласила меня присоединиться к твоему ночному приключению, – произнес обиженный голос.

Гипнос открыл дверь и высунулся на улицу, посылая ей воздушный поцелуй. Лайла улыбнулась, поймала поцелуй и направилась к карете.

– Кровать была очень маленькой, – сказала она.

– В отличие от твоего гостя, – парировал Гипнос, доставая из кармана письмо с печатью Северина. – Полагаю, тебя тоже вызывали на собрание.

Лайла молча показала свое письмо. Улыбнувшись, Гипнос жестом пригласил ее в свою карету.

– Забирайся, ma chère. До назначенного часа осталось не так много времени.

Что-то больно кольнуло у нее в груди.

– О, мне хорошо это известно, – сказала она, поднимаясь на ступеньку кареты.

3

Энрике

В пятый раз за последнюю пару минут Энрике Меркадо-Лопес пригладил волосы и поправил свою идеально отглаженную манишку. Затем он прочистил горло.

– Уважаемые члены Илустрадос, благодарю вас за присутствие на моей презентации о древних мировых державах. Только на один вечер мне удалось достать избранные Сотворенные артефакты со всех уголков планеты. Я уверен, что после того, как Филиппины получат суверенитет, нам стоит искать дальнейшие подсказки в истории. Наше прошлое может изменить наше будущее!

Моргнув, он сделал паузу, а затем пробормотал:

– Погодите, наше прошлое… или прошлое всего человечества?

Энрике опустил взгляд на зачеркнутые и перечеркнутые записи в своем блокноте, подчеркнул и выкинул из текста почти половину лекции, которую он готовил на протяжении нескольких недель.

– Прошлое всего человечества, – сказал он, делая новую запись.

Он оглядел читальный зал Национальной Библиотеки Франции. Это была одна из самых красивых библиотек, что он видел, со сводчатым потолком, напоминающим ребра поверженного монстра из легенд, витражами в окнах, высокими книжными стеллажами и Сотворенными справочными книгами, которые хлопали своими переплетами на отдельных золотых подставках.

В библиотеке было совершенно пусто.

Энрике посмотрел в центр зала. На месте люстры крутилась большая сияющая сфера, на которой отражалось время: половина двенадцатого.

Илустрадос опаздывали. Очень сильно опаздывали. Их встреча должна была начаться в десять. Может, они перепутали время? Или потеряли свои приглашения? Нет, не может быть. Он дважды проверил адреса и убедился, что его письма пришли по назначению. Они бы не стали вот так его игнорировать… правда же? Энрике уже доказал свой профессионализм как куратор и историк. Он писал статьи в «Солидарность» и достаточно красноречиво – как ему казалось – доказывал, что колонизированные цивилизации должны иметь равные права со своими колонизаторами. Кроме того, у него была поддержка Гипноса – патриарха Вавилонского Ордена – и Северина Монтанье-Алари – самого влиятельного инвестора Парижа и владельца самого роскошного отеля во Франции.

Энрике отложил свою записную книжку и сошел со своего подиума, направляясь к обеденному столу в центре комнаты, который был накрыт для девяти членов внутреннего круга Илустрадос. Он надеялся, что вскоре их станет десять. Пряный имбирный чай уже начал остывать. Скоро ему придется накрыть крышками блюда с афритадой[1] и панситом[2]. Лед в ведрах с шампанским превратился в воду.

Энрике посмотрел на угощения. Возможно, было бы не так плохо, если бы на эту встречу пришел кто-нибудь, помимо Илустрадос. Он подумал о Гипносе, и по его телу разлилось приятное тепло. Энрике хотел бы позвать его на презентацию, но патриарх Дома Никс избегал любых намеков на обязательства, предпочитая держать их отношения в расплывчатых рамках «не совсем друзья и не совсем любовники». Конец стола украшал прекрасный букет от Лайлы, которая тоже не собиралась приходить. Когда Энрике разбудил девушку в десять часов утра, его ожидало совсем недружелюбное рычание и раздраженный взгляд покрасневших глаз, а затем в голову историка полетела ваза. Когда она наконец спустилась вниз ближе к полудню, этот инцидент напрочь стерся из ее памяти. Энрике решил, что больше не хочет сталкиваться с Лайлой до двенадцати часов дня. Оставалась только Зофья. Зофья пришла бы послушать его выступление, выпрямившись на своем стуле, а в ее глазах, синих, как сердцевина пламени, горел бы неподдельный интерес. Но она еще не вернулась из Польши, где жила ее семья.

В момент отчаяния он даже подумал пригласить Северина, но это казалось слишком бессердечным поступком. Одной из причин, по которой он организовал эту презентацию, было то, что он не мог вечно оставаться историком Северина. К тому же Северин не был… прежним. Энрике не мог винить своего начальника, но не каждый выдержит, когда перед его носом раз за разом захлопывают дверь. Он говорил себе, что покидает Северина не просто так, а потому, что ему хочется жить дальше.



– Я пытался… – сказал он вслух в сотый раз, – …правда пытался.

Энрике не знал, сколько раз ему придется повторить себе эти слова, чтобы его перестало мучить чувство вины. Несмотря на все его поиски, они не нашли ничего, что могло бы привести их к Спящему Чертогу – месту, где были спрятаны сокровища Падшего Дома и одна особенная вещь, которую Северин был намерен заполучить: Божественная Лирика. Потеря этой книги стала бы последним ударом по Падшему Дому. Без нее все их надежды по воссоединению Вавилонских Фрагментов пошли бы прахом. Им нужно было найти Божественную Лирику, и, возможно, тогда Северин смог бы почувствовать, что смерть Тристана полностью отомщена.

Но этому не суждено было сбыться.

Когда Орден объявил, что они берут эту миссию на себя, Энрике почувствовал лишь облегчение. Мысли о смерти Тристана преследовали его. Он никогда не забудет свой первый вздох, сделанный сразу после осознания смерти Тристана. Это был хриплый, рваный звук, как будто Энрике боролся с миром, чтобы получить привилегию наполнить свои легкие воздухом. Вот что такое жизнь. Привилегия. Он не хотел потратить свою жизнь на отмщение. Он сделает что-то более масштабное и значительное, что-то более важное.

После смерти Тристана Лайла покинула Эдем. Северин стал холодным и недосягаемым, как звезды. Зофья осталась собой, но она уехала в Польшу… так что оставался только Гипнос. Гипнос, который понимал его прошлое настолько, что, возможно, мог бы стать частью его будущего.

Позади него раздался голос:

– Добрый день?

Энрике резко пришел в себя, поправил пиджак и растянул губы в самой широкой улыбке, на которую был способен. Может, он зря так волновался. Может, все и в самом деле опаздывали… но фигура подошла ближе, и улыбка на лице Энрике потускнела. Это был вовсе не член Илустрадос, а посыльный, протягивающий ему два конверта.

– Вы месье Меркадо-Лопес?

– К сожалению, да, – сказал Энрике.

– Это для вас.

Первое письмо было от Северина. Второе – от Илустрадос. Энрике торопливо открыл второе письмо, не обращая внимания на чувство стыда, которое узлом завязалось у него в желудке.


…мы думаем, что у вас не хватает навыков для этой должности, брат Энрике. Возраст дает нам мудрость, которая призывает нас выступать против суверенитета. Вам всего лишь двадцать лет. Откуда вам знать, чего вы хотите? Возможно, когда наступит мир, мы обратимся к вам и прислушаемся к вашим интересам. Но сейчас вам лучше поддерживать нас со своей нынешней позиции. Наслаждайтесь вашей молодостью. Пишите ваши вдохновляющие исторические статьи, делайте то, что у вас получается лучше всего. …


Энрике почувствовал странную легкость во всем теле. Молодой человек отодвинул один из стульев и плюхнулся на сиденье. Он потратил половину своих сбережений на то, чтобы арендовать читальный зал библиотеки, подготовить еду и напитки, организовать перевозку нескольких артефактов из Лувра… и ради чего?

Дверь с шумом открылась. Энрике поднял голову, ожидая снова увидеть курьера, но в его сторону уверенной походкой шел Гипнос. Его пульс участился при виде статного юноши с вечной ухмылкой на лице и ледяными глазами, похожими на сказочные озера.

– Привет, mon cher, – сказал Гипнос, поочередно целуя его в обе щеки.

По телу Энрике прокатилась волна приятных мурашек. Возможно, некоторые его мечты вовсе не были глупыми. Для разнообразия было бы неплохо, если бы его кто-то искал, если бы кто-то поставил его в приоритет. Если бы кто-то хотел его увидеть. И теперь перед ним стоял Гипнос собственной персоной.

– Если ты хотел удивить меня своим внезапным появлением на презентации, то это очень мило, но… кажется, ты единственный слушатель.

Гипнос моргнул.

– Презентация? Non. Она начиналась раньше полудня, а до полудня меня просто не существует. Я приехал для того, чтобы забрать тебя.

Почувствовав, как внутри него все холодеет, Энрике собрал все свои мечты и засунул их в самый темный угол своего сознания.

– Ты не получил письмо? – спросил Гипнос.

– Я получил несколько писем, – с ядом в голосе ответил Энрике.

Гипнос открыл конверт, на котором стояло имя Северина, и протянул его Энрике.


ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МИНУТ Энрике присоединился к Лайле и Гипносу. Лайла тепло улыбнулась, и он тут же свернулся калачиком рядом с ней. Гипнос взял Энрике за руку и нежно провел пальцем по его костяшкам.

– Как все прошло? – спросила она. – Ты получил мои цветы?

Он кивнул, чувствуя, что вина все еще лежит на его плечах тяжелым грузом. Илустрадос прямым текстом заявили о том, что все его идеи не стоили даже того, чтобы их выслушать. Но если бы они нашли сокровища Падшего Дома и вернули Божественную Лирику Вавилонскому Ордену… это могло бы все изменить. Кроме того, отправиться на последнее задание казалось ему правильным поступком. Как будто он мог не только почтить наследие Тристана, но и закрыть ту главу своей жизни, в которой он был историком Эдема… и частью команды Северина.

– Никто не пришел, – ответил Энрике, но его слова затерялись в стуке колес и лошадиных копыт.

Никто его не услышал.

4

Зофья

За последний месяц Зофья Богуска научилась лгать.

В декабре она сказала остальным, что будет праздновать Хануку в Гловно со своей сестрой Хелой, которая работала гувернанткой у их дяди. Но это не было правдой. Правда состояла в том, что Хела умирала.

Зофья стояла у двери кабинета Северина в отеле Эдем. Она все еще сжимала в руках свою дорожную сумку и даже не сняла теплое пальто с фиолетовой шляпой, которая, по словам Лайлы, «выделяла ее глаза». Это заявление очень пугало Зофью, и она то и дело касалась своих век, проверяя, на месте ли ее глаза. Она не планировала возвращаться так скоро. В этом просто не было смысла, ведь Северин не планировал никаких миссий, а ее навыки ни на шаг не приблизили их к обнаружению Божественной Лирики. Но два дня назад она получила срочное письмо от Северина с требованием вернуться в Эдем без объяснения причины.

– Даже не сомневайся, Зося, ты должна поехать. Со мной все будет хорошо, – настаивала Хела, прижимая губы к руке Зофьи. – И что насчет твоей учебы? Разве у тебя не будет проблем из-за того, что ты так долго пропускаешь занятия?

Зофья потеряла счет своей собственной лжи. В конце концов, у нее не осталось выбора, кроме как вернуться. Она потратила все деньги. И насчет одной вещи Хела все-таки была права: ее старшая сестра действительно выглядела намного лучше. Несколько дней назад все ее тело охватил ужасный жар. Как только она потеряла сознание, их дядя послал за раввином, чтобы договориться насчет похорон. Но затем в дверь постучался новый доктор. Мужчина настаивал на том, что Зофья оплатила его услуги, и, хотя девушка никогда не видела этого человека, она пустила его в дом. У ее сестры почти не было шансов, но она не хотела сдаваться. В тот вечер доктор ввел Хеле какое-то лекарство, которое, по его словам, невозможно было найти где-либо еще, и пообещал, что она выживет.

Так и случилось.

На следующее утро пришло письмо от Северина. Несмотря на то, что Хела шла на поправку, Зофья решила не оставаться в Париже. Она собиралась вернуться в Польшу и заботиться о сестре… но ей нужны были деньги. Все ее сбережения ушли на лечение Хелы и выплаты их дяде, который потребовал компенсацию за все то время, которое Хела не могла учить его детей. Хотя он был готов «благородно» простить этот долг в случае, если Хела умрет.

В конце концов, они были семьей.

Зофье надо было вернуться в Париж. Ей нужно было попрощаться. Кроме того, ей нужно было распродать все устройства, оставшиеся у нее в лаборатории, чтобы потратить эти деньги на поддержку Хелы.

Зофья постучала в дверь кабинета Северина. Позади нее раздались торопливые шаги дворецкого. Запыхавшись, он прохрипел:

– Мадмуазель Богуска, вы уверены, что не можете подождать? Месье Монтанье-Алари очень…

Дверь неожиданно распахнулась, и в проеме появился Северин. Он молча взглянул на своего дворецкого, и тот сразу же испарился. Зофья отрешенно задумалась о том, как Северину удавалось производить такое впечатление на людей и командовать ими, не произнося ни слова. Она никогда не обладала такой силой. Но по крайней мере она могла спасти дорогого ей человека. Девушка еще крепче сжала в пальцах свое заявление об отставке.

– Как поездка? – спросил Северин, отступая в сторону, чтобы пропустить ее в кабинет.

– Долгая.

Но все прошло не так плохо, как могло бы. К своему письму Северин приложил билет в первый класс, чтобы она могла закрыться в собственном купе и ей не пришлось разговаривать с другими пассажирами. Зофье понравилось, что в купе было много ламп, и кисточек, и большой одноцветный ковер. Она провела всю поездку, считая вещи вслух… успокаивая себя и готовясь к тому, что ей предстояло сделать.

Девушка протянула Северину письмо об отставке.

– Мне нужно вернуться назад, – сказала она. – Моя сестра нуждается во мне. Я ухожу. Я пришла, чтобы со всеми попрощаться.

Северин смотрел на письмо, но не спешил брать его в руки.

– Насколько я понимаю, устраиваясь ко мне на работу, ты собиралась заработать достаточно денег, чтобы оплатить обучение своей сестры в медицинском университете. Ты больше этого не хочешь?

– Я… все еще хочу, но…

– Тогда зачем тебе уезжать?

Зофья пыталась подобрать подходящие слова. Пытаясь предугадать последовательность событий, она совсем не брала в расчет вероятность того, что он не примет ее письмо. В конце концов, в Эдеме для нее не осталось работы. Он больше не пытался достать никаких новых артефактов с тех пор, как поиск Спящего Чертога провалился. Зофье больше нечего было здесь делать.

– Моя сестра умирает.

Выражение лица Северина осталось неизменным.

– По этой причине ты вернулась в Гловно?

Она кивнула.

– Почему ты мне солгала?

Зофья колебалась. Она вспомнила предсмертный смех Тристана и лихорадочное бормотание Хелы о том, как когда-то на Хануку они собирались вокруг стола всей семьей, пока в воздухе витал запах тушеного мяса и тающих свечей.

– Потому что я не хотела, чтобы это оказалось правдой.

Но была еще одна причина. Когда Зофья начала писать письмо Энрике и Лайле, Хела сказала ей остановиться:

– О, не заставляй их волноваться, Зося. Они начнут переживать, что о тебе будет некому позаботиться, когда меня не станет.

Что, если ее сестра была права? Зофье было стыдно думать о том, что, оставшись в Париже, она станет обузой для своих друзей.

Она видела, что подбородок Северина еле заметно дрогнул. И все же он не взял ее письмо. Вдруг к Зофье пришли новые слова, рожденные из воспоминаний о том, как Северин без остановки крутил в руках перочинный нож Тристана, или стоял у двери в его комнату, но никогда не открывал ее, или подолгу смотрел в окно, выходящее на то, что осталось от Сада Семи Грехов.

– Ты понимаешь, – сказала она.

Северин вздрогнул, а затем резко отвернулся от нее.

– Твоя сестра не умрет, – сказал он. – И хотя я не сомневаюсь, что она нуждается в тебе, – мне ты нужна больше.

Зофья нахмурилась. С одной стороны, она не понимала, как Северин может быть уверен, что Хела поправится, с другой – от мысли о работе по ее телу пробегала искра удовольствия. Без работы она чувствовала себя неприкаянной. К тому же она совсем не подходила для работы в доме их дяди, где весь ее заработок пойдет на выплату долга Хелы.

– Я проверил твой счет сегодня утром. У тебя нет денег, Зофья.

Зофья открыла рот, а затем резко закрыла его. От ярости у нее запылали щеки.

– Это… ты не должен был этого знать. Это личное.

– Не для меня, – сказал он. – Останься до тех пор, пока наше последнее задание не будет закончено, и я удвою твою зарплату. Твоей сестре не придется работать гувернанткой. Ты сможешь заработать достаточно, чтобы вы с ней могли прожить много лет в довольстве и комфорте. Часть твоей зарплаты я буду посылать ей, начиная прямо сегодняшнего дня… но ты не сможешь вернуться в Польшу. Удвоенную сумму денег ты получишь только после того, как наша работа будет завершена.

– А я… пока не буду получать ничего? – спросила Зофья.

Ей это не нравилось. Она и так слишком много полагалась на других.

– Я оплачу твое проживание и все, что понадобится для лаборатории.

– А что насчет Голиафа?

Северин резко обернулся, но на его лице не дрогнул ни один мускул.

– При чем здесь он?

Зофья подняла подбородок. С тех пор как Тристан умер, она держала его ядовитого тарантула у себя в лаборатории. Перед отъездом она попросила Энрике присмотреть за животным, на что он сразу заявил, что предпочтет сгореть заживо. В конце концов, историк нехотя согласился позаботиться о пауке. Она воображала себе, что это порадовало бы Тристана.

– На уход за ним нужны деньги.

Северин отвел взгляд.

– Я об этом позабочусь. Ты принимаешь мои условия?

Зофья вглядывалась в его лицо, пытаясь найти знакомые черты. Раньше она могла расшифровать его настроение, но, возможно, лишь потому, что он позволял ей это сделать. Теперь он превратился в незнакомца. Зофья думала, что его поведение могло быть последствием пережитой травмы, но сильно в этом сомневалась. Они с Хелой видели смерть своих родителей. Они видели, как их дом сгорает дотла. Но они не стали незнакомцами. Зофья закрыла глаза. Они. Они были друг у друга. Северин – при всех его лидерских качествах – был один. Ее гнев испарился.

Открыв глаза, она подумала о слабой улыбке Хелы. Ее сестра выживет благодаря ей. Впервые в жизни Зофья ощутила прилив гордости. Она всегда полагалась на Хелу и всех остальных. Пришло время вернуть долг. Может, однажды она станет достаточно самостоятельной, чтобы больше никогда не нуждаться в чьей-либо помощи.

– Каждую неделю я буду посылать за письмами от твоей сестры, в которых она будет подробно описывать состояние своего здоровья, – добавил Северин. – За свой счет.

Зофья вспомнила поцелуй сестры на своей руке. Даже не сомневайся, Зося.

– Я согласна, – сказала она.

Северин кивнул и посмотрел на часы.

– Тогда иди вниз. Остальные прибудут с минуты на минуту.

5

Северин

Северин знал: для того, чтобы стать богом, нужно отрешиться от всего, что делало тебя человеком. Усилием воли он уничтожил то теплое чувство, которое разгоралось у него внутри при взгляде на Зофью, и ощутил, что постепенно становится все менее человечным. Он мог бы дать ей денег, чтобы она могла уехать домой, но не сделал этого. На секунду у него промелькнула мысль, что, если бы у нее не было сестры, – не было бы и причины возвращаться в Польшу… Но что-то в нем противилось такой идее. В итоге он решил отправить к ее сестре врача. Северин убедил себя в том, что это более прагматично и расчетливо. Что это ничего не значит. Но даже повторяя себе эту мантру, он вспоминал их первую встречу.

Два года назад до него дошли слухи о блестящей еврейской студентке, которую исключили из академии, а затем отправили в тюрьму за поджог и неправомерное использование своих способностей Творения. Эта история заинтересовала Северина, и он отправился в тюрьму, чтобы навестить девушку. Зофья оказалась пугливой, словно жеребенок, а из-за своих ярко-синих глаз больше напоминала какое-то неземное существо. Он не мог бросить ее там, и в итоге забрал юную преступницу с собой в Эдем. Через несколько дней прислуга сообщила ему, что каждую ночь девушка спала на полу, укрывшись одеялом и совершенно игнорируя наличие пуховой кровати.

От этой новости внутри у Северина потеплело.

Он делал то же самое в доме каждого из своих приемных отцов. Они с Тристаном никогда не оставались надолго, поэтому было опасно к чему-либо привязываться. Даже к кровати. Северин убрал всю мебель из комнаты Зофьи и дал ей каталог, чтобы она могла выбрать то, что ей захочется. Он объяснил девушке, что стоимость каждой вещи будет вычтена из ее зарплаты, но, по крайней мере, все это будет принадлежать только ей.

– Я понимаю, – тихо сказал он.

И тогда Зофья впервые ему улыбнулась.


ПОДХОДЯ К астрономической комнате, Северин услышал звуки пианино. Музыка парила в воздухе, и ноты, полные надежды, проникли под его кожу, заставляя молодого человека замереть на месте. Эти звуки заглушили все его мысли, и на одно яркое мгновение ему показалось, что они исходят от звезд, словно Музыка Сфер, двигающая планеты в мерном ритме. Когда музыка остановилась, Северин выдохнул, чувствуя, как его легкие болят после долгой задержки дыхания.

– Сыграй еще раз, Гипнос! – сказала Лайла.

Северин знал ее достаточно хорошо, чтобы услышать улыбку в ее голосе. Звук его собственного пульса прогнал остатки чарующей мелодии. Ей легко было улыбаться. В конце концов, она никогда ничего не теряла. Возможно, она была разочарована, что они не смогли найти Божественную Лирику, но эта книга была нужна ей лишь для того, чтобы удовлетворить любопытство, касающееся ее прошлого.

– Когда ты научился так превосходно играть на фортепиано? – спросила Лайла.

– Не так уж он и хорош, – проворчал Энрике.

Два года назад Энрике пытался – ко всеобщей досаде – научиться играть на пианино. Вскоре его «игра» наводнила коридоры отеля. Тристан объявил, что от этой музыки увядают все его растения, после чего Зофья «случайно» пролила растворитель для дерева прямо на инструмент. Таким образом, уроки были прекращены.

В комнате снова зазвучала музыка, пробуждая в его сознании мысли о прошлом. Северин впился ногтями в ладони, умоляя своих призраков оставить его в покое. Воспоминания поблекли, но все же он успел уловить запах любимых роз Тристана.

Фантомный аромат заставил его пошатнуться. Чтобы не упасть, Северин выставил вперед руку и схватился за тяжелую дверь. Музыка резко оборвалась.

Подняв глаза, он увидел Гипноса, который склонился над фортепиано, а его руки застыли над клавишами. Лайла сидела на своей любимой зеленой кушетке, напряженно выпрямив спину. Зофья замерла на высокой табуретке, сжав в руках новую пачку спичек. Энрике, расхаживающий туда-сюда вдоль полок с книгами, резко остановился.

Перед глазами Северина возникли две картинки. Раньше. И сейчас.

Раньше здесь был теплый чай и сахарное печенье. Смех. Северин медленно выпрямился, отпустил дверь и одернул манжеты рубашки, словно проверяя, решится ли кто-нибудь из них посмотреть ему в глаза.

Никто, кроме Гипноса, не поднял на него взгляд.

Гипнос опустил руки на клавиши.

– Я слышал, у тебя есть хорошие новости, mon cher.

Северин заставил себя кивнуть, а затем указал на полки с результатами исследований.

– Прежде чем я начну, давайте вспомним все, что мы уже знаем.

Гипнос вздохнул.

– Это обязательно?

– Прошло много времени, – сказал Северин.

– Два месяца, кажется, – холодно напомнила Лайла.

Северин даже не посмотрел в ее сторону. Вместо этого он указал на Энрике. Несколько секунд Энрике растерянно смотрел на своего начальника, пытаясь собраться с мыслями. Наконец он прочистил горло и указал на рисунок, висящий у него за спиной. На нем была изображена гексаграмма – символ Падшего Дома – золотая пчела и библейская Вавилонская башня.

– В течение последних месяцев мы пытались определить местонахождение Божественной Лирики – древней книги, в которой описаны секреты силы Творения, а также способ соединить Вавилонские Фрагменты. Падший Дом верит, что с ее помощью им удастся овладеть силой самого Бога, – начал Энрике. Его глаза метнулись в сторону Северина, словно он хотел убедиться, что сказал все правильно. Северин лишь поднял брови.

– Эм, об этой книге очень мало информации, – торопливо продолжил Энрике. – В большинстве случаев – это всего лишь легенды. Единственная известная запись о книге была сделана одним из первых рыцарей-тамплиеров на кусочке пергамента, от которого осталась лишь часть…

Энрике поднял иллюстрацию с изображением пергамента:


Б О Ж Е С Т В Е Н Н А Я П О Э З


– О точном происхождении книги почти ничего не известно, но, судя по всему, она появилась после падения Вавилонской Башни, – сказал он. В глазах Энрике зажегся знакомый огонек. – Предположительно, у строительного участка находилась группа женщин, которые дотронулись до верхних камней упавшей башни и впитали божественный язык. Они записали полученные знания в книгу. С тех пор, каждая женщина в их роду должна была оберегать секреты этой книги, чтобы никто не смог использовать божественный язык и построить еще одну башню. Разве это не поразительно?

Ухмыляясь, Энрике указал на другой рисунок, изображающий девятерых женщин.

– Их называли Забытыми Музами, что, предположительно, являлось отсылкой к греческим богиням божественных искусств и вдохновения. Вполне удачный выбор, учитывая, что Творение – тоже вид божественного искусства. По всему древнему миру были разбросаны постройки, посвященные им, – Энрике задумчиво посмотрел на изображение. – Считалось, что не каждый может прочесть Божественную Лирику. Якобы для этого нужен особый навык, унаследованный от первых Забытых Муз по кровной линии.

– Какой глупый миф, – усмехнулся Гипнос, стуча по одной из клавиш. – Ты можешь прочитать книгу, только если происходишь из определенного рода? Творение так не работает. Оно не передается вместе с кровью, иначе я бы обладал способностью разума.

– Я бы не стал смеяться над мифами, – тихо сказал Энрике. – Большинство мифов – правда, покрытая хитросплетенной паутиной времени.

Лицо Гипноса смягчилось.

– О, конечно, mon cher. Я не хотел оскорбить твою работу.

Он послал историку воздушный поцелуй, и Энрике… покраснел? Северин нахмурился, переводя взгляд с одного на другого. Гипнос поймал его взгляд, и уголок его рта пополз вверх.

Когда это произошло?

Но внимание Северина быстро вернулось к Энрике, который вытащил пожелтевшую карту, изображающую южную часть индийского субконтинента. Боковым зрением он заметил, как Лайла наклонилась вперед, словно от тоски по дому, и Северин ощутил горечь на кончике языка.

– Последняя известная локация Божественной Лирики была в Пондичерри, в Индии, – сказал Энрике. – Согласно документам Ордена, они попытались ее заполучить, но по прибытию в город обнаружили, что кто-то уже забрал книгу, назвавшись их именем…

– …а затем они умалчивали о краже на протяжении двадцати лет, утверждая, что книга была утеряна, – добавил Гипнос.

Энрике кивнул.

– Благодаря Ру-Жуберу мы можем предположить, что Божественная Лирика находится в Спящем Чертоге… и на этом месте заканчиваются все данные по нашему исследованию, – он посмотрел на Северина. – Только если ты не нашел способ найти Спящий Чертог.

Раньше Северин любил этот момент, когда он мог раскрыть новую информацию и наблюдать за их удивлением. Он любил делать небольшие намеки насчет их будущих миссий… как в тот раз, когда он попросил Лайлу сделать торт с золотыми розами, когда она отправились в Грецию, чтобы найти Руку Мидаса. Но теперь его не волновали выражения их лиц. Он даже не смотрел в их сторону.

– Да, – сказал он, не отходя от двери. – Координаты Спящего Чертога можно увидеть сквозь Тескат-очки, и я знаю, где их найти.

Зофья с интересом наклонилась вперед.

– Очки?

В воздухе зазвенел резкий голос Лайлы:

– Как ты об этом узнал?

Она не смотрела на него, а он не смотрел не нее.

– Информатор, – так же холодно ответил Северин. – Еще он сообщил мне о том, что Спящий Чертог находится где-то в Сибири.

– В Сибири? – повторил Гипнос. – В этом месте… полно призраков.

Молодой человек оглядел комнату в надежде, что кто-нибудь выразит свое согласие, но все лишь удивленно смотрели на него.

– Ну, это было еще до моего рождения, – продолжил он. – Но мой отец как-то рассказал мне о странном случае, произошедшем там много лет назад. Ходили слухи, что возле озера Байкал слышали ужасные звуки, как будто десятки девушек кричали от страха. Это напугало местных жителей, и дело зашло так далеко, что российская фракция – Дом Даждьбог – попросила Орден вмешаться. Мой отец отправил туда небольшой отряд мастеров разума, чтобы определить, не находятся ли местные жители под чьим-то гипнозом. Они так и не нашли ничего подозрительного.

– И все просто прекратилось? – спросила Лайла.

Гипнос кивнул.

– Через какое-то время. Местные жители утверждали, что там были убиты девушки, но никто не находил тел. Надеюсь, Спящий Чертог все-таки не в Сибири, – тихо закончил он.

Энрике вздрогнул.

– Я думаю, само название это подтверждает… Этимология слова «Сибирь» не совсем ясна, но оно очень похоже на слово сибирских татар, означающее «спящая земля», которое звучит как «сиб ир». Отсюда происходит и Спящий Чертог. Но я могу и ошибаться, – добавил он, заметив выражение паники на лице Гипноса. – В любом случае, где эти Тескат-очки? В банке? В музее?

– В особняке, – ответил Северин.

Он постучал по мнеможучку на своем лацкане. Сотворенное создание встрепенулось, расправило свои изумрудные крылья и раскрыло крошечные челюсти, проецируя изображение на ближайшую стену. Проекция изображала огромный особняк с окнами, выходящими на реку Неву. В скобках был обозначен адрес: Английская набережная, Санкт-Петербург, Россия.

– Какой… большой дом, – сказал Энрике.

– Это в России? – спросила Зофья, прищурив глаза.

Северин поменял картинку, показывая присутствующим следующее изображение особняка.

– Тескат-очки находятся в частной коллекции, в доме антиквара. Нам нужно найти «Покой Богинь», но я не нашел никакой информации…

Энрике издал пронзительный писк.

– Я слышал об этом! «Покою» не меньше ста лет… Неизвестно, кто был его скульптором. Если, конечно, там есть скульптуры. По крайней мере, я так думаю, – на его лице появилась ослепительная улыбка. – Только представьте, что можно найти в Покое Богинь…

Зофья подняла бровь.

– Богинь?

– Это всего лишь название, – фыркнул Энрике.

– Название обманчиво?

– Нет, название отражает смысл произведения искусства, но не обязательно в буквальном смысле.

Зофья нахмурилась.

– Иногда я не понимаю искусство.

Гипнос поднял бокал.

– Совершенно согласен.

– Значит, мы должны попасть в эти Покои, найти очки и выбраться оттуда, – сказала Зофья.

– Не совсем, – возразил Северин. – Самое главное в Тескат-очках – это линзы, а их антиквар всегда носит на шее, – он остановился, чтобы свериться со своими записями. – Месье Михаил Васильев.

– Это имя кажется знакомым… – Гипнос потер подбородок. – Он владелец Покоя Богинь?

Северин кивнул.

– Но почему Падший Дом доверил ему ключ к своему древнему поместью и сокровищам? – спросил Гипнос. – Что ему известно?

– И почему он носит линзы на шее?

– Судя по всему, он ничего не знает, – объяснил Северин. – Если верить моему информатору, линзы замаскированы под ностальгический сувенир, сделанный в форме старого ключа от двери его возлюбленной.

Лайла опустила взгляд на колени, дергая за кисточку на своем платье.

Кровавый оттенок ее наряда нервировал Северина. Он не хотел смотреть на нее.

– Но почему именно он? – не унимался Энрике.

– Он достаточно ответственный, чтобы надежно хранить свою коллекцию, но при этом достаточно незаметный, чтобы не привлекать лишнего внимания, – сказал Северин. – Он не имеет отношения к Ордену, поэтому его не будут допрашивать. Самое скандальное происшествие в его биографии – это интрижка с прима-балериной. Она забеременела, он отказался жениться, ребенок родился мертвым, и она покончила жизнь самоубийством, – Энрике вздрогнул и перекрестился. – Васильев залег на дно на несколько лет: именно тогда он приобрел Покой Богинь. Ключ на шее антиквара – символ его вины.

– Теперь я вспомнил его имя… Русский Затворник, – сказал Гипнос и покачал головой. – Не знаю, как ты заставишь его покинуть дом. Я давно не интересовался сплетнями Санкт-Петербурга, но единственная вещь, ради которой он выходит…

– Это Имперский Русский Балет, – закончил Северин, показывая на изображение величественного здания Мариинского театра, сияющего и экстравагантного, с Сотворенными дымчатыми балеринами, которые кружились в пируэтах, а затем исчезали в лунном свете. – Следующее выступление через три дня, и Васильев будет там. Мне нужно попасть в соседнюю ложу.

Гипнос щелкнул пальцами.

– Считай, что все уже сделано. У Ордена есть зарезервированная ложа, и я обеспечу тебе билет.

– Как? – спросил Энрике.

– Как обычно, – пожал плечами Гипнос. – Деньги, обаяние и так далее…

– Мне нужно больше. Два или три билета, – сказал Северин, рискнув бросить взгляд в сторону Лайлы. – На время этого задания Лайла будет притворяться моей любовницей. И с нами будет еще один человек.

В комнате повисла тишина.

Северин поднял бровь.

– Уверен, двух человек будет достаточно, чтобы справиться с работой в доме Васильева. Третий может пойти с нами.

Тишина начала становиться гнетущей.

Энрике увлеченно рассматривал свои ногти. Зофья нахмурилась. Северин посмотрел на Гипноса, и тот недовольно цокнул языком.

– Всех денег мира не хватит, чтобы я согласился сидеть между вами двумя на протяжении нескольких часов.

Энрике потянулся к стакану с водой, слишком быстро опорожнил его содержимое и закашлялся. Зофья постучала его по спине. Северин старался не смотреть на Лайлу, но это было все равно что игнорировать солнце. Тебе необязательно смотреть на него, чтобы чувствовать, как оно обжигает твою кожу.

– Нужно обсудить еще несколько вопросов, – резко сказал он. – У Васильева есть салон в здании театра, который он посещает вместе со своими телохранителями. Попасть туда можно только при наличии специальной метки, созданной с помощью кровного Творения…

– Кровное Творение? – повторила побледневшая Зофья.

Гипнос присвистнул.

– Без сомнения, это дорогая привилегия.

– Что такое кровное Творение? – спросил Энрике. – Я никогда о таком не слышал.

– Это особый талант, смешение нескольких способностей, – объяснила Зофья. – Разум и материя, жидкость и твердый металл.

– Умение манипулировать разумом и железом, содержащимся в крови. Это очень редкий талант, – сказал Гипнос, застенчиво улыбаясь. – И очень приятный.

Северин пару раз видел таких мастеров в Эдеме. Многие из них предпочитали оттачивать свои способности в управлении льдом, но те, кто выбирал кровь, зачастую появлялись на публике со своими покровителями, которым нужно было притупить боль во время медицинских процедур или обострить чувства во время… определенных занятий.

– Нам нужно разлучить Васильева с его охранниками, – сказал Северин. – Что может оторвать их друг от друга…

– Деньги? – спросил Энрике.

– Любовь! – воскликнул Гипнос.

– Магниты, – сказала Зофья.

Лайла, Энрике и Гипнос уставились на нее.

– Очень сильные магниты, – поправилась Зофья.

– Ты можешь это устроить? – спросил Северин.

Зофья кивнула.

– Это не решает проблему с проникновением в салон, – заметил Энрике.

– У меня есть одна идея, – сказал Лайла. – В конце концов, я – Энигма. Я могу использовать свою скандальную известность.

Не справившись с собой, Северин все-таки посмотрел на нее. Тысяча моментов сошлись в одной точке и превратились в пыль. Он видел сахар в ее волосах. Он видел ее тело, прижатое к полу под его весом, в тот момент, когда ему показалось, что Ру-Жубер целится в нее. Он вспомнил свои жестокие слова: как бы ему хотелось, чтобы они были правдивыми. Вот бы она не была настоящей.

Лайла подняла бровь.

– Я же должна тебе помогать, разве нет? – холодно спросила она.

– Да, – Северин притворился, что одергивает манжеты. – Послезавтра мы уезжаем в Петербург. У нас много дел.

– А после того как мы достанем Тескат-очки? – спросил Гипнос. – Мы расскажем Ордену…

– Нет, – резко ответил Северин. – Я не хочу, чтобы они вмешивались, пока мы не поймем, с чем имеем дело. Зимний Конклав будет проходить в Москве через три недели. Если к тому моменту у нас будет чем поделиться – мы все расскажем.

Гипнос нахмурился, но Северин предпочел этого не заметить. Он не собирался позволить Ордену забрать то, что принадлежало ему. Слишком многое стояло на кону. Поворачиваясь к двери, он заметил, что за окном начало темнеть, а на небе появились первые звезды.

Когда-то сама эта комната напоминала о том, что до звезд можно дотянуться рукой. Когда-то они могли поднять головы вверх и осмелиться взглянуть на небеса. Теперь звезды казались издевкой, белоснежной усмешкой судьбы, расставляющей созвездия в астрономическом порядке, таком же предопределенном, как участь каждого смертного на земле. Но скоро это изменится. Скоро… они найдут древнюю книгу.

Тогда даже звезды не посмеют навязывать им свою волю.

6

Лайла

Лайла смотрела, как Северин покидает астрономическую комнату, чувствуя внутри пустоту.

С одной стороны, впервые за долгое время она позволила себе на что-то надеяться. Если информатор Северина не соврал – у нее могло быть больше времени, чем она думала. Но Северин отравил эту новую надежду ненавистью. Она ненавидела этот холодный блеск темно-сиреневых глаз и его бесчувственную улыбку. Она ненавидела себя за то, что от одного взгляда на него у нее внутри что-то сжималось, заставляя ее возвращаться в тот единственный момент, когда она действительно была счастлива.

Более того, она ненавидела свою надежду на то, что, как только они найдут Божественную Лирику, он снова станет прежним. Словно это снимет с него проклятие. Лайла пыталась отогнать эту мечту, но она упорно цеплялась за сердце девушки.

– Моя лаборатория… – начала Зофья в тот же момент, когда Энрике пробормотал что-то про библиотеку. Гипнос прервал их обоих громким шипением.

– Non, – сказал он, указывая на пол. – Оставайтесь здесь. Я сейчас вернусь. У меня есть сюрприз.

Он стремительно вылетел из комнаты, оставив их втроем. Лайла покосилась на Зофью. Они не успели поговорить до начала собрания, и теперь, когда Лайла смотрела на подругу, в глаза бросались новые детали ее внешнего вида… Зофья не переодела свое дорожное платье. Под ее глазами залегли фиолетовые круги. Исхудавшее лицо говорило о пережитом волнении. Не так должен был выглядеть человек, который провел счастливую Хануку со своей семьей.

– С тобой все в порядке? Ты хорошо ешь?

Прежде чем покинуть Эдем, Лайла написала подробные инструкции для поваров, объясняющие, как кормить Зофью. Зофья ненавидела, когда трогали ее еду. Ей не нравились слишком яркие узоры на тарелках, а ее любимым десертом были идеально белые и круглые сахарные печенья. Раньше за этим следила Лайла. Но это было раньше. Как только вопрос слетел с ее губ, она почувствовала острый укол вины. Какое право она имела спрашивать о питании Зофьи, когда она сама покинула Эдем? Когда она сама отдалилась от подруги?

Лайла покрутила гранатовое кольцо на пальце. Иногда девушке казалось, что ее секрет постепенно впитывается в ее кровь, подобно яду. Больше всего на свете ей хотелось рассказать им правду, сбросить этот груз со своих плеч… но что, если правда их ужаснет? Ее собственный отец не мог смотреть на нее. Она не могла потерять единственную семью, которая у нее была.

Зофья пожала плечами.

– Голиаф теряет аппетит.

– Учитывая, что Голиаф питается сверчками, – я его не виню, – поддразнила ее Лайла.

– Он ест недостаточно, – сказала Зофья. – Я сделала график, на котором отображено количество съеденных сверчков, и он идет на убыль. Если хочешь, я могу тебе показать…

– Как-нибудь обойдусь, – ответила Лайла. – Но спасибо за предложение.

Зофья уставилась на свои колени.

– Я не понимаю, что с ним не так.

Лайла почти протянула руку, чтобы коснуться ее ладони, но остановила себя. То, что казалось ей проявлением любви, не всегда было таковым в глазах Зофьи. Светловолосая девушка задумчиво смотрела на черную подушку, на которой любил сидеть Тристан. Теперь она лежала под кофейным столиком.

– Может, Голиаф скорбит, – тихо сказала Лайла.

Зофья посмотрела ей в глаза.

– Может быть.

Зофья выглядела так, словно хотела еще что-то сказать, но в этот момент к Лайле подошел Энрике.

– Нам нужно поговорить, – пробормотал он, усаживаясь напротив нее.

– Мне не о чем рассказывать, – ответила Лайла.

Энрике бросил на нее выразительный взгляд под названием «от тебя буквально пахнет ложью», но не стал настаивать. Лайла рассказала ему о колдуне, который жил в ее родном городе и когда-то охранял Божественную Лирику… но ничего больше. Энрике и Зофья знали, что она ищет книгу, но не знали зачем. А она никак не могла набраться смелости, чтобы им рассказать.

Вздохнув, Энрике выгнул спину, и Лайла узнала это движение. Она протянула руку и почесала его между лопаток.

– Я скучаю по почесушкам, – грустно сказал Энрике.

– У нас в Польше была собака, которая тоже любила, когда ей чешут спину, – заметила Зофья.

– У меня нет сил отвечать на это оскорбление, – голос Энрике звучал обиженно, но он явно получал удовольствие от этого разговора.

– Это не оскорбление.

– Ты буквально назвала меня собакой…

– Я сказала, что ты ведешь себя, как собака.

– Что-то не похоже на комплимент.

– Это будет комплиментом, если я скажу, что это была на удивление образцовая собака?

– Нет

Лайла не вмешивалась, наслаждаясь происходящим и боясь нарушить их перепалку. Этот момент казался отголоском прошедших времен. После смерти Тристана она старалась сохранять близость с друзьями, находясь на расстоянии, но, увидев Северина, она поняла, что это невозможно. Если бы она осталась в Эдеме – не выдержала бы постоянных напоминаний об этой незатянувшейся ране. Даже сейчас его образ преследовал девушку, словно привидение, и, хотя он прекратил есть гвоздику, она все еще чувствовала этот терпкий запах. Когда Северин вышел из комнаты, на нее нахлынули непрошеные воспоминания о том, как в подземной библиотеке Дома Ко́ры на них напало Сотворенное существо. Когда Лайла пришла в себя, первым, что она услышала, был голос Северина, звучавший совсем близко: Лайла, это твой Маджнун[3]. И я действительно сойду с ума, если ты сейчас же не очнешься…

– Вуаля! – выкрикнул Гипнос.

Он толкал перед собой тележку с угощениями. Тут были и разноцветные печенья, ненавистные Зофье, и сэндвичи с ветчиной, от которых тошнило Энрике, и… дымящийся самовар с какао. Которое пил только Тристан.

Улыбка Гипноса не была похожа на его обычную кошачью ухмылку. Напротив, она казалась смущенной и неуверенной. Полной надежды.

– Я подумал, что после обсуждения планов… нам захочется подкрепиться?

Уставившись на тележку с едой, Энрике выдавил озабоченное «ох». Лайла не могла смотреть, как Зофья с любопытством наклонилась вперед, чтобы затем с отвращением отпрянуть от предложенного угощения. Гипнос стоял перед ними, и его улыбка становилась все более неестественной.

– Что ж, если вы не голодны, я поем в любом случае, – сказал он с наигранным задором.

Раньше это было заботой Лайлы. В это мгновение комната показалась слишком душной и тесной: в ней роилось столько воспоминаний, что для воздуха просто не оставалось места.

– Прошу меня извинить, – сказала она, поднимаясь на ноги.

Зофья нахмурилась.

– Ты уходишь?

– Простите, – сказала Лайла.

– Печенье? – с надеждой спросил Гипнос, протянув ей угощение.

Лайла поцеловала его в щеку, принимая печенье из его рук.

– Я думаю, они только что поели и совсем не голодны, – прошептала она.

– О, – сказал Гипнос, и его руки соскользнули с тележки. – Конечно.

Лайла быстро покинула комнату, выбросив печенье в горшок с растением, стоявший у выхода. Все, чего ей хотелось – поскорее убежать из этого места и оказаться на улице. Ей хотелось освободиться от своего секрета и прокричать его всему Парижу… но затем она свернула за угол.

И увидела его.

Северина. Силуэт, сотканный из шелка и ночи, юноша, чьи губы были созданы для поцелуев и жестоких слов. Юноша, которому однажды удалось совершить чудо и почти коснуться ее сердца. Лайла обратилась к своей ненависти, чтобы использовать ее в качестве защиты, но он оказался быстрее.

– Лайла, – медленно сказал он, словно пробуя ее имя на языке. – Я как раз собирался тебя искать.

Сердце Лайлы не знало, как ненавидеть. Не по-настоящему. И какая-то часть внутри нее не хотела этому учиться. Она лишь замерла на месте, уставившись на него. Она вспомнила лицо Северина в тот момент, когда он читал ее письмо Тристану… исказившееся от боли и осознания того, как много демонов скрывал его брат. Может, это воспоминание помогло ей набраться смелости и заговорить.

– Мне жаль, что ты узнал правду о Тристане таким образом, но я…

– Мне не жаль, – прервал ее Северин. Он склонил голову, и на его лоб упали темные кудри. Его губы скривились в холодной усмешке. – На самом деле я должен поблагодарить тебя. И так как ты будешь изображать мою любовницу – у меня есть для тебя подарок. Я не могу допустить, чтобы Энигма была рядом со мной с обнаженной шеей.

До этого момента Лайла не замечала, что Северин держит в руках бархатный футляр. Он откинул крышку, и она увидела бриллиантовое колье-чокер, словно собранное из застывших льдинок. Одна мысль о том, что эти камни коснутся ее кожи, заставила ее вздрогнуть.

– Они настоящие, – сказал он, протягивая футляр, чтобы она могла потрогать украшение.

Лайла провела пальцем по одному из драгоценных камней и почувствовала легкое сопротивление в своем сознании. Такое случалось только в том случае, если она касалась Сотворенного предмета.

– Если ты мне понадобишься, колье потеплеет и немного стянет твою шею, – сказал он. – Тогда ты сможешь сообщить мне обо всем, что тебе удалось обнаружить. В свою очередь, я поделюсь с тобой своим прогрессом по нахождению Божественной Лирики.

Лайла отпрянула назад.

– Хочешь надеть на меня ошейник?

Северин поднял запястье, показывая оставленные ею метки.

– Я хочу отплатить услугой за услугу. Разве мы не должны быть равны во всем? Разве не об этом мы договаривались?

Его слова были искаженным эхо их первой встречи. Ярость сдавила горло девушки, и Северин сделал шаг к ней.

– Не забывай, что это ты пришла в мои покои и потребовала, чтобы я сделал тебя своей фальшивой любовницей.

Зачарованные бриллианты знающе мерцали на свету, словно насмехаясь над ней: А чего еще ты ожидала? Северин поднял колье с мягкой обивки футляра, и сверкающие льдинки повисли в воздухе.

– Полагаю, у тебя нет возражений.

По ее венам пробежал лед. Возражения? Нет. Лайла хотела жить, наслаждаться окружающим миром. Она не узнавала незнакомца, стоявшего перед ней. Чем дольше она смотрела на него, тем больше он напоминал ей надвигающуюся ночь, и ее глаза постепенно привыкали к темноте.

– Никаких возражений, – сказала она, выхватив колье у него из рук. Она сделала резкий шаг вперед, ощутив вспышку удовольствия, когда он вздрогнул от неожиданности.

– Разница между бриллиантовым колье и бриллиантовым собачьим ошейником лишь в том, кто его носит. Имейте в виду, что не только собаки могут кусаться, месье.

7

Энрике

Санкт-Петербург, Россия

Энрике потуже завязал шарф, как будто это могло защитить его от русской зимы. Снежинки кружились в воздухе, оставляя ледяные поцелуи на его шее. Город Санкт-Петербург колебался между старой и новой магией: электрические уличные лампы излучали золотой свет, и мосты изгибались, как распростертые крылья ангелов, но при этом тени казались слишком острыми, а зима пахла теплой медью, как засохшая кровь.

Энрике и Зофья шли вдоль Невы, которая блестела, словно черное зеркало. Огни роскошных домов на Английской набережной – одной из самых величественных улиц города – отражались на гладкой поверхности реки. Не потревоженное ветром, отражение в Неве выглядело так, словно в воде существовала другая, параллельная версия Петербурга.

Иногда Энрике верил в существование таких миров, созданных из решений, которых он не принял, из дорог, которыми он не последовал. Он посмотрел на воду, где покачивалось изображение другого, ледяного Санкт-Петербурга. Может, в том мире Тристан был жив. Может, они пили какао, делали смешную корону из мишуры для Северина и думали о том, как незаметно утащить с кухни бочку заграничного шампанского, предназначенную для ежегодной рождественской вечеринки в Эдеме. Может, Лайла не бросила выпечку, и Эдем все еще пах сахаром, а они с Зофьей сражались за лишний кусочек торта. Может, Северин не отказался от своего наследия, и тот, другой Энрике, был не только членом Илустрадос, но и любимцем Парижа, окруженным толпой почитателей, которые с восторгом ловили каждое его слово.

Может.

Неподалеку от них тяжелый бой часов Санкт-Петербурга пробил восемь часов вечера. На мгновение Энрике замер, а затем услышал этот звук: серебряный звон венчальных колокольчиков. Через два часа пара молодоженов в Соборе Казанской иконы Божией Матери и их свадебная процессия пронесется по этим улицам в запряженных экипажах. Значит, у них в запасе еще оставалось немного времени. В поместье антиквара их не ждали раньше четверти девятого, и прогулка была долгой. На втором ударе часов Энрике вздрогнул. Всего через час Северин и Лайла встретятся в Мариинском театре, чтобы подготовить ловушку для антиквара и заполучить Тескат-линзы. Энрике не хотел бы оказаться между Северином и Лайлой, даже если бы сам Господь пообещал ему прощение всех грехов и место в раю. Решив, что эти мысли можно счесть богохульство, он перекрестился.

Рядом с ним шагала Зофья.

На сегодняшний вечер она превратилась в худощавого молодого человека. Ее светлые волосы были убраны под широкую шляпу, ее изящная фигура скрывалась под пальто с толстой подкладкой, а небольшой рост девушки корректировался с помощью специальной обуви, которую она, конечно же, изобрела сама. Из нагрудного кармана пальто торчала накладная борода, которая, по словам Зофьи, слишком сильно чесалась, чтобы носить ее постоянно. В отличие от Энрике, она совсем не дрожала. Казалось, она наслаждалась холодом, словно он бежал по ее венам.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила Зофья.

– Мне нравится на тебя смотреть, – сказал Энрике, а затем, испугавшись, что это прозвучало странно, он добавил: – В том смысле, что ты выглядишь почти убедительно и я одобряю твой вид на эстетическом уровне.

– Почти убедительно, – повторила Зофья. – Чего мне не хватает?

Энрике указал на ее рот. Голос девушки выдавал ее с головой.

Зофья нахмурилась.

– Я так и знала. Должно быть, это передалось генетически, от моей матери, – она надула губы. – Я думала, что мои губы побледнеют от холода, но они всегда слишком красные.

Энрике открыл и закрыл рот, не в состоянии подобрать слова.

– Ты же это имел в виду? – спросила она.

– Я… да. Само собой.

Теперь, когда она об этом заговорила, он был просто обязан посмотреть. Теперь он думал о ее губах, красных, как зимнее яблоко, и о том, каковы они на вкус. Затем, осознав свои мысли, он потряс головой. Зофья тревожила его. Это ощущение подкралось к нему совсем неожиданно и накрыло его с головой в самое неподходящее время. Энрике заставил себя думать о Гипносе. Гипнос его понимал. Он понимал, каково это – жить с трещиной в душе, когда ты не знаешь, какая сторона возьмет вверх: испанская или филиппинская, колонизаторская или колонизированная. Сейчас их отношения сложно было назвать серьезными, и Энрике это устраивало, но он хотел большего. Он хотел, чтобы кто-то всегда искал его взглядом, заходя в комнату, смотрел ему в глаза, словно в них таились все секреты мира, и заканчивал за него предложения. Кто-то, с кем можно было бы разделить последний кусочек торта.

Может, ему удастся найти такого человека в Гипносе.

Тристан был бы счастлив, если бы они все смогли жить полной жизнью. Энрике коснулся цветка, выглядывающего из-за лацкана пальто, и пробормотал молитву. Это был засушенный лунный цветок – последний из созданных Тристаном. Когда эти цветы были свежими, они могли впитывать лунный свет и сиять в течение нескольких часов. В засушенном виде они становились лишь призраками своей прежней красоты.

– Это же цветок Тристана, – сказала Зофья.

Энрике отдернул руку от лацкана. Он не знал, что Зофья наблюдает за ним. Посмотрев на нее сверху вниз, он заметил, что она опустила руку в карман, из которого выглядывал точно такой же цветок. На мгновение Энрике показалось, что Тристан снова был с ними.


ОСОБНЯК АНТИКВАРА возвышался над ними, как луна. На лентах мишуры, обернутой вокруг величественных колонн, лежал тонкий слой снега. Маленькие колокольчики звенели в рождественских соснах, которые выстроились вдоль дорожки, ведущей ко входу. Особняк напоминал кукольный домик, воплощенный в жизнь: сводчатые башенки украшала разноцветная мозаика, а покрытые инеем окна казались скорее сахарными, чем стеклянными.

– Помнишь наши роли? – спросил Энрике.

– Ты изображаешь эксцентричного и легкомысленного человека…

– Писателя, да, – прервал ее Энрике.

– А я – фотограф.

– Очень молчаливый фотограф.

Зофья кивнула в ответ.

– Тебе нужно всего лишь отвлечь дворецкого на пару минут, – сказал Энрике. – За это время я постараюсь найти все следящие устройства, а после этого мы войдем в Покой Богинь.

Он поправил лацканы ярко-изумрудного пиджака, позаимствованного у Гипноса, и потянул за дверной молоток, сделанный в форме рычащего льва. Сотворенный лев прищурил глаза, задумчиво зевнул и издал громкий металлический рев, от которого затряслись маленькие сосульки, свисавшие с крыльца. Энрике вскрикнул.

Зофья не издала ни звука и лишь подняла бровь, бросив на Энрике недоуменный взгляд.

– Что? – сказал он.

– Это было громко.

– Вот именно! Этот лев…

– Я имела в виду тебя.

Энрике нахмурился как раз в тот момент, когда дверь перед ними распахнулась и в проеме появился улыбающийся дворецкий. Это был бледнокожий мужчина с аккуратной черной бородой, одетый в расшитый серебряно-голубой камзол и свободные штаны.

– Добрый вечер, – дружелюбно сказал он. – Мистер Васильев передает свои извинения, так как не сможет к вам присоединиться, но он очень польщен, что статью о его коллекции будет писать такой уважаемый искусствовед.

Энрике расправил плечи и улыбнулся. Фальшивые документы, сделанные на скорую руку, и правда выглядели впечатляюще. Они с Зофьей вошли в просторный вестибюль особняка. Пока что схема здания, которую они изучили накануне, совпадала с реальностью. Перекрещенные звезды и ромбы украшали пол из красного дерева. Парящие лампы освещали коридоры, а на стенах висели портреты женщин, находящихся в движении: на некоторых угадывались мифологические сюжеты, но другие выглядели абсолютно современно. Энрике узнал Танец Семи Покрывал легендарной Саломеи и изображение индийской нимфы Урваши, выступающей перед индуистскими божествами. Но на самой большой картине была изображена красивая женщина, которая была ему не знакома. Ее огненно-рыжие кудри струились по белоснежной шее. Судя по пуантам, которые она держала в руке, незнакомка была балериной.

Дворецкий приветственно протянул руку.

– Мы невероятно…

Энрике взмахнул рукой, прежде чем дворецкий успел ее пожать.

– Я предпочитаю не… касаться плоти. Это лишнее напоминание о том, что все мы смертны.

Дворецкий выглядел немного встревоженным.

– Приношу свои глубочайшие извинения.

– Мне больше нравятся поверхностные, – Энрике фыркнул и принялся изучать свои ногти. – А теперь…

– Наше фотооборудование уже здесь? – вмешалась Зофья.

У Энрике была всего четверть секунды на то, чтобы скрыть свое недовольство. Наверное, Зофья переволновалась, потому что до этого она никогда не путала свой текст. Посмотрев на девушку, он заметил, что ее усы начали отклеиваться по краям.

– Да, – ответил дворецкий, и между его бровей появилась небольшая морщинка. – Оно прибыло в большом чемодане, – он замолчал, и Энрике заметил, как его глаза метнулись к отклеивающимся усам Зофьи. – Я должен убедиться, что у вас все в порядке…

Энрике издал громкий истерический смешок.

– О, мой дорогой! Такой учтивый, не правда ли? – сказал он, хватая Зофью за лицо и прижимая палец к ее накладным усам. – Что за мастерское создание – человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях… эм…

Энрике запнулся. Это была единственная известная ему цитата из Гамлета, но вдруг заговорила Зофья:

– …Обличьях и движениях. Как точен и чудесен в действии, – продолжила она низким голосом.

Энрике с удивлением уставился на нее.

– Прошу извинить чудачества моего друга, – сказала Зофья, вспомнившая свой текст. – Не будете ли вы так любезны показать мне некоторые комнаты? Мне будет достаточно совсем небольшой экскурсии. Может, я смогу сделать дополнительные фотографии для статьи.

Дворецкий, все еще сбитый с толку, медленно кивнул в ответ.

– Прошу за мной…

– Я останусь здесь, – сказал Энрике, медленно поворачиваясь кругом. Он постучал себя по виску и сделал громкий, глубокий вдох. – Я хочу пропитаться искусством. Мне нужно прочувствовать его, прежде чем я осмелюсь о нем писать. Вы же понимаете.

Дворецкий натянуто улыбнулся.

– Конечно. Делайте то, что у вас получается лучше всего.

С этими словами он повел Зофью в другую часть дома.

Как только они исчезли за поворотом, Энрике достал из кармана Сотворенную сферу и подбросил ее в воздух, наблюдая за тем, как она сканирует комнату на наличие средств слежения. Слова дворецкого никак не выходили у него из головы. Делайте то, что у вас получается лучше всего. Он вспомнил о том, как стоял в Национальной Библиотеке и как его вспотевшие пальцы размазывали текст для презентации, на которую никто не пришел… а потом, письмо от Илустрадос.

…Пишите ваши вдохновляющие статьи по истории. Делайте то, что у вас получается лучше всего.

Эти слова все еще обжигали. Его рекомендации ничего не значили. Он ожидал, что слова его профессоров и научных руководителей не будут иметь большого веса для Илустрадос, но он не ожидал, что влияние Северина тоже не произведет на них впечатления. Публичная поддержка Северина строилась на том, что понимали и ценили во всем мире: на деньгах. Но, может, его идеи были слишком глупыми, и деньги не делали их более стоящими. Может, он просто не был достаточно хорош.

Делайте то, что у вас получается лучше всего.

Энрике сжал зубы. Сфера уже опустилась на пол, не обнаружив никаких дополнительных устройств. На другом конце зала раздались шаги Зофьи и дворецкого. Через несколько минут они войдут в Покой Богинь, где найдут Тескат-очки, а вместе с ними – Божественную Лирику. Илустрадос считали, что он не делал ничего, кроме изучения мертвых языков и чтения старых, пыльных книг, что его идеи бесполезны, но в нем было скрыто гораздо больше талантов. Божественная Лирика станет этому подтверждением. Когда он найдет книгу, они больше не смогут отрицать, что его навыки могут принести им пользу.

Осталось только ее заполучить.


ПОКОЙ БОГИНЬ чуть не лишил Энрике чувств. Он напоминал главный зал какого-то древнего храма. Богини в натуральную величину склонялись из углубленных ниш. Над головой раскинулся лазурный потолок, на котором медленно крутились механические звезды, а планеты двигались по невидимым осям. Грандиозные произведения искусства заставляли его ощущать себя маленьким, но это было благоговейное чувство, словно он был частью чего-то великого. То же самое Энрике чувствовал в детстве, во время воскресной мессы, когда ему казалось, что он окружен божественной любовью. Эта комната напомнила ему о прошлом.

– Этот зал действительно потрясает воображение, – с почтением сказал дворецкий. – Но это не продолжается долго.

Его слова привели Энрике в чувство.

– Что? Что это значит?

– У Покоя Богинь есть странное свойство, которое мы не до конца понимаем, но надеемся, что ваша статья прольет свет на эту загадку. Видите ли, Покой Богинь… исчезает.

– Простите?

– Каждый час, – объяснил дворецкий. – Богини исчезают в стенах, а все позолоченные украшения становятся белыми, – он сверился со своими часами. – По моим подсчетам, у вас есть примерно двадцать минут, прежде чем все это исчезнет и появится через час. Но, я полагаю, этого хватит, чтобы вы успели все осмотреть и сделать фотографии. Кроме того, как только двери закрываются, здесь становится очень холодно. Мы считаем, что создатель этой комнаты установил здесь специальную терморегуляцию, чтобы камень и краска лучше сохранились. Дайте знать, если вам понадобится моя помощь.

С этими словами он ушел, закрыв за собой двери. Энрике показалось, что его сердце начало отбивать мерное: о нет, о нет, о нет, о нет.

– Где Гипнос? – спросила Зофья.

В этот момент его внимание привлек приглушенный звук. Почти скрытый за колонной и прислоненный к позолоченной стене, неподалеку темнел большой чемодан с пометкой «фотоаппаратура». Зофья быстро открыла чемодан, щелкнув замками. Крышка с хлопком отлетела в сторону, и перед ними появился раздраженный Гипнос.

– Это было… ужасно, – сказал он с театральным вздохом, а затем моргнул, привыкая к яркому свету и красоте зала. На лице молодого человека появилось выражение неприкрытого восхищения, которое сразу же погасло, слоило ему повернуться в их сторону.

– Зофья, из тебя вышел очаровательный юноша, но мне ты больше нравишься без бороды… и почему тут так холодно? Что я пропустил?

– У нас есть всего двадцать минут, прежде чем все это исчезнет, – сказала Зофья.

– Что?

Пока Зофья разъясняла ситуацию, Энрике сосредоточился на скульптурах. Все богини были удивительно похожи. Он думал, что все они будут принадлежать к разным пантеонам… но все десятеро были облачены в мраморные туники, обычные для эллинских божеств. Они выглядели почти одинаково, различаясь лишь небольшими предметами вроде лиры, маски, астрономического приспособления или букета трав.

– Богини кажутся мне странными, – сказал Энрике. – Я думал, они будут различаться. Думал, что увижу Парвати и Иштар, Фрейю и Исиду… но они все так похожи.

– Освободи нас от своих лекций, mon cher, – сказал Гипнос, касаясь его щеки. – Лучше сосредоточься на поиске Тескат-очков.

– Может, они внутри одной из богинь? – спросила Зофья.

– Нет, – сказал Энрике, оглядывая зал. – Я знаю, как работают тайники Падшего Дома… они всегда оставляют какую-то загадку. И они бы не стали делать ничего, что требовало бы разрушения произведения искусства.

– Холод – базовая температура, – сказала Зофья, словно говорила сама с собой.

– Мы и сами это знаем, ma ch-chère, – ответил дрожащий Гипнос.

– Значит, нужно изменить фактор. Добавить тепла.

Зофья сняла свой пиджак и одним движением оторвала подкладку.

– Это же шелк! – взвизгнул Гипнос.

– Это – soie de Chardonnet, – сказала Зофья, доставая спичку из-за уха. – Легковоспламеняющийся заменитель шелка, который был представлен на майской выставке. Такая ткань не годится для массового производства, но из нее получится отличный факел.

Чиркнув спичкой, Зофья подожгла ткань, а затем подняла ее вверх, пытаясь нагреть воздух. Она прошлась по залу, но стены помещения и лица богинь остались неизменными. Шелк Шардонне горел очень быстро, и уже через минуту Зофье пришлось бы бросить остатки ткани на пол.

– Зофья, думаю, ты ошиблась, – сказал Энрике. – Кажется, нагревание не работает…

– Или… – вмешался Гипнос, схватив его за подбородок и указывая на пол. Мрамор, покрытый тонким слоем инея, начал оттаивать. Наклонившись ближе, Энрике заметил яркое очертание, напоминающее букву. – Ты просто не проявил должного уважения к богиням и не упал перед ними на колени.

– Ну конечно, – сказал Энрике, опускаясь вниз. – Пол.

Зофья поднесла свой факел к мраморной поверхности. Наконец загадка приняла свой окончательный вид:


НОС НЕ ЗНАЕТ ЗАПАХА СЕКРЕТОВ

НО ПОМНИТ ОЧЕРТАНЬЯ.

8

Северин

У Северина было семь отцов, но только один брат. Его седьмым и самым любимым отцом был Чревоугодие. Чревоугодие был добрым мужчиной с кучей долгов, и поэтому привязываться к нему было опасно. Когда он оставлял их одних, Тристан считал минуты, боясь, что Чревоугодие бросит их, и никакие заверения Северина не могли его переубедить. После похорон Чревоугодия Северин нашел под его письменным столом письмо, испачканное в грязи:

Мои дорогие мальчики, мне очень жаль, но я больше не могу быть вашим опекуном. Я сделал предложение богатой и очаровательной вдове, которая не желает иметь детей.

Северин крепко сжал письмо. Если Чревоугодие собирался жениться, то зачем совершил самоубийство, выпив крысиный яд? Яд, который хранился в теплице, где Чревоугодие никогда не бывал, в отличие от Тристана.

– У тебя всегда буду я, – сказал Тристан на похоронах.


И не обманул. Тристан всегда был с ним. Но Северин не всегда знал, что было у него на уме.


ПОКА ТРОЙКА неслась по улицам Петербурга, Северин задумчиво разглядывал перочинный нож Тристана. По краю лезвия тянулась блестящая жилка парализующего яда Голиафа. Касаясь ножа, он представлял мягкое касание призрачных перьев, напоминающих об убийствах Тристана. А затем он подумал о широкой улыбке и озорных шутках своего младшего брата. Ядовитый нож никак не сочетался с этим светлым образом. Как в сердце одного человека может умещаться столько любви и столько демонов?

Наконец тройка остановилась. Из-за бархатных штор доносились смех, пение скрипки и звон бокалов.

– Мы прибыли к Мариинскому театру, месье Монтанье-Алари! – выкрикнул извозчик.

Северин спрятал нож в карман пиджака с железной подкладкой, где лезвие не могло его поранить. Прежде чем выйти из экипажа, Северин закрыл глаза, представляя Ру-Жубера в парижских катакомбах, с золотой сукровицей – драгоценной кровью богов – на губах. По его коже поползли мурашки, возвращая фантомное ощущение черных перьев, прорывающихся сквозь спину, рогов, растущих изо лба, и того непередаваемого чувства неуязвимости. Божественности. Хорошей или плохой – ему было все равно. Он просто хотел большего.

По холлу Мариинского театра расхаживала сияющая элита Петербурга, ожидающая начала представления. У входа стояла Сотворенная скульптура Снегурочки – снежной девушки из русских сказок. Она медленно кружилась вокруг своей оси, а ее платье, состоящее из звезд и ледяных кристаллов, пускало радужные блики на красный ковер. Женщины носили кокошники с золотыми узорами, а их белоснежные руки были украшены лебедиными перьями. В воздухе витал аромат амбры, табака и соли, смешанный с металлическим запахом снега. Мимо него прошла пара девушек, укутанных в соболиные меха, оставляя за собой отголосок сплетен.

– Это владелец отеля из Парижа? – прошептала одна из них. – Где он сидит?

– Не смотри на него так, Екатерина, – отозвалась другая. – Говорят, что сегодня его постель греет то ли какая-то звезда кабаре, то ли куртизанка.

– Что-то ее нигде не видно, – фыркнула первая.

Проигнорировав девушек, Северин повернулся к массивным позолоченным дверям цвета слоновой кости. Минуты тянулись очень долго. Он повертел бриллиантовое кольцо-печатку на мизинце. Лайла разозлится, что он зовет ее таким образом, но она не оставила ему другого выхода. Они должны были встретиться на этом месте еще пятнадцать минут назад. Северин оглядел зал. Официант в серебряном пиджаке держал в руке поднос с гранеными бокалами, вырезанными изо льда и наполненными черной перцовой водкой, а рядом на маленьких фарфоровых блюдцах лежали закуски: соленые огурцы, прозрачная икра, нарезанный холодец и толстые ломтики ржаного хлеба.

Мужчина с воротником из горностая проследил его взгляд до двери, понимающе улыбнулся и, взяв два бокала, протянул один Северину.

– За любовь! – весело сказал он и одним глотком опорожнил бокал. – Надеюсь, она не заставит тебя долго ждать, дружище.

Последовав его примеру, Северин залпом выпил содержимое бокала, чувствуя, как водка обжигает его горло.

– Надеюсь, она вообще меня не найдет.

На лице мужчины появилось озадаченное выражение, но прежде чем он успел что-либо сказать, с верхней ступени позолоченной лестницы раздалось громкое:

– Дамы и господа, пожалуйста, займите свои места!

Толпа двинулась к лестнице, но Северин остался стоять на месте. Лайла все еще не пришла, но даже в свое отсутствие она умудрялась свести его с ума. Он слышал ее в глубоком смехе другой женщины, во взмахе веера, который она никогда не носила. Ему казалось, что он видит ее в золотом хороводе парящих люстр, что ее смуглая ладонь касается чьей-то руки. Но это была не она.

Рассаживаясь по своим местам, гости то и дело подзывали к себе летающие бокалы с шампанским резкими взмахами рук. Мастер, умеющий работать с шелком, создал на алом занавесе необыкновенный узор, заставив ткань двигаться таким образом, что она напоминала карпов кои, плавающих в красной воде. В груди Северина вспыхнуло детское воспоминание… как он наблюдал за зрителями, следил за их взглядами. Но он резко подавил эти мысли.

Он бросил осторожный взгляд на соседнюю ложу, которая все еще пустовала. Антиквар Михаил Васильев должен был прибыть в любую минуту. Северин нетерпеливо постучал ногой и тихо выругался себе под нос. Антимагнитная пыль, которой Зофья покрыла подошвы их ботинок, оставляла на деревянном полу песчаный след. Он опустил взгляд на бриллиантовое кольцо, связанное с ожерельем Лайлы, и нахмурился. Либо оно не работало, либо она решила игнорировать его призывы.

Услышав шум открывающейся двери, Северин резко выпрямил спину. Он ожидал увидеть Лайлу, но скрип раздался из соседней ложи: Васильев наконец-то прибыл в театр. Сперва в ложу вошли два охранника. Их рукава были закатаны, открывая специальные татуировки, которые позволяли войти в честный салон. Созданные с помощью кровного Творения, метки отливали алым светом в тусклом сиянии газовых ламп. Северин смог разобрать лишь маленький символ – яблоко, но в этот момент охранники развернулись, обыскивая ложу.

– Обычно он сидит не здесь, – пробормотал один из них.

– Ложа Васильева на реконструкции, – ответил второй. – Даже его салон на реконструкции. Им нужно добавить какие-то металлические перекладины по углам или что-то вроде того.

Первый охранник кивнул, а затем возмущенно фыркнул и вытер ногу об пол.

– Они уволили всех уборщиков? Посмотри на эту пыль. Отвратительно.

– Васильеву не понравятся все эти изменения… он сегодня особенно нервный.

– Есть из-за чего понервничать. Кто-то украл вери́тового льва, который стоял на входе. Но он еще об этом не знает, так что лучше ему не говорить, – мужчина поежился. – В последнее время с ним приходится тяжело.

Северин улыбнулся, поднося к губам бокал с шампанским.

Первый охранник вытащил из ведра со льдом бутылку шампанского.

– По крайней мере администрация театра догадалась прислать свои извинения.

Второй мужчина лишь пробурчал что-то в ответ.

Охранники вышли, чтобы сообщить своему хозяину о том, что все в порядке. Шелковые рыбы на занавесе сложились в изящную цифру 5.

Пять минут до начала представления.

Дверь Васильева снова открылась, и Северин впился ногтями в подлокотники своего сиденья. Только когда дверь захлопнулась, он понял, что звук шел не из соседней ложи. Воздух наполнился ароматом роз и сахара.

– Ты опоздала, – сказал он.

– Прости, что заставила тебя понервничать, Северин, – мягко ответила она.

Раньше она назвала бы его Маджнуном, но это было очень давно.

Он обернулся и увидел Лайлу. На ней было потрясающее золотое платье, украшенное сотней тонких поясков, звенящих на талии. Ее волосы были собраны в высокую прическу, а в темных локонах сияло золотистое украшение, напоминавшее маленькое солнце. Его глаза опустились на ее обнаженную шею.

– Где твое колье?

– Бриллиантовое украшение с платьем металлического оттенка? Это довольно безвкусно, – ответила она, цокнув языком. – Наша договоренность позволяет тебе – предположительно – претендовать на мою кровать, но не на мое чувство стиля. Кроме того, это наше первое совместное появление. Кричащее бриллиантовое колье дает понять, что я с тобой лишь ради денег, а всем и без того известно, что танцовщица кабаре не может оставить свою работу без поддержки богатого любовника. Сегодня я обойдусь без твоего ошейника.

Последнее слово прозвучало чересчур едко, но она была права. Такие женщины, как Лайла, не могли свободно путешествовать, и мир только проигрывал от этой несправедливости.

– Или ты считаешь, что это платье не подходит для моей роли? – спросила она, поднимая бровь. – Ты бы предпочел, чтобы я надела твое колье с более скромным нарядом?

– Дело не в одежде, а в произведенном впечатлении, – сдержанно ответил он. – Я думал, что ты войдешь в театр вместе со мной и что ты будешь носить мое украшение точно так же, как я ношу твою клятву.

В этот момент занавес поднялся, и на сцене появились воздушные балерины в белых пачках. Сотворенные софиты выхватили из темноты платье Лайлы, превращая его в жидкое золото. Северин с раздражением изучал лица зрителей, повернувшихся в его сторону, хотя их глаза были прикованы к Лайле. Молодой человек не сразу осознал, что ее ладонь лежит на его рукаве. Он резко отдернул руку.

– Так ты обращаешься с любимой девушкой? – спросила она. – Уверена, ты сможешь вытерпеть мое прикосновение.

Лайла наклонилась ближе, и у Северина не осталось иного выбора, кроме как посмотреть на нее: на гладкий изгиб ее шеи, полные губы и темные глаза. Однажды, когда они доверяли друг другу, она рассказала ему, что ее собрали по частям, как куклу. Как будто это делало ее менее настоящей. Эти губы, которых он касался, эта шея, которую он целовал, и шрам, который он очерчивал пальцами – все это было потрясающе. Но не в них состояла ее сущность. Она заходила в комнату, и все взгляды сразу же устремлялись в ее сторону, словно она была главным событием в жизни всех присутствующих. Прощение в ее улыбке, тепло ее рук, сахар в ее волосах – вот в чем состояла сущность этой девушки.

Эта мысль исчезла так же быстро, как появилась, омраченная воспоминаниями о разодранных птичьих крыльях и сукровице, гаснущих серых глазах Тристана и бешеном пульсе Лайлы. Онемение растекалось по его телу, как лед, пока все чувства не исчезли бесследно.

– Я не люблю тебя, – спокойно сказал он.

– Так притворись, – прошептала она, проводя пальцами по подбородку Северина и поворачивая его голову к себе. Девушка придвинулась так близко, что на секунду ему показалось, будто она действительно собирается…

– Я прочитала пальто телохранителей Васильева в фойе, – прошептала она. – Васильев оставляет двух охранников у входа в свой частный салон. Одного с оружием, а второго – с кровной меткой, способной обеспечить проход внутрь. Тот, что с татуировкой, оказался… моим поклонником. – Северин заметил, как ее губы скривились от отвращения, когда она произносила эти слова. – Гипнос отправил сюда несколько охранников Дома Никс, чтобы перенаправить толпу. Двое из них замаскированы под телохранителей Васильева.

Северин кивнул и попытался отстраниться от нее.

– Я не закончила, – прошипела Лайла.

– Мы привлекаем слишком много внимания. Договоришь позже.

Девушка только усилила хватку, оставляя на его руке фантомный ожог. Это зашло слишком далеко. Он схватил Лайлу за затылок, чувствуя жаркую пульсацию под ее кожей, и наклонился к изгибу ее шеи. Ее дыхание стало быстрым и отрывистым.

– Ты переигрываешь, – сказал Северин и разжал пальцы.


ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ МИНУТ начался антракт.

На сцену вновь опустился занавес. Северин прислушивался к тому, как Васильев поднимается со своего кресла.

– С меня достаточно, – сказал он.

Северин впервые услышал его голос и был немало удивлен. Васильев был широкоплечим мужчиной с копной темных волос и серебром на висках. Он был полон сил, но его голос оказался почти тонким и очень тихим. На его шее поблескивала золотая цепочка с линзой от Тескат-очков.

Лайла поднялась с места, положив руку на плечо Северина. Она коснулась своей шеи, и ее головной убор раскрылся, закрывая почти все ее лицо, кроме губ, на которых играл чувственный намек. Ее жеманная улыбка действовала как маскировка, позволяющая им ускользнуть от толпы. Они прошли через дверь, предназначенную для обслуживающего персонала, и свернули в темный коридор. Вход в салон Васильева был сделан в виде двух больших ладоней, сложенных в молитве. Когда к ним подходил человек с кровной меткой, они раскрывались, позволяя ему войти. Северин присмотрелся к двери. Каждое новое задание было похоже на предыдущее в том смысле, что каждый тайник содержал в себе послание, которое должно пережить своего создателя. Главная задача состояла в том, чтобы понять контекст. Салон Васильева тоже попадал в эту категорию. Со стороны могло показаться, что сложенные ладони символизируют почтение гостя перед самим Васильевым… но Северин подозревал, что дело обстоит ровно наоборот. Дверь возвышалась над входящим, делая его маленьким, вне зависимости от роста. В этой конструкции было что-то извиняющееся. Для Северина это было публичным признанием вины. Той же вины, которая заставляла Васильева носить на шее Тескат-линзу Падшего Дома, считая их памятной данью его погибшей возлюбленной.

Северин оценил расстояние между охранниками. За спиной одного из них висел штык. Судя по тому, что он стоял неровно, склонившись в сторону, можно было предположить травму ноги. Другой охранник сложил руки перед собой. Увидев Лайлу, он подобострастно улыбнулся.

– Мадмуазель Энигма! – сказал мужчина, склоняя голову. – До меня дошли слухи, что вы приедете, – он почти не замечал Северина, идущего следом за ней. – Чему обязаны такой честью?

Лайла засмеялась. Это был звонкий, фальшивый смех.

– Мне сказали, что внутри меня ждет поклонник, который желает поприветствовать меня лично.

– Ах, мадмуазель, если бы… – охранник бросил на нее плотоядный взгляд. – Но, чтобы войти, понадобится вот такая штучка, – он поднял запястье, демонстрируя кровную метку в виде яблока. – Так что, если вы не прячете пропуск где-нибудь под платьем, я ничего не смогу сделать.

Он окинул ее долгим взглядом, и Северин ощутил дикое желание вонзить нож ему в шею.

– Можете проверить, – промурлыкала Лайла.

Глаза охранника широко распахнулись. Он одернул лацканы пиджака и подошел к ней. Лайла вытянула вперед смуглую ногу. Северин мысленно начал считать от десяти до одного.

9…

Мужчина потянулся к ее бедру.

7…

Лайла издала притворный смешок, когда его вторая рука легла на ее талию.

4…

Как только охранник коснулся ее, девушка выхватила нож и прижала лезвие к его горлу, оставляя Северина бесполезно стоять у нее за спиной с ножом в руке.

– Охрана! – закричал он, но мужчина со штыком даже не шелохнулся. – Убери от меня эту тварь!

Северин поднял нож и подошел ближе.

– Боюсь, он не работает на вас.

Лайла еще крепче прижала кинжал к его горлу.

– Если убьете меня – не сможете попасть внутрь, – прохрипел охранник, начиная потеть. – Я вам нужен.

– Не совсем, – сказала Лайла. – Нам нужна только твоя рука.

Глаза мужчины расширились от страха.

– Прошу…

Лайла посмотрела на Северина. Северин поднял руку с ножом.

– Нет… – начал охранник.

Северин замахнулся, изменив хватку в последнюю секунду. Тяжелая рукоять ударилась о затылок мужчины, и он без чувств упал на пол.

– Отвратительно, – прошипела Лайла, убирая свой кинжал. Заметив вопросительный взгляд Северина, она пожала плечами. – Я собиралась сказать, что справлюсь с ним самостоятельно, но ты решил меня не слушать.

Северин промолчал.

С помощью переодетого охранника Дома Никс они оттащили безвольное тело к двери и прижали руку с меткой к специальному устройству, которое располагалось между сложенных ладоней. Мраморные руки задрожали, разъезжаясь в стороны, и Северин бросил мужчину на пол.

– Приготовьте свадебный экипаж, – сказал он охраннику. Тот молча кивнул в ответ и исчез за поворотом.

Внутри салона на черных, как лакрица, стенах висели портреты рыжеволосой балерины. Васильев сидел за столом, рисуя что-то на бумаге. При виде Северина и Лайлы его охранники бросились вперед.

– Здесь довольно пыльно, не правда ли? – спросил Северин. Он нажал на специальное кольцо Зофьи, и охранников отбросило по углам, где поддельные работники установили магнитные балки только этим утром.

Васильев побледнел и уставился на них.

– Как?

– Связывающие магниты, – сказал Северин с мрачной улыбкой на губах. – Поразительно, правда? Даже мелкие частицы, которые могут осесть на ботинках, сохраняя сильную полярность. А теперь, пожалуйста, отдайте мне вашу цепочку с линзой.

Он ожидал, что Васильев разозлится или удивится… но вместо этого мужчина просто склонил голову. На его лице отразилось глубокое чувство вины. Той же вины, которая заставила его сконструировать вход в виде сложенных рук.

– Я знал, что этот момент настанет.

Северин нахмурился, готовый заговорить, но Васильев схватил бокал с шампанским, осушил его одним глотком и задрожал, вытирая рот рукавом.

– По-настоящему благословлен лишь тот, кто осознает свое бремя, – сказал Васильев, и его взгляд остановился на шампанском. – Очень милосердно с вашей стороны подарить мне Сотворенное шампанское. Оно освобождает от чувства вины, хотя теперь у меня почти не осталось никого, перед кем я мог бы испытывать раскаяние.

Васильев снял цепочку, медленно покачиваясь из стороны в сторону. Тескат-линза поблескивала в темноте комнаты. Это было стеклышко не больше обычного монокля, встроенное в причудливую оправу, похожую на ключ. Мужчина положил его на стол и закрыл глаза.

– Она найдет вас, – слабо сказал он. – И тогда она со всем разберется.

Его подбородок упал на грудь.

Лайла с ужасом посмотрела на Северина.

– О ком он говорит?

Но у Северина не было ответа на этот вопрос.

9

Зофья

Зофья надела свой пиджак, лишившийся подкладки, и оторвала одну из своих подвесок, способных обнаружить Тескат.

За последние месяцы она доработала свою формулу, и теперь ей нужно было всего лишь поднести подвеску к предмету, чтобы понять, является ли он замаскированной дверью. Она по очереди поднесла украшение к каждой из статуй, но оно ни разу не изменило цвет.

Чтобы найти спрятанное в этой комнате, нужно было изменить подход. Зофья нахмурилась, чувствуя, как начинает дрожать от холода. Белый иней расползался от двери, стирая золотой узор на плитке, и забирался на стены. Как только иней касался статуй, они начинали медленно углубляться в свои ниши. Через несколько минут в зале не осталось бы ни одной богини. Даже загадка начала исчезать с пола:


НОС НЕ ЗНАЕТ ЗАПАХА СЕКРЕТОВ

НО ПОМНИТ ОЧЕРТАНЬЯ


Для нее это был всего лишь набор слов, но, посмотрев на Энрике, девушка заметила в его глазах яркий огонек. Гипнос стоял справа от него, задумчиво постукивая пальцем по носу.

– Я не понимаю, что это значит, – объявил он.

– Тогда следи за временем и охраняй дверь, – сказал Энрике, подходя к скульптурам. – Дворецкий сказал, что у нас двадцать минут. Зофья?

Зофья вернула подвеску на место.

– Здесь нет Тескат-дверей, – сказала она. – А если и есть, то на нее наложено несколько защитных слоев.

Энрике медленно расхаживал по комнате. Зофья покопалась в карманах пиджака, вынимая на свет еще один обрывок шелка Шардонне, коробку спичек, набор инструментов для резьбы и Сотворенное ледяное перо, которое могло вытягивать воду из воздуха и замораживать ее. Еще раз оглядев зал, Зофья решила, что ни один из припасенных инструментов не поможет ей в решении этой головоломки.

– Я думал… я думал, что здесь будет какой-то знак или подсказка, – пожаловался Гипнос, дуя на свои ладони, чтобы хоть немного их согреть.

– Вроде большого красного креста, как на карте? – спросил Энрике.

– Да, это бы очень помогло, – согласился Гипнос. – Кто-то должен сообщить этому сокровищу, что оно до неприличия хорошо спрятано. Я думал, оно будет внутри одной из богинь, но почему в загадке говорится о носах?

– Может, нам повезет, и у Зофьи найдутся подходящие инструменты?

– Везение здесь ни при чем, – ответила она.

– Ладно, но есть какие-нибудь успехи?

– Нет.

– Рассуждая мифологически, мы говорим о чем-то, способном охранять или прятать, – сказал Энрике. – Здесь десять богинь, может, про одну из них есть история, в которой она что-то прятала?

– Но как отличить их? – спросил Гипнос.

– С помощью иконографии, – ответил Энрике.

Он задумчиво уставился на скульптуры, которые казались Зофье совершенно одинаковыми, если не считать предметов, которые они держали в руках. Вдруг Энрике щелкнул пальцами.

– Я понял… это девять муз из греческой мифологии, богини искусств. Видите эту лиру? – он показал на статую, которая сжимала в руках золотую арфу. – Это Каллиопа – муза эпической поэзии. Рядом с ней Эрато – муза любовной поэзии со своей кифарой, а следом идет Талия – муза комедии, чьим символом являются театральные маски.

Зофья смотрела на него с восхищением. С ее точки зрения эти статуи были высшим проявлением мастерства Творения, но они ни о чем ей не говорили. Когда Зофья слушала Энрике, ей казалось, что в ее голове зажигается новая лампочка, и девушке хотелось узнать больше. На мгновение он замолчал, останавливаясь напротив скульптуры с распростертыми крыльями.

– Странно, – сказал Энрике. – Здесь есть десятая статуя… и она кажется лишней. Но почему именно музы? Может, это отсылка к истории Ордена и Забытым Музам, которые охраняли Божественную Лирику?

– Но Орден не имеет отношения к созданию этой комнаты, – заметила Зофья.

– Ты права, – согласился Энрике. – И есть десятая статуя, которая сюда не подходит. Это очень странно, только посмотрите на форму…

– Сейчас не время для лекции по истории искусств! – воскликнул Гипнос, указывая на пол. – По моим подсчетам, у нас осталось пятнадцать минут.

Белый иней уже успел покрыть половину комнаты и начал расползаться по ногам нескольких статуй.

– Я не думаю, что это – богиня, – сказал Энрике. – У нее нет отличительных иконографических признаков. На крыльях есть золотой лист, но это ни о чем мне не говорит, и ее лицо совершенно лишено эмоций.

Зофья замерла на месте. Что-то в этой скульптуре казалось ей знакомым. Почему-то она подумала о своей сестре.

– Я тоже хочу посмотреть, – проворчал Гипнос, подходя к статуе. Он окинул ее взглядом и нахмурился. – Я тоже не стал бы требовать поклонения, если бы выглядел вот так. В ее наряде нет ничего, что говорило бы: проявите ко мне почтение, смертные.

– Это не муза… это серафим. Ангел! – сказал Энрике.

Он подошел ближе и коснулся лица статуи, спустился к плечам и провел пальцами по всему ее телу до самого основания.

Гипнос присвистнул.

– Ты бы хоть в ресторан ее сводил…

– Я проверяю, нет ли на ней каких-нибудь углублений, – объяснил Энрике. – Чего-то вроде механизма.

Иней уже подобрался к статуе ангела. Он покрыл ее ноги, медленно затягивая скульптуру обратно в стену. Зофья выдохнула облачко белого пара. Чем дольше она смотрела на ангела, тем больше возвращалась к воспоминанию об игре, в которую они играли с Хелой. В ее памяти пронеслись слова сестры: ты умеешь хранить секреты, Зося?

– Гипнос? Зофья? Есть идеи? – с надеждой спросил Энрике.

– Нос не знает запаха секретов, но помнит очертанья, – повторила Зофья, касаясь своих губ. – Мы с Хелой играли в игру из истории, которую рассказала нам мама. До рождения тебе известны все секреты мира, но ангел запирает их, прижимая палец прямо над твоим ртом. Поэтому у каждого человека есть выемка над верхней губой.

Гипнос нахмурился.

– Очень милая история…

Но Энрике ухмыльнулся.

– Подходит! Это же пример концепции анамнезиса.

Зофья растерянно моргнула.

– Это какая-то болезнь? – спросил Гипнос.

– Это идея космической потери невинности. Отпечаток пальца серафима под носом согласуется с загадкой, потому что нос не знает запаха секретов, но помнит очертанья. Это губной желобок! Или дуга Купидона. Углубление над верхней губой, прямо под носом. Кстати говоря, в филиппинской мифологии существуют духи дивата, которые…

– Прекрати читать нам лекции и сделай что-нибудь! – не выдержал Гипнос.

– Прости, прости!

Белый иней добрался до талии серафима, и руки статуи начали постепенно менять свою форму. Энрике торопливо прижал палец к верхней губе ангела. Где-то внутри скульптуры раздался громкий звук, напоминающий бурный поток воды, и она раскололась посередине. Внутри ангела был спрятан тонкий ониксовый пьедестал, на котором покоилась металлическая шкатулка размером с ладонь Зофьи. По ее поверхности разбегались еле заметные трещины, словно коробочку сплавили из отдельных кусков.

– У нас получилось, – с восторгом сказал Гипнос.

Энрике протянул руку и схватил шкатулку, но она не сдвинулась с места.

– Подожди, – Зофья подошла ближе, разглядывая находку. На поверхности шкатулки остались отпечатки Энрике. Дотронувшись до коробочки, девушка ощутила жжение на кончиках пальцев. – Эта шкатулка сделана из Сотворенного олова и укреплена железом.

– Это плохо? – спросил Энрике.

Зофья кивнула и поморщилась.

– Это значит, что мои устройства для поджога на ней не сработают. Она огнеустойчива, – девушка осмотрела полость статуи и нахмурилась. – Внутри есть звуковой барьер… – она дотронулась до плотного слоя, состоящего из губчатого вещества, ткани и пробки. Почему это устройство должно быть тихим?

Часы Гипноса издали тихий перезвон. Он посмотрел на циферблат.

– Пять минут.

Зофья почувствовала, как сжимается ее горло. Комната вдруг показалась ей слишком маленькой, слишком яркой, прямо как лаборатория в ее университете, где они ее заперли и…

– Феникс, – мягко сказал Энрике. – Ты мне нужна. Что нам делать? У тебя всегда есть какой-то план.

Шелк Шардонне был бесполезен. Кроме ее обычных инструментов и спичек, оставалось только устройство для поджога и ледяное перо на случай, если им нужно будет заморозить и снять замок с двери.

– Ледяное перо, – сказала Зофья.

– В этой комнате и так достаточно холодно, – заметил Гипнос. – Значит, огонь бесполезен, лед бесполезен… кстати говоря, я тоже ничем не могу помочь.

– Мы не можем оторвать шкатулку от подставки, значит, придется ее взломать… – начала Зофья, но вдруг глаза Энрике вспыхнули озарением.

– Взломать, – повторил он.

– Ииии, он сошел с ума, – сказал Гипнос.

– Зофья, дай мне ледяное перо. Оно выделяет воду из воздуха, так? – спросил Энрике.

Кивнув, Зофья протянула ему перо, и Энрике принялся проводить им по трещинам в шкатулке.

– А вы знали, что…

– Ну вот опять, – пробормотал Гипнос.

– …В 218 году до нашей эры карфагенский генерал Ганнибал прошел через Альпы с огромной армией и сорока слонами, намереваясь уничтожить сердце Римской Империи, – сказал Энрике, выливая воду, которую перо вытянуло из воздуха. Жидкость исчезла в трещинах шкатулки. – В те времена процедура по устранению каменных преград была по-настоящему мучительной. Камни нагревали с помощью костров, а затем обливали ледяной водой…

Он коснулся шкатулки пером, и в тишине раздался треск. Из трещин начал расползаться лед, а внутри коробочки что-то задребезжало.

– …от чего они начинали трескаться, – ухмыляясь закончил Энрике. Шкатулка треснула, поблескивая влажными от воды стенками.

Энрике протянул руку, вытаскивая на свет изящную оправу. По размеру она ничем не отличалась от обычных очков, хотя и выглядела довольно необычно. Оправа свинцового цвета образовывала узор из переплетенного плюща и цветов, и ее можно было надеть на голову, как диадему. Снизу выступали два квадратных отделения, но только в одном из них стояла линза из призматического стекла.

На лице Гипноса появилась довольная ухмылка, и он медленно захлопал в ладоши.

– Браво! Правда я немного удивлен, что в этот раз инженер рассказал историю, а рассказчик использовал инженерный подход.

– Я – историк, – поправил Энрике, пряча Тескат-очки в карман. – А не рассказчик.

– История, рассказы, – Гипнос помахал рукой и улыбнулся Зофье. – Quelle est la différence?

Прозвучал еще один перезвон часов. Статуя ангела исчезла в стене, оставляя их в пустой мраморной комнате. Зофья развернулась, но нигде не осталось ни одного намека на скульптуры древнегреческих муз.

– Время вышло, – объявил Гипнос. – К тому же очень невежливо опаздывать на свадьбы.

– Тебе снова придется залезть в чемодан.

– Фу.

– Ну, выбор у тебя невелик…

В этот момент двери зала открылись. Внутрь вошел дворецкий, толкая перед собой тележку с угощениями.

– Я подумал, вы захотите… – он резко остановился, увидев Гипноса и распахнутый чемодан.

– Я же говорил тебе следить за дверью! – воскликнул Энрике.

– Я забыл!

– Кто это еще, черт побери, такой? – взревел дворецкий. – Охрана!

– Бежим! – крикнул Энрике.

Зофья, Энрике и Гипнос вылетели из Покоя Богинь. Зофья услышала, как позади нее тележка со звоном упала на пол и раздались крики дворецкого. Они со всех ног неслись по роскошному особняку. На мгновение Зофья почувствовала прилив адреналина, взрыв энергии, который подарил ей ощущение, что на свете нет ничего невозможного. Энрике бросил на нее быстрый взгляд, его щеки раскраснелись, а губы сложились в хитрую полуулыбку. Зофья видела это выражение на лице Лайлы, когда та приносила ей лишнее печенье. В нем было что-то заговорщическое, призывающее разделить с кем-то общий секрет. Зофья была благодарна за доверие… и сбита с толку, потому что не понимала, какой секрет он имел в виду.

В конце зала уже виднелась входная дверь. Гипнос добежал до нее первым и дернул за ручку. Из-за двери до Зофьи доносился звон свадебных колокольчиков, стук копыт и грохот колес по заледеневшим улицам.

Позади нее слышался странный цокот вперемешку с тяжелым, глухим звуком. Энрике обернулся, и его лицо побледнело.

– Проклятье, – прошипел Гипнос, дергая ручку.

– Собаки! – воскликнул Энрике.

– Я бы не стал использовать именно это ругательство в данной ситуации, но…

– Нет, – сказал Энрике. – Собаки! Давай быстрее!

Зофья обернулась и не сразу поняла, что видит перед собой. В следующую секунду ее накрыл запоздалый страх. К ним неслись четыре огромные белые собаки.

– Наконец-то! – крикнул Гипнос.

Дверь резко распахнулась. Она смутно ощутила, как Гипнос схватил ее за запястье. Он с силой дернул Зофью на себя, вытаскивая ее на морозную улицу ночного Петербурга. Дверь захлопнулась за их спинами, и холодный воздух словно ударил ее под дых.

Впереди, под перезвон колокольчиков, по Английской набережной неслась целая процессия из экипажей. Каждую из пятнадцати белых карет тянула тройка пестрых лошадей. Сотворенные фейерверки свистели в воздухе, взрываясь силуэтами жениха и невесты, рычащих медведей и парящих лебедей, а затем исчезали на фоне ночного неба.

– Сюда! – сказал Энрике.

У одной из карет на боку была нарисована черная полоска. Она завернула за угол, двигаясь в их сторону, и в этот момент входная дверь снова распахнулась. Энрике громко выругался на ходу. Он отчаянно замахал карете с черной полоской, но возница и не думал сбавлять скорость. За спиной Зофьи раздалось низкое рычание.

– Мы не успеем! – крикнул Гипнос, чье лицо уже блестело от пота.

Зофья оторвала одну из своих подвесок и бросила ее в сторону собак, мысленно отдавая приказ металлическому предмету: загорись.

Она услышала треск разгорающегося пламени, за которым последовал испуганный взвизг и звук тяжелых лап, убегающих в другую сторону. Посреди тротуара вспыхнул огненный столб, отогнавший собак обратно к особняку.

Карета резко затормозила, и остальные тройки пронеслись мимо как раз в тот момент, когда дверь с черной полоской распахнулась, позволяя Гипносу и Энрике забраться внутрь. Зофья схватилась за поручень, и теплые руки Лайлы втянули ее прямо на сиденье.

В глубине сидел Северин. Даже не взглянув в их сторону, он дважды постучал костяшками по крыше. Когда карета двинулась с места, Зофья выглянула в окно. Огненный столб уже погас. Дворецкий выбежал на улицу с целой толпой охранников… но их тройка уже присоединилась к длинной свадебной процессии.

Гипнос развалился на сиденье, положив голову на колени Лайлы и закинув ноги на Энрике. Сама не понимая почему, Зофья окинула Энрике взглядом. Она хотела знать, как выглядит лицо молодого человека, когда его касается Гипнос. Она не забыла, как несколько месяцев назад стала свидетельницей их поцелуя. Это воспоминание напугало ее. Девушка не знала, почему этот образ возник у нее в голове: медленный и плавный, как искрящийся фитиль, который ведет к взрыву, который она не могла постигнуть. Не могла создать. От этих мыслей у нее в груди вспыхнула непонятная, ноющая боль.

– Зофью чуть не съели собаки, – объявил Гипнос. – В смысле, она практически в одиночку догадалась, как найти очки, но я тоже помог! И что бы ты без нас делала, Феникс?

Он широко ухмыльнулся, но Зофья не могла улыбнуться в ответ. Она вспомнила, как Хела смяла письмо, которое Зофья пыталась написать друзьям, пока была в Польше. Не заставляй их волноваться, Зося. Они начнут переживать, что о тебе будет некому позаботиться, когда меня не станет. Даже если заработанные ею деньги спасли Хелу, даже если команда не справилась бы без ее изобретений – ей не нравилось постоянно ощущать себя обузой. Но все же она понимала, что иногда ей нужна помощь в самых простых вещах, о которых другие люди даже не задумываются. Это осознание не давало ей покоя, как кусочек пазла, который никуда не подходит.

– Я не знаю, – тихо сказала она.

10

Лайла

Лайла вышла из кареты и подняла взгляд на темную витрину, расположившуюся в сонном углу Петербурга. Снежные хлопья, напоминавшие сахар, мягко падали на деревянный карниз здания. И хотя заснеженный город выглядел, как сладкий сказочный пейзаж, русский холод отдавал горечью. Он пробирался за воротник, морозил пальцы и обжигал ее нос изнутри просто за то, что она осмелилась дышать.

– За мной! – сказал Гипнос, почти убегая вперед остальных. – А ты…

Он сделал паузу, оборачиваясь на человека, который вышел из кареты вслед за ними. Лайла с трудом удержалась от того, чтобы не вздрогнуть. Она так и не привыкла к виду Сфинксов – охранников Вавилонского Ордена с их гротескными масками в виде крокодильих голов, которые всегда отдавали запахом крови.

– Ты знаешь, где и когда нас встретить. Подготовь карету.

Сфинксы не разговаривали. Возможно, они просто не могли этого делать, и эта мысль вызывала у Лайлы искреннюю жалость. За спиной у Сфинкса стояли четыре охранника Дома Никс, все еще одетые в форму людей Васильева. Хотя они достали кулон с недостающей линзой, произошедшее в Мариинском театре не давало ей покоя. Девушка не могла перестать думать о том, что Васильев сказал перед тем, как провалиться в беспамятство. Она вас найдет. Кого он имел в виду? Северин тоже не знал ответа на этот вопрос и просто списал все на нервное истощение Васильева. Но Лайла продолжала слышать эти слова. Они эхом отдавались у нее в голове, заглушая все остальные мысли.

Полки магазина были усеяны странными предметами. Блестящие вытянутые куколки были выстроены в ряд, как маленькая армия. Изящные голубые кувшины и чайные чашки, серебряные самовары и коробки с импортным чаем и табаком лежали в полураспакованных ящиках с соломой. На одной из стен висели дорогие шкуры: пятнистая рысь, бархатный соболь, белая норка и лиса, переливающаяся ярко-оранжевым и красным, словно на ее меху отпечатался закат. В дальнем конце комнаты виднелись стеклянные двери. Стекло было покрыто ледяным узором, но сквозь левую дверь можно было разглядеть очертания города… и это был не Санкт-Петербург.

Гипнос проследил за ее взглядом и ухмыльнулся.

– Один из главных секретов Вавилонского Ордена, – сказал он. – Это древние Тескат-порталы, использующие технологию Падшего Дома, чтобы перемещаться на большие расстояния. Дверь слева ведет в Москву.

– А дверь справа? – спросила Зофья.

Гипнос нахмурился.

– Я решил не открывать эту дверь после того, как увидел, что из-под нее течет кровь.

– Прошу прощения, что? – воскликнул Энрике. – И почему в Росии столько порталов?

– Это столица всех знаний Вавилонского Ордена, mon cher, – ответил Гипнос, проходя в заднюю часть помещения. – В Росии только один дом – Дом Даждьбог. Только представь! Один Дом устраивает все вечеринки! Это просто потрясающе. В общем, у России почти нет колоний, кроме небольшого количество регионов, добывающих мех. Может, она слишком занята пограничными стычками с Китаем и прочими соседями. Как бы там ни было, Дом Даждьбог специализируется на своей собственной валюте: знаниях. А что касается порталов, они существуют для того, чтобы каждый Дом мог получить нужную информацию или провести секретную встречу, поэтому в России их больше всего.

Лайла слушала его вполуха, рассматривая полку с раскрашенными куклами. У девушки свело дыхание. В детстве у нее была всего одна кукла. И Лайле хотелось бы забыть о том, что с ней случилось.

– Это матрешки, – сказал Гипнос, взяв с полки одну из кукол. Он повернул верхнюю часть и снял ее, как крышку, показывая Лайле еще одну куклу – поменьше. Таким образом он разобрал всю игрушку, выстроив на полке целый ряд фигурок.

– Как красиво, – сказала Лайла.

– Последнее изобретение Василия Звездочкина, – сообщил ей Гипнос.

Девушка провела пальцем по самой большой кукле. Поверх ее белоснежной кожи была нарисована голубая шуба, а в том месте, где должно быть сердце, сверкала маленькая снежинка.

– Кто это? – спросила Лайла.

Гипнос вздрогнул. Энрике подошел к ним сзади и заглянул патриарху Дома Никс через плечо.

– Снегурочка, – сказал он.

– Будь здоров, – пошутил Гипнос.

Энрике закатил глаза, но на его губах заиграла легкая улыбка.

– Это снежная дева из русских сказок, – объяснил он. – В легенде говорится, что Снегурочка была сделана из снега и ей нельзя было влюбляться, но она ничего не могла с собой поделать. В итоге она влюбилась и растаяла в тот же момент.

Лайла ощутила, как кончики ее пальцев покалывает от раздражения. Ей хотелось потрясти Снегурочку за плечи и отчитать за то, что она потеряла контроль над своими чувствами. В конце концов, они не так сильно отличались друг от друга. Лайла была сотворена из кучки костей, а ледяная дева – из горстки снега. Любовь не стоила того, чтобы позволить ей затуманить их разум и превратить их сердца в пыль.

– Все в порядке? – спросил знакомый мрачный голос.

Предательский жар разлился по телу Лайлы, и она резко отвернулась от полки с куклами.

– Да, да, все готово, – сказал Гипнос, хватая Энрике под руку и направляясь к деревянному ящику, набитому сеном.

Северин поймал на себе взгляд Лайлы и медленно перевел глаза на кукол у нее за спиной. Она поспешила присоединиться к Зофье, которая сидела за низким столом и играла со своей коробкой спичек.

– Шоты? – спросил Гипнос, доставая из ящика бутылку водки.

– Очки, – сказала Зофья.

– Никогда не слышал о такой игре с выпивкой.

– Я думал, мы соберем Тескат-очки, – сказал Энрике.

– Не здесь, – Северин посмотрел на дверь. – Слишком опасно. Возможно, люди Васильева все еще ищут нас. Сначала нам нужно попасть в Москву.

– А начинать путешествие трезвым – это плохая примета, – добавил Гипнос, поднимая бутылку. – Выпьем за Госпожу Удачу?

– Не вижу смысла поднимать тост за антропоморфный образ случайной вероятности, – вмешалась Зофья. – Это никак не влияет на частоту счастливых или несчастных случаев.

– Именно потому ты должна выпить две рюмки, – сказал Гипнос. – И будьте осторожны с этими ящиками. Они довольно старые, можно получить занозу.

Лайла осторожно села на ящик. Она заставила себя натянуто улыбнуться, но эти куклы выбили ее из равновесия. Девушка покрутила гранатовое кольцо: 18 дней.

Она напомнила себе, что теперь у них есть Тескат-очки, но зародившуюся надежду отравляли сомнения: что, если они не сработают? Откуда ей знать, что Божественная Лирика действительно поможет ей выжить? Что, если книги уже нет в Спящем Чертоге?

– Лайла? – позвал Гипнос.

Она подняла взгляд. Все это время она не слушала.

– Мы решили идти в порядке дней рождений. Когда твой?

– Через восемнадцать дней, – ответила она, чувствуя, как ее желудок завязывается узлом.

– Так скоро, ma chère! Ты должна была сказать раньше! Устроишь грандиозную вечеринку?

Или похороны? Она покачала головой, и Гипнос сунул ей в руку холодную рюмку. Затем он проделал то же самое с Энрике и Зофьей, которая явно не одобряла происходящее. Северин отказался. Он стоял у камина, в стороне от остальных. Тени и огненные блики придавали ему почти нечеловеческий вид. По ее шее побежали мурашки, стоило ей вспомнить, как его губы почти коснулись ее кожи. Ты переигрываешь. Северин резко поднял взгляд на нее. Она не успела отвернуться.

– Пусть наши цели оправдают наши средства, – нараспев произнес Гипнос.

Каждый раз, когда Лайла вспоминала о целях, в ее голове вспыхивало воспоминание о яркой улыбке Тристана. Она пробормотала его имя себе под нос и одним глотком осушила рюмку с ледяной водкой. Этот напиток можно было назвать призрачным, потому что он тоже оставлял после себя горький привкус на языке.

– L’Chaim, – сказала Зофья, последовав ее примеру.

Энрике выпил свою порцию и зашипел, хватаясь за горло.

– Это отвратительно.

– Давай налью еще, – сказал Гипнос, протягивая ему бутылку. – Еще несколько рюмок, и ты вообще перестанешь что-либо чувствовать.

– Я бы хотел поговорить со своей командой, – тихо сказал Северин. – Иди проверь портал, Гипнос.

Гипнос медленно поставил бутылку на землю. Улыбка исчезла с его лица.

– Конечно, – сказал он.

Когда он поднялся с места, Энрике поймал руку Гипноса и на мгновение сжал его ладонь. Лайла узнала этот тоскливый взгляд и замерла на месте… То же самое выражение появлялось на лице Энрике, когда он был очарован какой-то идеей. Как его игра на пианино или короткое увлечение деревьями бонсай, которое ужасно раздражало Тристана. Лайла смотрела, как Гипнос отрешенно улыбается в ответ, прежде чем повернуться к своим охранникам и направиться к порталу. Конечно, она была рада за них, но ничего не могла поделать со своими опасениями. Гипносу нравилось влюбляться и быстро охладевать, как будто это было его хобби. Лайла сомневалась, что он стал бы терзаться угрызениями совести, если бы кому-то не повезло влюбиться в него слишком сильно.

Энрике холодно посмотрел на Северина.

– Думаю, он уже заслужил свое место в команде.

– Он заслужил место в твоей постели, – ответил Северин. – Но не за моим столом.

На щеках Энрике вспыхнули красные пятна. Если Северин и обратил на это внимание, то не подал виду.

– Кроме того, он все еще часть Ордена.

Лайла подумала о том, как Гипнос предусмотрительно подготовил для них угощения в астрономической комнате, как его глаза горели в предвкушении сюрприза и как опустились его плечи, когда все пошло не так, как он планировал. Она с раздражением посмотрела на Северина.

– Гипнос достоин доверия не меньше любого из нас, – сказала она, ударив по ящику, на котором сидела.

Она всего лишь хотела донести до него свою мысль. Вместо этого ее охватила жгучая боль, а ведь Гипнос предупреждал насчет этих старых ящиков. Из раны, оставленной расшатавшимся гвоздем, на ладонь хлынула кровь.

– Боже, Лайла, ты в порядке? – спросил Энрике, подбегая к ней.

Лайла прижала пульсирующую ладонь к платью, не заботясь о том, что это испортит золотую ткань. Она была так осторожна, стараясь не порезаться. В последний раз это произошло, когда ей было двенадцать. В их деревне шел сезон дождей, и ветви лаймовых деревьев, на которые она все время забиралась, были мокрыми. Когда Лайла упала и порезалась, она побежала к папе с задетым самолюбием и окровавленной рукой. Ей всего лишь хотелось, чтобы он о ней позаботился и сказал, что все будет хорошо. Но вместо этого он отшатнулся с отвращением.

Не подходи ко мне. Я не хочу смотреть на кровь, которой тебя наполнил колдун.

Чья кровь текла из ее раны? От этих мыслей ее начинало тошнить.

– Извините, – сказала она, отталкивая руку Энрике. – Мне нужно на воздух.

Чувствуя, как сжимаются ее легкие, она выбежала на улицу. Сфинкс еле заметно повернул голову, но в остальном не обратил на нее никакого внимания. Было уже слишком поздно, когда Лайла осознала, что оставила пальто на деревянном ящике. Ей казалось, что она уже видела зиму, но российский холод казался… мстительным.

– Лайла?

Обернувшись, она увидела Энрике и Зофью, стоящих в дверях. Энрике протягивал ей забытое пальто, а Зофья держала в руках зажженную спичку.

– Можно прижечь рану.

От такого предложения Энрике пришел в ужас.

– Это всего лишь маленькая царапина! Погаси спичку!

С недовольным выражением лица Зофья все-таки задула пламя. Во второй руке Энрике с трудом удерживал бинт и рюмку с водкой. Он вылил напиток на ее ладонь, и спирт больно обжег открытую рану.

Зофья забрала у него бинты и начала обматывать руку Лайлы. Это была такая мелочь. Ощущение, что за тобой есть кому приглядеть. Что к тебе относятся с теплотой. Когда Лайла порезалась в прошлый раз, она просто стояла под дождем с болью в руке, пока вода не смыла все следы чужой крови с ее кожи. По ее щекам потекли слезы.

– Лайла… что случилось? – спросил Энрике, и его глаза широко распахнулись от волнения. – Расскажи нам.

Расскажи нам. Может, дело было в боли, а может, в обеспокоенном тоне его голоса, но Лайла почувствовала, что больше не может сдерживать свой секрет.

– Я умираю, – тихо сказала она.

Она посмотрела в глаза Энрике, но он лишь покачал головой и тепло улыбнулся. Зофья, напротив, выглядела совершенно пораженной.

– Это всего лишь порез, Лайла… – начал Энрике.

– Нет, – резко сказала она и посмотрела на своих друзей, пытаясь запомнить каждую мельчайшую черту. Быть может, это был последний раз, когда они смотрели на нее с заботой в глазах. – Вы кое-что обо мне не знаете. Будет легче, если я покажу.

Сердце Лайлы учащенно забилось, когда она протянула руку и коснулась четок на шее Энрике.

– Твой отец подарил их тебе, когда ты покинул Филиппины, – сказала она.

– Это ни для кого не секрет, – мягко ответил Энрике.

– Он сказал тебе, что когда-то тоже мечтал сбежать… накануне свадьбы с твоей матерью. Он хотел бросить семейный бизнес Меркадо-Лопесов, бросить все… ради женщины из Кавите. Но в итоге он выбрал свой долг и с тех пор не жалел о своем выборе… Он дал тебе эти четки с надеждой, что они направят тебя на верный путь…

Энрике замер от удивления. Он открыл рот, но тут же его закрыл.

– Я могу читать воспоминания вещей, – сказала Лайла, убирая руку. – Не все, только недавние события или очень сильные эмоции. Это потому, что я… в своем роде, я тоже Сотворенный предмет.

Не решаясь смотреть им в глаза, она рассказала историю своего создания. Не рождения. Потому что на самом деле она никогда не рождалась. Она умерла еще в утробе своей матери, и колдун собрал ее по частям.

– Вот зачем мне нужна Божественная Лирика, – сказала она. – Jaadugar, который меня создал, сказал, что я не проживу дольше девятнадцати лет, если не найду эту книгу.

Секунды молчания растянулись до минуты. Лайла ждала, что они отвернутся, или отойдут подальше, или сделают хоть что-то, но они просто смотрели на нее, а ей хотелось убежать прочь. Что-то вспыхнуло в синих глазах Зофьи, и Лайла чуть не поежилась от того, сколько в них было решимости.

– Я не дам тебе умереть, – сказала Зофья.

Энрике схватил ее за руку, и в этом прикосновении Лайла ощутила всю его теплоту и заботу.

– Мы не допустим, чтобы с тобой что-то случилось.

Никаких условий. Никакой перемены в их отношении. Они смотрели на нее точно так же, как и прежде. Лайла не могла пошевелиться и не сразу осознала, что все ее тело напряглось, приготовившись отдернуть руку. Скрыться ото всех. Впервые в жизни ей не нужно было убегать, и она лишь растерянно смотрела на свои руки, ошарашенная этой мыслью. Словно прочитав мысли девушки, Энрике сжал ее руку. Импульс чужого прикосновения прошел через все ее тело, как электрический разряд, и уже через секунду она крепко обняла Зофью и Энрике. Чудесным образом – еще более чудесным, чем оживление мертвой девочки и ужасное волшебство парижских катакомб – они обняли ее в ответ. Когда она отстранилась, в глазах Энрике читалась сотня вопросов.

– …Так ты могла читать предметы все это время? – спросил он, немного покраснев. – Если так, тебе могло показаться, что я украл то перьевое боа из кабаре, но я клянусь…

– Мне не нужно об этом знать, Энрике, – смеясь ответила Лайла. – Твои секреты все еще принадлежат только тебе. Я никогда не читаю вещи своих друзей.

Ей в голову тут же пришла непрошеная мысль о Тристане и его скрытой тьме, о том, что он отчаянно нуждался в помощи, а она упустила возможность это понять. Может, ей стоило пересмотреть свои принципы.

– Северин об этом знает? – спросила Зофья, и Лайла инстинктивно сжала зубы.

– Северин знает, что… меня создали. И что я читаю предметы. Но он не знает, зачем мне нужна Божественная Лирика, – сказала она и добавила более холодным тоном: – Ему не нужно знать. Я не обязана рассказывать ему свои секреты.

Если бы он узнал правду и не изменил своего отношения, она оказалась бы не умнее Снегурочки, чье распаленное сердце превратило ее в горстку снежинок. Лайла бы такого не допустила. Может, для девушки, сделанной из снега, любовь стоила того, чтобы растаять. Но Лайла была сделана из украденных костей, гладкого меха, могильной земли и странной крови: она не была хозяйкой даже своего собственного сердца. Все, что у нее было – это душа, и никакая любовь не стоила того, чтобы ее потерять.

Энрике сжал плечо Лайлы и ушел вперед. Смахнув остатки слез, Лайла подняла голову. Она почти коснулась дверной ручки, когда неожиданное прикосновение Зофьи заставило ее обернутся.

– Спасибо, – сказала она.

– За что? – удивилась Лайла.

Зофья колебалась.

– За правду.

– Это я должна тебя благодарить, – сказала Лайла. – Секреты – это тяжелое бремя.

Лицо Зофьи резко помрачнело.

– Я знаю.


НА ДРУГОЙ СТОРОНЕ двери, в московском переулке, стояла тройка, готовая отвезти их в секретное место Дома Никс. Вдалеке виднелась еще одна карета, которая везла их вещи в новое убежище. Яркий уличный фонарь озарял падающий снег, превращая снежинки в золотые монеты. В воздухе пахло дымом и оловом, а осколки льда трещали под ее сапогами, словно кости. Окна магазинов, укрытых тенями и тишиной, были спрятаны за деревянными ставнями. Три черные лошади, запряженные в карету, выпускали из ноздрей белый пар и потряхивали гривой. Рядом их ждали два охранника Дома Никс, но как только они направились к тройке, Зофья протянула руку и схватила Лайлу за запястье.

– Ты чувствуешь этот запах? – спросила она.

Гипнос наморщил нос.

– Это не я, – быстро сказал Энрике.

Воздух как будто… горел.

– Это селитра, – глаза Зофьи широко распахнулись. – Взрывчатое…

Она не успела договорить, и что-то позади тройки взорвалось, заливая переулок ярким светом вспыхнувшего пламени. Лошади заржали и пустились в темноту, пытаясь спастись от надвигающегося огня.

11

Северин

Северин попятился назад. Лошади поднялись на дыбы, вырвались из упряжки и исчезли в ночи, прежде чем пламя поглотило карету, отрезая путь к спасению. Он прижал ладонь к кирпичной стене, пытаясь найти какую-нибудь выемку, но покрытая льдом поверхность оказалась абсолютно гладкой.

«Только не так, – думал он, глядя на Гипноса, Лайлу, Зофью и Энрике. – Только не таким образом».

– Я не понимаю… Я не понимаю… – шептал Гипнос снова и снова, глядя на медленно чернеющий экипаж. Изнутри раздавались приглушенные крики: охранники Дома Никс горели заживо. Гипнос попытался приблизиться к карете, но Зофья остановила его.

– Вода! – крикнул Энрике. – Нам нужна вода, чтобы затушить огонь!

Он схватил горсть грязного городского снега, наполнил им свою шляпу и бросил в сторону приближающегося огня. Северин смутно понимал, что Энрике пытается потушить огонь. Это было бесполезно, и глупо, и… смело. Северин мог только смотреть на него. Энрике обернулся и заорал, пытаясь перекричать бушующее пламя:

– Не смотри на меня так! Поверь, я знаю, как это выглядит!

Северин упал на колени и начал собирать снег. Его руки заледенели, а шрам на ладони горел от холода. Рядом с ним суетилась Зофья: она наполняла его шляпу снегом, плавила его с помощью своей огненной подвески и выливала получившуюся воду на огонь, но совершенно безуспешно. Он посмотрел на нее, на их руки, загребающие снег. У себя за спиной Северин слышал крики остальных, и, обернувшись, он обвел их взглядом.

Я хотел сделать вас богами. Я хотел вас защитить.

Северину казалось, что он снова наблюдает за смертью Тристана, только в этот раз его неудача приобрела физическое воплощение, обжигая каждого, кто подбирался слишком быстро. Он видел, что его руки двигаются недостаточно быстро, его ноги заледенели, и все шансы на спасение выскальзывают из холодных пальцев. Все было так же, но при этом иначе. Ни на ком не было золотой волчьей маски, никто не задирал головы вверх, к потолку, на котором горели звезды. Только снег, огонь и крики. Пламя все приближалось, и каждый вдох давался с трудом. Он мог бы задохнуться в дыму еще до того, как огонь поглотит его. Но по крайней мере он умер бы первым и ему не пришлось бы смотреть. Кто-то резко оттащил его в сторону. Даже в едком запахе гари он мог различить сказочный аромат сахара и розовой воды.

– Маджнун, – сказала Лайла.

Должно быть, у него начались галлюцинации. Она больше не звала его этим прозвищем.

Северин выдернул плечо из пальцев девушки, отказываясь смотреть в ее сторону. Он не хотел наблюдать, как она умирает. Ему было невыносимо видеть ту боль, что отражалась в ее глазах. Жар обжег лицо Северина, вынуждая его повернуться к надвигающемуся пламени. Он слышал, как Гипнос, Энрике, Зофья и Лайла кричат, чтобы он отошел подальше. Северин сделал шаг вперед и вытянул руку, словно мог оградить их от смерти и отдать себя на милость извращенной справедливости этого мира, чтобы не видеть, как он подвел всех в последний раз.

Он закрыл глаза, приготовившись к обжигающему прикосновению пламени, но огонь начал угасать.

Северин резко открыл глаза. Голубой свет прорезал ревущее пламя. Алые всполохи меркли по мере того, как среди них проносились голубые искры. Северин моргнул и поднял вторую руку. В воздух поднимались огромные столбы дыма. Ярко-красные языки пламени начали менять цвет, становясь голубыми у основания, словно зараженные какой-то ледяной инфекцией. Голубой распространялся все дальше, поглощая пылающий огонь, а затем опадал на землю, оставляя после себя лишь тонкую завесу темно-синего тумана. Под ногами Северина шипела и дымилась мостовая. Постепенно мир снова стал ясным, а дым растаял в воздухе, открывая его взору холодные звезды.

– Мы живы! – радостно воскликнул Энрике.

Он посмотрел на Северина, улыбающийся и полный надежды, и Северин почти улыбнулся в ответ. Но теперь, когда огонь внезапно исчез, он вспомнил, что все еще стоит с вытянутыми руками. Как будто это могло их спасти. Он стыдливо опустил руки. Его грудь тяжело вздымалась, по спине катились капли пота, а во рту чувствовался привкус дыма. Он был всего лишь… бесполезным человеком.

Но он собирался это изменить.

Энрике упал на колени прямо в снег, а на его лице все еще сияли радость и надежда.

– Северин?

Северин вспомнил, как он впервые встретил своего историка. Тогда Энрике был всего лишь хорошо одетым выпускником университета. Юноша с книгой, зажатой под мышкой, который остановился у статуи в музейной галерее Эдема.


– Это описание не соответствует истине, – сказал Энрике.

Дерзкий молодой человек, посмевший заговорить с ним, как с равным, застал Северина врасплох. Никто в Эдеме не говорил с ним так прямолинейно, в этом было что-то… занятное.

– Прошу прощения?

– Это не бог смерти. Это Сурья – бог солнца, – Энрике указал на нагрудник и кинжал. – Отметки на голенях статуи символизируют следы от сапог.

– Индуистские боги носят сапоги? – спросил Северин.

– Только те индуистские боги, которые зародились за пределами Индии, – ответил Энрике, пожимая плечами. – Считается, что бог солнца Сурья впервые возник в Персии, отсюда и пошла традиция изображать его в виде среднеазиатского воина, – он покачал головой. – Тот, кто купил эту статую – идиот, нуждающийся в помощи профессионального историка.

Северин ухмыльнулся и протянул руку.

– Меня зовут Северин, и я – идиот, нуждающийся в помощи профессионального историка.


Северин отвернулся от Энрике, чтобы не видеть надежды в его глазах. Власть в переулке снова принадлежала холоду, и обжигающий холодный ветер произвел на Северина эффект пощечины. Он опустил руку в карман и нащупал Тескат-очки.

Он больше не мог позволить себе быть идиотом.

Путь к выходу из переулка был открыт.

– Чего мы ждем? – воскликнул Гипнос. – Идем!

Он взволнованно смотрел на обуглившуюся тройку, в которой остались заперты охранники Дома Никс. Она выглядела слишком неподвижной, слишком пустой.

– Подождите, – сказал Северин, поднимая руку.

Кто-то их спас. Кто-то подстроил эту ловушку. А теперь кто-то наблюдал за ними в ожидании их следующего шага. Поступь незнакомца была размеренной. Целенаправленной.

Он мысленно перебирал все имена, лица и угрозы, но ни одна идея не казалась реалистичной. В дальнем конце переулка послышался отчетливый стук каблуков о мостовую.

Северин потянулся к клинку, спрятанному в каблуке его ботинка. Краем глаза он оглядел своих спутников. Мокрые от снега волосы Зофьи прилипли к ее лбу, а синие глаза были широко распахнуты от волнения. Энрике сидел в снегу. Гипнос вцепился в Лайлу, не сводя немигающего взгляда с почерневшей тройки. А Лайла смотрела на Северина. Он отвернулся от нее, чувствуя, как холодеет его сердце. Они не могли сражаться в таком состоянии. У них не было ничего, кроме шляп с растаявшим снегом и горстки оружия, которое выскальзывало из их влажных рук. Собравшись с последними силами, он ждал, когда загадочная фигура выйдет на свет.

Северин не верил своим глазам, но лунный свет не мог лгать. Его шрам запульсировал, и мимолетное воспоминание о любви и безопасности улетучилось вместе со вспышкой голубого света.

– Так, так, ну и кто у нас здесь? – сказала Дельфина Дерозье, матриарх Дома Ко́ры, неспешно поглаживая соболиный воротник своего пальто. – Ах, да это же инженер, обвиненная в поджоге.

Зофья сверкнула глазами.

– Историк, которому срочно требуется стрижка.

Энрике нахмурился и пригладил волосы.

– Куртизанка.

Лайла вскинула подбородок. Гипнос громко закашлялся.

– И ты, – сказала матриарх с ласковым презрением в голосе. – И, наконец, месье Монтанье-Алари… любимый искатель сокровищ Вавилонского Ордена. Как же вы оказались так далеко от дома?

Она улыбнулась, и ее зубы хищно блеснули в лунном свете.

Часть II

Из архивных документов Вавилонского Ордена

Отрывок из индуистского текста, Книги Династий

Перевод Фитцвильяма Айнсворта, 1821 год

После коронации новый король преподносит богам чаши пряного молока, медовые соты, золотые монеты, завернутые в лепестки роз, и отборные сладости. Ему стоит выказать особое почтение всем воплощениям Сарасвати – богине знаний, музыки, искусства и [примечание переводчика: автор этого текста называет Творение «chhota saans» или «маленькое дыхание», поскольку оно имитирует способность богов вдыхать жизнь в свои творения] творения*.


* Записка архивариуса:

Весьма любопытно увидеть упоминание о воплощениях богини Сарасвати, чья сфера покровительства кажется наиболее близкой к девяти музам Древней Греции. К тому же именно она несет ответственность за древнюю (или апокрифическую, в зависимости от трактовки) группу хранителей, Забытых Муз. Может быть, какой-нибудь индийский торговец привез на родину истории об этих эллинистических божествах и таким образом вплел их в сознание Индийского континента? Иначе как бы они провели эту параллель?

12

Северин

Северина было семь отцов, но всего один брат.

Его четвертым отцом был Зависть. У Зависти была прекрасная жена, двое прекрасных детей и прекрасный дом, окна которого выходили на клумбы с фиалками и журчащий ручей. В первый же день жена Зависти сказала, что они с Тристаном могут назвать ее «мамой», и Северину показалось, что здесь он наконец сможет быть счастлив.

Но он ошибся.

– Как жаль, что у них нет другой семьи! – жаловалась Клотильда, которая больше не хотела, чтобы ее называли мамой.

Но у Северина была семья. Когда-то давно у него была тетя ФиФи, которая любила его, но в один прекрасный день она сказала, что они больше не могут быть семьей. После этого она стала Дельфиной Дерозье, матриархом Дома Ко́ры. Северин говорил, что больше не любит ее, но по ночам, когда Тристан засыпал, он вставал на колени и молился. Он молился, чтобы она пришла за ним. Чтобы она снова его полюбила. Он молился и молился, пока его глаза не начинали слипаться, а голова не падала на грудь.

Однажды Дельфина приехала в дом Зависти. Клотильда изо всех сил лебезила перед важной гостьей. Их с Тристаном вытащили из садового сарая, в котором они жили, и привели в главный зал. По рукам Северина пробежала фантомная боль, и он с трудом удержался от того, чтобы не броситься к ней.

Дельфина бросила на него один короткий взгляд и покинула дом, не сказал ни слова.

В ту ночь Тристан опустился на колени рядом с ним, сложив руки в молитве.

– Я всегда буду твоей семьей.


СЕВЕРИН СТОЯЛ ПЕРЕД чайным заведением в районе Хамовники. Мишура и Сотворенные фонари мерцали на припорошенных снегом карнизах. В воздухе витал слабый запах крепкого чая и звон маленьких ложек, стучавших о стенки фарфоровых чашек. Крепко закутанные пары в длинных серых пальто и подбитых мехом шапках не обратили на них никакого внимания, когда они забежали внутрь, спасаясь от холода.

Северин внимательно наблюдал за тем, как Сфинкс матриарха и – по требованию Северина – уцелевшие охранники Дома Никс повели Энрике, Зофью и Лайлу к другому входу.

– Пока мы разговариваем, они будут находиться в безопасности, – сказала матриарх, оглядывая их с Гипносом. – Обещаю.

К сожалению, у него не было причин сомневаться в ее намерениях. Прежде чем затолкать их в карету, матриарх сняла с него пиджак и забрала Тескат-очки на «надежное хранение». По дороге он заметил, что Лайла сняла перчатки и дотронулась до обивки сиденья, а затем до меховой накидки матриарха. Северин поймал ее взгляд, и она покачала головой. Это был очевидный сигнал, что матриарх не имела отношения к огненной западне.

Но это не значило, что он должен ей доверять.

Гипнос заметил его взгляд и пожал плечами.

– Что ж, нас в самом деле похитили… но по крайней мере, большая часть нашей одежды и оборудования уцелела?

– Маленькая победа, – мрачно сказал Северин.

В зеркальном фойе чайной их поприветствовала женщина.

– Чай на четверых? Вы предпочитаете черный или зеленый?

– Красный, – ответила матриарх. Она протянула руку, и на ее пальце тускло блеснуло Вавилонское Кольцо Дома Ко́ры – замысловатое переплетение острых шипов.

– Дракон или единорог? – спросила женщина.

– Только рог и пламя, – ответила матриарх.

Как только она договорила, одно из зеркал загорелось зеленым светом и разделилось посередине, открывая красную витую лестницу, ведущую наверх. К своему собственному раздражению Северин осознал, что его снедает любопытство.

– Прошу, – сказала матриарх.

Не дожидаясь ответа, матриарх с ее охранником ступили на лестницу. Зеркальная дверь закрылась за спиной Северина, и приглушенный смех посетителей окончательно смолк. Вместо него послышались насыщенные ноты цитры. Гипнос закрыл глаза, подпевая в такт мелодии. Северин совсем позабыл, насколько патриарх Дома Никс любит музыку. Когда они были детьми, Гипнос очень красиво пел. В последний год жизни его родителей они даже устроили рождественское представление, и Северин руководил сценой, наблюдая за восторженными лицами зрителей.

Он впился ногтями в ладонь, заставляя эти воспоминания рассыпаться в прах. Он не хотел помнить. Он не хотел видеть в Гипносе улыбающегося ребенка, запыхавшегося от пения. Он не хотел видеть в матриархе тетю ФиФи, чья любовь когда-то казалась ему совершенно бескорыстной и искренней.

Поднявшись по лестнице, они оказались в коридоре, ведущем в просторную комнату. Потолок был покрыт Сотворенным стеклом: казалось, что капля крови беспрестанно закручивается спиралью в хрустальной миске с водой. Частные кабинки пунцового цвета были огорожены ширмами из слоновой кости. Пол устилали маковые лепестки, а в воздухе пахло мускусом и тлеющими благовониями.

Официанты в масках, одетые в черное, осторожно двигались по комнате, держа в руках ониксовые подносы, в то время как посетители в ужасных кроличьих масках лениво подносили к губам свои маленькие оловянные чашечки. Северин не сразу заметил, что к мизинцу каждого из посетителей был прикреплен металлический коготь. Только тогда он понял, что это за место.

– Салон кровного Творения? – спросил он.

– Всем нам хочется получать удовольствие, так или иначе, – сказала матриарх.

Северин никогда не бывал в таких салонах… но знал об их репутации. Обычно эти заведения держали горстку мастеров, которые могли не только манипулировать железом в крови, но и усиливать аспекты разума и настроения. Капля крови в руках талантливого мастера могла принести головокружительное наслаждение, стереть все запреты одним глотком и – по слухам – даже позволить кому-нибудь надеть чужое лицо на один вечер, что намного превосходило время действия зеркальной пудры.

– Возможно, вы думаете, что я устроила засаду в переулке, – сказала матриарх, когда они прошли в одну из кабинок.

Благодаря Лайле Северин знал, что женщина говорит правду, но это не объясняло того, как она оказалась в нужном месте в нужное время. В его голове промелькнули последние слова Васильева: она найдет вас.

Речь шла о матриархе?

Когда ни он, ни Гипнос ничего не ответили, их собеседница невозмутимо продолжила:

– Как вам известно, Дома Вавилонского Ордена готовятся к Зимнему Конклаву, который начнется через две недели во дворце в Волгограде, – сказала она, взмахнув рукой. – Привычный круговорот политических игр и вечеринок перед ежегодным Полночным Аукционом.

– Тогда вы слишком рано приехали в Россию.

– Я здесь по делам, – ответила она, постукивая костяшками по столу.

Гипнос открыл рот от удивления.

– Вы владеете этим салоном?

Она не ответила.

– Мой Сфинкс узнал о том, что кто-то воспользовался порталом Ордена из Петербурга в Москву. Мне стало интересно, кто бы это мог быть, и мы прибыли как раз вовремя, чтобы спасти ваши жизни… и чтобы найти вот это.

Матриарх положила что-то на стол.

– Мои люди погнались за человеком, который выбегал из вашего переулка, когда начался пожар. И хотя они не смогли поймать преступника, им удалось сорвать кое-что с его одежды.

Она убрала руку, открывая золотую пчелу.

– Падший Дом, – выдохнул Гипнос со страхом в голосе. – Мы не могли найти никаких признаков их активности со времен нападения в катакомбах.

– Что ж, похоже, они вернулись в игру, – сказала матриарх. – Я не забыла ваши последние отчеты о совершенно безумных бреднях Ру-Жубера. Он сказал, что Падший Дом не может вернуть свои собственные сокровища, потому что они не могут попасть в Спящий Чертог. Кажется, они считают, будто вы нашли что-то стоящее… что-то, способное изменить их плачевную ситуацию. Я думала, что Тескат-очки – всего лишь слух, пока не обнаружила их у вас. Когда вы собирались сообщить об этом Ордену? Насколько мне известно, вы работаете на нас.

Северин указал на Гипноса.

– Все это время с нами был патриарх Дома Никс, который является прямым представителем…

– По меркам Ордена патриарх Дома Никс – всего лишь беспомощный щенок, – отрезала матриарх.

– Это несправедливо, – пробормотал Гипнос. – Я же совершенно взрослый.

– Ты должен лучше знать правила, Гипнос, – пожурила его матриарх. – Любая деятельность Ордена в России должна быть одобрена как минимум двумя главами Домов и представителями Дома Дождьбог, иначе ты рискуешь быть высланным из страны. Кто знает, как на это отреагирует новый патриарх? Я никогда его не встречала, но слышала, что он такой же отшельник, как и его отец. И он может оказаться намного более жестоким. Конечно, Орден будет рад предоставить свою помощь, если вы докажете, что можете найти Спящий Чертог, – она подняла бровь. – Мы вам нужны.

Заметив ее промах, Северин склонил голову набок.

– Докажем? – повторил он и улыбнулся. – Вы уже пробовали соединить оправу и линзы, не так ли? А я все думал, почему вы решили поехать в отдельном экипаже. Полагаю, ваши попытки не принесли никаких результатов. А теперь вы хотите использовать нас, прикрываясь доброжелательностью, чтобы мы не оставили Орден с носом.

На мгновение матриарх выглядела ошеломленной. Северин внимательно посмотрел ей в лицо. Она так постарела. Седина коснулась ее некогда светлых волос, а рот обрамляли глубокие морщины, но за все эти годы она не утратила той настороженности, что вечно светилась в ее голубых глазах беспокойным огоньком. Глядя в них, он не мог не вспомнить их последнюю встречу… когда он отказался от своего наследия, которое она у него и украла. Какое облегчение отразилось на ее лице. Северин опустил взгляд, чувствуя, как болезненно зашкаливает его пульс. Насколько же сильно она его ненавидит?

– Нет, – наконец сказала она. – Я не смогла починить Тескат-очки.

– Значит, это мы нужны вам, а не наоборот.

Ее взгляд стал жестче.

– Вы все еще уязвимы, месье. Если вы сможете определить координаты, я предоставлю вам защиту моего Дома и договорюсь с Домом Даждьбог. А взамен я хочу, чтобы вы нашли кое-что специально для меня.

Северин напрягся, заранее догадываясь, что скажет матриарх, еще до того, как она произнесла это вслух.

– Божественную Лирику, – сказала она.

– Эта книга давно утеряна, – слишком поспешно ответил Гипнос.

– Возможно, – ответила Дельфина. – Но если это не так и она спрятана где-то среди сокровищ Падшего Дома, я хочу, чтобы вы передали ее лично мне в руки.

Северин только улыбнулся. Так вот чего она хотела на самом деле. Орден все еще был в ярости из-за того, что Дома Франции подвергли опасности свои секреты. Для Гипноса было достаточно обнаружить местонахождение Спящего Чертога, чтобы вернуть доверие, но матриарх явно жаждала восстановления своего элитного статуса… и только такой легендарный артефакт, как Божественная Лирика, мог это гарантировать.

Северин сжал ладонь в кулак. Эта схема вполне могла бы сработать. Более легкий доступ и гарантия безопасности для его команды. Да, он мог бы позволить Дельфине наблюдать за тем, как он крадет книгу прямо у нее из-под носа.

– Договорились, – сказал он.

Матриарх кивнула и подала знак официанту, который поставил на стол хрустальный кубок с мятным чаем и маленький алый пузырек, наполненный субстанцией, похожей на кровь.

– Дикие планы на вечер? – спросил Гипнос, разглядывая пузырек.

– Я не участвую в развлечениях кровного Творения, – сказала матриарх, взяв пузырек в руки. – Я не доверяю этой практике.

– Тогда что это?

– Моя собственная кровь, смешанная с химическим соединением, которое отторгает Творение, – сказала она. – Митридатическая мера, если угодно.

– Боитесь, что кто-то может склонить вас к развратной ночи? – спросил Гипнос.

Матриарх промокнула губы салфеткой.

– Почему бы и нет? Мастерство и опыт всегда востребованы. А мне вполне хватает и того и другого.

Гипнос тут же осекся, и, прежде чем разговор успел принять мрачный оборот, официант принес вино, а специально для Северина подали мазагран[4] в высоком бокале. Он с удивлением уставился на свой напиток. Запах кофейного сиропа и льда вернул его в детство, когда Кахина пила мазагран каждое утро, наливая его в бледно-зеленый стакан. Тогда тетя ФиФи – матриарх – дразнила его, что из-за этой бурды он никогда не станет высоким. У Северина перехватило дыхание.

– Не хотите пить? – спросила матриарх.

Ему показалось, что его горло обжигает раскаленный дым, и он отодвинул стакан подальше от себя.

– Нет, – ответил Северин, вставая из-за стола. – У нас еще много работы.


СЕВЕРИН КОЛЕБАЛСЯ, стоя у красных дверей музыкальной комнаты чайного салона. Там его ждали Лайла, Энрике и Зофья. Как он покажется им на глаза после того, как его решения раз за разом приводили их в смертельную ловушку?

Музыкальная комната оказалась маленьким и хорошо освещенным помещением. В одном углу стояла арфа, а другом Гипнос стучал по клавишам фортепиано. В комнате стояло несколько диванов и атласных пуфов, но Зофья и Энрике сидели за столиком у входа. Их головы были склонены в разговоре. Перед ними под канделябром ярко светились Тескат-очки. Рядом с оправой, на бархатной подушке, лежала линза, снятая с цепочки Васильева. Лайла вошла из отдельной прихожей, неся поднос с чаем и печеньем. Она приготовила чашку и для Северина. Он не знал, как к этому относиться.

Заметив его, Энрике сразу же указал на Зофью.

– Зофья только что пыталась поджечь очки.

Зофья сердито посмотрела на него.

– Я пытался понять, можно ли приварить линзу к оправе.

– И что же? – спросила Лайла, ставя поднос на стол.

– И ничего не вышло.

– Матриарх тоже не смогла этого сделать, – успокаивающе сказала Лайла.

– Символика на оправе тоже довольно странная, – сказал Энрике. – Смесь космической иконографии и, кажется, обозначений планет.

– Это не планеты, mon cher, это серебряные шарики, – сказал Гипнос из-за фортепиано.

– Это художественная интерпретация планет.

Северин наклонился, чтобы изучить артефакт. Он был похож на странные очки. Выпуклые серебряные сферы на толстой оправе, судя по латинским надписям, действительно были планетами. Винты, дужки и петли были украшены изображениями облаков и созвездий.

– Они такие уродливые, – сказал Гипнос. – А я обычно не сужу по…

– Лучше не заканчивай это предложение, – посоветовала Лайла.

Гипнос обернулся через плечо, хитро ухмыльнулся и быстро наиграл зловещую мелодию на фортепиано.

– Погодите, – сказал Северин. – Вы это видели?

Он мог поклясться, что увидел еле заметное свечение вокруг линзы и пустой части оправы.

– Видели что?

– Как будто… оправа реагирует. На музыку.

– Неужели я настолько хорош, что могу оживлять вещи? – спросил Гипнос. – Потому что это приятно.

– Довольно интересно, что она реагирует на музыку, хотя тот, кто удалил линзы, делал это в полной тишине.

Гипнос издал удивленный возглас.

– Как ты это узнала, ma chère?

Лайла пожала плечами.

– Ну, скажем, у меня есть особые таланты.

Зофья выпрямилась.

– Внутри статуи ангела был пробковый звуковой барьер.

Северин поднял очки и повертел приспособление в руках, прежде чем поднять его на уровень глаз. Он знал, что линзы скрывают местоположение Спящего Чертога. Но что насчет самого инструмента? В этом и заключался секрет разгадывания головоломок и поиска сокровищ… Для этого нужен был контекст и четкое понимание, чего хотел создатель. Почему для защиты своего творения он выбрал тишину?

– Это было спрятано в Покое Богинь. Одна линза висела на шее Васильева, который обращался с ней очень бережно, а на оправе полно символов, изображающих вселенную. Если поднять ее к глазам – ты должен охватить весь мир одним взглядом, – произнес Северин, обращаясь к самому себе. Он провел большим пальцем по металлу, представив себе, что он – первый человек, который держит оправу в руках. – Никто, кроме Бога, не может создать вселенную, и мир может быть переделан только через его взгляд. Независимо от того, какой ключ заставляет это устройство работать, он будет связан с движением, планетами… и звуком. Или, что более вероятно, музыкой, которую некоторые могли бы счесть молитвой. В таком случае остается только одна теория. Musica universalis, или Музыка Сфер. Вот ключ к этой загадке.

Когда он умолк и поднял голову, все смотрели на него.

– Как ты это сделал? – воскликнул Гипнос.

– А как, ты думал, он находит сокровища? – спросил Энрике, самодовольно поглядывая на Северина.

У Северина скрутило живот, и он быстро опустил оправу. Каждое задание было симфонией инженерного искусства Зофьи, знаний Энрике и особого таланта Лайлы. А его роль состояла в том, чтобы найти подход к королям и священникам, чудовищам и монахам – всем, у кого были темные секреты. Всякий раз, когда Северин вступал в игру, эти маленькие жесты – одобрительный кивок Зофьи, медленная улыбка Лейлы, доверие Тристана и гордость Энрике – становились для него якорем. Но теперь он чувствовал себя самозванцем. Он не имел права искать успокоения в их поддержке.

– А что такое, собственно, Музыка Сфер? – спросил Гипнос. – Звучит как ужасно скучная пьеса.

– Это древняя философия, которая приобрела большую популярность в пятнадцатом веке, – сказал Энрике, смущенно отворачиваясь от Северина. – Теоретически существует определенный ритм движения небесных тел, таких как солнце, луна и звезды.

– Можно ли подобрать его самостоятельно?

Гипнос начал играть, но свечение вокруг оправы лишь тускло мелькнуло и исчезло так же быстро, как и появилось.

– Это должна быть музыка или ритм универсального свойства, – сказала Зофья. – Попробуй золотое сечение.

– Я понятия не имею, что это такое, – Гипнос покачал головой. – Но я совершенно точно знаю, что, когда речь заходит о настройке пианино, существует всеми признанный метод. Он настраивает пианино на квинтовый круг. Полагаю, это достаточно универсально. Я продемонстрирую это с помощью до-мажора.

Гипнос размял пальцы и прошелся по клавишам. Линза тут же загорелась, а за ней последовала и вся остальная оправа. Маленькие серебристые планеты начали гудеть и вращаться. Северин вставил линзу в пустующее отделение и сильно нажал сверху. Когда Гипнос остановился, линза уже встала на место. На стекле появилась жидкая серебристая надпись:


55.55° N, 108.16° E


Гипнос повернулся, не вставая со своего сиденья.

– Вот как… – его взгляд упал на Тескат-очки, и он затих. Все уставились на Северина.

– Это координаты долготы и широты, – сказала Зофья.

Энрике наклонился вперед, открыв рот от удивления.

– Местонахождение Спящего Чертога.

– Неужели я… гений? – спросил Гипнос. Не дожидаясь ответа, он вскочил со своего места и поклонился. Энрике снисходительно захлопал в ладоши, и Гипнос лучезарно ему улыбнулся.

– Предупредите матриарха, – сказал Северин. – Сообщите ей, что на рассвете мы отправимся по этим координатам.

Лица всех присутствующих сияли победной радостью, и Северин хотел бы разделить это чувство, но их одежда все еще пахла дымом горящего экипажа. В запахе гари он уловил смрад гниющих роз Тристана, и его чуть не стошнило.

– Годы практики привели меня к этому моменту, – с гордостью сказал Гипнос. – Починка сломанных очков! Вуаля!

– Годы? – повторила Лайла. – Не могу представить, чтобы ты уделял какому-то занятию столько времени.

Свет в глазах Гипноса потускнел. Он деловито дернул лацканы своего пиджака.

– Честно говоря, у меня не было особого выбора, – резко сказал он. – В детстве мне приходилось самостоятельно себя развлекать, и музыка всегда помогала разогнать тишину, – он прочистил горло. – Но не будем об этом. Давайте устроим праздник перед неизбежной гибелью.

Гипнос обвил рукой талию Энрике, притягивая его чуть ближе. Краем глаза Северин поймал вопросительный взгляд Гипноса, но никак на него не ответил. Пусть празднуют. Чтобы достичь своей цели, ему нужно было отстраниться от них, а не примыкать ко всеобщему веселью. Северин притворился, что слишком занят Тескат-очками и не поднимал глаз, пока остальные не покинули музыкальную комнату.

Но когда он наконец отвел взгляд, у него дрогнуло сердце. Лайла не ушла вместе с остальными. Девушка стояла, прислонившись к дверному косяку, и Северин заметил, что она сменила свой золотой наряд на хлопковое платье и темно-синюю накидку.

– Мне нужно как-то тебя называть, – сказала она, сложив руки на груди.

Он моргнул.

– Что?

– Я же притворяюсь твоей любовницей. Я должна тебя как-то называть.

Любовницей. Пожар и чайный салон почти вытеснили эту мысль из его головы, но Лайла была права. Северин думал, что она не станет участвовать в этом фарсе, но, похоже, игра стремительно превращалась в реальность.

– Северин, – ответил он.

– Так тебя называют друзья.

– Месье…

– Нет. Прислуга называет тебя месье Монтанье-Алари. Я тебе ровня. Мне нужно прозвище. Что-то унизительное.

Он поднял бровь.

– Унизительное?

– Люди готовы унижаться перед теми, в кого влюблены.

Было еще одно имя, которое неловко повисло между ними. Маджнун. Имя, которое она дала ему несколько лет назад. Имя, которое он когда-то считал счастливым талисманом.

– Я не знаю. Просто соедини черту характера и предмет одежды, – сказал Северин.

– Упрямый башмак.

Он сверкнул глазами.

– Тупоголовая перчатка.

– Ты же не серьезно…

– Бестолковый бюстгальтер.

Северин не собирался этого делать и даже не понял, как это произошло… но он рассмеялся. Этот звук потряс его до глубины души. Хуже всего было то, что выражение ее лица смягчилось. У Лайлы была привычка поощрять его слабость. Северин сжал зубы. Больше он не будет идти у нее на поводу.

Его взгляд упал на ее оголенную шею, и он прищурил глаза.

– Начни носить свое бриллиантовое ожерелье.


13

Энрике




Энрике проснулся за два часа до утренней встречи. Направляясь к месту встречи, в восточную комнату чайного салона, он сжимал в руках результаты своих исследований. Теперь, когда они знали координаты Спящего Чертога, у его работы снова появился смысл, и он не мог перестать думать об этом. Координаты подтвердили его подозрения: Спящий Чертог находился где-то в Сибири.

Сегодня матриарх Дома Ко́ры и представители Дома Даждьбог отведут их в Спящий Чертог, где его исследования либо докажут свою ценность, либо окажутся совершенно бесполезными. С тех пор как Лайла рассказала им с Зофьей о своем происхождении и о своей возможной смерти, на его плечи опустился дополнительный груз ответственности. Теперь речь шла не просто о его карьере, но и о жизни члена его семьи. Он уже потерял Тристана и не хотел терять Лайлу.

Для него Лайла была сказкой, сошедшей со страниц книги: девушка с проклятием, отмеряющим каждый удар ее сердца. Кто она такая? На что она способна?

Прошлым вечером, когда они ждали Северина, Энрике попробовал испытать ее способности, пока к ним не присоединился Гипнос.

– Энрике, – вздохнула Лайла.

– А теперь прочти вот это! – сказал он, положив на стол еще один предмет.

– Это твое нижнее белье?

– Только что из стирки! Я достал его из своего чемодана. Тебе достаточно простого прикосновения или дело в форме…

Лайла бросила белье ему в лицо.

– Разве тебе не достаточно? Ты уже давал мне часы, чемодан, две чашки, а потом попросил дотронуться до дивана, от которого я еще не оправилась, – она театрально поежилась. – Спасибо, что хотя бы Зофья меня не мучает.

Зофья пожала плечами.

– Личный контекст предмета не влияет на его практичность.

– Неправда! – воскликнул Энрике. – Воспоминания предмета могут стать весомым доказательством! Лайла, ты практически богиня.

Лайла сделала глоток чая, и на ее лице появилось выражение, которое Энрике мог описать только словами «самодовольная кошка».

– Я всегда знала, что мне нужно было жить в другую эру, – сказала она, бросив на него многозначительный взгляд. – Больше никакого чтения предметов. Я тебе не инструмент.

– А как насчет инструмента судьбы? – с надеждой спросил он.

– Нет.

– Инструмента…

– Энрике.

– Инструмент Энрике? Звучит своеобразно, но мне нравится.

Лайла шлепнула его по руке, но как только в комнату вошел Гипнос, им пришлось сменить тему. С того момента этот разговор не выходил у Энрике из головы.

Лайла нуждалась в Божественной Лирике, потому что хотела выжить. Но, возможно, Божественной Лирике нужна была… Лайла? Его раннее изучение легендарной книги предполагало, что прочесть ее могут только те, кто произошел из рода Забытых Муз.

Что, если… Лайла – одна из них? Энрике не собирался делиться этой мыслью с остальными. Еще не время. Если все подсказки Спящего Чертога сложатся в один пазл – он ей расскажет. Пожар в тихом московском переулке выбил его из колеи. Энрике думал, что никто не знает об их передвижениях, но он ошибался. Последнее, чего он хотел, так это привлечь внимание загадочного преследователя к Лайле.

К этому времени Энрике уже добрался до восточной комнаты. Толкнув дверь, он непроизвольно поморщился. Восточная комната явно была спроектирована тем, кто никогда не бывал на Востоке. На одной из полок он увидел тибетский молитвенный барабан, а изящные нэцке из слоновой кости и агата, когда-то использовавшиеся в японском мужском костюме, были разбросаны по шахматной доске в качестве фигур.

– У вас прекрасные волосы, – произнес незнакомый голос.

Энрике вздрогнул и чуть не выронил документы из рук. Высокий светлокожий мужчина поднялся с кресла, стоявшего в темной части комнаты. Он был молод. И лыс. Когда незнакомец вышел на свет, Энрике заметил легкий наклон его глаз, который намекал на восточноазиатское происхождение.

– Что вы используете? Яичные маски? Оливковое масло? – спросил молодой мужчина. – Можно потрогать?

Энрике уставился на этого странного человека.

– Нет.

Незнакомец пожал плечами.

– Что ж, как скажете. Может, вы родились с такими волосами, – он похлопал себя по лысой голове. – А вот мое наследство немного скуднее, чем мне хотелось бы.

Когда он подошел ближе, Энрике увидел, что рука мужчины, скрытая за драпировкой его соболиной шубы, была перевязана бинтами.

– Руслан Горюнов Безволосый к вашим услугам, – сказал молодой человек, низко поклонившись.

С такого близкого расстояния Энрике смог разглядеть, что его новому знакомому где-то около тридцати лет.

– Энрике Меркадо-Лопес.

– А! Историк! – воскликнул Руслан. – Приятно с вами познакомиться.

Энрике залился краской.

– Вы обо мне знаете?

Он и подумать не мог, что кто-то о нем слышал. Из-за этого Энрике начал переживать: может, ему стоило надеть что-то более… официальное? Что-то более впечатляющее, чем его обычный черный костюм с жилетом. Но, возможно, ему не стоило делать поспешных выводов, если единственный человек, который его узнал, представился как Руслан Безволосый.

– Знаю, – ответил Руслан. – Я вообще много чего знаю. Кроме того, как отрастить волосы, к сожалению. Мне понравилась ваша статья о возвращении предметов искусства колонизированным странам. Как я понимаю, вы долгое время были историком и лингвистом месье Монатанье-Алари и работали в отеле Эдем. Вам нравится это место?

Энрике кивнул, мысленно ругая себя за то, что именно в тот момент, когда его узнали в первый – и, скорее всего, в последний раз, – он не мог подобрать слов. Он разволновался, что его голос прозвучит более низким, чем ему бы хотелось. Или что он может неожиданно рыгнуть и навсегда потерять уважение собеседника.

Руслан ухмыльнулся и посмотрел за спину Энрике, на часы, висящие над входом. Молодой человек нахмурился.

– Я перепутал время, – сказал он. – Уверен, скоро у нас появится еще одна возможность поговорить.

– Что вы… – начал Энрике и тут же замолк. Он не хотел показаться грубым.

– Здесь делаю? – со смешком закончил Руслан. – Я собирался посетить встречу, но затем отвлекся на жука, потом размечтался и, наконец, засмотрелся на ту картину, – он поклонился. – Рад нашему знакомству, месье Меркадо-Лопес.

Руслан быстро направился к выходу, оставив Энрике размышлять над тем, что же именно произошло. Он смущенно протянул руку и коснулся своих волос, мысленно соглашаясь с тем, что они и в самом деле в прекрасном состоянии.

Энрике направился в дальний конец комнаты. Фреска, которую упомянул Руслан, была наполовину скрыта в тени. Ее было трудно заметить в загроможденной комнате, где она больше напоминала уродливые обои. Но чем ближе он подходил, тем отчетливее становились образы. На фреске были изображены темнокожие жители деревни, протягивающие корзину с чайными листьями, и бледнолицые солдаты, священники и короли, тянущие руки, чтобы принять подарок. Туземцы и европейцы. Это был привычный сюжет, но, когда Энрике посмотрел на фреску, его захлестнула тихая паника, знакомая ему с детства. Где его место в этой композиции? Он уставился на пустую середину картины, и в его груди разверзлась старая рана.

Не принадлежать ни к одной из сторон – очень опасно. Он понял эту истину еще в юном возрасте на филиппинском рыбном рынке. Тогда он потерял мать в огромном море людей. Энрике вспомнил, как бегал туда-сюда по рыночному проходу, как от запаха рыбы и уксуса щипало глаза. Наконец он заметил ее в ярко-розовом платье, мечущуюся из стороны в сторону, с корзинкой, болтающейся у нее на руке. Она выкрикивала его имя.

– Мама! – закричал он, указывая на нее пальчиком.

Незнакомая женщина схватила его за руку, проследила за его взглядом и засмеялась.

– Эта женщина не может быть твоей мамой, вы же ни капли не похожи! Пойдем, я отведу тебя в отделение Гражданской гвардии…

Маленький Энрике взвыл от ужаса, и только тогда, заметив мальчика, мать схватила его и прижала к себе. Он разрыдался и еще долго не мог успокоиться. Позже она смеялась над этим случаем, но он видел лишь ее смуглое лицо и что ее руки намного темнее его собственных. Ему досталась форма ее глаз, ясная улыбка и привычка нагромождать подушки… но этого было недостаточно.

Энрике все еще смотрел на картину, когда снова услышал, как открылась дверь. Гипнос ухмыльнулся ему, быстро оглядывая комнату.

– Здесь есть еще кто-нибудь?

– Нет, – ответил Энрике.

– Хорошо.

Гипнос быстро пересек комнату и поцеловал его. По телу Энрике пробежала искра, и он наслаждался тем, как она медленно затухает. Радуясь этому неожиданному развлечению, он отдался поцелую с жадностью изголодавшегося человека. Гипнос отстранился первым, но его большой палец все еще покоился на затылке Энрике, выводя маленькие круги на его коже. Энрике не знал, что на него нашло. Возможно, он все еще не отошел от пожара или его настолько обеспокоила фреска на стене… а может быть, его раздразнило чарующее прикосновение Гипноса.

– Я не хочу ограничиваться тайными поцелуями и случайными встречами, – выпалил он. – О нас уже все знают, так почему не сделать наши отношения более публичными?

Пальцы Гипноса на его затылке замерли.

– Зачем?

– А почему нет? – спросил Энрике, и отчего-то почувствовал себя глупо. – Если мы найдем то, что ищем, все вернется в норму. Северин придет в себя. Ты официально станешь частью команды, и мы сможем быть вместе.

Он замолк, уставившись в пол, пока Гипнос не приподнял его подбородок.

– Ты и сам знаешь, я не привык к серьезным отношениям, – мягко сказал Гипнос. – Но твое предложение звучит заманчиво. Давай сначала закончим это задание, ладно?

Энрике решил, что так будет честно, но его беспокоило виноватое выражение в глазах Гипноса. К чему бы это?

– Чтобы стать частью команды, мне надо будет переехать в Эдем? – спросил Гипнос. – Потому что меня вполне устраивает мой дом.

Энрике рассмеялся и покачал головой, а Гипнос еще крепче сжал его в руках. Энрике крепко зажмурился, представив себе, каково это – не чувствовать постоянную боль от невыносимого желания быть кому-то нужным. Когда он поднял голову, в дверном проеме мелькнули золотистые волосы.

– Зофья?

Гипнос отпустил его, и Зофья вошла внутрь, напряженно глядя на них обоих.

– Я пришла на собрание, – коротко ответила она.

Улыбнувшись, Гипнос плюхнулся в одно из обитых шелком кресел и рассеянно поднял один из предметов с ближайшей полки, позвякивая ею как игрушкой.

– Это тибетский молитвенный барабан! – воскликнул Энрике, выхватывая реликвию у него из рук. – И, судя по всему, очень старый.

– Я всего лишь молился об избавлении от надвигающейся скуки, – сказал Гипнос.

– Как тебе может быть скучно? – спросил Энрике. – Вчера мы чуть не сгорели в огне.

– Это неправда, – сказала Зофья.

– Не все такие оптимисты…

– Ты бы умер от асфиксии, – объяснила она. – Не от ожогов.

Гипнос прыснул.

– Никогда не меняйся, ma chère.

Зофья примостилась на соседнем табурете, напоминая воздушного акробата.

– Не говори так, – мрачно сказала она. – Перемены – это единственная постоянная величина.

– Что ж… – начал Гипнос, но вдруг замолчал и резко поднялся с кресла. – Мадам Дерозье.

В дверях стояла матриарх Дома Ко́ры, закутанная в дорогие меха. Даже выражение ее лица казалось высоким. Как ни странно, оно напомнило Энрике о матери. Его отец шутливо называл ее «донной», потому что она могла надеть на себя рисовый мешок и все равно выглядеть как аристократка. Даже в своих письмах мать умудрялась звучать повелительно и устрашающе, всегда разглагольствуя о том, как он бегает по Парижу безо всякой причины, когда дома его ждут такие красивые девушки, и как она разочарована его поведением, а также о том, чтобы он не забывал есть и читать вечерние молитвы, с любовью, Ма.

– Думаю, формально мы еще не встречались, – сказал Энрике. – Я…

– Юноша, который притворился экспертом по ботанике и устроил пожар в моем саду прошлой весной?

Энрике тяжело сглотнул и сел на место.

– И баронесса София Осокина? – спросила матриарх, с осуждением глядя на Зофью.

Зофья задула спичку, даже не утруждаясь отозваться на фальшивое имя, которое она использовала во время задания в Лунном Замке.

– Меня окружают обманщики, – сказала матриарх.

– И стулья, – заметила Зофья.

– Кстати об этом, не желаете ли присесть? – спросил Гипнос.

– Нет, – отрезала матриарх, рассматривая свои ногти. – Я уже пригласила патриарха Дома Даждьбог вместе с одним из его представителей, чтобы обсудить эту нелепую затею с координатами Спящего Чертога. Через два часа мы выезжаем в Иркутск. Возможно, вы и правда разгадали загадку Тескат-очков, но, быть может, вам просто повезло. Мне нужно знать, почему я должна слушать наглую девчонку и… – она перевела взгляд на Энрике, – мальчишку, которому все еще нужно постричься.

Как же она напоминала его мать! Она покраснел и пригладил волосы.

– Я потерял свою расческу, – смущенно сказал он.

– А я потеряла всякое терпение, – ответила матриарх.

– Где Северин и Лайла? – спросил Гипнос.

Один уголок сердца Энрике кричал: «Мама!» Другой угол бурлил, когда он пригладил волосы.

– Они «беседуют», – фыркнула матриарх. – Как будто я не знаю, что это значит.

Зофья нахмурилась, очевидно, не понимая, что еще могло означать слово «беседовать».

– Вы добились моей защиты как матриарха Вавилонского Ордена, но вы еще не заслужили моего доверия.

Гипнос прочистил горло.

– Я тоже предоставляю защиту…

– Да, мой дорогой. Вчера, в горящем переулке, вы ярко это продемонстрировали.

Лицо Гипноса помрачнело.

– Какую информацию о Спящем Чертоге вам удалось найти?

Они переглянулись, но ничего не ответили. Правда состояла в том, что в архивах не осталось ни одного чертежа Спящего Чертога. Падший Дом уничтожил все записи, а это значит, что они отправлялись на эту экскурсию совершенно вслепую. Должно быть, Дельфина поняла это по их взглядам, потому что ее глаза прищурились.

– Понятно, – сказала она. – И что же – помимо предсмертного бреда сумасшедшего – заставляет вас поверить, что в Спящем Чертоге действительно спрятаны сокровища?

– Это… – начал Гипнос, но вдруг передумал заканчивать предложение: – …было бы ужасной тратой пространства без… сокровища.

Зофья промолчала.

– Никаких исторических записей, которые могли бы это подтвердить? – спросила Дельфина, переводя взгляд на Энрике. – У вас есть хоть что-то?

Энрике еще крепче прижал к себе стопку документов. Все, что он мог сделать – сказать правду.

– Страшные истории.

Матриарх подняла бровь.

– Страшные истории?

Энрике кивнул.

– Разве это можно считать доказательством? – спросила она.

Его уши горели, но в голосе матриарха прозвучало искреннее любопытство. Услышав его, Энрике почувствовал, как по его телу пробежала приятная дрожь.

– Иногда страшные истории – это все, что остается от истории, мадам Дельфина, – сказал он. – История строится на призраках и мифах, переплетающихся между собой в сложном узоре, зависящем от того, кто ее рассказывает.

Она подняла бровь.

– Продолжай.

– Если верить координатам Тескат-очков – спящий Чертог находится где-то на озере Байкал.

– В Сибири нет ничего, кроме льда, – отрезала матриарх. – И старых убийств: наверное, отсюда и пошли страшные истории.

– Озеро Байкал – священное место, особенно для бурятов, коренного народа, который живет на юго-востоке России у монгольской границы, – быстро сказал Энрике. – Само название означает «священное море».

– Я так и не услышала ни одной страшной истории, – сказала матриарх.

– Что ж, это очень интересная тема, – начал Энрике. – Если начать изучать историю этого места – быстро натыкаешься на множество слухов о беспокойных духах. В частности женщин, чьи крики эхом проносятся надо льдом посреди ночи. Кроме того, можно найти рассказы об убийствах, последнее из которых произошло почти двадцать лет назад.

Зофья заерзала на своей табуретке.

– Виновного так и не поймали, – сказал заметно встревоженный Гипнос.

– Считается, что убийства были совершены без всякого мотива, – продолжил Энрике. – Но я не думаю, что это действительно так.

Энрике подошел к матриарху, протягивая ей одно из своих исследований. На листе бумаги были изображены сибирский пейзаж и огромная гробница, вырезанная из цельной плиты черного мрамора и покрытая замысловатым узором из серебряной лозы и закольцованных надписей.

– В четырнадцатом веке известный путешественник по имени Ибн Баттута наблюдал за погребением великого монгольского хана. Он был захоронен вместе со своими сокровищами, верными охранниками и женщинами-рабынями. Все они были помещены в углубление под гробницей.

– Рабыни и охранники были убиты? – спросил Гипнос.

– В конце концов они там и умерли, – сказал Энрике.

Гипнос побледнел.

– В некоторых культурах считалось, что нельзя построить важное здание, не заплатив десятину человеческими жизнями, поэтому они хоронили людей в фундаменте, – Энрике вытащил еще один лист, на котором была изображена кирпичная стена. – Например, албанская легенда о Розафе, где молодая женщина принесла себя в жертву ради постройки замка.

– Как это относится к страшным историям?

Энрике тяжело сглотнул, мысленно борясь с ужасом того, что он собирался сказать.

– Если ты закапываешь свои сокровища – тебе понадобятся вечные стражники. Стражники, которые не могут уйти.

В комнате повисла тишина.

– Падший дом, как известно, любил прибегать к древним обычаям. Я думаю, что девушки, пропавшие в районе Байкала, напрямую связаны с их попыткой спрятать свои сокровища. Последнее убийство было совершено двадцать лет назад, что совпадает с последним упоминанием Божественной Лирики. После этого книга долгое время считалась утерянной.

Зофья выглядела так, словно ее вот-вот стошнит. Матриарх промолчала, но плотно сжала губы. На ее лице промелькнуло странное выражение, как будто какая-то ужасная идея, возникшая у нее в голове, только что обрела смысл.

– Вот почему я думаю, что сокровища, которые мы ищем, действительно спрятаны в Спящем Чертоге, – сказал Энрике.

Дельфина даже не взглянула в его сторону. Вместо этого она повернулась лицом к пустому дверному проему и крикнула:

– Ну? Вы убеждены?

В комнату вошел кто-то новый. Это была потрясающе красивая рыжеволосая девушка примерно его возраста. В ней было что-то знакомое, но эта мысль исчезла, как только позади нее появился Руслан.

– Как и следовало ожидать, превосходные волосы скрывают превосходный ум! – сказал Руслан, хлопая в ладоши, а затем повернулся к матриарху. – Да, я полностью убежден. Я был очень заинтригован вашим письмом. Честно говоря, очень трудно отказаться от приглашения подслушать чужой разговор, – он улыбнулся Дельфине. – Рад наконец-то познакомиться с вами, матриарх.

– И мне очень приятно познакомиться с вами, – сказала Дельфина, протягивая руку. – Я виделась с вашим отцом всего один раз и рада возможности встретиться с вами лично.

Она указала на Руслана и рыжеволосую девушку.

– Зофья, Гипнос и Энрике… позвольте представить вам Еву Ефремову, непревзойденного мастера кровного Творения и двоюродную сестру Руслана Горюнова – патриарха Дома Даждьбог.


14

Зофья




Дорогая Зофья,

мне уже намного лучше. Единственное, что у меня болит – так это сердце, потому что тебя нет рядом. Ты так усердно работаешь, сестренка. Признаюсь, это меня пугает. Дядя рассказал мне, что ты передаешь весь свой заработок на мое лечение, и мне так стыдно. Тебе нет и двадцати. Кто-то должен присматривать за тобой, Зося, и я займусь этим, как только поправлюсь.

Хела


ЗОФЬЯ ПЕРЕЧИТАЛА ПИСЬМО. Верный своему слову, Северин позаботился о том, чтобы она получила сообщение Хелы. Обычно почту не доставляли так быстро, но в России было много порталов, а Польша находилась не так уж далеко. Зофья все время возвращалась к одной фразе: кто-то должен за тобой присматривать. Это никак не давало ей покоя. Возможно, когда-то она нуждалась в том, чтобы родители подсказывали ей, что делать, объясняя разницу между тем, что люди говорят, и как они поступают. И да, она нуждалась в помощи Хелы, чтобы справиться с их смертью. Но Париж изменил ее. У нее была своя работа, свой распорядок дня в лаборатории, и все шло как по маслу, пока Тристан не умер, а Хела не заболела. Ее мир снова стал опасным и незнакомым, и когда она была вынуждена справляться с ним в одиночку, ее охватывала паника… но это вовсе не означало, что она нуждается в чьем-то присмотре. Или нет?

– Зофья?

Зофья подняла голову. Перед ней стояла Лайла, закутанная в пушистую белую шубу. На ее шее блестело незнакомое Зофье бриллиантовое колье.

– Ты в порядке? – спросила Лайла, поглядывая на письмо.

Зофья сложила листок и спрятала его в карман. Она не хотела, чтобы подруга волновалась за нее. Лайла боролась за свою жизнь, и Зофья не хотела лишний раз ее обременять.

– Тебе холодно?

– Да.

– Я так и думала, – Лайла цокнула языком и сняла свой шарф. – Ты должна была мне сказать. Так лучше?

Зофья кивнула, наслаждаясь теплом шарфа, а затем снова посмотрела на портальный вход в дальнем конце пустынного железнодорожного депо. Депо закрыли два года назад после беспорядков. Здесь было целых семь разбитых окон, через которые внутрь проникал неровный свет. Ровные квадратные плитки потрескались от времени. Из десяти скамеек только четыре могли выдержать вес человека. Тишину этого места нарушало лишь редкое шуршание крыс в стенах и ровно четырнадцать голубей, устроившихся на балюстраде.

Из-за недавнего нападения Падшего Дома патриарх Дома Даждьбог настоял на том, чтобы все отправились через разные порталы. Они выехали из Москвы почти час назад и уже сорок минут ждали, когда Дом Ко́ры, Дом Никс и Дом Даждьбог привезут их вещи, которые удалось спасти из горящего экипажа, и все остальное, необходимое для экспедиции: инструменты, перчатки из тюленьей кожи, Сотворенные лампы и зажигательные ленты.

– Они же не могли про нас забыть? – спросил Энрике, расхаживая из стороны в сторону. – Не думаю, что они могут отправиться в экспедицию без нас, даже если у них есть Тескат-очки…

– У них ничего нет, – сказал Северин.

Энрике нахмурился.

– Но я видел, как Руслан забрал коробку с очками.

– Патриарх Дома Даждьбог забрал коробку.

На мгновение Энрике замолк.

– Что вы о нем думаете?

Лайла вздохнула.

– Думаю, он милый. Может, немного одинокий.

– И немного сумасшедший, – добавил Северин.

– Эксцентричный, – поправила Лайла. – Зофья, что ты думаешь?

– Он мягкий, – сказала Зофья.

Она говорила совершенно серьезно. После того как их представили друг другу, Руслан никак не мог налюбоваться ее светлыми волосами, а затем похлопал ее по голове, как собаку или ребенка. Это могло бы показаться грубым, но после этого он предложил ей потрогать его голову, словно для него такое поведение было совершенно нормальным. Не желая показаться грубой, Зофья послушалась.

Она была мягкой.

– Я думаю, секрет состоит в том, чтобы не использовать слишком много воска, – сказал ей Руслан. – Если человеку приходится выглядеть как яйцо, то он должен стремиться быть эрудированным яйцом.

Северин достал из кармана Тескат-очки, на линзах которых все еще блестели координаты долготы и широты Спящего Чертога.

Из противоположной части депо донесся металлический скрежет. Поморщившись, Зофья закрыла уши руками и повернулась к портальной двери, из которой потоком хлынули люди. На платформу вышли матриарх Дома Ко́ры со своим Сфинксом и слугами, Гипнос с охранниками Дома Никс и еще одним Сфинксом, а также патриарх Дома Даждьбог и его двоюродная сестра Ева.

Руслан жестом указал на коробки и оборудование, которые они привезли с собой. Зофья узнала свою переносную лабораторию в обугленном чемоданчике. Взрыв пробил в его боку небольшую дырочку, и из отверстия посыпалась селитра. У Зофьи по коже побежали мурашки. Вдруг в Спящем Чертоге ей понадобится снести стену? Если оставшейся селитры не хватит…

– Это последняя остановка перед Байкалом, – сказал Руслан. – Если вам нужны еще какие-нибудь припасы, то, боюсь, вам придется идти в Иркутск.

Когда слуги Дома Даждьбог принесли багаж Зофьи, девушку пронзила острая боль. Без сомнения, ее припасы серьезно пострадали. Вопрос был только в том, как часто ей придется посещать город. Когда Зофья начала открывать чемодан, на нее упала чья-то тень. Ева подошла ближе, и Зофья заметила, что кузина патриарха слегка прихрамывает.

– Не хочу показаться бесцеремонной, но должна сказать, что я большая поклонница всех вас, – сказала Ева.

Зофья прекрасно ее услышала, но это не было вопросом, а значит, не требовало ответа. Замок на чемодане был поврежден, и ей нужно было использовать отмычку, которая висела на ее ожерелье среди остальных подвесок. Она села на землю, пытаясь открыть чемодан.

– Конечно, я слышала о том, что мисс Богуска – невероятно талантливый инженер, – продолжила рыжеволосая девушка.

Зофья проворчала что-то себе под нос. Она никогда не слышала о Еве Ефремовой.

– О, и мистер Меркадо-Лопес. Руслан обожает ваши статьи…

Энрике издал странный, высокий смешок. Зофья нахмурилась и посмотрела на него. Он улыбался Еве. Как и Гипнос.

– И я знаю все о вас, мистер Монтанье-Алари.

Зофья заметила еле уловимое изменение в голосе Евы. Он стал ниже. Произнося эти слова, она не прекращала играть со своим серебряным кулоном.

– Красивый искатель сокровищ с роскошным отелем, – она улыбнулась. – Просто мечта. Может, когда-нибудь вам понадобятся мои услуги. Как мастер кровного Творения, я специализируюсь на боли. Или на удовольствии. Или на всем сразу. Кому что нравится.

Лайла, стоящая рядом с Зофьей, громко прочистила горло. Зофье наконец удалось открыть чемодан, и она триумфально подняла голову, но никто на нее не смотрел. Все взгляды были направлены на Еву и Лайлу.

– Как грубо с моей стороны! – воскликнула Ева. – Я – Ева Ефремова, мастер кровного Творения Дома Даждьбог. Вы повариха? Секретарша?

Энрике резко вдохнул. Зофья посмотрела в его сторону, но с ним все было в порядке. Лайла выпрямила спину и положила руку на щеку Северина.

– Любовница, – сказала она. – Может, вы слышали мое сценическое имя. В парижском Дворце Сновидений меня называют Энигмой.

Лайла перестала скрывать свою вторую работу, как только покинула Эдем, но Зофья никогда не слышала, чтобы она говорила об этом таким холодным тоном. Возможно, она замерзла, и Зофье следует вернуть ей шарф?

Ева пожала плечами.

– Никогда не слышала о таком заведении, но поздравляю. Наверное.

Зофья начала копаться в чемодане. Пока что большая часть ее багажа была цела.

Я наслышана о ваших экзотических вкусах, месье, – сказала Ева, обращаясь к Северину. – Учитывая все ваши… вещи. Надеюсь, вы не сочтете мой вопрос дерзким, но позвольте узнать, почему вы подвергаете свою даму столь опасным испытаниям? Насколько я понимаю, у любовниц есть свое определенное место.

Зофья начала волноваться. Ее подозрения оправдались. У нее кончилась селитра. Она подняла глаза как раз в тот момент, когда Ева схватила Лайлу за руку.

– Право же, моя дорогая, это очень опасное мероприятие.

Северин открыл рот, чтобы ответить, но Лайла подняла подбородок и сделала шаг вперед. Северин плотно сомкнул губы и отступил назад.

– Мое место, мадемуазель Ефремова, там, где я захочу, – сказала Лайла и повернула руку таким образом, будто это она сжимает затянутую перчаткой ладонь Евы.

– У меня не осталось селитры, – выдохнула Зофья.

Все удивленно посмотрели вниз, словно только что вспомнили о ее присутствии.

– Литры? Литры чего? – с любопытством в голосе спросил Гипнос.

– Нитрат калия, – объяснила Лайла. – А не мера емкости.

– Восхитительно скучно.

– То, что вы ищете, наверняка найдется в Иркутске, – сказала Ева.

Зофья почувствовала, как у нее начинает гудеть голова. Сибирский город Иркутск был для нее совсем чужим. Она не знала, сколько деревьев растет на обочине тротуара. Она не была готова к новому запаху, вне зависимости от того, будет ли там толпа, или вообще ни одного человека.

– Я пойду с тобой, – сказал Энрике. – Если ты не против.

Зофья благодарно кивнула. Она не раз наблюдала за тем, как Энрике входит в толпу незнакомцев и они тут же становятся его друзьями. Ей нравилось это его качество. Еще ей нравилось, как свет играет на его коже, отражаясь в его темных глазах. Ей нравилось, что в его присутствии она чувствовала себя спокойнее. Хотя иногда, находясь в его обществе, она ощущала себя так, словно ей завязали глаза и раскрутили вокруг себя. От этого у нее кружилась голова, но, скорее, в хорошем смысле.

Энрике вопросительно посмотрел на нее, и она поняла, что все еще ему не ответила.

– Да, – сказала она. – Я не против.


ГОРОД ИРКУТСК сильно отличался от Парижа.

Местные здания выглядели так, словно кто-то вырезал их из кружева. Дома, выкрашенные в кремовые, синие и желтые цвета, украшенные замысловатой деревянной резьбой, теснились на зимних улицах. Солнечный свет отражался от золоченых куполов соборов, и за пределами города виднелась заснеженная тайга с ее соснами и елями, усеявшими склоны гор. Лед хрустел под ногами Зофьи, а когда она делала глубокий вдох, в воздухе ощущались знакомые запахи: теплый медовый пирог и копченая рыба, ягоды, смешанные с солодом, и даже землистый, сладковатый запах борща, густого кисло-сладкого супа из свеклы, который ее мать обычно подавала с грибными клецками. В Иркутске была какая-то прямолинейность, которая напомнила Зофье о ее доме в Гловно.

Вернувшись домой, она не найдет ничего: ни семьи, ни друзей, ни работы, ни даже самого дома. Кроме того, она не могла бросить Голиафа. В Польше было слишком холодно для тарантулов.

– Как думаешь, Лайла и Ева уже убили друг друга? – спросил Энрике.

– Зачем им это делать?

Энрике преувеличенно громко вздохнул.

– Ты же сама там была! Напряжение можно было ножом резать!

– Это физически невозможно.

– И о чем ты только думаешь, Феникс?

– О температурных предпочтениях тарантулов.

– Я жалею, что спросил.

– Голиафу будет холодно в Польше.

– О, вся Польша в трауре по этому поводу.

Зофья надеялась, что в Эдеме за ним присматривают как следует. Голиаф напоминал ей об иных временах. Более счастливых. И даже если их больше не существовало, ей нравилось предаваться воспоминаниям.

– Я скучаю по нему, – сказал Энрике.

Зофья подозревала, что он говорит не о Голиафе.

– Я тоже.

Впереди Зофья увидела алхимический и аптечный магазин, выкрашенный в бледно-зеленый цвет. У разбитого окна на корточках сидел человек в ермолке. Ее отец, который не был евреем, никогда не носил этот головной убор, но он был у многих мужчин и мальчиков в Гловно. Ткань, натянутая на макушку мужчины, была одним из символов его веры.

– Gutn tog, – сказала Зофья.

Мужчина удивленно поднял глаза. Он торопливо оглядел улицу, а затем снова посмотрел на Зофью.

– Gutn tog, – он поднялся на ноги и устало показал на разбитое окно. – Можно подумать, Александра Второго убили только что, – мужчина вздохнул. – Чем могу помочь?

– Мне нужна селитра, – сказала Зофья.

Мужчина явно колебался, но все же пригласил ее войти. Энрике было сказано ждать снаружи. Оказавшись в лавке одна, Зофья сосчитала аккуратные деревянные ряды и выстроившиеся в ряд блестящие зеленые склянки: двадцать один, двадцать два, двадцать три. Когда хозяин магазина наполнил ее сумку, он понизил голос и сказал:

– Это небезопасно для нас, – сказал он. – С каждым годом становится все труднее.

– Я в безопасности.

Мужчина печально покачал головой.

– Мы никогда не будем в безопасности, дорогая. Может, погромы и прекратились, но ненависть живет. Kol tuv.

Зофья забрала свою сумку, чувствуя, как внутри нее поднимается тревога. Ненависть живет. Ее мать потеряла семью во время тех погромов – антиеврейских беспорядков, когда люди разрушали их дома и семьи, обвиняя евреев в убийстве царя Александра Второго. Когда ей было тринадцать лет, она нашла свою мать рыдающей на коленях перед потухшим камином. Зофья стояла неподвижно. Сестра и отец всегда знали, как утешить ее, но они уже спали. И Зофья сделала единственное, что умела: зажгла свет. Она присела на корточки у потухшего камина, потянулась за кремнем и заставила металл вспыхнуть от жара. Только тогда мать подняла глаза и улыбнулась, прежде чем притянуть ее к себе и сказать:

– Будь светом в этом мире, моя Зося, потому что он может быть очень темным.

От этих мыслей у Зофьи перехватило дыхание. Мир и правда казался слишком темным, в нем было так легко потеряться, и никакой свет не мог ей помочь. Она медленно вышла на улицу. Город уже не казался знакомым: он больше не был похож на Гловно. Теперь ее взгляд метался между закрытыми ставнями, людьми в слишком яркой одежде, грязным снегом, изъезженным колесами карет, и мощеными улицами, переплетающимися, как змеи. Слишком много всего…

– Феникс!

Ухмыляющийся Энрике появился из-за угла, держа в руках бумажный пакет. Когда молодой человек увидел ее лицо, его улыбка исчезла, и он торопливо подбежал к ней.

– Разве ты не видела, как я показывал за угол?

Зофья покачала головой.

– О, – сказал он. – Ну, я подумал, что после всех горящих экипажей и страшных историй мы можем позволить себе немного печенья.

Он достал из бумажного пакета два белых сахарных печенья, плотно покрытых гладкой глазурью, и протянул ей одно из них.

– Это заняло немного больше времени, чем я рассчитывал, потому что на печенье была посыпка, а тебе такое не нравится, поэтому я попросил соскрести ее и добавить еще один слой глазури, для гладкости, – сказал Энрике. – И на твоем месте я бы не ел его слишком быстро, ведь…

Зофья сунула в рот все печенье целиком. Энрике пристально посмотрел на нее, потом рассмеялся и последовал ее примеру.

На обратном пути Зофья наслаждалась сладковатым привкусом сахара, оставшимся на языке. Только когда они подошли ко входу на вокзал, Энрике снова заговорил:

– Даже не скажешь «спасибо»? – спросил он. – Давая тебе печенье, я серьезно рисковал. Ты съела его так быстро, что я испугался: вдруг ты мне руку откусишь?

– Я бы не спутала твою руку с печеньем.

Энрике притворился оскорбленным.

– А я-то думал, что я такой сладкий…

Это была ужасная шутка, и Зофья была удивлена, что вообще ее поняла. И все же она рассмеялась. Она смеялась до боли в животе, и только тогда поняла, что совершенно забыла о холодном, незнакомом городе. Энрике принес ей печенье и заставил ее смеяться, и это было все равно что сидеть у огня в собственном доме, точно зная, где лежат все твои вещи и кто постучится в дверь.

– Спасибо, – сказала она.

– Неужели я заставил Феникса смеяться? – ухмыльнулся Энрике, театрально прижимая руку к сердцу. – Я готов пройти любые испытания, чтобы услышать этот редкий звук. Это определенно стоит покусанной руки. Лучше любой банальной благодарности.

Улыбка Зофьи потухла. Она знала, что он часто произносил грандиозные речи, но все это было не всерьез. В тот момент, у железнодорожного депо, ей хотелось, чтобы его слова оказались правдой.

Чтобы в один прекрасный день она значила для кого-то так много, что он был бы готов на любые испытания, лишь бы услышать ее смех.


ОНИ ОТПРАВИЛИСЬ К ОЗЕРУ на закате, когда мир казался голубым, а последние лучи отражались на льду. У вокзала их ждали двенадцать собачьих упряжек. Ни один портал не мог доставить их к месту назначения. Местные буряты давным-давно возвели Сотворенные барьеры на портальных дорогах. Все пятеро сели в сани, которыми управлял пожилой бурят в плотных сапогах, подбитых мехом, толстом кушаке и длинной шубе, обшитой маленькими медными украшениями. Дельфина сидела в самом начале процессии, а Руслан и Ева – сразу за ней. Лайла бесшумно присела рядом с Зофьей.

– Ты слышала переводчика? – спросила она и поежилась. – Он все время говорит, что где-то поблизости бродят «несчастные духи».

Зофья не верила в духов. Но ветер издавал тот же воющий звук, который пугал ее в детстве, а в голове непроизвольно всплывали истории, которые Хела шептала в темноте. Рассказы о диббуках[5] с их синими губами, об утонувших девушках-призраках, вынужденных охранять сокровища, о землях между полночью и рассветом, где бродят мертвецы, а свет всегда холодный и тусклый. Зофья не любила эти сказки и не верила в них.

Но она их помнила.

– Я так и не извинилась, – сказала Лайла.

Зофья нахмурилась. За что Лайле было извиняться? Подруга повернулась к ней лицом, и Зофья пристально всмотрелась в ее черты.

– Я должна была рассказать тебе правду, но я не хотела, чтобы ты видела меня по-другому. Я боялась, что ты перестанешь считать меня человеком.

Анатомически тело можно считать машиной, вне зависимости от того, было ли оно рождено или собрано по частям. Зофья считала, что составляющие не имели значения. Это было похоже на физику. Перенос энергии не делал ее менее реальной. Таким образом, Лайла была совершенно настоящей и останется таковой, если они найдут Божественную Лирику.

– Если ты хочешь мне что-то сказать, то можешь сделать это сейчас, – сказала Лайла. – Это не обязательно… но вдруг тебе захочется.

Зофья не знала, что на это ответить. Она хотела рассказать о Хеле и о вечной тревоге, с которой ей приходится жить, потому что своеобразное восприятие мира делает ее обузой для окружающих… но вдруг само выражение этих мыслей – обуза для ее друзей?

Лайла протянула ей руку. Зофья заметила гранатовое кольцо, которое она сделала для подруги. Тогда ей казалось, что кольцо показывает отсчет до дня рождения Лайлы. Не до ее смерти.

Зофья почувствовала, как ее лицо вспыхнуло от ярости. Она не допустит смерти своей подруги. Она не позволит Лайле умереть.

Подавшись вперед, Зофья взяла Лайлу за руку и на мгновение перестала замечать и холодный ветер, и бесконечный снег. Звезды над их головами расплылись в тумане. Собачьи упряжки грохотали по льду, и казалось, что они едут уже несколько часов, даже несмотря на Сотворенные полозья, которые позволяли им быстрее скользить по гладкой поверхности. Как только рассвет коснулся далекого горизонта, они остановились. Морозный воздух обжигал легкие, но Зофье здесь нравилось. Ей нравилось, что мир выглядит мрачным и холодным. Ей нравился низкий пояс гор, и огромное озеро, покрытое кружевным узором льда. Ей нравилось, что вокруг ничего нет.

Но в этом была определенная проблема.

Вокруг ничего не было. И все же, судя по их компасам, это были точные координаты Спящего Чертога. Северин с Русланом стояли в стороне от остальных, и Северин вертел в руках Тескат-очки. Ева встала между ними, положив руку на спину Северина.

– Думаете, он под водой? – спросила она. Северин ничего не ответил.

– Вдруг мы перепутали координаты? – заволновался Гипнос.

Зофья посмотрела на очки. Затем она окинула взглядом толпу людей, которые почему-то упорно не хотели использовать их по назначению.

– Это очки, – громко сказала она.

Северин поднял глаза, и уголок его губ довольно пополз вверх. Он поднес Тескат-очки к лицу.

– Что там? – просила Ева. – Что вы видите?

Северин сделал несколько шагов влево, а затем наклонился ко льду, вытянув руку в воздухе, словно он хотел обхватить дверную ручку, видимую только ему одному. А потом он потянул на себя. В этот момент свет начал колебаться, и воздух перед ним ярко замерцал.

Руслан засмеялся и хлопнул в ладоши, отвлекая внимание Зофьи.

– Зофья, – выдохнула Лейла, стоящая рядом с ней.

Она снова посмотрела на то место, где воздух начал переливаться, но теперь свечение распространилось на огромное расстояние, сравнимое с размерами Эдема. Горы за озером расплылись, когда в воздухе появился лед. С каждой секундой на поверхности замерзшего Байкала все отчетливее вырисовывались очертания величественного здания: замерзшие купола и полупрозрачные балконы, хрустальные шпили и толстые ледяные стены. Никто даже не сомневался в том, что видит.

Перед ними возник Спящий Чертог Падшего Дома во всем своем великолепии.


15

Лайла



Когда дверь открылась, на землю посыпались осколки льда. При первом же шаге ее сердце ушло в пятки. Полупрозрачный пол был покрыт снежинками, и сквозь ледяные борозды Лайла видела плавное течение сапфировой воды… как в любой момент все они могли провалиться вниз. Широкий вестибюль выходил в просторный и очень тихий атриум. Сотворенные кадила из лунного камня свисали со сводчатого потолка, сделанного из обработанного хрусталя и льда. Две ярко освещенные снежные лестницы спиралью поднимались к балкону, идущему вдоль стен. Как только они вошли в атриум, Спящий Чертог начал просыпаться. Хрустальные горгульи высунули головы из-под своих крыльев. Узоры из закрытых цветочных бутонов и свернувшегося в спираль плюща начали двигаться, и снег слетал с них блестящей пылью, словно пыльца, когда они раскрывались и выгибались к потолку. Звуки, эхом разносящиеся по широким залам, напоминали Лайле хрустящий снег, который разбивался под ногами.

Ее дыхание замерло в воздухе белым облачком, и уже не в первый раз девушка задалась вопросом: должна ли она почувствовать что-то большее? Лайла посмотрела на свои руки и принялась разминать пальцы, пытаясь найти в своем теле хоть какой-то признак того, что Божественная Лирика где-то поблизости. Но все, что она чувствовала, – это безжалостный холод, и все, что она видела, – это гранатовое кольцо, блестящее, как сердце, с номером 17, злобно глядящим на нее изнутри драгоценного камня. Дельфина осталась стоять у входа, сосредоточив все свое внимание на охране и транспорте. Она созвала свою свиту, чтобы осмотреть комнаты, определить, насколько они безопасны, и подготовить их ко сну. Ева, конечно же, направилась к Северину. Лайла старалась не обращать внимания на острый укол в сердце. Возможно, она была несправедлива. Ева произвела на нее не самое приятное впечатление, но Лайла была готова об этом забыть.

Она заставила себя посмотреть на Руслана, который уставился на сводчатый ледяной потолок. Он легонько покачивал свою перевязанную руку. В одно мгновение на его лице промелькнуло что-то похожее на печаль.

– Поразительно, – взволнованно сказал он, слегка подпрыгивая на месте. – Такое ощущение, будто мы стоим у истоков истории, не правда ли? Вы чувствуете, как пульс вселенной ускоряется от этого открытия? Я чувствую себя так, словно…

Его живот громко заурчал. Руслан нахмурился и тихо приказал своему желудку замолчать. Он снова открыл рот, чтобы продолжить свою мысль, но в этот момент к нему подошла Дельфина, и молодой человек замолчал. Матриарх оглядела всех присутствующих, слегка прищурив глаза. Когда Дельфина заговорила, Лайла заметила, что она смотрит только на Северина.

– Ну что ж, охотники за сокровищами, у нас есть ровно неделя до Зимнего Конклава и еще меньше времени до того, как нам придется сообщить Ордену о нашей находке, – холодно сказала она. – Начинайте охоту.

После этого они с Русланом покинули атриум. На мгновение Руслан остановился и ободряюще улыбнулся Еве. Лайле показалось, что это был призыв, но Ева не последовала за ним. Вместо этого она пошла вперед. Лайла впервые заметила, что ее левая нога слегка прихрамывает.

– Я хочу остаться и помочь вам, – объявила Ева, скрестив руки. – Во-первых, я талантливый мастер крови и льда. Как двоюродная сестра Руслана, я росла, слушая рассказы о Спящем Чертоге и Падшем Доме. Вы могли бы использовать мои навыки. Я могу предложить столько же, сколько и любой другой член команды, – она бросила на Лайлу язвительный взгляд. – Возможно, даже больше некоторых. Ну так что скажете?

Но Северин ничего не ответил.

Он посмотрел на Лайлу. Никто не присоединялся к их команде без предварительной проверки, и то, что Лайле удалось узнать о Еве, не делало ее достойной доверия. Пока матриарх проводила утреннюю встречу, Северин вызвал ее в камеру хранения, где они вскрыли чемоданы патриарха и Евы, чтобы она могла их прочитать. В вещах Руслана не было ничего необычного. Никаких важных воспоминаний. Никаких эмоций, кроме чрезмерного давления, которое заставляло патриарха стремиться к новым открытиям, и у Лайлы сжалось сердце. Это было ей знакомо. Однако у Евы почти не было вещей. Ничего, кроме пары туфель, изношенных во время работы в московском салоне кровного Творения.

– Прости, – искренне сказала Лайла. – Но нет.

На мгновение глаза Евы широко раскрылись от удивления, а затем она направилась к Лайле, сердито нахмурив брови. Гипнос торопливо отошел в сторону.

– Это из-за того, что я не знала, кто ты такая? – раздраженно спросила Ева.

Лайла вдруг почувствовала, что ужасно устала.

– Ева, мне совершенно все равно, знаешь ты меня или нет. Это никак не влияет на то, что мы следуем определенным правилам, с которыми ты не знакома, и поэтому мы вынуждены отклонить твое благонамеренное предложение по предоставлению услуг.

Ева усмехнулась, дергая серебряный медальон на своей шее.

– Ты что, ревнуешь? Я тебя не виню. – Ева наклонилась ближе и понизила голос: – А какие услуги можешь предложить ты? Ну, кроме своего тела.

Лайла постаралась придать своему лицу безразличное выражение. Она понимала, что мир поощряет соперничество между девушками, учит их обнажать зубы, хотя они могли бы обнажить свои души. Ее дружеские отношения во Дворце Сновидений начались с жестокости: одна девушка добавила краску в ее крем для лица, а другая срезала каблуки с туфель в надежде, что она сломает лодыжку на сцене. C’est la vie. Это Париж. Это шоу-бизнес. И все они боялись потерять средства к существованию. Но разница была в том, что девушки из кабаре относились к ней как к равноценному противнику на общем поле боя.

Ева разговаривала с ней так, словно ее вообще не существует.

– Я не вижу ничего, что могло бы вызвать ревность, – сказала Лайла.

И она действительно так думала. Ева была красива, но тела – это всего лишь тела. Их было легко сломать и, к сожалению, не так легко сделать. Лайла была не властна над своей наружностью и никогда не судила других за внешний вид.

Но после ее слов лицо Евы побелело.

– Ты думаешь, что у тебя есть покровитель в лице мистера Монтанье-Алари, и только поэтому позволяешь себе так говорить, – сказала она. – Но это скоро закончится. Даже я заметила, что в прошлый раз он не потрудился защитить твою честь.

С этими словами она ушла прочь.

Лайла впилась ногтями в свои ладони. Ева была права, но в то же время она ошибалась. Если бы Северин хотел показать, что он может говорить за нее – он бы это сделал. Но Лайла заметила, что он собирался что-то сказать, прежде чем сделал шаг назад. Лучше бы она этого не видела.

Потому что в ту же секунду ее воображение начало рисовать сказки о проклятиях, мифы о девушках, которым полагалось не видеть своего возлюбленного после полуночи, чтобы не знать его истинного облика. То, что Северин сделал в тот момент, и то, как во время пожара он пытался закрыть их всех руками – все это были мимолетные проблески того юноши, которым он был на самом деле. Юноши, который спас Зофью и подарил ей утешение, который поверил в Энрике и дал ему возможность говорить, который видел в Лайле ее душу, а не только плоть. Она ненавидела этот взгляд, потому что он напоминал ей о том, что Северин превратился в проклятого принца, запертого в самой худшей версии самого себя. Ни ее поцелуй, ни ее робко предложенное сердце не могли вырвать его из плена, потому что он добровольно закрылся от всего мира.

Теперь, когда она повернулась к Северину, он с жадностью осматривал Спящий Чертог. Молодой человек откинул со лба темные волосы, и его губы тронула еле заметная улыбка. Раньше он бы принялся искать баночку с гвоздикой в кармане пиджака. Однажды Северин объяснил, что гвоздика помогает ему думать и вспоминать, но после смерти Тристана он перестал жевать горькие засушенные бутоны. Лайла его не понимала. Вряд ли это могло помочь ему забыть обо всем, что произошло.

Лайла присоединилась к остальным, и вместе они наблюдали за тем, как Северин обходит главный атриум. Одним из его сильнейших качеств была наблюдательность. Лайла могла ненавидеть его сколько угодно, но было бы глупо отрицать его таланты. Когда дело касалось сокровищ, Северин безошибочно определял их контекст. Их историю.

– Мы называли это место «чертогом», – медленно произнес он. – Но мы ошибались. Оно больше похоже на собор…

Северин сделал пометку в одной из своих бумаг.

– Какое место в соборе самое священное? – спросил он, обращаясь больше к самому себе, чем к остальным.

Лайла не чувствовала себя особенно компетентной или хотя бы достаточно заинтересованной, чтобы отвечать на этот вопрос.

– Там, где раздают чашечки с вином, – сказал Гипнос.

– Откуда мне знать, – пожала плечами Зофья.

– Алтарь, – ответил Энрике, покачав головой.

Северин кивнул и повернул голову таким образом, что на его лицо упал холодный зимний свет.

– Кто-то хочет поиграть в Бога.

Губы Лайлы изогнулись в едкой улыбке. Иногда ей казалось, что Северин хочет того же.

Впереди от главного атриума отходили четыре коридора. Они не стали разделяться, чтобы лишний раз не рисковать, и вместо этого шли группой, подмечая все на своем пути. В западном зале находилась библиотека, где вместо колонн потолок подпирали девять женских статуй. Книжные полки были совершенно пусты.

– Может, все книги спрятаны, – с тоской сказал Энрике. Очевидно, ему очень хотелось осмотреть помещение, но он послушно последовал за остальными.

Южный зал заканчивался кухней и небольшой конторой. У входа в восточный зал по руке Лайлы пробежали мурашки. Ей показалось, что откуда-то издалека доносится… рычание? Нет, храп. Арочные двери с выгравированными волками и змеями вели в тускло освещенную комнату, где мраморный пол был усеян огромными зазубренными буграми. Зофья отломила фосфорную подвеску, но направила ее вовсе не на странный пол. Зеленоватый свет выхватил из мрака целый зверинец, состоящий из Сотворенных ледяных животных. Львы с тонкими ледяными усами, павлины со шлейфом переливающихся перьев, волки, чей прозрачный мех плавно поднимался и опускался, будто звери были живыми и могли дышать.

Лайла инстинктивно отпрянула назад, но никто из животных не шелохнулся. Она повнимательнее присмотрелась к неподвижным фигурам, и страх уступил место восхищению.

– Они спят, – сказала Лайла.

Животные спали, согнув лапы, поджав копыта и сложив крылья на мраморном полу кремового цвета. Только ледяной носорог приоткрыл глаза, услышав, как открылись двери. Его пристальный взгляд метнулся к ним, но он не двинулся с места.

– Мне здесь не нравится, – поежился Гипнос.

– Мне тоже, – согласился Энрике. – Давайте уйдем и закроем дверь, пока они не проснулись.

– Все равно сокровища здесь нет, – сказал Северин, хмуро взглянув на животных, прежде чем закрыть дверь.

В каждом коридоре Северин останавливался, чтобы проверить комнаты на наличие спусковых крючков, которые могли бы привести в действие защитные механизмы. От Падшего Дома можно было ожидать всего. Но ни на одном этаже не нашлось ни одной ловушки. Сферические детекторы тоже ничего не показали. Как будто Спящий Чертог действительно спал. Зофья постоянно поднимала руку с фосфорной подвеской, пытаясь найти Тескат-дверь, но все было тщетно. Пока они шли по последнему, северному коридору, Энрике поплотнее запахнул пальто и поднял взгляд на резьбу, которая располагалась в том месте, где стена соединялась с потолком.

– Вся иконография изображает женщин, – сказал он.

Сперва Лайла этого не замечала, но Энрике был прав. Все женщины на ледяных изображениях, украшавших стены, напоминали ей жриц. Их лица ни капли не потускнели за все эти годы, в глазах поблескивала странная острота.

– Почему-то ни у одной из них не видно кистей рук, – заметил Энрике.

По спине Лайлы пробежала легкая дрожь, и она быстро отвела глаза. Их позы были слишком знакомы. В детстве она постоянно убирала руки за спину, чтобы не напоминать отцу, на что она способна или, как он потом говорил, чем она была.

Северный коридор оказался самым длинным. Чем дальше они заходили, тем холоднее становился воздух. Северин, шагающий во главе процессии, оглянулся через плечо и поймал ее взгляд. Лайла осторожно подошла к нему.

– Проводите нашу обычную процедуру, – приказал Северин.

– Гипнос, держи устройство обнаружения… – сказал Энрике, когда остальные занялись своими делами.

Теперь остались только они с Северином. Он даже не взглянул на нее.

– Можешь что-нибудь прочитать?

Лайла сняла перчатки. Она потянулась к резной ледяной двери, и ее пальцы заскользили по странным углублениям на гладкой поверхности.

– Нет, – сказала она. – Здесь все Сотворенное.

– Никаких ловушек не обнаружено! – крикнул Энрике откуда-то сзади. – Можно заходить. И почему тут так узко?

– Это похоже на коридор в комнату для медитации, – задумчиво произнес Северин. – Чтобы человек, который по нему идет, почувствовал, что свой путь он проходит один.

– Ну что ж, предлагаю не стоять здесь без дела. Давайте поскорее покончим с этим и войдем внутрь, – Гипнос скрестил руки на груди.

– Мы не можем, – сказал Северин.

– Там нет ручки, – объяснила Зофья.

Северин попытался надавить на дверь, но она не поддалась. Тогда он опустил взгляд на углубления в полу.

– Это место спроектировано как собор. Здесь не нужна грубая сила. Думаю, мы должны продемонстрировать почтение к священному артефакту, который здесь спрятан.

Лайла наблюдала за тем, как его глаза загораются от предвкушения новой загадки.

– Свет, – приказал он, протягивая руку.

Зофья протянула ему одну из фосфорных подвесок своего ожерелья. Внезапное свечение выхватило из полутьмы его черты, отбрасывая на лицо глубокие тени и придавая им резкий рельеф.

– Отойдите, – сказал он.

Все четверо столпились в узком пространстве коридора. Северин опустился на колени, осветив фонариком странную рябь и вмятины, высеченные на двери.

– Я нашел отверстие.

Он повернул ладонь перпендикулярно льду и опустил ее вниз, где она исчезла, пройдя сквозь щель. Но дверь по-прежнему не поддавалась.

– Это похоже на замочную скважину, – заметил Энрике. – Но почему она располагается так низко, словно сделана для ребенка?

Эта мысль встревожила Лайлу. В этом месте не было никакого смысла и логики, начиная от зверинца с ледяными животными и заканчивая пустыми коридорами. Даже сейчас она вздрогнула, вспомнив о пристальном взгляде ледяного носорога, который следил за ними через всю комнату. Да, он не сдвинулся с места, но это только пока.

– Для ребенка или для… молящегося, – сказал Северин.

Все еще сидя на корточках, он опустил колени на вмятины в полу. Затем он бросил фосфорную подвеску на землю, и голубой свет очертил его силуэт. В прошлом, когда они охотились за артефактами, Лайлу всегда поражал его особый взгляд на мир. У Северина было какое-то особое чувство прекрасного, отличавшее его от всех остальных. Это заставило ее вспомнить тот первый вечер, когда она поняла, что хочет его поцеловать. В то время он заказал садовую инсталляцию, вдохновленную – как бы странно это ни звучало – паутиной. Ей казалось, что это просто отвратительная идея, пока он не протянул руку, поднял ее подбородок и тихо спросил:

– Теперь ты видишь?

Этого было достаточно, чтобы ночное небо над ними преобразилось. Один поворот ее головы, и мир оказался в плену звездной нити будущих созвездий.

Кроме того, Северину всегда нравилось быть в центре внимания, и он часто вел себя так, словно выступает на сцене. Но в тот момент у него был вид человека, готового принести себя в жертву, и Лайла с трудом удержалась от странного порыва подбежать к нему и поднять его на ноги.

– Это алтарь, – Северин говорил так тихо, словно не хотел, чтобы они услышали. – И я преклоняю колени в молитве.

Затем он сложил ладони в молитвенном жесте и прислонил их к углублению на двери. По резным узорам пробежала серебряная искра, как будто они проснулись после долгого сна. Ледяные и металлические петли двери застонали, и она распахнулась, открывая комнату, освещенную серебристым светом.

Энрике перекрестился, а Гипнос резко втянул воздух. Северин поднялся на ноги, но не стал заходить внутрь.

– Почему он не заходит? – пробормотал Гипнос.

– Боится быть разрезанным на куски, – сказала Зофья. – Если бы я разрабатывала механизм для ловли воров, то я бы настроила его так, чтобы он действовал на первых трех человек, зашедших в комнату.

Гипнос сделал шаг назад.

– Дамы вперед.

Энрике бросил сферическое устройство обнаружения Северину, который поймал его одной рукой.

– Что ты видишь? – спросил Энрике.

Обычно Северин описывал все: от количества стен до формы потолка. Но что бы он ни увидел в загадочной комнате – ему хотелось оставить это при себе. Лайла затаила дыхание.

– Звезды, – просто ответил Северин.

Лайла и Энрике недоуменно переглянулись. А как же сокровища? И книга?

– Никаких устройств обнаружения, – сказал Северин. – Все чисто.

Один за другим они вошли внутрь. Гипнос цеплялся за пальто Зофьи. Лайла могла описать эту комнату лишь только как ледяной грот. Северин был прав насчет звезд. Над ними простиралось изображение ночного неба, но оно не было настоящим, хотя и казалось совершенно бесконечным, как будто картину прошлой ночи заморозили во времени и перенесли сюда. В центре висела тусклая луна, которая менялась у них на глазах, становясь все тоньше с каждой секундой, как будто отсчитывала время.

Ледяной грот напоминал внутренний двор замка, ушедший под воду. Впереди виднелись небольшие ступеньки, ведущие к неровному бассейну с сапфировой водой озера Байкал. У дальней стены маячили три огромных щитообразных предмета. Если на них и были какие-то письмена или символы – их надежно скрывала ледяная паутина. Над тремя щитами можно было увидеть еще больше резных узоров в виде женщин. Казалось, они высовывались из углублений в ледяной стене, вытянув вперед руки, но… у них не было кистей. Когда по ним прошелся луч света, Лайле на мгновение показалось, что они живые.

Бледный свет звезд над ними постепенно озарял содержимое комнаты, но одно было ясно наверняка…

Здесь не было никаких сокровищ.

Сердце Лайлы тревожно сжалось, но она не собиралась сдаваться. Сокровища любили прятаться. За два года работы с Северином она хорошо выучила это правило. Когда они направились к восточной стене, Энрике неожиданно вскрикнул и отскочил назад. Лейла резко обернулась, и ее пульс резко участился. Когда свет упал на ледяную стену, она стала прозрачной, открывая их взору неподвижный зверинец, на который они наткнулись несколько минут назад.

– Интересно, – сказала Зофья. – Этой Тескат-стене не требуется никакого ключа, кроме света. Очень умно.

– Это ужасно! – воскликнул Энрике. – Только посмотрите… они же проснулись.

Лейла медленно повернулась к ледяным существам. Все животные смотрели прямо на них.

– Я добровольно вызываюсь охранять дверь, – сказал Гипнос. – Со стороны коридора. Вообще, лучше даже с противоположного конца коридора.

Северин проигнорировал его слова.

– Давайте продолжим осмотр. Я хочу узнать, что находится внизу лестницы.

– Каким образом? – спросил Энрике. – Там слишком темно. Мы должны вернуться с дополнительным освещением. Я хочу, чтобы все фонари были направлены на эту прозрачную стену.

В этот момент Лайла услышала знакомое чирканье спички. Через несколько секунд у Зофьи в руках уже был самодельный факел.

– Уже лучше, – пробормотал Энрике, но его слова были прерваны резким выкриком Гипноса.

– Северин, стой!

Лайла слишком поздно поняла, что Северин отделился от группы и направился к лестнице в дальнем конце грота, ведущей к северной стене. Он не остановился. Высоко подняв свой фонарь, Северин сделал первый шаг.

И все изменилось.

Время остановилось. Словно в замедленном движении, Лайла увидела, как Северин сделал глубокий вдох, и его дыхание зависло в воздухе, словно серебристый туман, замерший на одно прекрасное мгновение тишины… и в этот момент по гроту пронесся оглушающий звук. Ледяной носорог проломил стеклянный барьер. Осколки льда дождем посыпались вниз и рассыпались по полу. Носорог бросился вперед, издавая глубокий рев. Боковым зрением Лайла видела, как постепенно оживают и другие животные. Хрустальный мех ягуара пришел в движение. Хищник качнул головой и ударил по земле лапой.

Ступив на лестницу, Северин пробудил в них жизнь.

– Возвращайся назад! – крикнула она.

Северин повернул голову, но тут из противоположной стены в него полетел маленький ледяной шарик, который разбился о его лицо, затянув рот и нос ледяной паутиной. Он отшатнулся назад и упал на ступеньки. Лайла бросилась к нему, но носорог преградил ей путь.

– Кто-нибудь, помогите ему!

Зофья бросила свой факел Энрике и быстро набросила на носорога взрывчатую сеть.

– Загорись, – приказала она.

Где-то сзади Гипнос бросился в коридор с криками о помощи.

Сотворенная сеть вспыхнула пламенем, и носорог разлетелся на тысячи осколков льда. Зофья и Лайла побежали к Северину. Они схватили его за руки и потащили вверх по лестнице. В тот момент, когда они снова оказались на ровном полу, ледяные животные замерли и затихли. Лайла попыталась отодрать лед, закрывавший половину лица Северина, но он оказался слишком скользким.

Лайла хваталась за ледяную корку снова и снова, но лед только обжигал ей пальцы. Ее дыхание стало рваным и порывистым. Она рискнула взглянуть на Северина и сразу же пожалела об этом: его зрачки расширились, а вены на горле вздулись, когда он сбросил ее руки и начал царапать свое лицо ногтями. Он умирал у нее на глазах.

Зофья потянулась за спичкой, но Северин схватил ее за запястье.

– Ты же его сожжешь! – воскликнула Лайла.

– Что лучше, физическое уродство или смерть? – с яростью в голосе спросила Зофья.

Краем глаза Лайла заметила красную вспышку. К ним спешила какая-то фигура, и в следующий момент на пол рядом с ними опустилась запыхавшаяся Ева. Голова Северина склонилась набок. Его кожа начала приобретать голубой оттенок, а веки дрожали, потому что он больше не мог заставить себя открыть глаза. Слезы комом встали у Лайлы в горле.

– Я могу ему помочь, – сказала Ева, отталкивая Лайлу. – Я уже такое видела.

Ева схватила Северина за лицо и прижалась к нему губами. Ее рыжие волосы накрыли их обоих, и Северин вцепился в девушку, обхватив ее за спину. Лед мгновенно растаял. Ева отстранилась, но так и не убрала руки от лица задыхающегося Северина. От этого зрелища у Лайлы скрутило желудок. Северин быстро заморгал. На его ресницах блестели крошечные ледяные кристаллы. Молодой человек не сводил глаз с Евы, словно он был заколдованным принцем, и она только освободила его от проклятья.



Часть III

Из архивных документов Вавилонского Ордена

автор неизвестен

1878, Амстердам

Кровное Творение является особенно вульгарным искусством, пригодным только для самых презренных борделей. Оно все еще разрешено во многих странах, и я считаю это совершенно аморальным.

16

Лайла



Нервно теребя край платья, Лайла скрестила лодыжки, а потом снова выпрямила ноги. Прошло почти четыре часа с тех пор, как Ева спасла Северина. С тех пор он заперся вместе с ней и врачом, которого Руслан привез из Иркутска. Несмотря на протесты Лайлы, никому не разрешалось входить в его комнату. С одной стороны, она ждала не одна… но она была единственной, кто еще не заснул.

Через два часа Гипнос реквизировал левое плечо Энрике, использовав его в качестве подушки. После трех часов Зофья тоже провалилась в сон. В полудреме девушка начала дергать головой, и Энрике подставил ей свое правое плечо, испугавшись, что она сломает себе шею.

– Не волнуйся, Лайла, – зевая, сказал Энрике. – Я ни за что не усну. Скоро мы его увидим. Я уверен.

Это было двадцать минут назад. Теперь он еле слышно храпел, откинув голову.

Вздохнув, Лайла откинула одеяло. Она осторожно укрыла спящих и начала убирать со стола бумаги, в основном состоящие из записей Энрике и схем коридоров, нарисованных Зофьей. Гипнос тоже попросил дать ему бумагу, и Лайла не понимала зачем, пока не увидела корявые наброски снежинок и животных из ледяного зверинца.

Замерзшее озеро за окном припорошил свежий, блестящий снег. Раньше это место казалось оторванным от всего остального мира. Теперь вокруг ледяного дворца кипела бурная деятельность. По периметру стояли Сфинксы в тяжелой броне. Тут и там виднелось кроваво-красное мерцание Сотворенных сигнальных сетей. Руслан объяснил им, что все это – необходимые меры предосторожности, чтобы предотвратить любые атаки членов Падшего Дома, которые напали на них в Москве.

– Все, что от них осталось – это небольшая кучка фанатиков, – сказал Руслан. – Они не смогут пройти через Иркутск незамеченными. Не беспокойтесь. Вы под защитой Дома Даждьбог.

Но даже небольшая кучка фанатиков все еще была способна убивать. Лайла все время вспоминала об этом перед сном, когда шептала молитву за беспокойную душу Тристана. Ру-Жуберу понадобилось всего одно острое лезвие, чтобы его убить. Она никогда не сможет забыть тот лихорадочный огонек в глазах Тристана, и каким жалким он выглядел, когда упал к ногам доктора – загадочного лидера Падшего Дома. Лайла так и не смогла прочесть этого человека, но она хорошо запомнила его неподвижную безмятежность. В нем было что-то нечеловеческое.

Звук шагов на лестнице заставил ее выпрямиться. В дверях появился Руслан, который нес в здоровой руке еще несколько одеял. Увидев Лайлу, он виновато улыбнулся, и по ее телу разлилось приятное тепло благодарности. Именно Руслан додумался привезти лишнюю кушетку, одеяла, водку, несколько стаканов размером с наперсток, а также блюда местной кухни: омуль холодного копчения, таежное мясо, завернутое в лесной папоротник, замороженные ягоды, пироги с морошковым вареньем и золотые пирожки, сделанные в форме рыб и птиц. После того что произошло в ледяном гроте, у Лайлы не было особого аппетита, и поэтому Энрике съел ее порцию… и порции всех остальных.

– Я знаю, что не бог весть что, но тебе необязательно ждать на холоде, – сказал патриарх Дома Даждьбог. – Это вредно для сердца и волос, а у тебя такие красивые локоны. Как у девушки из легенды, – Руслан прижал свою перевязанную руку к груди. – Ты знакома с персидским поэтом одиннадцатого века Фирдоуси? Он написал замечательную поэму под названием «Шахнаме», также известную как «Книга царей». Нет? – он слегка покачнулся и закрыл глаза, как будто это простое действие могло перенести его в другой мир. – Только представь… роскошные сады и цитрусовые деревья, драгоценные камни в волосах и поэзия, которая растворяется на языке, как сахар, – Руслан вздохнул и открыл глаза. – С такими волосами ты напоминаешь мне принцессу Рудабе, а твой Северин похож на короля Заля! В сказках она распускала свои чарующие косы, и король Заль использовал их как веревку. Надеюсь, ты не используешь свои волосы вместо веревки. Это очень негигиенично.

Лайла не смогла удержаться от смеха.

– Не использую, честное слово.

– Хорошо, – сказал Руслан, потирая свою голову.

После этого Руслан погрузился в свои мысли, бормоча что-то про косы и апельсиновые деревья. Дом Даждьбог с его жаждой копить знания, а не артефакты был непохож на другие Дома. И Руслан казался непохожим на большинство патриархов. Он даже не был похож на европейца. Его высокие, широкие скулы напомнили ей о парфюмерах, которые приезжали в Париж из Китая, чтобы открыть там свои магазины. У него были слегка раскосые глаза, совсем как у Энрике, а лицо, казалось, принадлежало сразу двум мирам: западу и востоку.

Дверь в покои Северина открылась, и оттуда высунулась голова врача.

– Патриарх Руслан?

Лайла направилась к двери, но врач остановил ее движением руки.

– Прошу прощения, но мастер кровного Творения сказала, что нам пока не стоит пускать его любовницу. Это может изменить его сердечный ритм и кровяное давление, которое мы только что стабилизировали.

Рука Лайлы сжалась в кулак, но она покорно отступила назад, когда Руслан направился к двери.

– Я уверен, что ждать осталось недолго, – мягко сказал он.

Когда дверь за ним закрылась, Лайла услышала тихий смешок. Обернувшись, она увидела на лестнице Дельфину. Матриарх приходила к покоям Северина каждые двадцать минут, требуя пустить ее внутрь.

– В конце концов, я его покровительница, – говорила она врачу, хотя гораздо больше походила на обеспокоенного родителя.

– К нему еще не пускают? Думаю, у девушки, которая его спасла, такой проблемы не возникло, – сказала Дельфина с косой улыбкой. – Она очень красивая.

Лайла вспомнила алый водопад волос Евы, закрывший лицо Северина.

– Так и есть, – сухо ответила она. – И мы у нее в долгу.

Лайла вернулась к остальным и села у окна, показательно игнорируя присутствие матриарха. Дельфина все равно села рядом с ней, отодвинула бутылку водки и потянулась за последним куском пирога. Лайла ждала, пока Энрике почувствует, что у него отбирают еду, и проснется, но вместо этого он захрапел еще громче. Сумерки быстро перетекли в ночь, и цифра в кольце Лайлы снова поменялась. Она заставила себя сделать несколько размеренных, глубоких вдохов. У нее оставалось еще шестнадцать дней. Еще немного времени на то, чтобы жить.

– Когда вы грабили мой дом, ты была танцовщицей катхак, – сказала Дельфина.

Лайла улыбнулась. Эта перепалка могла отвлечь ее от тяжелых мыслей.

– Это неправда. Я не танцовщица катхак.

– Не так уж далеко от правды, – возразила матриарх, пожимая плечами. – Насколько мне известно, это не сильно отличается от твоего настоящего рода деятельности. Куртизанка, если я не ошибаюсь? – фыркнула Дельфина, не дожидаясь ответа. – Красивый эвфемизм для проститутки.

Лайла не чувствовала себя оскорбленной, хотя матриарх явно этого и добивалась. Дельфина выжидательно сложила руки на коленях. Она словно хотела проверить собеседницу.

– У нас с вами много общего, мадам.

– Неужели? – холодно спросила Дельфина.

– Я и моя древняя профессия, вы и ваш древний Орден. Я использую свои уловки, чтобы разлучить людей с их деньгами, в то время как вы с Орденом принуждаете их к этому с помощью хитрых манипуляций, – сказала Лайла, загибая пальцы. – Единственная разница состоит в том, что мой товар никогда не выходит из моды. Коррупцию, убийства и воровство, я полагаю, продать куда сложнее.

Дельфина потрясенно уставилась на нее. А потом, как ни странно, она рассмеялась. Матриарх наклонилась вперед и налила водку в две изящные гравированные рюмки.

– Тогда выпьем за наши общие интересы, – сказала она.

Лейла стукнула своей рюмкой по рюмке Дельфины. Выпив содержимое, она обнаружила, что матриарх пристально смотрит на нее. Казалось, она хотела сказать что-то еще, но тут двери покоев Северина распахнулись.

Лайла и Дельфина тут же вскочили на ноги. В коридор высунулась голова слуги из Дома Даждьбог.

– Мистер Монтанье-Алари готов вас принять, – сказал слуга. Лайла непроизвольно обернулась, ожидая увидеть позади себя Энрике, Зофью и Гипноса, но они все еще дремали.

– Наконец-то… – начала Дельфина, но слуга покачал головой.

– За вами он не посылал.

– Это не имеет значения…

– Он просил не впускать именно вас, – наконец признал слуга, опустив глаза.

Лайла ощутила укол жалости к пожилой женщине. Она так долго ждала, чтобы убедиться, что с Северином все в порядке. Однажды он признался Лайле, что Дельфина обращалась с ним как с собственным ребенком. Лайла сочла ее бессердечной, потому что в итоге она покинула маленького мальчика, который так к ней привязался. Но сейчас голова матриарха была низко опущена, губы сжаты, руки сложены на животе, а ее горностаевая накидка соскользнула с плеч, словно разбитые доспехи. Может, Лайла поспешила с осуждением. В конце концов, она совсем не знала эту женщину.

– Приятно видеть, что его враждебное отношение ко мне осталось прежним, – беспечно сказала Дельфина.


ПЕРВЫМ ДЕЛОМ взгляд Лайлы упал на огромную кровать с балдахином, покрытую серебристым дамасским шелком и бледно-сапфировыми подушками. Сотворенный балдахин из тончайшего льда и серебряных нитей слегка колыхался от дуновения невидимого ветра. Под кроватью расстилался ковер необычной формы, сшитый из шкур разных животных белого окраса, а на четырех его концах тускло поблескивали пожелтевшие когти мертвых зверей. Потолок был сделан из полированного льда, и она поймала свое отражение, колеблющееся на его зеркальной поверхности. В голубом освещении, закутанная в меха, она едва походила на саму себя, и ей вспомнился рассказ Энрике о снежной девушке Снегурочке. Возможно, Снегурочка знала бы, что делать в этой холодной, красивой комнате с холодным, красивым юношей, который ждал встречи с ней.

Когда Лайла сделала шаг в комнату, бриллиантовое ожерелье показалось ей ледяным ошейником.

Ты только что согласилась проводить каждую ночь в моей постели на протяжении следующих трех недель. Я еще напомню тебе об этом, можешь не сомневаться.

Северин сидел на резном ледяном троне. Он поднял на нее горящий взгляд темных глаз. Она сразу поняла, что кто-то сменил ему одежду, потому что он был одет в темно-синий шелковый халат, распахнутый на шее. Северин возненавидел темную одежду для сна после того, как Тристан сказал, что она превращает его в «летучую мышь, которая пытается быть стильной». Это воспоминание почти заставило ее рассмеяться, но в этот момент она увидела, кто находится рядом с ним.

Ева стояла позади него, подняв руки, а на кончиках ее пальцев блестела кровь. Она не улыбнулась, когда Лайла вошла в комнату. Вместо этого рыжеволосая девушка бросила встревоженный взгляд на Руслана.

– Здесь для нее может быть небезопасно, – сказала Ева. Руслан только цокнул языком.

– Да ладно тебе, кузина.

Доктор убрал свои инструменты в сумку и пожелал им доброго дня.

– Как мило, что вы ухаживаете за ним. Вам очень повезло, месье Монтанье-Алари, столько красивых девушек заботятся о вашем здоровье.

Руслан нахмурился, и Лайла услышала, как он прошептал:

– А как же я?

Когда дверь закрылась, Ева скользнула к умывальнику в дальнем конце комнаты и погрузила окровавленные руки в воду. Лайла взглянула на Северина, но тот сидел неподвижно… и очень тихо.

– Что ты с ним сделала? – спросила она.

– Кроме того, что спасла его? – парировала Ева. – Я восстановила его кровяное давление, что привело к небольшому успокаивающему эффекту. Он мог впасть в шок от переохлаждения, поэтому его конечности временно парализованы, чтобы позволить теплу распространиться по всему телу и вернуть ему полноценное здоровье.

Лайла вздернула подбородок еще выше.

– Прошу, прими нашу благодарность, – ледяным тоном произнесла она.

– А что насчет вашего доверия? – настойчиво спросила Ева. – Если бы вы с самого начала позволили мне работать с вами – с ним все было бы в порядке.

– Кузина… – предупреждающе начал Руслан.

– Как я уже говорила месье Монтанье-Алари, в мои навыки входит ледяное Творение. Я могла бы помочь вам завтра в том ледяном гроте. Я вам нужна, – сказала Ева. Девушка легко коснулась своих губ, как влюбленный, вспоминающий поцелуй. Она посмотрела на Северина, а потом снова на Лайлу. – Хорошо, что в этом досадном происшествии было хоть что-то приятное.

Лайла хотела бросить на нее сердитый взгляд, но сдержалась. Еве и Руслану пора было покинуть комнату… и у нее был план, как это устроить. Она подошла к Северину, положила руку ему на щеку и оглянулась через плечо.

– Что нужно мне, так это побыть с ним наедине, – Лайла мило улыбнулась. – Спасибо, что позаботилась о нем, но дальше я справлюсь сама.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказала Ева, сложив руки на груди. – Ему нужен отдых и сон. Может, сегодня ночью ты поспишь где-нибудь в другом месте, а я прослежу, чтобы с ним все было в порядке.

– Так уж получилось, что я знаю отличный способ его усыпить.

Северин посмотрел на нее снизу вверх, и туман в его глазах немного рассеялся. Она опустилась к нему на колени, и его мышцы напряглись под ее весом. Лайла старалась не думать о том, что делает, но ее тело остро ощущало каждое прикосновение. Каждая ее частичка помнила твердость его мускулов, жилистых и упругих после долгих дней, проведенных вместе с рабочими Эдема на разных строительных объектах; жар, исходивший от его кожи, несмотря на холод ледяного дворца; и слабый запах гвоздики, от которого он так и не смог избавиться.

– Положи на меня руки, – прошептала она ему на ухо. Северин опустил взгляд на свои конечности, слегка сжав челюсти.

– Я не могу, – с запинками сказал он, словно ему было сложно бороться с успокаивающим параличом. Северин задрал голову, поднося губы к ее уху. – Если хочешь, чтобы мои руки были на тебе, Лайла, тебе придется сделать это самой.

Так она и поступила.

Весь ритм их движений – она опустилась ему на колени и обвила его шею рукой – занял всего пару секунд, и все же время тянулось медленно, как мед. Рука Северина казалась тяжелой и горячей, и когда она положила ее на талию, его пальцы впились в ее кожу. Он нахмурился, будто прикосновение к ней причиняло ему физическую боль. Лайла почти забыла, зачем вообще это сделала, пока не услышала, как кто-то громко прочистил горло. Руслан практически выталкивал Еву за дверь.

– Тогда увидимся утром, – сказал он.

– Да, – сказала Ева, не сводя глаз с Северина. – Утром.

Лайла подождала, пока закроется дверь. Она затаила дыхание, слишком хорошо осознавая, как близко они находятся, как намокли завитки волос на его затылке… ощущение его пальцев на ее талии. Она тут же соскользнула с его колен.

– Расскажите мне, что произошло в ледяном гроте, – запинаясь потребовал Северин.

Лайла быстро рассказала ему обо всем, что они обсуждали. Все это время она смотрела, как его пальцы медленно сжимаются и разжимаются: он постепенно возвращал контроль над собственным телом. Когда она закончила, Северин не сказал ничего, кроме:

– Мы вернемся туда завтра утром.

Через несколько минут он уже разминал руки.

– Это онемение наконец-то проходит.

Вскоре после этого он поднялся на ноги и исчез в ванной комнате. Когда Лайла подошла к кровати, ее накрыла внезапная волна глупой тревоги. Он должен быть здесь. С ней. И все из-за необдуманной клятвы, которую она ему навязала.

Ты только что согласилась проводить каждую ночь в моей постели.

Тихий шорох движения напротив заставил ее резко вскинуть голову. Северин стоял с противоположной стороны кровати. Он так и не сменил мягкий ночной халат из темного шелка, и она увидела, что его цвет сменился с темно-синего на черный. Оттенок подходил к его глазам, хотя она предпочла бы этого не замечать. Северин посмотрел на нее и приподнял одну бровь.

– Должно быть, ты очень сильно этого хочешь, – сказал он.

Лайла вздрогнула.

– Что?

– Божественная Лирика, – холодно объяснил Северин. – Должно быть, ты очень сильно хочешь ее заполучить, учитывая, через что ты готова пройти.

Но уголок его губ дернулся вверх. Это был призрак его прежнего Северина, заключенного в это новое, холодное тело.

– Конечно, мне нужна эта книга, – сказала она.

– Да, я знаю, – легкомысленно ответил Северин. – Потому что ты хочешь узнать больше о своем происхождении и так далее…

Лайла мрачно улыбнулась. Он и понятия не имел, что ее жизнь висит на волоске. Он не заслуживал этого знать.

– …а может быть, все это было лишь предлогом, чтобы заманить меня сюда, – добавил Северин с жестокой ухмылкой.

Она могла бы свернуть ему шею.

– В прошлый раз мне не нужен был предлог.

Если Северин хотел ее подразнить и оттолкнуть еще дальше, то он сделал неверный шаг. И судя по выражению его лица, он это понял. Поэтому она решила идти до конца. Ей хотелось, чтобы он вздрогнул еще раз. Она хотела, чтобы все призраки его прежнего «я» запрятались так глубоко в этой горсти снега, которую он называл сердцем, что ей больше не пришлось бы вспоминать, как сильно он изменился. Лайла забралась на кровать и встала на колени, наблюдая за тем, как прищурились его глаза.

– Помнишь тот последний вечер в твоем кабинете? Ты же сам сказал, что я ненастоящая, Северин, – насмешливо сказала она, наслаждаясь тем, как он вздрогнул. – Ты всегда можешь совершить это открытие еще раз.

Она потянулась к нему, но поняла, что зашла слишком далеко, как только он схватил ее за запястье. Северин уставился на свои пальцы, сжимавшие ее руку.

– Я знаю, что ты настоящая, Лайла, – его голос был нежен, как отравленный шелк. – Просто мне не хочется, чтобы это было правдой.

Он отпустил ее руку и задернул тонкие занавески. Лайла наблюдала за тем, как он отступает к креслу. Прошло несколько мгновений, прежде чем она поняла, что он не вернется.

«Хорошо, – подумала она, устраиваясь поудобнее на большой пустой кровати. – Этого я и хотела».

Закрыв глаза, она представила себе холодные, неосвещенные помещения Спящего Чертога. Где-то в этом ледяном дворце ее ждала Божественная Лирика – секрет долгой жизни. Но за все в жизни нужно платить.

За неделю до того, как она покинула дом своего отца, он сделал ей подарок. Не обручальные браслеты ее матери, как она просила, а маленький кинжал, инкрустированный слоновой костью и золотой филигранью, которая струилась по рукояти, как павлиний хвост.

– Лучше своими руками, чем руками колдуна, – сказал он.

Смысл его слов был ясен. Лайла вспомнила об этом сейчас, натягивая одеяло до подбородка. Она повернулась спиной к Северину. Раньше, по вечерам, когда они играли в шахматы, он ждал ее в дверях кухни Эдема. Иногда она притворялась, что не замечает его присутствия, осторожно наблюдая за его улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он смотрел на нее. В те времена он относился к ней, как к ровне.

Она подумала о кинжале и словах своего отца, о снежных девушках с растаявшими сердцами и о своем ледяном ошейнике.

Если ради выживания ей придется вырезать свое сердце – она сделает это своими руками.

17

Северин



Шесть дней до Зимнего Конклава…

Северина было семеро отцов, но всего один брат.

Одно время ему казалось, что у него может быть двое братьев.

Гнев потащил его на встречу в Люксембургский сад, потому что время от времени доверенные адвокаты Северина должны были убедиться, что он здоров, прежде чем выделить Гневу еще денег. Они не слушали, когда Северин рассказывал им о Шлеме Фобоса, вызывающем кошмары, о колючем розовом кусте, где они с Тристаном прятались каждый день, о синяках на его запястье, которые всегда исчезали как раз к встрече с ними. Вскоре он научился вообще ничего не говорить.

На одной из таких встреч он увидел Гипноса, идущего рука об руку с отцом мимо раскачивающихся лип.

– Гипнос! – выкрикнул Северин.

Он замахал руками, отчаянно пытаясь привлечь внимание другого мальчика. Если Гипнос заметит его, то, возможно, сможет их спасти. Может быть, он мог бы объяснить Северину, из-за чего тетя ФиФи бросила его. Может быть, она могла бы полюбить его снова.

– А ну прекрати это, мальчик, – прошипел Гнев.

Северин мог бы выкрикивать имя Гипноса до потери сознания, если бы другой мальчик не поймал его взгляд… только чтобы отвернуться. Северину показалось, что в этот момент ему в сердце вонзилось острое лезвие.

Через несколько месяцев его младший брат спас их с помощью растения. Тристан признался, что его посетил ангел, который дал ему ядовитые цветы аконита, оказавшиеся прямо в чайной чашке Гнева.

Годы спустя они вдвоем будут стоять на недавно вспаханной земле, которая скоро станет отелем Эдем. Тристан потратил все свои сбережения на то, чтобы купить пакетик роз, которые он тут же бросил в землю, а затем приказал им прорасти. Когда из-под земли появились первые тонкие ростки, он обнял Северина за плечи, ухмыльнулся и показал на быстро растущие розы.

– Теперь все наши мечты будут сбываться. Это только начало, – сказал он. – Я обещаю, что буду защищать эти розы.

Северин улыбнулся в ответ, зная свою реплику наизусть:

А я буду защищать тебя.


СЕВЕРИН НИКАК НЕ МОГ УСНУТЬ. Он сидел в кресле, отвернувшись от знакомого силуэта Лайлы, темнеющего за прозрачным занавесом. Наконец он вытащил перочинный ножик Тристана и провел пальцем по серебристой жилке на лезвии, в которой поблескивал парализующий яд Голиафа.

Северин потянулся за своим пальто и натянул его на плечи. Не глядя на Лайлу, он открыл дверь их комнаты и направился к лестнице. Он задумчиво повертел в руке нож Тристана, наблюдая за тем, как вращающееся лезвие превращается в расплавленное серебро. Розы, посаженные Тристаном, были давно вырваны из земли, после того как он приказал садовникам отеля сровнять с землей Сад Семи Грехов. Но черенки остались в его кабинете, ожидая новой почвы и места, где можно пустить корни. Он прекрасно их понимал. В Божественной Лирике он видел бесконечный потенциал. Будущее, в котором алхимия древних слов наполнит его вены золотом, излечит от человеческой глупости, а страницы книги станут плодородной почвой для воскрешения его мертвых грез.


РАННИМ УТРОМ Спящий Чертог все еще дремал.

Бутоны ледяных цветов снова закрылись. Горгульи превратились в ледяные глыбы, спрятав рогатые головы под крылья. Голубой свет, льющийся из окон в стеклянный атриум, казался цветом тишины. Хотя пол был в основном матовым, несколько прозрачных квадратов открывали вид на глубины озера, и краем глаза Северин заметил бледное брюхо охотничьей миноги.

На карнизах стояли согнутые и разбитые статуи женщин с отрезанными или связанными за спиной руками. Маленькие волоски на затылке Северина встали дыбом. Здесь было слишком холодно, слишком пусто, слишком тихо. Тот, кто создал ледяной дворец, считал Спящий Чертог священным… но это место можно было считать священным только в том же духе, что и кости праведника или связку зубов мученика. Жуткий собор словно настаивал на почтении, и для того, чтобы просто вынести его вид, нужно было в него поверить.

Северин пересек атриум и пробежал через все, что видел накануне в ледяном гроте: мимо лестницы, ведущей к осевшей платформе, трех обледенелых щитов, бассейна с водой и ледяных животных, поворачивающих головы ему вслед. Из всех комнат и этажей Спящего Чертога именно эта была похожа на его холодное, бьющееся сердце.

Северин уже почти завернул за угол, направляясь к северному залу, когда услышал позади себя звук шагов. Он нахмурился. Остальные еще не проснулись. Он обернулся, ожидая увидеть кого-то из своей команды, но перед ним стояла Дельфина с кружкой кофе в одной руке. В другой она держала тарелку, на которой лежал разрезанный по диагонали кусочек тоста с обрезанными краями. Он был густо намазан маслом и малиново-вишневым вареньем. В детстве это было любимой едой Северина.

– Я так и думала, что ты рано встанешь, – сказала она. – Это время, когда только призраки пробуждают нас ото сна.

Она скользнула вперед, предлагая ему еду. Северин даже не пошевелился. Что за игру она затеяла? Сначала она поила его чаем, потом просила разрешения зайти к нему в комнату, когда он приходил в себя, а теперь принесла ему тосты?

– Тогда почему вы не спите? – холодно спросил он.

– У меня тоже есть призраки, – сказала она. – Призраки тяжелых решений. Призраки потерянной любви… и ушедших членов семьи.

Дельфина заколебалась на последних словах, и на Северина резко нахлынули воспоминания о Тристане. Она словно наложила на него заклинание, и ему это не понравилось.

– Он был хорошим мальчиком, – сказала матриарх. – Добрым и, возможно, слишком хрупким…

– Прекратите, – сказал Северин. Она не имела к Тристану никакого отношения и не имела права говорить о нем. – Что вы пытаетесь сделать?

Дельфина напряглась под его пристальным взглядом.

– Уже немного поздно пробовать себя в материнстве, мадам. – Она широко распахнула глаза, как от удара. Он надеялся, что ей было больно.

Поле постройки Эдема он занялся поисками информации о своей любимой тете ФиФи. Он знал, что ее муж умер и она назвала своего племянника – юношу, который хотел стать священником, – наследником Дома, как только всем стало ясно, что она не может иметь детей. Северин не испытывал к ней ни капли жалости. У нее был шанс позаботиться о ребенке, но она бросила его. Он провел все свое детство в ожидании: вдруг она появился за окном? По вечерам он часами молился о том, чтобы стать кем-то другим, кого она захотела бы оставить у себя.

– Северин… – начала Дельфина, но он поднял руку, а затем взял тост и выхватил кофе у нее из рук.

– Благодарю за вашу щедрость, – сказал он, повернувшись на каблуках.

– Ты должен знать, что они становятся все более нетерпеливыми! – крикнула она ему вслед.

Северин остановился и обернулся через плечо.

– Орден, – продолжила она. – Зимний Конклав начнется уже через шесть дней, и они хотят знать, почему Дом Ко́ры, Дом Никс и Дом Даждьбог еще не приехали. Они хотят знать, не нашли ли мы что-то стоящее. Если я не прибуду на Конклав вовремя – я буду обязана сообщить им о своем местоположении. Меня связывает клятва. Я не смогу вечно их удерживать.

Северин сжал зубы. Последнее, чего он хотел: чтобы это место наводнили члены Ордена.

– Тогда позвольте мне поторопиться, мадам.


ТЕПЕРЬ ОН ПОНЯЛ, что такое ледяной грот.

Оставшись один, он заполнил большую часть помещения светом парящих в воздухе Сотворенных фонарей. Примерно в пятнадцати футах от входа виднелась лестница, ведущая на провалившуюся платформу. Справа стояли ледяные звери. Слева – ледяная стена. У северной стены, под рядом пугающих статуй, поблескивали три обледеневших щита высотой примерно по пояс. Чтобы узнать, нет ли на щитах каких-то надписей, нужно было убрать с них заледеневшую корку, но сейчас Северин сосредоточил все свое внимание на бассейне слева от статуй. Там беззвучно плескались воды Байкала. Бассейн был размером с небольшой обеденный стол, и его неровные края тускло блестели в свете фонарей.

Он проверил и другие части комнаты. Вчера, когда он сделал шаг на лестницу, что-то выстрелило из стены. Теперь он мог различить по три небольших выступа с отверстиями, напоминавшими следы от пуль, расположенные по углам комнаты: как раз в тех местах, где может пройти незваный гость. Северин догадывался, каким образом он активировал ловушку, но эту мысль стоило проверить.

Северин взял один из летающих фонарей, снял с него Сотворенное приспособление, которое позволяло ему держаться в воздухе, и бросил светящуюся сферу на пол. Он подтолкнул ее ногой, и она покатилась к лестнице. Как только фонарь пересек границу, выступы на стене повернулись в его сторону. На другом конце, где стоял ледяной зверинец, какой-то зверь – на этот раз ледяной олень – качнул головой и вприпрыжку влетел в комнату. Северин даже не пошевелился. Он не сводил глаз с фонаря. Из стены вылетела ледяная пуля, точно такая же, как та, что вчера попала ему в лицо. Она расколола фонарь, и он тут же погас.

В этот момент олень замер, на мгновение опустив голову, и его копыта ударили по земле: животное готовилось к атаке. Через несколько секунд он поднял голову, повернулся и рысцой побежал обратно в зверинец.

Северин улыбнулся. Теперь он понял, на что именно реагировала охранная система. На тепло.

Значит, ему нужен был кто-то, способный понизить любую температуру.

Кто-то, умело обращающийся со льдом.


СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ он уже не был один. Лайла стояла у входа в грот, завернувшись в экстравагантное пальто. Гипнос, Зофья и Энрике обступили ее веером, будто она была их центром. Посреди ледяного грота стояли Руслан и Ева. На голове Руслана топорщилась отвратительная меховая шапка, и он все время поглаживал ее, как будто это был домашний питомец.

– Мне точно необходимо быть лабораторной крысой для твоих опытов, кузина? – спросил он Еву.

Она кивнула.

– Что тебе точно необходимо – так это замолчать.

Руслан нахмурился. Они все наблюдали за тем, как он сделал один шаг к опустившейся платформе… потом еще один… пока его нога не переступила за границу. Все затаили дыхание. Северин посмотрел на ледяной зверинец, но звери не шевельнулись и даже не моргнули. Руслан медленно повернулся на месте. Ева торжествующе отбросила рыжие волосы за плечо.

– Вот видите! Я же говорила, что я вам нужна.

Северин кивнул, глядя не на нее, а на сапоги на ногах Руслана, Сотворенные таким образом, чтобы скрыть температуру тела человека и позволить ему спуститься по лестнице и добраться до впалой платформы, не активируя ловушку. Он смутно ощущал на себе пристальный взгляд Евы. Она спасла ему жизнь, и он поблагодарил ее за это. Если она ошибочно принимает его благодарность за симпатию – то это не его проблема, если только она не станет ему мешать.

– Молодец, Ева! – воскликнул Руслан. – И я тоже молодец, потому что не умер.

Ева закатила глаза, но она явно была довольна собой. Руслан поднялся обратно. Подойдя к ним, он снял сапоги и протянул их Северину. Его глаза светились пугающей искренностью.

– Мне так не терпится увидеть, что вы там найдете, – воскликнул он, возбужденно хлопая в ладоши. – Я все еще чувствую эту нетерпеливую пульсацию вселенной, которая так и ждет, когда же ее тайны будут раскрыты.

– Что именно вы хотите найти?

– Я жажду новых знаний, – сказал Руслан, поглаживая свою перевязанную руку. – Это все, чего я когда-либо хотел. В конце концов, именно знание дает нам все необходимые инструменты для того, чтобы создавать историю.

– Создавать историю – довольно амбициозная цель, – заметил Северин.

Руслан просиял.

– Вы так думаете? Я польщен. У меня никогда не было причин для честолюбия – возможно, из-за отсутствия волос, – но мне это даже нравится, – он улыбнулся и похлопал Северина по голове. – Удачи вам.

Северин раздраженно пригладил волосы. Когда он обернулся, остальные уже были обуты в свои терморегулирующие сапоги. Зофья сконструировала пару ботинок для создания устойчивого сопротивления на льду, которые, кроме всего прочего, могли мгновенно превращаться в лыжи. А потом Ева использовала на них свое мастерство, чтобы скрыть температуру, и они стали блестящими и переливающимися, как масляное пятно на замерзшем пруду.

– Даже не скажете «спасибо», месье Монтанье-Алари? – спросила Ева, подойдя к нему.

– Я уже вас благодарил, – отвлеченно сказал он.

– Такой неразговорчивый! – засмеялась Ева. – Так он тебя благодарит, Лайла?

– Вовсе нет, – ответила Лайла, коснувшись бриллиантового колье на своей шее.

Ева прищурилась, и ее улыбка стала ядовитой. Она подняла руку к своей шее, к тонкому серебряному кулону, и резко дернула за цепочку.

– Бриллианты за предоставленные услуги! Должно быть, ты исключительно хороша…

Краем глаза Северин заметил, как Энрике яростно вскинул голову, а пальцы Лайлы замерли на ее колье.

– Уходите, – резко сказал он.

Ева пораженно уставилась на него, так и не закончив предложение.

– Мы очень ценим вашу помощь, но теперь мне нужно остаться наедине со своей командой. Гипнос останется как представитель Ордена. Уже практически полдень, и нам нельзя упускать ни секунды.

Глаза Евы вспыхнули.

– Конечно, месье, – натянуто ответила она, прежде чем выйти в коридор.

Энрике неловко кашлянул, подталкивая Гипноса локтем. Лайла уставилась в пол, скрестив руки на груди. Только Зофья невозмутимо продолжала зашнуровывать сапоги.

– Знаете, мне нравится этот блеск, – сказал Гипнос, поворачиваясь на одном каблуке. – Très chic. Интересно, какие элементы гардероба можно тоже превратить в лед? Ледяной халат? Ледяная корона? Главное, чтобы не было слишком холодно. С такими вещами всегда есть риск прилипнуть языком.

Зофья нахмурилась.

– При чем здесь твой язык?

– Разве был хоть один момент, когда мой язык оказывался ни при чем?

– Я не это имела в виду, – сказала Зофья.

Лайла одернула пальто, и ее взгляд устремился куда-то вглубь ледяного грота.

– Выдвигаемся?

Один за другим Лайла, Энрике и Зофья прошли по узкому проходу в ледяной грот. Северин уже собирался последовать за ними, когда почувствовал чье-то прикосновение к своей руке. Гипнос. Он смотрел на Северина с тревогой в глазах, а уголки его губ опустились вниз.

– Ты в порядке? После вчерашнего? – спросил он. – Я ждал вместе с остальными, но так вышло, что я… уснул.

Северин нахмурился.

– Сейчас я здесь, не правда ли?

Он снова начал двигаться, но Гипнос заговорил снова, на этот раз понизив голос:

– Я сделал что-то не так?

Северин обернулся и посмотрел на него.

– Не знаю. Ты что-то сделал?

– Нет?

Но в его глазах промелькнуло сомнение. Как будто он что-то знал.

– Неужели нельзя допустить, что я просто волнуюсь о тебе? – возмутился Гипнос. Его голубые глаза сверкнули, а ноздри сердито раздулись. – Ты забыл, что какое-то время мы практически росли вместе? Я вот не забыл. Ради бога, Северин, мы были практически братьями…

Северин крепко зажмурился. Это ужасное воспоминание из Люксембургского сада захватило его мысли, и на мгновение он снова стал маленьким мальчиком, взывающим к Гипносу с протянутой рукой. Он вспомнил тот момент, когда Гипнос увидел его: на мгновение их глаза встретились, а затем юный наследник Дома Никс просто отвернулся в другую сторону.

– Мы никогда не были братьями, – сказал Северин.

Горло Гипноса дернулось, словно в судороге, и он опустил глаза.

– Для меня ты был самым близким другом.

Несколько секунд Северин не мог произнести ни слова. Он не хотел вспоминать, как они с Гипносом играли вместе и как он плакал, когда Гипнос уезжал к себе домой.

– Возможно, тебе казалось, что после смерти твоих родителей я забыл о тебе, но это не так, Северин. Клянусь, – сказал Гипнос срывающимся голосом. – Я ничего не мог сделать.

Что-то в голосе Гипноса почти убедило его… но сама эта мысль вселяла в него ужас. Северин не мог нести ответственность за еще одного брата. Он едва пережил убийство Тристана, который умер у него на руках. А что, если с Гипносом случится то же самое? И все из-за того, что Северин подпустил его слишком близко. От этой мысли у него резко защемило под ребрами.

Северин отвернулся от него.

– У меня был только один брат, Гипнос. Я не ищу замены для него.

С этими словами он двинулся вперед.


– ТОЛЬКО ВЗГЛЯНИТЕ на это! – воскликнул Энрике.

Он поднял фонарь повыше. Наконец ушедшая вниз платформа была освещена. Северин с отвращением отшатнулся, когда свет упал на статуи женщин. Они высовывались из своих ниш, вытянув вперед руки с отсутствующими кистями. Все это выглядело абсурдно. Нижняя часть их лиц была искривлена, словно челюсти висели на петлях.

– На них просто жутко смотреть, – поежился Энрике. – Они выглядят как живые. И кажется, что вокруг их ртов изображены какие-то символы

Энрике поднял своего мнеможучка, чтобы запечатлеть статуи, при этом не замолкая ни на секунду, но Северин уже не слушал. Он наблюдал за ошеломленным лицом Лайлы, которая медленно двинулась к статуям. Она сняла одну из своих перчаток и, поднявшись на цыпочках, протянула к ним руку.

Огромная луна над их головами ежеминутно меняла форму, постепенно становясь полной. Взглянув на часы, Северин увидел, что они показывают «полнолуние» ровно в полдень. Он окинул комнату пристальным взглядом. Казалось, он что-то упустил. Если это место должно быть святилищем, то зачем следить за временем? Какой в этом смысл?

Его часы пробили полдень.

Со стороны бассейна донесся отдаленный звук бурлящей воды, похожий на глухой раскат грома. Земля задрожала. Еще мгновение назад поверхность реки была гладкой и плоской, как зеркало, но теперь она покрылась рябью, и небольшие волны с шумом выплескивались на берег.

Что-то приближалось.

– Отойди оттуда! Вернись! – крикнул Северин.

Краем глаза он заметил, что рука Лайлы лежит на одной из статуй, а ее глаза пораженно раскрыты. Он наклонился вперед, схватил ее и потянул назад, как в тот момент, когда из воды появилось существо, сделанное из металла. Ему в голову пришло библейское слово: левиафан. Морское чудовище. Он появился из темных глубин, извилистый, похожий на змею, с острой мордой, как у угря, а из его стальных жабр вырывался пар. Когда он со скрежетом разомкнул свои механические челюсти, глазам Северина открылась по-настоящему адская картина: несколько рядов острых железных зубов. Его выпуклые стеклянные глаза с остервенением блуждали по комнате, пока он не опустил свой рыбий взгляд…

На них.

Северин подбежал к двери, распахнул ее и приготовился к нападению, но оно так и не произошло. Левиафан вытянулся вверх, а затем свернулся калачиком: его гигантская голова покоилась на льду, а челюсти были открыты.

Часы на стене пробили в третий раз.

Северин чувствовал, как путаются его мысли, пытаясь сложиться в пазл, которому не хватало одного важного фрагмента. В этот момент Гипнос схватил его за рукав и потянул к двери.

– Чего ты ждешь? – воскликнул он.

Дверь закрылась, оставляя монстра позади. Сердце Северина бешено билось в груди. Его разум отчаянно цеплялся за каждую мельчайшую деталь: бледные глаза, металлические зубы, часы, отбивающие полдень.

Гипнос схватился за сердце.

– Оно гонится за нами?

– Не думаю, что оно пролезет через дверь, – сказала Зофья.

Энрике перекрестился.

– Лайла, ты…

Но он не договорил. Взглянув на Лайлу, все замерли на месте. По ее щекам градом катились слезы, и от этого зрелища у него внутри все болезненно сжалось.

– Лайла, ma chère, что случилось? – спросил Гипнос.

– Те с-статуи, – задыхаясь выдавила Лайла. – Это не просто статуи, – она подняла глаза и посмотрела прямо на Северина. – Это мертвые девушки.

18

Энрике



У Энрике перехватило дыхание.

Он понимал, что они только что подверглись нападению механического левиафана, но именно статуи – нет, девушки – занимали все его мысли. На их губах было что-то странное, что-то заслуживающее внимания.

– Кто-нибудь обратил внимание на символы… – начал Энрике, но Северин резко повернулся к нему, гневно сверкая глазами.

– Не сейчас, – сказал он ледяным голосом.

Стыд жаром растекся по животу Энрике. Он всего лишь пытался помочь. В расположении этих девушек было что-то необычное, а для того, чтобы найти сокровище, нужно понять ход мыслей того, кто его спрятал. Так обычно говорил Северин. Энрике всего лишь пытался следовать его примеру: не ради себя и не ради славы, которую могла бы принести ценная находка, а ради Лайлы. Из-за веры в то, что его усилия могут помочь людям, которые для него важны.

Что, если его наблюдательность поможет им найти Божественную Лирику?

Тогда Лайла выживет. Во время своих исследований, касающихся книги, он нашел несколько упоминаний о неких женщинах-стражницах. Между этими записями и мертвыми девушками в гроте была какая-то связь.

К этому времени Ева уже спешила встретить их в атриуме Спящего Чертога. Северин вкратце рассказал ей, что произошло в ледяном гроте.

– Механический левиафан? – повторила Ева, глядя в коридор.

– И все эти девушки, – прошептала Лайла. – Подвешены там как…

Она не смогла закончить фразу. Энрике попытался взять ее за руку, но она вздрогнула, когда в атриум ворвалась матриарх. Никто и никогда не видел Дельфину Дерозье с растрепанными волосами. Энрике казалось, что даже тень этой женщины не осмелится растянуться по тротуару без ее разрешения. Но в тот момент ее глаза взволнованно блестели, а волосы цвета стали неряшливо выбились из прически.

– Мне сказали, что на вас напали, – задыхаясь, сказала она.

Глаза Дельфины были устремлены лишь на Северина, но он не смотрел на нее.

– Вы не пострадали? – спросила Дельфина.

– Нет, – ответил Северин.

Наконец она оторвалась от Северина и оглядела всех остальных. Заметив Лайлу, матриарх заметно смягчилась. Она сняла свою меховую накидку и набросила ее на плечи девушки.

– Я ее заберу. Сейчас она нуждается в горячем бульоне и одеяле, – сказала Дельфина. Северин попытался ее остановить, но матриарх прищурила глаза. – Не в тебе.

Лейла выглядела такой хрупкой, и огромная меховая накидка свисала с ее плеч. Северин смотрел на нее слишком долго… а потом отвернулся и уставился в коридор.

– Нам нужно следить за тем, что происходит в этой комнате, – мрачно сказал он. – И мы должны быть уверены, что оно не сможет выбраться оттуда.

Зофья кивнула.

– Я уже приготовила взрывчатую сеть. В гроте уже установлены мнеможучки, которые будут записывать движения этого существа.

– Я приведу Сфинксов, – сказала Ева. – У них есть датчики, реагирующие на движение, и достаточно оружия, чтобы мы услышали звуки боя в случае, если левиафан попытается выбраться из помещения.

– Я пойду с тобой, – сказал Гипнос, глядя на Еву. – Кто знает, возможно, эта тварь уже планирует проникнуть в атриум…

– Судя по тому, как выглядит левиафан – он не может покинуть грот, – сказал Энрике, думая о том, как эта тварь взмыла в воздух только для того, чтобы положить свою змееподобную голову на лед.

– Я согласна, – сказала Зофья. – Его размеры несовместимы с пространством коридора. Это разрушило бы его прекрасный механизм.

«По крайней мере хоть кто-то меня слушает», – мрачно подумал Энрике. Пока Северин и Гипнос обсуждали новые схемы, а Ева и Зофья изучали Сотворенную сеть, Энрике стоял в стороне, сжимая в потной ладони мнеможучок. Невидимый.

– Нам нужно поговорить о девушках.

Энрике не стал говорить «статуи». Ему не хотелось проявлять к ним неуважение, но его выбор слов заставил всю группу еще раз содрогнуться от ужасного осознания.

– Не сейчас, Энрике, просто иди и… – Северин замолчал на полуслове, потому что в атриум вбежал один из посыльных с новостями о левиафане.

Энрике еще крепче сжал свой мнеможучок. Он хотел, чтобы Северин проявил хотя бы минимальное внимание к его персоне и хотя бы закончил оскорбление. Вокруг него поднялась суматоха, и он решил, что если здесь он бесполезен, то его навыки могут пригодиться в другом месте.

– Я собираюсь найти библиотеку! – объявил он, обращаясь скорее к самому себе.

Зофья отвлеклась от своей работы.

– Ту, в которой не было книг?

– Именно, – решительно ответил он.

Никто кроме Зофьи не обратил внимания на его слова. Энрике постоял на месте еще несколько секунд, а затем неловко прочистил горло. Гипнос удивленно поднял на него свои голубые глаза.

– Может, проводишь меня в библиотеку? – попросил Энрике.

Гипнос моргнул. На секунду его взгляд скользнул к Северину, словно он ждал разрешения. Этот жест вывел Энрике из себя, и он уже собирался уйти, как вдруг Гипнос кивнул и улыбнулся.

– Конечно, mon cher.

Оказавшись в стороне от остальных, Гипнос погрузился в свои мысли: он нахмурил брови и повертел на пальце Вавилонское Кольцо в форме полумесяца. Энрике ждал, что он спросит о безруких девушках или хотя бы заметит, что все это время Энрике пытался что-то сказать, но Гипнос молчал. Впереди маячили широкие двойные двери библиотеки. Гипнос просто оставил бы его там, и в конце концов нетерпение Энрике взяло верх.

– Как ты думаешь, это те самые девушки, что пропали двадцать лет назад? – спросил Энрике.

Гипнос оторвал взгляд от своего кольца.

– Хм?

– Девушки… – подсказал Энрике. – Возможно, именно о них рассказывают местные легенды.

Гипнос поморщился.

– Думаю, ты прав.

– И то, как они расположены, – сказал Энрике, немного осмелев. – Мне показалось, что это было сделано с определенной целью. А что, если они – часть ключа в поисках Божественной Лирики? Я думал о том, что в семнадцатом веке существовала связь между…

– Мой очаровательный историк, – сказал Гипнос. Он остановился и повернулся к Энрике, проводя пальцем по его скуле. – Твои слова поражают воображение, но ты выбрал неподходящее время.

– Но…

– Мне нужно идти, mon cher, – сказал Гипнос, отступая назад. – Сейчас я нужен Северину. Я должен проконсультироваться с Русланом, отдать распоряжения Сфинксам и еще много всего, – он помахал рукой. – Ответственность всегда вызывает у меня несварение желудка, но сейчас я удивительно вдохновлен и мотивирован.

Он наклонился вперед и поцеловал Энрике.

– Я верю, что ты разгадаешь любые загадки и поразишь всех нас! Займись своими исследованиями, mon cher, это…

– То, что я умею делать лучше всего, – сухо закончил Энрике.

На мгновение Гипнос растерялся, но потом улыбнулся и пошел прочь. Энрике смотрел ему вслед, стараясь не позволить этим словам – что ты умеешь делать лучше всего – впиться в его сердце. Конечно, Гипнос был очень занят. Все дело в этом. Иначе он бы выслушал Энрике, правда же?

Энрике устало потянулся к дверной ручке. Только один раз он оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, заметил ли Гипнос, что он остановился у дверей. Но патриарх Дома Никс так и не обернулся. Войдя внутрь, Энрике почувствовал себя так, словно кто-то взял его кошмарные воспоминания о несостоявшейся встрече с Илустрадос и вывернул их наизнанку. Тягучий страх ожидания и надежда быть услышанным превратились в выступление перед несуществующей аудиторией, которая его не слышит.


«БИБЛИОТЕКА» ПОКАЗАЛАСЬ Энрике входом в заброшенный храм. За двойными дверями тянулся мраморный коридор, залитый светом из окон верхнего этажа. Потолок поддерживали мраморные колонны: по четыре с каждой стороны прохода и по одной в конце. Каждая из них была высечена в виде одной из девяти муз.

Справа от него стояла Клио, олицетворяющая историю, Эвтерпа – музыку, Эрато – любовную поэзию, Мельпомена – трагедию. Слева от него стояли Полигимния – покровительница гимнов, Терпсихора – танцы, Талия – комедия и Урания – астрономия. В конце длинного прохода одна муза стояла отдельно от своих сестер: самая главная из них – Каллиопа. Муза эпической поэзии, почитаемая в мифологии за катарсический эффект ее голоса.

Все они держали в руках предметы, связанные с их деятельностью: письменные таблички и маски, лиры и свитки. И все же, когда Энрике подошел поближе, чтобы рассмотреть колонны, он увидел, что все предметы сломаны. Они были расколоты посередине или лежали в каменных кучах у ног богинь. Это показалось Энрике странным художественным выбором.

Пустые книжные полки занимали почти всю стену, и все же Энрике уловил еле заметный запах книг: переплетов, страниц и сказок, жаждущих, чтобы их прочли. Знание застенчиво по своей природе. Ему нравится окутывать себя мифологией, вкладывать зерно правды в сердце сказки, словно оно является призом за долгие поиски. Какое бы знание ни скрывалось в этой библиотеке – оно было точно таким же. Возможно, ему хотелось, чтобы его искали и уговаривали показаться на свет.

Каждая из девяти муз, высеченных на колоннах, протягивала руку в приветственном жесте. Энрике зажал кипу своих исследований под мышкой и коснулся холодной мраморной руки Эрато – музы любовной поэзии.

От его прикосновения мраморная муза задрожала и раскололась посередине, как хитро сконструированная дверь, встроенная прямо в шкаф с полками. Энрике благоговейно отступил назад. Полки вытянулись к потолку, и в тишине библиотеки послышался треск деревянных шестеренок. Когда все затихло, он потянулся к книгам. На первый взгляд каждый том был связан с любовной поэзией. Энрике внимательно изучил названия на корешках: «Пирам и Фисба», «Троил и Крессида»… «Лайла и Маджнун». Это заставило его остановиться. Маджнун? Разве не так Лайла когда-то называла Северина? По коже Энрике побежали мурашки. У него возникло неприятное воспоминание о том, как он распахнул дверь родительской спальни, проснувшись после мучительного кошмара, но тут же столкнулся с другим кошмаром – уже наяву.

– Фу, – пробормотал он, поспешно ставя книгу обратно на полку. Когда он повернул голову, ему на глаза попался странный узор, белевший на самом краю ладони Эрато. Энрике не замечал его, когда статуя и книжный шкаф были закрыты. Символ был похож на перевернутую цифру 3:


Серебряные змеи

Энрике осторожно провел по нему пальцем. Может быть, это была подпись мастера? Он быстро перерисовал символ и вернулся к музе истории. Энрике установил подставку и проекционный экран для своего мнеможучка.

Отчего-то в тот момент жучок казался особенно тяжелым.

Либо он был дураком, которому привиделись какие-то надписи на губах тех девушек в ледяном гроте, либо он действительно что-то видел. Это не исключало вероятности того, что он все-таки был дураком, но, по крайней мере, довольно наблюдательным.

«Момент истины», – подумал он, приготовившись запустить проекцию.

Но прежде чем он успел нажать на кнопку, двери библиотеки распахнулись, и в комнату вошли двое незнакомых охранников. Судя по заснеженным меховым воротникам, они были часовыми, которых расставили по периметру Спящего Чертога. Металлическое солнце, вспыхивавшее на лацканах их меховых шуб, выдавало их принадлежность к Дому Даждьбог.

– Что ты здесь делаешь?

– Я из команды Северина Монтанье-Алари, мы находимся здесь по распоряжению Вавилонского Ордена… – начал он.

– О, теперь я тебя вспомнил, – прервал его один из охранников. – Ты вроде его слуга?

– Лакей? – засмеялся второй мужчина. – Что ты делаешь в комнате, полной книг?

Лицо Энрике горело. Он так устал. Устал, что никто не слушает и даже не пытается услышать. Но вдруг у двери послышались сердитые шаги, и в комнате появился Руслан.

– Этот молодой человек – ученый, – сказал он, нахмурив брови. Охранники потупили глаза.

– Наши извинения, патриарх, – сказал один из них, вставая на колени. Второй сделал то же самое, не переставая бормотать извинения.

– Снимите шапки! – сказал Руслан.

Пристыженные мужчины повиновались, стянув шапки с растрепанных волос.

Руслан издал недовольный гортанный звук.

– Вы не заслуживаете своих волос, – пробормотал он. – Уходите, пока я вас не обрил.

Из уст Руслана эта угроза звучала абсолютно серьезно, и охранники торопливо скрылись из вида. Патриарх посмотрел им вслед, а затем перевел на Энрике искренний взгляд, полный сожаления.

– Мне очень жаль, – сказал Руслан.

Энрике отчаянно хотелось сказать что-нибудь учтивое, как это обычно делал Гипнос, или загадочное, как Северин… но все, что у него было – это правда.

– Все в порядке. Это уже не первый раз, – сказал он. – И, вероятно, не последний.

Руслан некоторое время молча смотрел на него, а потом его плечи слегка опустились.

– Я понимаю.

Эти слова застали Энрике врасплох.

– Что вы имеете в виду?

Здоровой рукой Руслан указал на свое лицо и покрутил головой.

– Не самый русский профиль, правда? – сказал Руслан.

Энрике знал, что Российская Империя огромна, а ее население так же разнообразно, как цвета радуги, но в чертах лица Руслана было что-то знакомое. В нем угадывалась чужеродность, которая размывала его черты. Энрике хорошо знал, что это такое, потому что каждый день видел то же самое в своем собственном отражении.

– Я понимаю, – повторил Руслан и похлопал себя по макушке. – Я не знаю, кем была моя мать. Думаю, она была уроженкой Бурятии или Киргизии. У них такие роскошные волосы, было бы неплохо, если бы я унаследовал эту особенность. Несправедливо! Ну и ладно. Это не имеет значения. Важно лишь то, что ее черты, заметные в моем лице, кажется, никому не нравятся. Так что я понимаю, мистер Меркадо-Лопес. Я вижу, что вы желаете скрыть.

Энрике почувствовал, что в его горле встал ком. Он не сразу смог заговорить.

– Рад, что я не один.

– Конечно, нет, – добродушно сказал Руслан. Он постучал пальцами по своей перевязи и покрутился вокруг себя, оглядывая комнату, а затем тяжело вздохнул. – Ева рассказала мне о вашем тревожном открытии. Мертвые девушки в здешних залах? – патриарх поежился. – Я не удивлен, что вы решили скрыться в этой библиотеке.

Скрыться? Так вот что все о нем думали? Щеки Энрике залились краской.

– Я пришел сюда не для того, чтобы остаться наедине со своими мыслями, – сказал он, возясь с мнеможучком. – Я собираюсь изучить то, что видел в ледяном гроте. Думаю, что между этими девушками и сокровищами Падшего Дома есть связь. И я совершенно уверен, что именно из-за этих девушек и появились все истории о призраках.

Руслан недоуменно заморгал.

– Призраки?

– Истории… о призраках, которых видели в этом районе? – уточнил Энрике, но Руслан все еще не понимал, о чем идет речь. – Гип… в смысле патриарх Гипнос… мне об этом рассказал. Местные жители были так напуганы, что Дом Даждьбог даже приезжал сюда с расследованием, но они так ничего и не нашли.

– Ах, да, – сказал Руслан, качая головой. – Если это действительно те самые жертвы убийств – я рад, что теперь их можно будет похоронить по всем традициям. Но как это относится к сокровищам Падшего Дома?

У Энрике были свои догадки, но, возможно, они были глупыми. Он уже собирался сказать это вслух, но вдруг заметил, как на него смотрит Руслан. Глаза патриарха были широко раскрыты от волнения. Тристан был точно таким же: он всегда был рад послушать Энрике, даже если понятия не имел, о чем идет речь. Ощущение собственной значимости и нужности подействовало на него опьяняюще. Впервые за долгое время Энрике ощутил, что кто-то видит и слышит его.

В воздухе появилась мнемопроекция. Он не хотел сразу переходить к изображению девушек. Ему нужно было хорошенько обдумать все произошедшее, прежде чем делать вывод, который мог бы изменить их подход к содержимому ледяного грота. Вместо этого Энрике воспроизвел пару картинок, которые он нашел в разных источниках во время своего исследования. На одной из них был изображен японский замок Мацуэ. Затем последовало изображение моста, еще одного храма и, наконец, страница, вырванная из средневековой книги с легендами об Артуре, с нарисованной башней. Под ее основанием был изображен разъяренный красно-белый дракон.

– У всех этих зданий есть одна общая черта, – сказал Энрике. – Жертвоприношение, заложенное в фундамент. В Японии эту практику называли хитобасира – акт человеческого жертвоприношения, совершенного ради постройки таких сооружений, как храмы или мосты. Здесь, в районе гор, древние скифы и монголы строили курганы, где хоронили воинов со всем их богатством, а иногда даже со слугами и охраной. Предполагалось, что духи принесенных в жертву будут играть роль вечных стражников.

Произнося эти слова, он видел, как все эти истории вспыхивают перед его глазами яркими картинками. Он видел, как они соединяются с девушками из ледяного грота и их искривленными ртами. Он видел их боль и страх, пропитанные снегом, кровью, металлом и холодом.

– То, как расположены эти девушки… это похоже на ритуальное жертвоприношение, хотя нам понадобятся более конкретные доказательства, чтобы я мог в этом разобраться, – сказал Энрике.

– То есть их присутствие может служить доказательством того, что в этой комнате есть сокровища? Что там есть нечто, нуждающееся в охране?

Энрике нерешительно кивнул, а затем перевел мнеможучок на последнее изображение, где ряд мертвых девушек находился прямо над тремя щитами. Символы, расположенные вокруг их ртов, могли оказаться ключом к разгадке.

– Боже милостивый, – выдохнул Руслан, и глаза его расширились от ужаса.

Энрике уставился на изображение, и сердце его сжалось. Он быстро перекрестился. К сожалению – или к счастью – он не был похож на Северина или Зофью, которые могли отделить человеческую историю от охоты за сокровищами. Энрике видел только истории: оборванные жизни, порушенные мечты, разбитые семьи. Сколько девушек пропало двадцать лет назад? Сколько людей осталось недоумевать, куда же они подевались? И все это время они были здесь, но никто не мог их найти.

Возле посиневших губ на пятнистой коже девушек виднелись ужасные порезы и колотые раны, которые складывались в жуткий и безошибочный шифр:


Серебряные змеи

– Эти девушки – ключ к сокровищу.

19

Зофья



Три дня до Зимнего Конклава…

Зося,

ты помнишь мамин куриный суп, в который она добавляла яичные желтки? Ты называла его «солнечным супом». Как бы мне хотелось поесть его прямо сейчас.

Не хочу зря тебя волновать, но мой кашель вернулся, и, хотя сейчас я снова чувствую слабость, я знаю, что все будет хорошо. Юноша, который доставляет мои лекарства, передал мне цветок. Он такой красивый, Зося. Настолько красивый, что я не против целыми днями лежать в кровати, если из-за этого он придет меня навестить. Его зовут Исаак…


ОСТАВШИСЬ В ГРОТЕ ОДНА, Зофья решила проверить свою теорию.

– Семьдесят один, семьдесят два, семьдесят три, – бормотала она, вслух пересчитывая зубы левиафана.

Последние три дня Зофья следила за каждым движением в ледяном гроте. Каждый день, в полдень, луна на потолке становилась полной, механическое существо тут же выныривало из-под воды, опускало голову на лед и открывало пасть. В течение шестидесяти минут оно оставалось неподвижным, прежде чем снова соскользнуть в воду.

Зофья находила присутствие левиафана успокаивающим. Машина никогда не отклонялась от своего графика. Он не был живым, но тихое жужжание его металлических шестеренок напоминало ей кошачье урчание.

Наблюдения Зофьи подтвердили, что левиафан следовал определенной схеме и грот был безопасен для исследования. Наконец члены Ордена убрали со стен мертвых девушек, заменив их мнемопроекцией, которая показывала их первоначальное положение и символы, вырезанные на их коже. Лайла не следила за этим процессом, но Зофья знала, что сейчас она находится с телами девушек.

От этой мысли у нее скрутило живот, и она снова вспомнила, что Лайла может умереть. Зофья не могла этого допустить, и все же она не знала, что делать. В последнее время она начала подозревать, что у нее гораздо больше общего с механическим левиафаном, чем с кем-либо в Спящем Чертоге. Она понимала, что значит быть беспомощной, следуя одной и той же рутине, идя по одному и тому же пути. Так было и в ту ночь, когда умер Тристан. Тогда она заперлась в своей лаборатории и начала пересчитывать все предметы, которые не смогли его спасти. То же самое было с Хелой, когда она вернулась в Польшу только затем, чтобы сидеть у кровати задыхающейся сестры, не в состоянии хоть чем-то помочь.

С Лайлой все будет иначе.

Зофья протянула руку и ухватилась за один из клыков левиафана, сделав шаг в его огромную пасть. Воды Байкала лизали ее лодыжки. Поверхность под ее подошвами была ровной и бороздчатой.

Она оторвала от пальто Сотворенную пуговицу, которая вытянулась в маленький незажженный факел. Она мысленно приказала ему загореться, и на конце факела вспыхнуло пламя. Зофья осторожно заглянула в горло металлического существа. Перед ней открылось плоское пространство, за которым шел крутой спуск, снова сменяющийся плоской ступенью… как лестница. Над ней, прямо на небе левиафана, тянулись глубокие борозды в виде странных обозначений, четко выгравированных на металле:


Серебряные змеи

Они были похожи на символы, которые Энрике обнаружил возле губ мертвых девушек. Зофья нажала кнопку записи на своем мнеможучке в форме мотылька. Энрике все еще не разгадал шифр. Возможно, это ему поможет. В другую руку Зофья взяла подвеску, которая могла обнаружить любую Тескат-дверь в радиусе пятидесяти футов. Кулон медленно загорелся, и у Зофьи участился пульс.

Значит, в гроте и в самом деле была Тескат-дверь. Куда она вела? На поверхность озера Байкал? Или в совершенно другое место? Зофья посмотрела вглубь левиафана. Возможно, дверь находилась где-то там, внутри. Она уже собралась сделать еще один шаг, но в этот момент за ее спиной раздался пронзительный крик:

– Какого черта ты творишь?

Энрике побежал к ней, то и дело поскальзываясь на льду. Зофья молчала. Она думала, что Энрике в библиотеке. Он просунул голову между челюстей левиафана, схватил девушку за плечи и начал тянуть ее за собой, пока она не споткнулась и не упала ему на грудь.

– Подожди! – воскликнула она.

Сияющая подвеска взлетела в воздух, проскользила по льду и с металлическим звоном приземлилась на один из щитов на дальней стене.

Карие глаза Энрике лихорадочно блестели, а лицо покрылось каплями пота.

Он был – как сказала бы Лайла – в состоянии шока.

– С тобой все в порядке? – спросила Зофья.

Энрике пристально посмотрел на нее.

– Все ли со мной в порядке? Зофья, тебя чуть не проглотила эта… штука, – он махнул рукой в сторону левиафана. – Ч-что ты там делала?

Зофья скрестила руки на груди.

– Проверяла теорию.

– Какую теорию?

– Теорию о том, что в гроте есть Тескат-дверь. Левиафан не задерживается на льду больше, чем на час, поэтому его изучение стояло в приоритете. После этого я собиралась проверить металлические щиты на задней стене, – объяснила она. – Левиафан заслуживает дальнейшего осмотра. Судя по всему, у него в горле есть лестница, и я намерена узнать, куда она ведет.

– Вот уж нет, – возразил Энрике. – А если бы это была лестница в ад, ты бы все равно по ней спустилась?

– Если в аду есть то, что мне нужно, то да.

В этот момент выражение Энрике стало совершенно нечитаемым. Зофья вгляделась в его лицо, ощущая странную осознанность происходящего. Это случалось каждый раз, когда она смотрела на него слишком долго.

– Ты – это что-то особенное, Феникс, – сказал Энрике. Ее желудок сжался. – Что-то непостижимое.

Энрике хмурился и улыбался одновременно, и Зофья не могла его расшифровать.

– Что-то… невероятно храброе, – сказал он наконец.

Храброе?

– Но это не всегда хорошо, – поспешил добавить Энрике. Его глаза метнулись к левиафану, и он вздрогнул. – Эта штука такая страшная.

Зофья была несогласна, но она понимала, почему он так считает.

– Зачем ты пришел?

Энрике вздохнул.

– Я не могу понять эти символы. Мне кажется, это какой-то закодированный алфавит, и я подумал, что смена обстановки даст мне прилив божественного вдохновения.

Зофья подняла мнеможучок.

– Я нашла еще несколько таких символов во рту левиафана.

– Серьезно? – Энрике посмотрел на левиафана, а затем снова перевел взгляд на нее. Он выпрямил спину, нахмурил брови и поджал губы. Зофья узнала эту последовательность движений: Энрике собирался сделать то, чего совершенно не хотел. – А можно мне посмотреть?

В этот момент из жабр левиафана вырвался пар, и Энрике с криком отскочил назад.

– Кажется, ко мне снова вернулось чувство самосохранения, – сказал он, перекрестившись. – Пожалуйста, скажи, что ты записала эти символы. И еще… подожди секунду, – Энрике сделал паузу, глядя на что-то прямо через ее плечо. – А это еще что такое?

Зофья проследила за его взглядом. На льду лежала ее подвеска. Только теперь ее тусклое сияние сменилось на яркий свет. Значит, Тескат-дверь была совсем рядом. Девушка отвернулась от Энрике и направилась к трем щитам, все еще покрытым слоем льда.

– Зофья, – прошипел Энрике. – Ты слишком близко к левиафану! Отойди от него!

Проигнорировав его слова, она прошла мимо левиафана, не забыв похлопать его по металлической челюсти, на что Энрике отреагировал тихим всхлипом. Каждый из трех щитов имел радиус не менее десяти футов. Сквозь толстый лед можно было разглядеть какие-то узоры: металл не был гладким. У первого щита Зофья наклонилась, чтобы поднять свою ярко сияющую подвеску. Энрике подошел к ней, и подошвы его сапог заскрипели на льду.

– Теперь мы можем уйти? Скажем остальным, чтобы они присоединились к нам после того, как это существо исчезнет в воде, – сказал он, чуть сгорбившись и подняв плечи к ушам. Признак страха. Посмотрев на металлические щиты, он выпрямил спину и нахмурился. – Там что-то написано. Или нарисовано? Я… не могу сказать точно.

– Если тебе страшно – можешь уйти, – сказала Зофья. – Я остаюсь.

Застонав, Энрике бросил быстрый взгляд на щит и на левиафана, а затем тяжело вздохнул.

– Мне страшно, – тихо признал он. – Это мое постоянное состояние, с которым я так и не смирился, – на его губах появилась еле заметная улыбка. – Но, как говорится, клин клином вышибают.

– Так ты остаешься или нет? – спросила Зофья.

Энрике расправил плечи.

– Остаюсь.

Энрике мог признать, что ему страшно, но при этом оставаться храбрым, и Зофье это нравилось. Благодаря ему она тоже хотела быть храброй. Когда она подумала об этом, у нее в животе вспыхнуло незнакомое тепло.

Энрике склонил голову набок.

– Эй? Феникс?

Зофья тряхнула головой и снова посмотрела на сияющую фосфорную подвеску в своей руке.

– Мои изобретения всегда работают исправно, – сказала она. – Раз подвеска светится, значит, перед нами Тескат-дверь. На самом деле…

Она прошла вдоль стены, мимо всех трех щитов. Свечение ни разу не погасло.

– Все три щита – это отдельные двери, – сказал Энрике, приоткрыв рот от удивления.

– Как думаешь, что за ними спрятано? – спросила Зофья. – Сокровище?

Энрике скорчил гримасу.

– Ну, не знаю… зачем кому-то прятать сокровище за порталом? Это бы означало, что на самом деле оно находится не здесь, а где-то еще. Тогда к чему все эти символы и девушки… это как-то нелогично. Может быть, символы на металле расскажут нам больше, но сперва нужно растопить лед. Я могу попросить у матриарха один из ее обогревателей или… ох. Ну что же. Я полагаю, это тоже подойдет.

Зофья положила фосфорную подвеску в карман и потянулась к своему ожерелью за тепловым медальоном, а затем ударила им по щиту. Лед загорелся оранжевым. Растаявший лед потек на пол с таким шумом, как будто где-то включили шланг. Зофья повторила то же самое с двумя другими щитами. Наконец на металле проявились выгравированные изображения.

Энрике пристально посмотрел на нее.

– Не пойми неправильно… но у меня все больше складывается впечатление, что в любой момент ты можешь вспыхнуть ярким пламенем.

Зофья приняла это за комплимент.

– Спасибо.

– Ну да, не за что, – растерянно сказал Энрике, прежде чем вернуться к поискам Тескат-дверей.

Круглые пластины были совершенно гладкими, без малейшего намека на петлю или что-то такое, с помощью чего можно было бы заглянуть за щиты. По металлу тянулась глубокая резьба. Как только Зофья прикоснулась к одному из щитов, у нее в голове раздалось знакомое жужжание, говорящее о том, что это – Сотворенный предмет.

– Этот металл предназначен для поглощения чего-то, – нахмурившись сказала она. – Чего-то жидкого. Но только не льда. Возможно, какого-то компонента, который присутствует во льду, судя по маленьким отметинам на металле. Похоже, он на что-то среагировал.

Энрике достал свою записную книжку и сделал быстрый набросок.

– Этот символ… – сказал он, показывая ей рисунок. – Изображение немного стерлось, но я его узнаю.

– Почему это выглядит как лев со стаканом? – спросила Зофья. – И… урной?

– Потому что это действительно лев с горшком… и бокалом для вина, – объяснил Энрике. – Это изображение египетского бога, и я уже давно не видел его изображений.

Позади них послышался скрежет металла о лед. Зофья резко обернулась и увидела, как левиафан закрыл пасть и скользнул обратно в воду. Она взглянула на Сотворенную луну под потолком.

Точно по расписанию.

Когда металлическое существо исчезло под водой, в поле зрения появились Ева и Гипнос, стоящие у входа. Рыжеволосая девушка держала в руках поднос с едой.

– Я вас искал! – воскликнул Гипнос и бросил взгляд на клочок воды, где только что исчезло существо. – А потом я ждал, когда это, – он махнул рукой в сторону бассейна, – наконец-то уйдет. Что вы делаете? Почему меня не позвали? – патриарх Дома Никс склонил голову набок. – И почему этот лев держит бокал для вина? Кстати, Ева принесла еду.

Ева так крепко сжала поднос, что костяшки ее пальцев побелели от напряжения.

– Руслан попросил меня проверить, как у вас идут дела, – нахмурившись, сказала она. – И я не уйду, пока этого не сделаю, так что можете даже не спрашивать.

Зофья все еще мысленно перебирала вопросы Гипноса и лишь молча кивнула в ответ. Энрике устало потер виски.

– Да, – сказал он.

– «Да» чему? Еде? Вопросам? – спросил Гипнос. – Потому что «да» не объясняет, почему этот лев держит бокал для вина.

– Определенное «да» еде, – Энрике жестом пригласил их подойти поближе.

Гипнос улыбнулся Энрике, и Зофья заметила, что он не ответил тем же. Вместо этого историк с каменным лицом повернулся к стене.

– Видите, как символы тянутся по всем трем щитам? Они олицетворяют бога.

Гипнос нахмурился.

– Бога львов и бокалов для вина? Звучит очень специфично.

– Этот бог Шезму, – сказал Энрике, закатывая глаза. – Его изображают довольно редко, возможно, потому, что он находится в некотором противоречии с самим собой. С одной стороны, он – покровитель благовоний и драгоценных масел, из-за чего некоторые считают его праздничным божеством.

– Он мне уже нравится, – сказал Гипнос.

– Также он является богом резни, крови и расчленения.

– Я беру свои слова назад, – сказал Гипнос.

– Технически слово «кровь» может также переводиться как «вино». Я не совсем уверен, – сказал Энрике. Он посмотрел на тарелку с бутербродами и потянулся за одним из них. – В любом случае, держу пари, что Шезму является подсказкой к тому, как открыть эти порталы.

– Открыть? – повторила Ева.

Поднос выпал у нее из рук и со звоном упал на пол.

– Бутерброды! – с жалостью простонал Энрике.

– Зачем их открывать?

– Мы пытаемся найти сокровище Падшего Дома, – сказала Зофья. – Значит, нам нужно открыть все, что до этого было закрыто.

Ева прищурила глаза, а Гипнос потер шею.

– Вернемся к теме сокровищ, mon cher, – сказал он.

– Сокровища несъедобные, – ответил Энрике, все еще с печалью глядя на бутерброды.

– Да, но мы все равно должны их найти.

Зофья снова коснулась металлического щита. Благодаря своей склонности к работе с металлом она знала, что его создатель соединил свойства пробкового дерева и металла… но это был особый металл. Что-то объединяло его со льдом, учитывая, что годы заморозки почти не повлияли на состояние этой конструкции.

– Дверь чего-то хочет, – сказала Зофья. – Металл обладает впитывающими свойствами, значит, ему нужна жидкость.

Гипнос вздохнул.

– Единственная жидкость, которая сейчас нужна мне – это вино.

Энрике щелкнул пальцами.

– Что, если это и есть ответ?

– Не может быть, – сказала Зофья. – Во льду нет вина.

– Зато есть ледяное вино, – сказал Гипнос. – Очень сладкое. В России производят одни из лучших образцов.

– Ты сказал, что он считается богом праздников…

– …и крови, – закончил Энрике. – Или вина.

– Кровь… или вино.

Насколько Зофье было известно, в вине не было никаких металлических свойств, на которые можно было бы повлиять.

– Кровь или лед, – вдруг сказала Ева.

Все одновременно повернулись к ней. Ева согнула руку, и Зофья впервые заметила странное кольцо, которое она носила на мизинце: изогнутое, как коготь.

– Все мастера кровного Творения хорошо разбираются в материи и разуме, но мы особенно преуспели в работе со льдом, потому что в нем содержится металл.

– Во льду и в крови есть железо, – медленно проговорила Зофья.

– Да, если речь идет о природном льде, – сказала Ева. – Кипяченая вода, оставленная на морозе, не так восприимчива к моим командам, но лед из озер и океанов очень богат металлом.

Энрике медленно отодвинулся от щита.

– Значит, ты думаешь, что дверь хочет… крови?

– Только эксперимент может подтвердить гипотезу, – сказала Зофья.

– Это же ваша гипотеза, вот на вас и проверим, – сказала Ева. Она разжала руку, сверкнув металлическим когтем. – Я обещаю, что все пройдет безболезненно.

Зофья сглотнула и протянула ладонь, но в этот момент Гипнос встал между ней и Евой. Он мягко опустил ее руку.

– Я не смогу спокойно на это смотреть, ma chère, – мягко сказал он. – Позволь мне.

«Позволь» было странным словом. Зофья никогда не думала, что может дать кому-то позволение защищать ее, и по ее груди разлилось теплое чувство благодарности. Она тихо отступила назад.

– Похоже, у вас есть опыт в подобных развлечениях, Патриарх, – сказала Ева.

Гипнос молча протянул руку. Ева полоснула по темной коже своим когтистым кольцом, оставив на его ладони глубокую царапину. Поморщившись, Гипнос прижал руку к металлу. Прошло несколько секунд…

– Надеюсь, я пострадал не просто так, – пробормотал Гипнос. – Между прочим, это была моя любимая ладонь.

Но еще через мгновение металлический щит стал меняться. Его края загорелись, издавая тихое шипение, и вся конструкция отделилась от ледяной стены. Энрике придвинулся ближе, и все трое сгрудились в плотную кучку, когда металлическая дверь распахнулась, как крышка, закрывающая вход в туннель, чтобы открыть их взору…

– Заколоченная кирпичная стена? – возмутился Гипнос. – И на это я потратил свою кровь?

Энрике подошел вплотную к стене и принялся царапать ее ногтем.

– Пахнет просто ужасно, – сказала Ева, отпрянув назад.

– Эта стена здесь уже очень давно, – сказал Энрике, указывая на мох, взбирающийся по кирпичной кладке.

– Давай попробуем другие двери, – предложила Зофья.

Сжав свою раненую руку, Гипнос направился ко второй двери. Он снова приложил ладонь к щиту, открывая новый портал.

– Отлично, еще немного кирпичей, – сказал Гипнос.

Но эти кирпичи были совсем другими. В нос ударил запах, похожий на испарения затхлого пруда в жаркую погоду. Кирпичи оказались сырыми, и когда Зофья просунула голову в отверстие, то увидела далеко внизу мутную воду. Наверху, сквозь доски дощатого настила, она увидела тонкие полосы голубого неба. Невдалеке переговаривались горожане. Их язык был очень похож на ее родной польский.

– Эта дверь ведет в колодец, – сказала она.

Энрике встал рядом с ней.

– Видишь эту надпись? – спросил он, показывая ей отметины на темных кирпичах, из которых был сделан колодец. – Это знаки талисманов и амулетов, которые отпугивают демонов… И чье-то имя… Горовиц? Оно тебе о чем-то говорит?

– Звучит по-еврейски, – сказала Зофья.

– Может, это имя того, кто построил колодец?

Зофья не ответила. Она уже перешла к третьему Тескату. В конце концов, дверь, ведущая в замурованный колодец, не спасет Лайлу.

– А теперь вот этот, – сказала Зофья.

– По-моему, здесь написано еще что-то, – возразил Энрике. – Мы едва заглянули во вторую дверь!

Гипнос последовал за ней и положил ладонь на третий щит. Потянулись секунды ожидания. Третья дверь открылась с тем же шипением, что и первые две.

В нос Зофьи ударил новый запах. Теперь в воздухе витал аромат специй, вроде тех, что Лайла добавляла в свой утренний чай. На гладкий пол ледяного грота вылился жаркий солнечный свет. Широкая дверь распахнулась, открыв большой проход в пустынный двор. Он находился немного ниже уровня прохода и был окружен каменными стенами с девятью сломанными колоннами. Стена на противоположной стороне отличалась от других: она была сделана из деревянных досок, сквозь которые Зофья увидела что-то похожее на зеленые воды озера. Наверху, между деревянными балками и грязными лентами ткани, можно было увидеть небо. По стене тянулась надпись на незнакомом ей языке. Ева опустила руки, слегка приоткрыв рот, а Энрике быстро перекрестился.

Гипнос глубоко вздохнул и хлопнул в ладоши.

– Я иду за Северином и Русланом! Никому не двигаться! Пообещайте мне!

– Обещаю, – пробормотала Зофья, не сводя глаз с колонн.

Как только Гипнос ушел, она сделала шаг вперед. Все, что могло бы пригодиться в деле, она упаковала еще до своего путешествия в пасть левиафана: веревки, факелы, острые ножи и инструменты, висящие на ее ожерелье в виде подвесок. Ей нужно было знать, есть ли в этом месте ответы, которых они искали. Сможет ли это место спасти Лайлу? Но она не успела сделать и шагу, как Энрике схватил ее за руку.

– Что ты делаешь?

– Я только взгляну, – сказала она, стряхивая его руку.

– Но ты же пообещала.

Зофья оглянулась через плечо, держась за дверь одной рукой.

– Я же не уточняла, что именно я «обещаю».

Краем глаза она заметила, как усмехнулась Ева.

– Я сделаю только один шаг, – сказала Зофья.

– Только один, – предупредил Энрике.

Короткие волоски на руках Зофьи встали дыбом. Только один. Оставайся на виду. Не двигайся. Но она могла бы все изменить. Она могла бы спасти Лайлу. Зофья достала свой мнеможучок и, включив запись, спрыгнула на землю. Ева грациозно приземлилась рядом с ней. Энрике вытянул шею, но вся остальная его часть осталась в ледяном гроте.

– Это место выглядит заброшенным, – сказал он.

На грязном полу валялись разбитые стаканы и ржавые ножи. На обломках стен виднелись следы, словно оставленные пулями, и у Зофьи скрутило живот. Ее родители рассказывали о таких изрешеченных стенах, служивших напоминанием о том, как их народ выгоняли из собственных домов. Тот, кто жил здесь, тоже был изгнан против своей воли.

Вдоль стены тянулась надпись, а проклятые колонны оказались статуями женщин, которые прятали руки за спинами. Это выглядело знакомым.

Разве Энрике не заметил нечто подобное, когда они впервые шли по коридору, ведущему к ледяному гроту? Она сделала еще один шаг вперед.

– Зофья, стой! – крикнул Энрике.

– О, не будь таким трусом, – сказала Ева. – Здесь не осталось ничего живого.

Зофья сбросила с себя шубу.

– Я узнаю надпись на стене, – сказала Ева. – Кажется, мы находимся в Стамбуле.

– В Османской империи? – спросил Энрике откуда-то сверху.

Но Ева не успела ответить. Потому что со стороны правой стены донесся скрип отодвигаемого стула. В следующую секунду Зофья увидела полоску дыма. Кто-то шагнул в тень статуи. Колонны мгновенно ожили, и разбитые лица девяти женщин повернулись в их сторону.

Раздался старый, прокуренный голос:

– Больше ты никого не получишь.

20

Лайла



Когда Лайла была ребенком, мать сделала ей куклу.

Это была первая и последняя игрушка в ее жизни.

Кукла была сделана из шелухи банановых листьев, сшитых обрывками золотой нити, которая когда-то украшала свадебное сари ее матери. У нее были угольные глаза и длинные черные волосы, сделанные из гривы любимого водяного буйвола ее отца.

Каждую ночь мать Лайлы втирала масло сладкого миндаля в шрам на ее спине, и каждую ночь Лайла замирала, объятая ужасом. Она боялась, что если мать будет давить слишком сильно, то она расколется пополам. Поэтому она сжимала в руках свою куклу, но не слишком крепко. В конце концов, кукла была похожа на нее: такая же хрупкая.

– Знаешь, что у тебя общего с этой куклой, милая? – спросила ее мать. – Вы обе созданы для того, чтобы быть любимыми.

Для Лайлы эта кукла была обещанием.

Если она может полюбить то, что сшили нитками, значит, и ее кто-нибудь полюбит.

Когда ее мать умерла, девочка повсюду таскала с собой куклу. Она брала тряпичную подругу на танцевальные тренировки, чтобы игрушка могла выучить те же движения и чтобы с каждым резким ударом каблука и движением запястья вспоминать свою мать. Она относила куклу на кухню, чтобы она могла научиться гармонии специй и соли. Каждую ночь, когда Лайла прижимала куклу к себе, она чувствовала, как ее собственные эмоции и воспоминания прокручиваются у нее в голове, как сон, который никогда не кончится, и хотя девочка сильно горевала, к ней никогда не проходили кошмары.

Однажды утром Лайла обнаружила, что кукла исчезла. Она бросилась в гостиную… но было уже поздно. Ее отец стоял у очага, наблюдая за тем, как алое пламя пожирает куклу, выжигая угольные глаза, и уничтожает темную косу, такую же, как Лайла обычно заплетала себе. В комнате пахло гарью. Все это время отец даже не смотрел на нее.

– Рано или поздно твоя кукла все равно бы развалилась, – сказал он, скрестив руки на груди. – Так зачем хранить всякий бесполезный хлам? Кроме того, ты уже слишком взрослая для игрушек.

С этими словами он вышел из комнаты, а она осталась стоять на коленях перед огнем. Лайла не отводила взгляда, пока кукла не превратилась в горстку пепла с обрывками золотой нити. Ее мать ошиблась. Они с куклой были созданы не для того, чтобы их любили, а для того, чтобы их сломали.

После этого случая Лайла перестала играть в куклы. Но, несмотря на все усилия отца, она не переставала повсюду носить с собой свою собственную смерть. Даже сейчас ей достаточно было лишь посмотреть на свою руку, где насмешливо переливалось гранатовое кольцо.

Лайла стояла в импровизированном ледяном морге: единственная живая девушка во всей комнате. Сегодня на ней было траурное черное платье. Рядом стоял маленький столик, на котором лежали ручка, пергамент и бриллиантовое колье, подаренное Северином. Ей казалось неправильным склоняться над этими девушками, не сняв такого экстравагантного украшения, даже если на самом деле оно являлось всего-навсего вычурным ошейником.

Мертвые девушки, снятые со стен грота, были разложены на девяти ледяных плитах. В тусклом свете Сотворенных фонарей они выглядели так, словно были сделаны из фарфора. Эти несчастные напоминали чересчур любимые игрушки, с которыми играли так много, что их жемчужно-белые сорочки покрылись пятнами, тонкие сорочки были изодраны в клочья, а короны, надетые на их головы, сбились набок и запутались в заледеневших пучках волос. Это ощущение проходило, стоило только посмотреть на их руки. Или, скорее, на их отсутствие.

Лайла с трудом подавила приступ тошноты.

Потребовалось собрать всех слуг Дома Даждьбог, Дома Ко́ры и Дома Никс, чтобы снять девушек с ледяных стен. Мастера Творения, привезенные из Иркутска, создали морг, а садовники Дома Ко́ры, специализирующиеся на ландшафтном искусстве, вырастили ледяные цветы, которые излучали тепло, но при этом не таяли. Кроме того, из Иркутска вызвали врача, священника и полицейского, чтобы провести последние обряды и опознать тела, но они должны были приехать только через несколько часов, и Лайла воспользовалась этой возможностью, чтобы остаться наедине с девушками. Остальные думали, что она хочет все задокументировать, но истинная причина текла по ее венам. Кровь Лайлы позволяла ей сделать то, что было недоступно для всех остальных: понять этих несчастных.

– Лайла – не мое настоящее имя, – прошептала она, обращаясь к мертвым девушкам. – Я назвалась так, когда ушла из дома. Уже много лет я никому не говорила своего настоящего имени, но так как я не уверена, что мы сможем узнать ваши… Надеюсь, эта тайна принесет вам покой.

Она обошла всех девушек, прошептав каждой из них свое настоящее имя… имя, которое дала ей мать.

Закончив, она повернулась к ближайшей девушке. Как и у всех остальных, у нее не было рук. На ее голове тускло поблескивала корона, и в некоторых местах к проволоке еще цеплялись заледеневшие лепестки. Лайла вытащила кусок ткани из корзины, стоявшей у ее ног. Ей было стыдно за то, что она собиралась сделать, и она старательно отводила от покойницы виноватый взгляд. Искаженные черты девушки напоминали ей юную Зофью: легкий намек на заостренный подбородок, тонкий нос, высокие скулы и почти эльфийские уши. Эта была слишком молодой, но могла бы стать настоящей красавицей, если бы ее жизнь не оборвалась так рано.

Лайла закрыла лицо девушки тканью, и ее глаза защипало от слез. А затем Лайла прочла ее.

Она начала с проволочной короны: холодный металл обжигал ей руку. Ее способности всегда были переменчивыми. Воспоминания – образы, звуки, эмоциональные впечатления – предмета задерживались на его поверхности в течение месяца, прежде чем исчезнуть. После этого оставались лишь призрачные впечатления от момента или эмоции. Лайла могла ощущать их текстуру: шероховатую корку паники, тягучий шелк любви, шипы зависти, непробиваемый лед горя. Но иногда – когда эмоция все еще была сильна – она будто проживала это воспоминание, чувствуя, как его тяжесть давит на ее плечи. Именно так произошло с четками Энрике: она словно стала свидетельницей давно прошедшего события.

Лайла нерешительно закрыла глаза и коснулась короны. В ее голове зазвучала пронзительная мелодия. Призрачная и необъятная, как песня сирены, которую слышит очарованный моряк за несколько секунд до своей смерти.

Лайла отдернула руку и открыла глаза. Проволока была взята из какого-то инструмента, вроде виолончели или арфы.

Затем пальцы Лайлы скользнули по ткани, скрывавшей изуродованное лицо девушки и странные символы, вырезанные на ее коже. От этой мысли у Лайлы сжалось сердце… тот, кто это сделал, не видел в них людей – лишь инструмент для своих целей, вроде бумаги или пергамента.

Она не хотела видеть, но это было необходимо.

Лайла дотронулась до бретельки изодранного платья. В тот же момент у нее во рту появился привкус крови. Мощь последних мгновений жизни девушки пронзила ее сознание, словно гроза…

– Пожалуйста! Пожалуйста, не надо! – кричала девочка. – Мой отец – Моше Горовиц – ростовщик. Он может заплатить любой выкуп, который вы попросите, клянусь вам, пожалуйста…

– Тише, моя дорогая, – сказал пожилой мужчина.

По коже Лайлы пробежали мурашки. Голос мужчины был добрым, как будто он успокаивал капризного ребенка. Но Лайла чувствовала холодное острие ножа, словно он был приставлен к ее собственному горлу. Она ощутила во рту фантомный вкус крови: тот же железный привкус, который, должно быть, чувствовала эта девушка. Должно быть, она поняла, что происходит, и слишком сильно прикусила свой язык.

– Дело не в деньгах. Речь идет о бессмертии… мы – сотворенные существа, превзошедшие своего создателя. Так почему бы нам не стать равными Ему? Твоя кровь ляжет в основу великой цели, и ты станешь божественным орудием.

– Почему именно я? – всхлипнула девочка. – Почему…

– Не плачь, мой цветок, – сказал мужчина. – Я выбрал тебя, потому что никто не станет тебя искать.

Лайла схватилась за горло, хватая ртом воздух.

На мгновение ей показалось как будто… она коснулась своей шеи и посмотрела на кончики пальцев, ожидая, что они будут покрыты кровью… но они были чистыми. Это было просто воспоминание из далекого прошлого, достаточно сильное, чтобы захватить всю ее личность. Лайла с трудом сдержала слезы. Если она заплачет, то уже не сможет остановиться.

Хотя ледяные цветы согревали помещение, Лайла никак не могла унять дрожь. Когда Энрике поделился результатами своих изысканий по поводу странных символов, он объяснил им, что, по его мнению, они предназначены для жертвоприношений… и он был прав. Она никак не могла выбросить из головы голос пожилого мужчины. Должно быть, это был патриарх Падшего Дома, и она сразу возненавидела тошнотворную доброту, которая звучала в его словах. Она не имела ничего общего с безразличием доктора, явившегося в катакомбы.

Вцепилась в край ледяной плиты, Лайла чувствовала, как тяжело вздымается ее живот. Она вспомнила признание Ру-Жубера:

Папаша доктора – плохой человек.

Тогда они решили, что отец доктора когда-то был патриархом Падшего Дома. Это звучало так глупо. «Плохой человек». Так мог бы сказать ребенок. Но эти девушки, их изуродованные лица, лед… это не вписывалось в рамки слова «плохо». Лайла всегда считала, что изгнание Падшего Дома связано с борьбой за власть. Они хотели восстановить Вавилонскую башню и завладеть силой Бога, но все, чего они добились – это изгнание. И все же он принес этих девушек в жертву, отрубил им руки, и ради чего? Нужно было это выяснить.

С колотящимся сердцем Лайла протянула руку к другой девушке. Потом к еще одной, а затем к следующей. Она считывала их прошлое, находясь в полном оцепенении. В ее голове раз за разом вспыхивали одни и те же слова:

Ты станешь божественным орудием. Никто не станет тебя искать.

Патриарх искал девушек, которых не существовало в глазах остального мира, чьи языки звучали для глухих ушей, чьи дома были отодвинуты на самый край общества, в тень, где их невозможно было заметить. Какая-то часть Лайлы горячо надеялась, что он еще жив: тогда она показала бы ему, что такое месть.

Когда она подошла к последней девушке, у нее тряслись руки. Лайла чувствовала себя так, словно ее пронзили ножом и задушили, протащили по снегу за волосы, бросили в темноту и продержали там несколько часов. Где-то на краю своего сознания она слышала звук, похожий на плеск воды. Она почувствовала, как по ее ногам скользнул ледяной металл. Она ощущала вкус крови и слез. Ужасный диссонанс никак не давал ей покоя. Кто решил, что они должны умереть, пока она – рожденная мертвой – ходит между их телами? Лайла хотела верить в богов и непостижимые звезды, в судьбы, тонкие, как паучий шелк, освещенный лучом солнечного света, и в самое прекрасное, что есть на свете: в разум. Но в этих ледяных стенах все определяла лишь нелепая случайность.

Лайла заставила себя повернуться к последней девушке. Ее темные волосы, пронизанные ледяными нитями, веером рассыпались вокруг головы. Хотя ее кожа уже давно побледнела и покрылась пятнами, Лайла видела, что девушка была смуглой. Совсем как она. Собравшись с духом, Лайла протянула руку и услышала последние слова девушки:

– Моя семья проклянет тебя, – выплюнула девушка. – Ты умрешь в собственных нечистотах. Тебя зарежут как свинью! Я стану призраком и разорву тебя в клочья…

Патриарх Падшего Дома заткнул ее рот кляпом.

– Слишком острый язычок для такого хорошенького личика, – он говорил таким тоном, словно хотел ее пожурить. – А теперь, моя дорогая… лежи спокойно.

Он поднес нож к ее лицу и вонзил лезвие в живую плоть.

– Ты должна была стать моей последней попыткой, – сказал он, заглушая ее сдавленный крик. – Я думал, что остальные станут божественными орудиями, но мне кажется, что величайшее сокровище жаждет именно такой крови… такое уж оно разборчивое. – Он вздохнул. – Я думал, что именно ты сможешь его увидеть, сможешь прочесть… но ты меня разочаровала.

Лайла поморщилась, ее глаза закатились от призрачной боли.

– Я знаю, что одна из вас где-то там, и я найду тебя… и ты станешь моим инструментом.

Лайла отодвинулась от последней плиты, и все ее тело пронзило мучительно оцепенение. Такое случалось, только когда она считывала слишком много и от нее почти ничего не оставалось: она как будто не могла существовать в настоящем. У нее во рту пересохло, и она никак не могла унять дрожь в руках. Все эти девушки были принесены в жертву, но ни одно из жертвоприношений так и не сработало. Они умерли напрасно.

Лейла соскользнула на землю, закрыв лицо руками и прижавшись спиной к ледяной плите. Она не чувствовала холода. Она не чувствовала ничего, кроме болезненного стука каждого удара сердца.

– Мне так жаль, – выдавила она. – Мне так жаль.

Прошло несколько мгновений, а может быть, и часов, когда снаружи послышались чьи-то шаги. Она стояла спиной к двери и не сразу смогла повернуться. Вероятно, это был слуга, который пришел сказать, что врач, священник или полицейский уже прибыли. Она будет выглядеть полной дурой, если они застанут ее здесь: заплаканную и дрожащую. Но вдруг она услышала:

– Лайла?

Северин. Его голос звучал сдавленно, словно он задыхался.

– Лайла! – снова выкрикнул он, и, схватившись за ледяную плиту, она поднялась на ноги.

В своей соболиной шубе и с влажными от снега волосами Северин выглядел так, словно его вызвали с помощью какого-то магического ритуала. Когда он шагнул вперед, ледяной свет морга упал на его лицо, только подчеркивая темные круги под глазами.

Несколько мгновения они просто смотрели друг на друга. Она была его любовницей лишь на словах, но точно не на практике.

Он мог бы пойти с ней в спальню, которую они делили по ночам, но он никогда не оставался в комнате, и уж тем более никогда не ложился с ней в постель. Последние несколько дней она просыпалась одна. Лайла была потрясена, что сейчас он стоял так близко, всего в пяти футах от нее. Только что пережитые потрясения повлияли на ее восприятие, и на мгновение она почувствовала, что ее тянет назад, в прошлое, в другую жизнь. Прошлое, где она мирно пекла пирог на кухне Эдема и ее руки были покрыты сахаром и мукой. Прошлое, где его глаза светились удивлением и любопытством. Прошлое, где он однажды шутливо потребовал объяснить, почему она называет его «Маджнун».

– А что я получу за разъяснение? – поддразнила она. – Я требую подношений.

– Как насчет платья, сшитого из лунного света? – спросил Северин. – Яблоко вечной юности… или хрустальные туфельки, которые никогда не порежут твою кожу.

– Это все ненастоящие вещи, – сказала она и рассмеялась.

Он смотрел, как она смеется, не отрывая глаз от ее лица.

– Для тебя я что угодно сделаю настоящим.

Воспоминания исчезли, увлекая ее обратно в холодную реальность.

– Ты здесь, – наконец выдавил Северин.

– Я пыталась…

Северин поднял руку, не глядя на нее. Свет упал на переливающиеся бриллианты. Лайла посмотрела на столик, где лежало ее колье, с помощью которого Северин мог вызвать ее в любой момент.

– Ты не ожидал меня увидеть?

– Остальные, – сказал он, поднимая свои темные глаза. – Они пропали.

21

Энрике



Высунувшись из ледяного грота, Энрике оказался в странном солнечном городе. Он мысленно посетовал на свое чувство самосохранения. С одной стороны, он хотел заставить Зофью и Еву вернуться в грот, но с другой – ему хотелось идти дальше. Его нога болталась над обрывом, а солнечный свет манил за собой. В этот момент Энрике понял, что разрушенный двор уже разжег в нем самое опасное из всех чувств – любопытство.

Девять женских статуй подпирали потолок, сделанный из деревянных досок. Время стерло детали их лиц и нарядов, но Энрике все же уловил намек на струящийся шелк и изящные диадемы. Его внимание привлекли разноцветные рисунки на стенах. В этих сценах девять женщин в капюшонах падали ниц перед девятью греческими богинями божественного вдохновения – музами. Энрике узнал каждую из муз по символам над их головами. Эрато и ее кифара, Талия и ее комическая маска. Кусочек золотого листа все еще поблескивал на лире в руках Каллиопы – музы эпической поэзии. Сотворенная краска позволяла изображениям меняться: в один момент предметы, которые держали музы, были целыми и сияющими. В следующее мгновение они рассыпались прямо на глазах. Стоило ему взглянуть на преклоненных женщин, как он невольно содрогнулся. Каждая из девяти женщин на картине протягивала руки, но ни у одной не было кистей. Чуть подальше, за музами, громоздилась целая куча ладоней, отрубленных по запястье. Они выглядели как подношение.

Как жертва.

Вдруг ему стало не по себе, и все обрывки легенд и исследований соединились у него в голове, как кусочки пазла. Его мысли вернулись к мертвым девушкам в ледяном гроте. Их было девять, и у всех не было кистей рук. Раньше ему казалось, что они играют роль хранителей, но теперь он видел прямую связь с историей о Забытых Музах – древней родословной, происходящей от женщин, которым было поручено защищать Божественную Лирику. Вдруг это не было мифом? Вдруг…

Ход его мыслей оборвал хриплый голос:

– Больше ты никого не получишь.

На свет вышел иссохший старик. Он поднял руку, и девять статуй сошли со своих каменных пьедесталов. Пыль взвилась в воздух, а земля задрожала: на них смотрело девять неподвижных лиц.

– Мы уходим! – крикнул Энрике. – Сейчас же

Зофья с Евой отшатнулись назад. Энрике еще дальше высунулся из портала: одной рукой он крепко сжал дверь, а другую протянул вперед, чтобы помочь девушкам подняться наверх. В этот момент что-то просвистело у его уха.

Мимо него пролетел какой-то острый предмет, и он отшатнулся назад. Его пальцы скользнули по грубым камням портальной стены. Пока он пытался снова ухватиться за дверь, Ева схватила Энрике за протянутую руку, и ледяной пол ушел у него из-под ног. В последнюю секунду он выставил вперед обе руки и упал на горячий каменный пол, покрытый песком.

– Портал! – закричала Ева.

Зофья помогла ему подняться на ноги. Энрике развернулся, приготовившись забраться обратно в портал… но его там не было.

– Он просто… исчез, – сказала Ева, едва сдерживая слезы. – Мы в ловушке.

– Нужна кровь, – запыхавшись, сказал он. – Может, получится снова его открыть…

Еще одна стрела просвистела мимо его лица. Перья на хвостовике хлестнули его по щеке, и мгновение спустя он услышал, как стрела с треском застряла в кладке каменной стены. Волосы у него на затылке встали дыбом, а в воздухе повис пронзительный гул.

Зофья схватила его за руку.

– Шевелись!

Энрике бросился бежать. Впереди него Зофья возилась со своим ожерельем. Энрике нырнул вперед, оттолкнув ее с дороги. Зофья упала на землю и перекатилась на бок как раз в тот момент, когда в землю возле нее вонзился наконечник стрелы.

– Прекратите! – закричала Ева. – Мы просто хотим уйти!

Прямо перед ними из тени вышел старик. Его глаза были молочно-белыми от слепоты. Глубокие борозды морщин обрамляли его глазницы, возле которых были видны фиолетовые шрамы. Этот человек не был слепым из-за старости или болезни – кто-то сделал его таким.

– Мы не хотим причинить никому вреда, – сказал Энрике, поднимая руки. – Мы просто шли по следу…

– Не лги мне, – сказал старик. – Я ждал тебя с тех пор, как ты забрал мою сестру. Тебе не рады в этом священном месте. Ты хочешь использовать нас. Ты хочешь играть в Бога, но по-настоящему достойные люди не используют свои таланты во зло.

Зофья резко вдохнула, и ее рука застыла на ожерелье.

– Вы говорите по-польски?

– Он говорит по-русски, – смутилась Ева.

Энрике потряс головой. Для него этот человек говорил на его родном тагальском языке. Привычное наречие настолько врезалось в его подсознание, что он не сразу осознал, насколько странно это звучит в таком месте. Человек замер, и статуи муз застыли на полпути. Он повернулся в сторону Зофьи, направив на нее взгляд своих остекленевших глаз.

– Девочки, – сказал мужчина срывающимся голосом. – Они и вас забрали?

Он поднял голову, и его невидящие глаза уставились куда-то поверх головы Энрике.

– Сколько девушек тебе нужно забрать, чтобы понять эту простую истину? Сколько бы крови ты ни предложил – ты все равно не сможешь увидеть. А если ты не видишь, то никогда не сможешь использовать божественный инструмент. А без него, – старик засмеялся, – божья воля в безопасности, – мужчина указал на свои выколотые глаза. – Меня ты тоже не используешь. Я об этом позаботился.

Затем он повернулся к Зофье и Еве.

– Я спасу вас, дети. Я не позволю им забрать вас.

Он щелкнул своими древними запястьями. Статуя слева от Энрике качнулась вперед, отбрасывая на них холодную тень. Энрике отпрянул назад, но статуя так и не ударила его. Вместо этого она встала позади них, широко раскинув руки, чтобы преградить обратный путь. От ужаса у Энрике внутри все похолодело.

– Произошло какое-то недоразумение… – попытался сказать он.

Старик снова взмахнул рукой. Оставшиеся статуи подняли свои каменные руки, и все трое побежали вниз по двору. Далеко впереди, за тонкими шелковыми занавесками, Энрике увидел озеро. Он мог различить разноцветные палатки и толпы людей, прогуливающихся по местному базару.

– Помогите! – крикнул он.

Но никто даже не посмотрел в их сторону, словно они были невидимыми. Энрике повертел головой, но по обеим сторонам их окружала каменная стена. В этом не было никакого смысла. Откуда появился старик?

– Это тупик, – сказал Энрике.

Он оглянулся через плечо и тут же об этом пожалел. Статуи муз двигались быстро, их каменные туники волочились по грязи.

– Это не стены, а Тескат-двери, – сказала Зофья, поднимая одну из своих подвесок. Она дотронулась до кирпича, и ее рука исчезла в стене по локоть. – Сюда!

Зофья проскочила сквозь стену, Ева и Энрике последовали за ней. Энрике собрался с духом и повернул голову, но его ожидал лишь порыв холодного воздуха. Они прошли через портал и оказались в шатре торговца коврами. Подбородок Энрике ударился о яркий шелковый ковер, лежащий на полу, и он поморщился, чувствуя на языке медный привкус теплой крови.

Сквозь прорезь в ткани шатра Энрике заметил изгиб дороги, которую он видел еще из двора. Гладь темно-зеленого озера отражалась в полированных зеркалах, выставленных на продажу. Эта дорога должна была проходить через весь базар, включая внутренний двор. Чтобы вернуться к порталу в Спящий Чертог, им нужно было всего лишь следовать по дороге.

Повернув голову, Энрике увидел торговца, который сидел среди своего товара, скрестив ноги, и удивленно смотрел на незваных гостей. Над его головой висели искусные турецкие лампы: они мягко раскачивались от каждого дуновения ветра, отбрасывая на стены шатра разноцветные блики.

– Какой… чудесный коврик? – неуверенно сказал Энрике, похлопывая шелковую поверхность.

– Ne yapiyorsun burada?! – возмутился торговец коврами.

Он вскочил на ноги, держа в руке острую палку. Энрике попятился назад, раскинув руки, чтобы загородить Еву и Зофью, и вдруг шатер начало трясти. Один из фонарей разбился вдребезги, осыпавшись на ковер мелкими осколками, и воздух наполнился запахом воска и ладана.

– Нам нужно… – начала Ева, но грохот заглушил ее слова, когда каменная рука размером с кресло пробила потолок.

Торговец пронзительно закричал, и все трое выскочили из шатра, прямо в огромную толпу людей. Возле лавок со специями выстроились пирамиды из корицы, мускатного ореха, золотистого шафрана и конопли. Коробейники трясли банками с анисом, похожим на маленькие звездочки, и длинными гирляндами блестящих красных перцев. В воздухе раздавался голос муэдзина, призывающего правоверных к молитве.

Это был момент сияющего совершенства…

Пока торговец коврами с криком не выбежал из своего шатра.

Одна из статуй прорвалась прямо сквозь шатер. Толпа запаниковала, опрокидывая на бегу груды специй и соли.

– Сюда! – крикнул Энрике. – Нам нужно бежать обратно к порталу!

– Или мы могли бы спрятаться, – предложила Ева, поморщившись и схватившись за ногу.

Слишком поздно Энрике вспомнил о ее легкой хромоте. Но вдруг голова статуи повернулась в их сторону.

– Боюсь, что нет! – сказал Энрике.

Все трое вынырнули на улицу, едва не споткнувшись о прилавок с чайными стаканами и кучку стариков, курящих свои водяные трубки. Над головой мелькали навесы палаток. Позади слышалась тяжелая поступь статуй. Энрике оглянулся: их было четверо. Они вытянули вперед обрезанные руки, а пустые устремились в никуда. Зазвенели разбитые витрины магазинов, и базар погрузился в хаос. Каменные шаги отдавались в ушах Энрике, но он не сводил глаз с дороги. Он снова и снова повторял себе, что им нужно всего лишь добраться до другой стороны.

Перед ними маячил обвалившийся фасад магазина. Зофья швырнула одну из своих подвесок в груду обломков, и на их месте вспыхнула стена шипящего пламени, которая – при удачном стечении обстоятельств – могла бы замедлить движение статуй. Дорога снова сделала поворот, и сердце Энрике екнуло от облегчения. Еще немного, и они снова окажутся во дворе…

Вдруг его внимание привлек тихий крик. Он обернулся и увидел, что Ева остановилась. Ее платье зацепилось за балку, задравшись до самого бедра. При обычных обстоятельствах Энрике сразу же отвел бы взгляд, но его внимание привлекла нога Евы. Ее кожа была покрыта толстыми, глубокими шрамами. Мышцы ее бедра выглядели какими-то странными и сморщенными.

– Не смотри на меня, – прорычала Ева. – Просто уходи! Давай!

Зофья обернулась, и ее взгляд скользнул к Еве, а потом за ее спину, туда, где над стеной огня возвышались статуи муз. Не раздумывая, Зофья побежала обратно к рыжеволосой девушке и оторвала застрявший кусок платья. Ева порывисто вздохнула.

– Мне за вами не успеть, – сказала Ева. – Я не совсем здорова уже… уже давно.

В ее голосе послышалась боль, и Энрике протянул девушке руку.

– Тогда позволь нам помочь, – сказал он, опуская глаза.

Несколько мгновений Ева колебалась, но потом все же кивнула. В воображении Энрике герои всегда уходили с поля боя, держа на руках спасенную девушку. Поэтому он закатал рукава, положил руку Еве на талию и попытался поднять ее… но тут же поставил обратно на ноги.

– Я слишком слабый, – простонал он. – Зофья, не поможешь?

Зофья оттолкнула его плечом.

– Клади руку мне на плечи.

Энрике положил вторую руку Евы себе на плечо и решил, что оплакивать свою гордость будет как-нибудь потом. Они свернули за поворот, стараясь держаться поближе к шатрам, которым удалось уцелеть. Совсем близко прогремел звук ломающегося дерева. Земля сотрясалась от каждого шага каменных статуй.

Подавив приступ паники, Энрике сосредоточился на озере, которое было уже совсем близко. Ему в нос ударил земляной запах стоялой воды. На другом берегу едва виднелись деревянные доски, за которыми скрывались старинный двор и портал в ледяной грот. Все трое сгрудились под брошенным торговым навесом и прислушались к тишине, воцарившейся на базаре.

– Там было девять муз, – вдруг сказала Зофья.

– Какое блестящее наблюдение, – огрызнулась Ева. – Нас преследовали только четверо.

– Значит…

С громким треском их палатка поднялась в воздух. Над ними возвышались пятеро каменных муз, а в их руках колыхались остатки навеса, словно он был не более чем маленьким обрывком шелка, подобранным с земли. Энрике инстинктивно попятился, но Ева остановила его.

– Они позади нас…

На него упали огромные тени. Девять статуй сомкнулись в круг, а в двадцати футах от них простиралось озеро, за которым находился их единственный путь к спасению.

– Придется плыть, – сказал Энрике, чувствуя, как быстро бьется его сердце. – Вперед! Я их отвлеку.

– Мы тебя не бросим… – начала Зофья.

Но Ева не колебалась ни секунды. Она бросила на Энрике решительный взгляд.

– Значит, увидимся на другой стороне.

– Энрике… – сдавленно сказала Зофья.

Он позволил себе взглянуть на нее, позволил себе насладиться ее белыми, как пламя свечи, волосами, синевой ее глаз. А потом он стряхнул руку Евы со своего плеча и бросился в противоположную сторону, к торговым палаткам. Он надеялся, что музы обратят на него внимание. Его дыхание со свистом вырывалось из легких, и он не слышал ничего, кроме собственного оглушительного пульса.

– Сюда! – закричал он. – Я здесь! Я здесь!

Наконец он обернулся. Но он не мог заставить себя открыть глаза, пока не услышал уже знакомый звук: скрип каменных конечностей. Его глаза распахнулись, и он увидел, что над ним возвышаются все девять муз. Сквозь просветы между статуями он видел, как Ева и Зофья вошли в воды озера.

Но его облегчение было недолгим. Через несколько секунд одна из муз ударила ладонью по земле, сбив его с ног. Ему в глаза полетела пыль, и Энрике чуть не проглядел каменный кулак, стремительно направляющийся к нему.

Он собрал всю свою энергию и откатился в сторону как раз в тот момент, когда еще один кулак ударил по земле.

– Разве ты не видишь, что нам не суждено быть богами? – крикнул старик из-за статуй. – Что этот путь приводит только к разрушению?

Энрике увернулся от очередного удара и бросился за статую.

– Ни один смертный не может спрятаться от богов, – рассмеялся старик.

Когда последовал еще один удар, Энрике присел, а затем прыгнул и схватил статую за сжатые пальцы. Мышцы его живота горели в знак протеста. Статуя попыталась сбросить его с себя, но он крепко ухватился за каменные выступы. С высоты он наблюдал за тем, как Ева и Зофья карабкаются на противоположный берег и наконец исчезают за дощатой стеной.

Статуя снова тряхнула запястьем, и Энрике упал на землю, ударившись боком. Его руку пронзила острая боль. Вот и все. Сквозь боль пробилась тусклая искра гордости. Он их спас.

В конце концов он совершил что-то героическое.

– Это твой конец, – сказал старик.

Энрике поднял голову. Он понимал, что спорить бесполезно, но ничего не мог с собой поделать.

– Я не вор, – прохрипел он.

Статуи муз стояли неподвижно. Их каменные тела окружали его со всех сторон. Даже если бы ему удалось каким-то образом добраться до озера, он не был уверен, что сможет доплыть до другого берега.

– Пожалуйста, – услышал он собственный голос.

Он умрет здесь. Энрике знал это. Даже тени статуй казались неестественно холодными и… ледяными. По земле тянулся тонкий лед, который обвился вокруг его штанины, как настойчивая виноградная лоза. Он вгляделся в узкую щель между двумя статуями и увидел хрупкий кристальный мост, перекинувшийся через озеро. Мост был очень тонким, но с каждой секундой он обрастал все новыми слоями льда, становясь достаточно прочным для того, чтобы выдержать вес.

– Я не дарую тебе быстрой смерти, – злорадствовал старик. – Ты ведь их не жалел.

Энрике заставил себя подняться.

Он велел себе идти к озеру. Просто добраться до озера.

Он с трудом держался на ногах, но все же не останавливался, мало-помалу приближаясь к просвету между музами. Одним плавным движением музы подняли руки. Энрике накренился, мысленно рассчитывая время, и собрал в кулак остатки энергии…

А затем он бросился вперед.

Энрике протиснулся в щель между каменными телами. Статуи попытались развернуться, но они стояли так близко, что начали биться друг о друга.

– Убейте его! – закричал старик.

Энрике побежал к озеру, его ноги подкашивались. До ледяного моста оставалось еще десять футов. Он наполовину бежал, наполовину плыл к нему, не обращая внимания на холодную воду и липкие водоросли, которые обвивались вокруг его ног. Он бросился на мост, чувствуя, как леденеет его тело. Быстро набирая скорость, мост начал двигаться. Он тянул Энрике к берегу, становясь все меньше и меньше. Энрике прижался к ледяной поверхности и начал медленно проваливаться в бессознательное состояние, пока с берега доносились приглушенные крики старика.

– О чем, черт возьми, он думал?

Энрике растерянно заморгал, и в поле его зрения появилась какая-то комната.

– Не кричи на него, – упрекнула Лайла.

Энрике застонал. Он понимал, что его тело все еще должно болеть от холода и удара об землю, но теперь в его крови зазвучал странный, приятный гул. Скорее всего, это была работа Евы. Повернув голову, он увидел Зофью и Руслана с левой стороны кровати, а Лайла и Северин стояли у изножья.

– Храбрость очень изматывает, – выдавил Энрике.

– Ты проснулся! – воскликнула Лайла, порывисто обняв его. – Ты жив.

– И твои волосы по-прежнему необыкновенно красивые, – сказал Руслан с доброй улыбкой на губах.

– C’est vrai, – произнес мягкий голос.

Энрике повернул голову направо и увидел Гипноса, который положил руку ему на плечо. То холодное чувство отторжения, которое отравляло его сердце с того дня, когда Гипнос оставил его в библиотеке, тут же рассеялось. Патриарх Дома Никс мог бы поддержать Северина, но сейчас он выбрал Энрике.

– Что вам удалось выяснить? – резко спросил Северин.

– А это не может подождать? – вмешалась Лайла.

– Нет, – сказал Энрике, приподнимаясь на локтях.

Чем дольше он смотрел на Лайлу – тем отчетливее становился окружающий его мир. В эту секунду он почувствовал на себе тяжесть их взглядов. Ирония ситуации была почти смешной. Наконец-то они были готовы его выслушать. Вот только это случилось как раз в тот момент, когда он нуждался в тишине. И крепком сне. Но он не хотел даже думать о том, какие кошмары наполнят его сознание, если он уснет. За последние дни эти темные сны получили слишком много пищи: мертвые девушки, гора отрубленных рук у ног безразличных муз. По его спине пробежала дрожь, и он заставил себя сесть прямо.

– Мы ошиблись насчет Забытых Муз, – сказал Энрике.

Руслан склонил голову набок.

– Женщины, которые якобы охраняют Божественную Лирику?

– Не просто охраняют, – поправил Энрике. – Судя по всему, в их родословной было что-то такое, что позволяло им читать саму книгу. Я не думаю, что это миф.

– Но это невозможно, mon cher, – сказал Гипнос. – Как определить, кто является их потомками? И какое отношение это имеет к тем бедным девочкам?

Энрике уставился на свои колени. Ему на ум приходила только одна женщина, чья кровь позволяла ей делать невозможное: Лайла. Кроме того, само ее существование зависело от Божественной Лирики. Он старался не смотреть ей в глаза.

– Энрике? – поторопил Северин.

– Я не знаю, есть ли у Забытых Муз живые потомки, – сказал Энрике, заставляя себя вернуться к разговору. – Но совершенно очевидно, что Падший Дом в это верил. Во внутреннем дворе, у портала, я увидел изображения женщин, которые предлагали кисти своих рук музам в качестве подношения. И ни у одной из тех девушек, которых мы нашли…

– …не было рук, – тихо закончила Лайла.

– Я думаю, что после того, как Падший Дом заполучил Божественную Лирику, они попытались найти женщин из рода Забытых Муз, чтобы прочесть книгу. А когда выяснялось, что девушки не относятся к этой родословной, Падший Дом приносил их в жертву, используя этих несчастных в качестве стражников для своего сокровища. Возможно, они бы продолжили находить новых жертв, но им помешало изгнание.

Лайла закрыла рот ладонью. Ева и Зофья выглядели так, будто их сейчас стошнит.

– И дело не только в крови, – сказал Энрике, вспомнив выколотые глаза старика. – Я думаю, есть что-то еще, например зрение.

– Старик, – прищурившись, сказала Ева. – Он сказал, что если ты не можешь видеть божественное, то не можешь его использовать. Я так и не поняла, что он имел в виду.

– Я тоже, – признался Энрике.

Северин повертел в руке маленький перочинный нож и медленно, словно про себя, проговорил:

– Значит, чтобы прочесть Божественную Лирику, понадобится девушка из рода Забытых Муз.

По спине Энрике пробежала холодная дрожь. Северин произнес это таким тоном, как будто… Нет. Нет, не может быть. Он бы никогда так не поступил. С помощью книги он хотел отомстить за Тристана. Любая другая цель была бы безумием.

– А как насчет других сокровищ Падшего Дома? – спросил Руслан. – Символы к чему-нибудь привели?

Энрике отрицательно покачал головой.

– Я думаю, что это закодированный алфавит, но без дополнительных символов или ключа я не могу его взломать.

Услышав это, Зофья тихо прочистила горло. Она подняла мнеможучок, и Энрике вспомнил, что она видела что-то внутри левиафана.

– Я нашла еще несколько символов, – сказала Зофья. – Думаю, мы сможем взломать код.

22

Лайла



Лайла задержалась у входа в кухню Спящего Чертога, разрываясь между тем, чтобы помочь слугам готовить, и тем, чтобы больше вообще не заходить в эту часть дома. Раньше ей нравилось рассматривать ингредиенты, представляя, что это детали еще не сотворенной вселенной. Она привыкла наслаждаться безопасностью кухни, где ее не могли настигнуть дурные воспоминания, а результат кропотливой, но приятной работы хотелось разделить с друзьями.

Когда-то она создавала съедобные чудеса.

Теперь оставалось только гадать: сможет ли она выжить? Если нет, то как она умрет? Лайла опустила взгляд на свои руки. Они казались ей чужими. Давным-давно, когда она спросила колдуна, как ей жить дальше, он всего лишь велел ей найти книгу и открыть ее, ибо на древних страницах хранились секреты ее создания. Он не говорил, что ей нужно будет найти какого-то особого человека, который сможет прочесть эту книгу, и все же находки Энрике и Зофьи только подтверждали такую необходимость. Чтобы прочитать текст Божественной Лирики – нужен кто-то из родословной Забытых Муз.

– Мадемуазель? – спросил слуга. – У вас есть какие-то определенные указания насчет чая?

Лайла вздрогнула и вернулась в реальность. Должно быть, слуги заметили, что она стоит у входа. За их спинами уже стояли чайные тележки, нагруженные самоварами и позолоченными подстаканниками, горы блестящей икры рядом с тонкими перламутровыми ложками, бутерброды с вареньем цвета крови и хрупкое сахарное печенье, похожее на кружево. Все это было частью подготовки к встрече, которая должна была состояться теперь, когда Энрике окончательно пришел в себя. Лайла прочистила горло. По одному шагу за раз. Сначала нужно было достать книгу, а потом она как-нибудь разберется.

– Никакой свинины на втором подносе, – сказала Лайла, указывая на порцию Зофьи. – Пожалуйста, убедитесь, что разные виды еды на тарелке не касаются друг друга.

Она осмотрела поднос Энрике и нахмурилась.

– А сюда положите побольше пирожных.

Затем Лайла указала на стакан с водой возле тарелки Гипноса.

– Вы не могли бы налить это в красивый бокал? Например, позолоченный и украшенный кварцем? И перелейте вино в простой кубок.

Гипнос имел привычку выбирать те блюда и напитки, которые подавались в более красивой посуде, а сейчас он должен был оставаться в трезвом состоянии. Лайла замешкалась у последнего подноса.

– Чего хочет месье Монтанье-Алари? – спросил официант.

Лайла уставилась на поднос и почувствовала, как в ее груди поднимается невеселый смех.

– Кто знает, – ответила она.

Официант кивнул и пообещал отнести все подносы в библиотеку в течение ближайшего получаса.

– Еще один поднос, – сказала Лайла. – Положите всего понемногу… Я не знаю, что ей нравится. И можете отдать его мне.

Официант нахмурился, но выполнил ее просьбу. С подносом в руках Лайла прошла по запутанным нижним коридорам в комнату, которая, по словам Руслана, служила лазаретом. К этому времени все остальные уже собрались в библиотеке, чтобы взломать код, который Зофья нашла во рту левиафана, но Лайле требовалась еще одна минута тишины. У нее не было возможности оплакать погибших девушек, чье трагическое прошлое промелькнуло у нее перед глазами. Она даже не успела отдышаться после того, как Ева, Энрике и Зофья исчезли, и все, что они с Северином нашли на месте пропажи – это окровавленную стрелу, крутящуюся на полу ледяного грота.

Она должна была выразить свою благодарность тому, кто этого заслуживал. Лайла постучала в дверь лазарета.

– Чего надо? – изнутри раздался недовольный голос.

Лайла глубоко вздохнула и открыла дверь. В центре комнаты на импровизированной койке лежала Ева. Рыжеволосая девушка тут же натянула одеяло и спрятала под ним ногу. За эти несколько секунд Лайла успела заметить на коже Евы толстые пятнистые шрамы.

– А, это ты, – сказала Ева, устраиваясь поудобнее.

– А кого ты ожидала увидеть?

– Кого-то важного, – Ева вздернула подбородок. – Я пытаюсь навести справки о Моше Горовице. Я думала, что это кто-то с полезной информацией по этому делу.

Лайла проигнорировала оскорбление, пытаясь вспомнить, где она слышала это имя. Оно казалось очень знакомым.

– Мы нашли это имя в колодце, – добавила Ева.

Руки Лайлы дернулись и похолодели, словно она дотронулась до заледеневших лепестков на погнутой короне. В ее голове пронеслись последние воспоминания погибшей девочки: Мой отец – Моше Горовиц – ростовщик. Он может заплатить любой выкуп, который вы попросите, клянусь вам, пожалуйста…

Лайла еще крепче вцепилась в поднос, пытаясь успокоить участившееся сердцебиение.

– У меня нет информации, но я принесла еды. Можно войти?

Ева подозрительно прищурилась, но в конце концов кивнула. Когда Лайла подошла ближе, Ева начала нервно теребить кулон, который она всегда носила на шее. С близкого расстояния Лайла наконец разглядела серебряную балерину, крутящуюся на тонкой цепочке. Ева поймала ее взгляд и быстро спрятала кулон под одежду.

– Если ты думаешь, что можешь подкупить меня едой… – начала она, но в этот момент ее желудок громко заурчал. Ева густо покраснела.

– Я и не думала тебя подкупать, – сказала Лейла. – Но, кажется, твой желудок с тобой не согласен.

Она подтолкнула поднос к Еве, но та даже не притронулась к еде. Лайла вздохнула.

– Нам необязательно дружить, – сказала она. – Считай это благодарностью. Без твоего ледяного моста Энрике был бы мертв, и это разбило бы мне сердце. Так что хочешь ты моей дружбы или нет, но я говорю тебе спасибо.

Ева молчала, и Лэйла направилась к двери.

– Я тебе не нравлюсь, – крикнула Ева ей вслед. – И ты мне не нравишься!

Рука Лайлы замерла на дверной ручке. Обернувшись, она увидела напряженное лицо Евы, и что-то внутри Лайлы вдруг смягчилось.

– Тогда мы можем договориться хотя бы о взаимном уважении.

Не дожидаясь ответа, Лайла вышла из комнаты. Она прошла всего пару шагов по коридору и вдруг почувствовала, как что-то сжимает ее шею. Кулон никогда не сжимался до такой степени, чтобы задушить ее, но каждый раз у девушки все равно перехватывало дыхание. Северин звал ее к себе.

Лайла шла по извилистым хрустальным коридорам. В Спящем Чертоге было почти что тихо. Свет, отбрасываемый Сотворенными люминесцентными нитями, встроенными в стены, выглядел пугающе, словно светящиеся корни каких-то внеземных растений. Приоткрытые двери вели в комнаты, где не было мебели, зато были чудеса. В одной из них с потолка сыпались замысловатые снежинки. В другой – резные изображения небывалых растений и существ открывали глаза и обнажали хрустальные зубы, когда она проходила мимо. В атриуме ее ожидало еще одно удивительное зрелище. Северин стоял, закутавшись в свою длинную соболью шубу, и свет фонарей серебрил его темные кудри, отбрасывая тень на жестоко сжатые губы. Если холодные огни Спящего Чертога напоминали ей о звездах, сияющих в ночи, то Северин скорее походил на затмение. Все его существо будто поглощало свет, и он притягивал ее взгляд, как темное пятно на горизонте. Его не хотелось видеть, и все же от него невозможно было отвести взгляд.

За его спиной плавно скользили мастера, нанятые Домом Даждьбог: подняв руки в воздух, они осторожно выводили животных из ледяного зверинца. Это было похоже на сцену из детской сказки. На мгновение Лайле показалось, что сейчас вслед за ними выйдет Снегурочка, прижимая холодные руки к своему не менее холодному сердцу, чтобы не влюбиться и не растаять. Огромные олени со сверкающими рогами легко ступали на лед. Гигантские медведи волочили свои прозрачные животы по полу. Ягуары, чьи резные лапы звенели, как бокалы для шампанского, крадучись, следовали за ледяными мастерами, которые вели их в атриум. Они были похожи на призраки мертвых животных, пойманных в морозную ловушку.

– Руслан решил перенастроить их механизмы, – тихо сказал Северин, подходя к ней. – Так они не смогут на нас напасть.

Он подошел ближе, и его рука скользнула вокруг ее талии. Лайла подумала о том, насколько же она, должно быть, холодная, если даже ледяной мальчик вздрагивает от прикосновения к ней. Она понимала, что это спектакль, разыгранный для зрителей, но учащенный пульс выдавал ее с головой, и Северин это знал. Слабая ухмылка тронула его губы, и Лейла с трудом сдержала ярость. Она провела большим пальцем по его губе и снова почувствовала легкую дрожь в его пальцах.

– Ты переигрываешь, – холодно процедил он. – Опять.

– Ты сам призвал меня, любимый, – сказала она чуть громче, чем следовало бы. – На виду у всех. Неужели у нас будут зрители?

Северин пристально посмотрел на нее. Лед все еще не добрался до его глаз, сохранивших фиолетовый цвет вечернего неба.

– Я хочу знать, что ты увидела в воспоминаниях этих девушек, – сказал он, понизив голос. – В них есть какая-то связь с тем, что Зофья и Энрике видели в том дворе?

Лайла кивнула, хотя внутри нее все похолодело.

– Эти девушки были неудачными жертвами, предназначенными для того, чтобы стать «божественным орудием», что бы это ни значило. Патриарх был безумен, Северин. То, что он с ними сделал… – здесь ее голос сорвался, и она попыталась продолжить: – Энрике прав. В их жилах не текла кровь Забытых Муз, необходимая для чтения книги, и патриарх Падшего Дома надеялся, что его сыну повезет больше. Вот почему он оставил отметины на их лицах. И то, как он их выбирал… он искал тех, кого, по его мнению, не станут искать. Сейчас Ева пытается найти их семьи.

Северин кивнул и с любопытством посмотрел на нее.

– Ты так долго искала эту книгу, – беззаботно сказал он. – А как ты собираешься ее прочесть?

Лайла подняла на него глаза.

– А кто сказал, что мне нужно ее читать?

– Но ты могла бы это сделать?

Его взгляд показался Лайле отчаянным, и это сбило ее с толку. Она думала, что с помощью книги он хочет отомстить за Тристана. В конце концов, исчезновение их самого ценного сокровища стало бы для Падшего Дома серьезным ударом. Но Лайла не видела в глазах Северина жажды мести. Это было что-то другое… что-то, чего она не могла понять, но оно не внушало ей доверия.

– Не знаю, – сказала она наконец.

Колдун сказал ей всего лишь открыть книгу. Не слишком устойчивая почва для веры, но именно за эту надежду она держалась все эти годы.

Северин прикоснулся к ее шее, и кончики его пальцев замерли на бриллиантах.

– Не заставляй меня ждать.

Лайла схватила его за запястье, сжимая клятвенные отметки.

– Не требуй того, что не заслужил, – сказала она.

– Заслужил? – спросил Северин, приподняв бровь. – О, я много чего заслужил. Я сдержал все свои обещания. Я обещал поделиться с тобой всем, что знаю, и взять тебя с собой. Я обещал сделать тебя своей любовницей.

За его спиной один из мастеров вел за собой ледяного тигра.

Северин наклонился к ней.

– Но я не обещал относиться к тебе как к своей любовнице. В этом все дело? – насмешливо спросил он. – Ты хочешь видеть меня в своей постели, Лайла?

Она вонзила ногти ему в запястье, и он поморщился от боли.

– Я хочу, чтобы ты помнил о своих обещаниях.


СТАТУИ ДЕВЯТИ МУЗ В БИБЛИОТЕКЕ переливались, как перламутр. Висящая в воздухе мнемопроекция показывала две части шифра. Лайла узнала одну из них: это были изображения, вырезанные на лицах девушек.


Серебряные змеи

Вторая часть состояла из символов, которые Зофья нашла на левиафане.


Серебряные змеи

Дельфина встретила Лайлу очень сердитым взглядом. Как и всегда, матриарх выглядела просто безупречно: ее светлые волосы были собраны в тугой шиньон, а темно-сапфировая накидка, отороченная лисьим мехом, ниспадала с плеч. Лайла внимательно посмотрела на нее. Дельфина не была… милой. Но она была доброй, а это – большая разница. Когда Дельфина увела ее после того, как они обнаружили тела, Лайле удалось коснуться ее мехов. В тот момент она ощутила сокрушительное одиночество, скрытое где-то в глубинах сердца, а то, что ей удалось увидеть, оказалось воспоминанием о маленьком Северине: удивленные фиолетовые глаза и щеки херувима. Стыд, как правило, искажал восприятие прошлого, но воспоминания матриарха о Северине текли в ее голове подобно реке, наполненной светом… и Лайла никак не могла найти связь между чувствами этой женщины и ее поступками. В этом не было никакого смысла.

– Они всегда такие? – спросила Дельфина.

Лейла посмотрела за спину матриарха: Гипнос и Энрике спорили о расположении подушек на тахте, Зофья рассеянно зажигала спички и смотрела, как они горят, Северин, который пришел раньше нее, делал вид, что ничего не замечает, а бедный Руслан только растерянно потирал голову.

– Они голодные, – сказала Лайла.

– Они дикие, – не согласилась Дельфина.

– И это тоже.

– Может, мне стоит приказать принести еду…

За спиной Лайлы снова открылись двери, и в библиотеку вошли слуги, толкая перед собой тележку с едой. Все разобрали свои тарелки, но Северин не взял ничего.

– Давайте начнем, – громко сказал он.

Дельфина приподняла бровь и уже направилась к небольшому ряду стульев, когда Северин поднял руку.

– А вас никто не приглашал.

Дельфина резко остановилась, и на ее лице промелькнула обида.

– Я спонсирую все это предприятие, а значит, могу остаться.

– На собрании и так присутствуют два патриарха Ордена.

Дельфина перевела взгляд на Руслана, изобразившего на лице извиняющееся выражение, а затем на Гипноса, который хмуро смотрел на свои бокалы. Даже Лайла ощутила легкий укол в сердце.

– Какое вдохновляющее зрелище, – сказала Дельфина. – Мне кажется, что целых два представителя Ордена – это уже чересчур.

– Ладно, – сказал Северин. – Я отошлю одного из них.

Гипнос, сидящий напротив Лайлы, замер на месте.

– Патриарх Руслан, не могли бы вы нас оставить?

Руслан моргнул, прямо как большая сова.

– Я?

– Да.

Лайла заметила, как опустились плечи Гипноса. В каждой линии его тела читалось явное облегчение. Когда он взглянул на Северина, в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

Руслан проворчал что-то себе под нос, но все-таки присоединился к Дельфине, стоящей у дверей, и предложил ей свою здоровую руку. Женщина приняла ее так осторожно, словно это была грязная тряпка.

– Тогда я оставлю вас наедине с вашей работой, – сказала Дельфина. – Но имейте в виду, что Орден теряет терпение.

– Они знают, где мы находимся? – спросил Северин.

– Скоро узнают, – сказала Дельфина. – Ни я, ни патриарх Руслан, ни патриарх Гипнос не сможем больше скрывать эту тайну, когда начнется Зимний Конклав.

– Тогда нам лучше поторопиться, – сказал Северин.

Руслан махнул рукой в сторону двери, и они вдвоем вышли из библиотеки. Лайла подошла к Зофье, которая грызла краешек сахарного печенья.

– Оно не такое вкусное, как то, что делаешь ты, – сказала Зофья.

– Я обязательно приготовлю тебе печенье, когда мы вернемся домой.

Зофья подняла глаза, и смущение на ее лице сменилось радостью. Рядом с ними Энрике за один укус проглотил половину большого куска пирога.

– Начинайте, – сказал Северин.

Энрике сделал глоток чая. Он все еще выглядел разбитым и усталым, но его глаза снова блестели привычным любопытством. Прежде чем взглянуть на символы, он посмотрел на Лайлу, и на его лице промелькнула надежда.

– Верхние символы мы обнаружили на лицах девушек, – сказал Энрике. – Нижние – на левиафане…

Лайла нахмурилась.

– Где именно были расположены символы, Зофья?

– Я зашла к нему в пасть.

Лайла потерла виски.

– Одна?

– У него в глотке есть лестница.

– Зофья, идти одной было очень опасно, – сказала Лайла. – Что, если бы с тобой что-то случилось?

Взгляд Зофьи стал совсем безрадостным.

– А вдруг что-то случится с тобой?

Ее слова застали Лайлу врасплох. Ее ладонь начала пульсировать от воспоминаний о том, как Зофья с Энрике суетились над ее раненой рукой. Они любили ее, и каждый раз, когда она вспоминала об этом, это было похоже на внезапный луч солнечного света.

Гипнос вздрогнул.

– Этот левиафан – просто чудовище…

– Он не чудовище, – обиженно сказала Зофья. – Питомцы-автоматоны не такая уж редкость.

– Питомцы? – повторил Гипнос. – Она сказала «питомцы»?

– Питомец – это кошка или собака, – в ужасе начал Энрике.

– Или тарантул, – сказала Зофья.

– Прошу прощения, но…

– Не надо ничего у меня просить, – отрезала Зофья, и Энрике нахмурился.

– Я не могу представить, чтобы кто-то дал этой штуке кличку или испытывал к ней привязанность, – сказала Лайла.

Зофья задумалась над ее словами.

– Я бы назвала его Давидом.

Все умолкли.

– Давид, – повторил Энрике. – Тарантул по имени Голиаф и металлический левиафан по имени Давид.

Зофья кивнула.

– Почему…

– Символы, – напомнил Северин.


Серебряные змеи

Зофья указала на последний символ шифра, который она нашла. Энрике потер свою нижнюю губу большим пальцем.

– Есть и другие повторяющиеся знаки, – задумчиво произнес он. – Они напоминают буквы. Может, если бы я заменил этот символ гласной – мы бы смогли прочесть послание. Давайте попробуем букву «а»? – Энрике отступил на шаг и покачал головой. – Хотя нет. Как насчет «э»?

Зофья склонила голову набок, и ее синие глаза загорелись решимостью.

– Если предположить, что «е» – подходящая гласная, то можно двигаться в обратную сторону… Все это накладывается друг на друга, как на координатной сетке…

– Алфавит на координатной сетке? – удивился Энрике.

Лайла наблюдала, как Зофья встала, вышла на середину комнаты и, после недолгих препираний с Энрике, все же расчертила на доске примерный рисунок сетки.

Энрике издал радостный возглас.


Серебряные змеи

– Теперь нам остается только выстроить символы в ряд с буквами. Зофья, ты берешь второй шифр, а я – первый.

– Что мы делаем? – спросил Гипнос, нетерпеливо подавшись вперед.

– Наслаждаемся их гениальностью, – вздохнула Лейла.

Гипнос надул губы, но затем встал со своего места и уселся рядом с ней.

Он потянулся к ее руке, поворачивая ее то в одну, то в другую сторону.

– Как ты это делаешь, ma chère?

Лайла замерла. Неужели кто-то рассказал ему о ее способностях? Ее накрыла волна паники. Гипнос ничего не знал о ее секрете. Она не думала, что Гипнос начнет смотреть на нее иначе, просто он совсем не умел держать язык за зубами.

– Что я делаю? – осторожно спросила она.

– Да в том смысле, что… я не хочу никого обидеть… ты привносишь в эти собрания примерно столько же, сколько и я, – сказал он. – Конечно, можно организовывать меню, но я уже пытался это делать и, как ты знаешь, с треском провалился. Как ты…

Он осекся, но Лайла знала, что он хотел сказать: заслужила свое место в команде. Она вспомнила, что он говорил в музыкальной комнате московского чайного дома. Лайле показалось, что музыка помогает ему спастись от одиночества, и, даже коснувшись его манжета, она почувствовала, как это одиночество отзывается в ее сердце. Это было похоже на ледяной дождь, каплями стекающий по ее шее, как будто она смотрела на теплую комнату сквозь мутное окно, но никак не могла найти дверь, ведущую внутрь.

– Подожди еще немного, – сказала Лайла, сжимая его руку. – Я думаю, что люди придают гораздо большее значение тому, кто ты, а не с кем ты.

Лайла напряглась, не зная, обидится ли он на ее последнее замечание. Все знали об их связи с Энрике, но насколько это серьезно? Привязанность Гипноса всегда казалась ей недолговременной, несмотря на всю его искренность, но все изменилось, когда Энрике не упал в обморок после путешествия через портал. Тогда Гипнос настоял на том, чтобы ухаживать за ним. И все же Лайла заметила, что его пристальный взгляд гораздо чаще был обращен к Северину, а не к Энрике. Его рука на плече Энрике не была похожа на заботливый жест: Гипнос словно пытался найти якорь, за который он мог бы держаться. Патриарх Дома Никс помрачнел, и его почти виноватый взгляд метнулся к Энрике.

– Кто я, – повторил Гипнос. – Думаете, что я тоже своего рода шифр, мадмуазель?

– Не льсти себе.

– Кому-то нужно это делать, – высокомерно сказал он. – И все же, как взломать шифр? Может, с помощью имени? Может, ты даже назовешь мне свое?

Лайла смерила его раздраженным взглядом.

– Лайла.

– Ну конечно, а я родился Гипносом, – с ухмылкой сказал он и отпустил ее руку. – Но ведь имена, которые нам дают при рождении, могут ничего не значить, а имена, которые мы даем себе сами, что ж, возможно, они отражают нашу настоящую сущность.

– И твоя сущность – это бог сна?

Ухмылка Гипноса немного смягчилась.

– Я хотел быть человеком, которого видел лишь в своих снах, вот я и назвался именем бога сновидений, – тихо сказал он. – А ты?

Лайла вспомнила тот день, когда выбрала свое имя, увидев его в одной из книг ее отца.

Оно означало «ночь».

– Я выбрала имя, которое скрывает все изъяны.

Гипнос кивнул. На мгновение ей показалось, что он скажет что-то еще, но тут их прервал голос Энрике.

– Я все понял! – воскликнул он. – Все это время за символами скрывалось сообщение.

Лайла закрыла глаза, чувствуя, как в ее груди поднимается паника. Успокоив себя, она открыла глаза и посмотрела на перевод первой строки:

Зубы дьявола взывают ко мне.


Серебряные змеи

Затем ее взгляд опустился к значению символов, которые нашла Зофья:


Серебряные змеи

Я – дьявол.

23

Зофья



Зофья почувствовала, как ее пульс участился, когда она услышала эти слова… Я – дьявол.

За год до смерти ее родителей кто-то разгромил витрину магазина известного еврейского торговца, назвав его демоном, виноватым в смерти царя Александра Второго. Когда Зофья навестила его, он взял ее за руку, и они вместе прошлись по каменной мостовой, все еще разрисованной оскорбительными словами.

– Ты видишь это, моя Зося? – спросил он. – Это и есть дьявол. Когда один человек принижает другого – это значит, что дьявол вселился в его тело и смотрит через его глаза.

Где-то в основании ее черепа начался невыносимый гул. Зофья заставила себя сделать глубокий вдох. Она начала считать все, что видела: печенье на тарелке, количество кисточек, свисающих с ковра. Она считала до тех пор, пока ей больше не надо было напоминать себе о необходимости дышать. Подумав о зле, она не представляла себе механических чудовищ, плавающих в озерных водах. Нет, она думала о людях. О людях, которые похитили и убили этих девушек; о тех, кто скрывал жестокость за политикой. Когда гул наконец стих, она попыталась понять, что выражают лица присутствующих. Лайла казалась почти безразличной к происходящему. Гипнос и Энрике были явно напуганы. Но уголки губ Северина слегка приподнялись вверх. Это выражение внушало странную тревогу. Оно напомнило Зофье какую-то звериную имитацию человеческой улыбки.

– Нам придется спуститься внутрь левиафана, – сказал Энрике, нарушив тишину.

– Всем вместе? – спросил Гипнос. – Может, отправим какого-нибудь посланца?

Энрике скрестил руки на груди.

– Да ты просто образец смелости и самоотверженности.

– Может, я просто волнуюсь за тебя, mon cher, – сказал Гипнос.

Зофья смотрела, как на щеках Энрике расцветает румянец. Весь этот обмен репликами – медленная улыбка Гипноса и блеск глаз Энрике – сбил ее с толку. Ее пульс участился, а ладони увлажнились… но почему? Эти едва заметные жесты казались важными без всякой на то причины. Этому уравнению не требовалось решение. Перед ней разыгрывался сценарий, в котором ей не было места. И все же Зофья чувствовала, что центр ее равновесия сместился, но она сама не знала почему. Девушка раздосадованно чиркнула спичкой.

– Когда левиафан вернется завтра в полдень, я пойду внутрь, – сказал Северин.

– А вот он – образец мученичества, – сказал Гипнос. – Ты пойдешь не один, – патриарх Дома Никс закатил глаза. – Я пойду вместе с тобой.

– Несколько минут назад ты называл это существо чудовищем, – напомнил Энрике.

Зофья была не согласна. Сотворенный механизм не был злым или добрым: он являлся всего лишь сосудом, пригодным для определенной цели.

– Возможно, вам было бы не так страшно, если бы у него было имя, – сказала она. – Мне нравится «Давид».

– Нет, – одновременно ответили Гипнос, Лайла и Энрике.

Зофья нахмурилась. Она хотела поспорить, но двери библиотеки открылись, и внутрь Ева вошла с листком бумаги в руках. Когда она подошла ближе, хромота в ее походке стала более заметной. Увидев перевод символов, рыжеволосая девушка остановилась.

– Тебе не следует здесь находиться, – строго сказал Северин.

По щелчку пальцев мнемопроекция исчезла.

Энрике сделал шаг в сторону, закрывая перевод от посторонних глаз.

– Я принесла новости, – сказала Ева.

Северин нахмурился.

– Какие новости?

– Одна из пропавших девушек была дочерью человека по имени Моше Горовиц, имя которого мы нашли в колодце. Контакты Дома Даждьбог смогли проследить имя ростовщика, который жил в Одессе до 1881 года.

– И? – спросила Лейла.

При этих словах Ева опустила плечи и перевела взгляд на Зофью.

– Моше Горовиц мертв. И его семья тоже. Их убили во время погромов.

Все замолчали. Зофья не хотела думать об одесской семье погибшей девушки. Они потеряли дочь, а потом и свои жизни. До сих пор мертвые девушки напоминали ей только Лайлу. Теперь она видела в них себя. Они тоже были совершенно бессильны.

– Патриарх Падшего Дома выбрал ее, потому что она была еврейкой, – сердито сказала Лайла. – Он думал, что никому не придет в голову ее искать. Что никто не будет по ней скучать. Все эти девочки… он… – девушка тяжело вздохнула, и Зофья поняла, что она вот-вот расплачется. – Он думал, что это сойдет ему с рук.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Гипнос.

Зофья заметила, что Ева с любопытством наклонилась вперед. Лайла сморгнула слезы и махнула рукой.

– Я нашла какие-то записи рядом с телами, – сказала она. Глаза Евы подозрительно сузились.

– Это невозможно…

Ее прервал Северин:

– Зачем им вырезать имя Горовица в колодце?

Никто не ответил, и он повторил еще раз:

– Почему колодец? Странное место для эпитафии. Должна же быть какая-то причина. Исследуйте его еще раз.

Энрике издал сдавленный звук.

– После того как нас чуть не уничтожили механизированные богини, ты хочешь, чтобы мы снова открыли эти двери?

– А кто сказал, что они откроются? – спросила Ева. – Все Тескаты, кроме одного, были заколочены.

Она была права. Кроме того, тот старик в Стамбуле мог полностью перекрыть им обратный путь.

– Я хочу, чтобы вы осмотрели и изучили их. Не надо через них проходить, – сказал Северин.

Зофья заметила, что, произнося эти слова, он смотрел только на нее. Она быстро отвела взгляд.

– Позвольте внести ясность: я больше не буду добровольно жертвовать кровью, чтобы открыть эти двери, – сказал Гипнос, скрестив руки на груди.

– Неужели я один думаю, что это ужасная идея? – спросил Энрике. – Убийца. Стрелы. Богини. Мы не будем открывать эту дверь.

– Стамбульский Тескат закрыт, – сказал Северин. – Я просто хочу знать, есть ли на той стороне какие-нибудь записи, как в замурованном колодце.

– Откуда ты знаешь, что он закрыт? – спросила Ева.

Северин похлопал по маленькому мнеможучку на лацкане пиджака.

– Потому что я за ним наблюдаю.

Энрике моргнул.

– Как?

– Прежде чем дверь закрылась, я бросил жучок в портал, чтобы следить за происходящим. У этого старика в Стамбуле есть гигантская статуя, расположенная прямо у входа. Он не хочет, чтобы ты переходил границу, и я тоже этого не хочу, – объяснил он. – Зофья, Энрике… идите и осмотрите остальные двери…

– Я тоже пойду, – резко вставила Ева. – Я спасла им жизнь. Мне тоже есть что предложить. И, кроме того, вам все равно нужен представитель Дома Даждьбог.

Северин посмотрел на Энрике, а затем на Зофью. Ева говорила правду, и Зофья не стала ее поправлять.

– Она может пойти, – сказал Энрике.

Ева улыбнулась во все зубы и подняла подбородок в сторону Лейлы.

– Нужно собрать всю возможную информацию, прежде чем мы с Гипносом отправимся в пасть левиафана, – сказал Северин. – А я пока договорюсь обо всем с Русланом и матриархом.

Лейла поднялась со своего места и направилась к Зофье.

– Пожалуйста, будь осторожна, – сказала она. – Я не могу допустить, чтобы с тобой что-то случилось.

Посмотрев в лицо Лайле, Зофья почувствовала острую боль в груди. Что-то в ее выражении напоминало о Хеле. Сходство не было физическим. Их глаза были разных оттенков. Дымчато-серые у Хелы и темно-шоколадные у Лайлы. Цвет их кожи тоже различался. Хела была цвета мрамора, а Лайла – древесной коры после ливня. Возможно, дело было в том, как обе девушки влияли на окружающий мир. Они делали его безопасным.

– Я буду осторожна, – сказала Зофья.

Затем она повернулась и последовала за Энрике и Евой. Направляясь к ледяному гроту, Зофья смотрела, как свет играет на ледяном сводчатом потолке и хрустальной резьбе в виде прыгающих кроликов и лис под галереей. Ее родители всегда говорили ей быть светом, самый яркий свет, который она видела, всегда исходил от других. Некоторые люди сияли так ярко, что отгоняли тьму и страх. После того как они потеряли своих родителей, присутствие Хелы заглушило тени. В Париже Лайла и Тристан, Северин и Энрике – даже Гипнос – делали для нее то же самое. Но после смерти Тристана тени вернулись, и когда они втроем прошли под темной аркой, Зофья испугалась, что если она потеряет Лайлу и Хелу, то никогда не сможет найти выход из темноты.

В АТРИУМЕ Зофья заметила, как опустел ледяной зверинец. Теперь неподвижные хрустальные фигуры медведей и лебедей, изящных леопардов и огромных ястребов были разбросаны по разным комнатам и залам Спящего Чертога. Зофье не хотелось смотреть даже на неподвижные статуи, но у нее не было выбора. Энрике забыл свой блокнот в библиотеке и заставил девушек пообещать, что они дождутся его возвращения.

– И не говори просто «обещаю», Зофья.

Зофья скрестила руки на груди.

– Они ищут новое применение для ледяных животных, – объяснила Ева. – Статуи не смогут атаковать, если их Сотворенный механизм изменится.

Зофья наблюдала, как один из мастеров вытащил ледяного оленя со сломанной передней ногой. Другой вытащил незажженный факел и поднес к нему спичку. Она знала, что перед ней находится ледяной олень, но по какой-то причине видела только замученных девушек на ледяных плитах, Хелу, сотрясающуюся от кашля, несмотря на все лекарства, и гранатовое кольцо Лайлы, внутри которого шел обратный отсчет. Все это слилось в какой-то безымянный страх, который заставил ее крикнуть:

– Стой!

Мастер посмотрел на нее, а затем на Еву.

– Не уничтожайте его.

– Это сломанный механизм, мисс, – сказал мастер.

– Я знаю, но…

Но вряд ли механизм виноват в том, что не может функционировать как положено. Что какая-то маленькая деталь делала его непригодным в глазах окружающего мира. Что с ним случились вещи, которые он не мог контролировать. Он не заслуживал того, чтобы его уничтожили.

Ева встала перед ней.

– Тогда пусть его отнесут куда-нибудь в тюремную камеру. Туда, где он никому не помешает.

Мастер бросил на нее недоверчивый взгляд, но Ева прищурила глаза.

– Делай как я сказала.

Мастер кивнул и потащил оленя в другое место. Пульс Зофьи медленно восстановился, возвращаясь к привычному ритму.

– Спасибо, – сказала она.

Ева резко кивнула, и ее рука потянулась к серебряному кулону на шее. На лице рыжеволосой промелькнула нерешительность: сдвинутые брови, бегающие зрачки. Наконец она посмотрела на Зофью и широко улыбнулась.

– Мы ведь не очень хорошо знаем друг друга, правда? – Ева покачала головой и не стала дожидаться ответа Зофьи. – Например, тебе нравится балет?

– Не знаю, – ответила Зофья. – Я никогда его не видела.

– Может, оно и к лучшему, – сказала Ева, убирая за ухо рыжую прядь. – Я перестала ходить на балет много лет назад. Какой смысл мечтать о несбыточном?

– Ты хотела быть балериной?

Губы Евы растянулись в тонкую нить.

– Когда-то.

Для Зофьи Ева и так выглядела как балерина. Она была высокой и стройной, и хотя ее походка была немного прихрамывающей, она не делала девушку менее грациозной.

– Мне очень жаль, – сказала Зофья.

У нее не было причин для этих слов. Она ни в чем не провинилась, но именно так сказала бы Лайла.

– Мне тоже, – отозвалась Ева. Внезапно она отпустила кулон, который все это время сжимала в пальцах. – Ты танцуешь, Зофья?

– Нет.

Ева склонила голову набок.

– А Лайла?

– Да.

В этот момент Зофья вспомнила, что Лайла не всегда считала свою деятельность во Дворце Снов танцами.

– Я ей завидую… помимо всего прочего, – сказала Ева. – Вы с Лайлой близки?

Когда Зофья кивнула, Ева издала задумчивый гортанный звук.

– Она очень проницательна, не так ли? – легкомысленно спросила Ева. – Иногда мне кажется, что она знает гораздо больше всех остальных.

Лайла знала то, чего не знали другие, потому что умела читать предметы. Но это было секретом, и поэтому Зофья ничего не сказала. Вместо этого она сосредоточилась на общей суматохе, наблюдая, как ремесленник открыл одну из стен атриума и толкнул сломанного оленя.

– Тюремная камера, – напомнила Ева, проследив за ее взглядом.

У Зофьи перехватило дыхание. Ей не нравились тесные, затемненные помещения. Она даже не знала, что в стене атриума Спящего Чертога спрятан проход в тюремную камеру.

– Как Лайла и месье Монтанье-Алари стали любовниками?

– Они не любовники, – Зофья не сразу осознала, что ляпнула что-то не то. Ее пульс участился. – Они… я имела в виду…

– О, хорошо, что вы подождали! – крикнул Энрике, подбегая к ним.

Он совсем запыхался, а у него под мышкой была зажата целая стопка записных книг. Энрике посмотрел на Зофью и усмехнулся. Она ощутила эту улыбку как нечто осязаемое, и от тепла, разлившегося по всему ее телу, девушке стало не по себе. Зофья не стала улыбаться в ответ.


ОНИ ВТРОЕМ снова стояли перед Тескат-дверью.

Зофья не могла перестать думать о том, что Ева рассказала им о девочке Горовиц и погромах в Одессе. Больше всего на свете Зофье хотелось получить письмо от Хелы.

Благодаря тому что в России было множество порталов, Северин договорился, что она будет еженедельно получать известия от сестры. Последний раз это было ровно восемь дней назад, когда Хела заговорила о том, что к ней вернулся кашель, и о встрече с юношей по имени Айзек. Зофья сказала себе, что беспокоиться не о чем. По статистике, существует целый ряд причин, по которым почта может опаздывать: человеческая ошибка, неразборчивый почерк, погода и так далее. Любое действие всегда сопровождается стандартным отклонением. Если бы у нее были цифры для расчета вероятности – она бы не паниковала. И все же часто ее паника не поддавалась количественному измерению, бросая вызов границам целых чисел и стремясь перерасти в зияющую дыру, которая поглотит ее мысли целиком.

– Вы готовы? – спросил Энрике.

Ева молча провела когтистым кольцом по своей руке, а затем прижала ладонь к металлическому щиту. Петли портала вспыхнули голубым светом и распахнулись. За первой дверью не было ничего, кроме влажного мха, проросшего на кирпиче: он так плотно прилип к входу в портал, что между отверстием и стеной не оставалось и дюйма свободного пространства.

– Как и ожидалось, – сказал Энрике.

Но Зофья уловила в его голосе легкую дрожь.

– Очередь колодца в Одессе, – сказала Ева.

Она прижала ладонь ко второй двери. Зофья приказала себе успокоиться и начала считать все предметы, которые только видела. Когда дверь открылась, она уже насчитала восемнадцать кирпичей, сорок три засова на Тескат-портале и семь капель крови на ладони Евы. Но это все равно не подготовило ее к виду замурованного колодца, ведь теперь она знала, чье имя было высечено на камнях.

– Я так и знал, что здесь еще что-то написано, – сказал Энрике и повернулся к Еве. – Нож, пожалуйста.

Ева протянула ему клинок, и Энрике начал соскребать влажный мох, выросший вокруг имени Моше Горовица. Закончив, он начал читать вслух:

– Для семьи Моше Горовица, ушедшей, но не забытой… – он поскреб остатки мха, покрывавшего кирпич. – Это место, где Ревекка Горовиц пропала без вести и, предположительно, утонула…

Ревекка.

Где-то в глубине сознания Зофьи тихо скреблась старая ненависть.

Когда Зофье исполнилось тринадцать лет, ее мать забеременела. Зофья не хотела еще одну сестру или брата. Все эти перемены были ей не по душе: стук молотка по дереву, пока отец строил новую детскую кроватку, бесконечный поток гостей, незнакомые блюда, которых так хотелось ее матери. Но потом ее мать потеряла ребенка. Сначала Зофья не могла понять, как можно потерять нерожденного младенца, но потом она увидела, как повитуха выходит из родительской спальни с корзиной окровавленных тряпок, и все поняла.

Была ли в этом ее вина? Она знала, что ее воля имеет последствия. В то время девочка уже начинала понимать, что у нее есть способности к Творению, и когда она хотела, чтобы кусок металла загорелся или согнулся… он повиновался ее приказам. Что же она натворила?.. Еврейский закон гласил, что ребенок никогда не жил, а поэтому не мог умереть. И все же ее мать шептала имя «Ревекка», стоя у могилы, и когда раввин в синагоге призывал прихожан встать во время Кадиша, она стояла в женской части синагоги и бросала мрачный взгляд на каждого, кто осмеливался посмотреть ей в глаза. Зофья все еще думала об этом имени – Ревекка, хотя никогда не произносила его вслух. Для нее это было название перемены, которую она не знала, как желать. Это было имя страха, который так и не перерос в радость, и он наполнял ее стыдом, за то что она даже не попыталась полюбить младшую сестру, а теперь у нее никогда не будет такой возможности.

Теперь Зофья ощутила тот же прилив решимости и бессилия в один и тот же момент.

Решимость защитить тех, кто ей дорог, и страх перед неизвестным. Вспомнив темные глаза Лайлы и серые глаза Хелы, она пообещала себе, что защитит их.

Зофья отломила одну из своих фосфорных подвесок и посветила на кирпичи. Маленькие извивающиеся насекомые снова попрятались в кирпичную кладку. Ее свет выхватил из мрака серебристые очертания. Энрике поднял руку.

– Я узнаю этот символ, – нахмурившись, сказал он.

– Где? – спросила Ева.

Зофья присмотрелась внимательнее. Там, прямо под именем Ревекки, была маленькая перевернутая цифра 3.


Серебряные змеи

– Я никогда не встречала такого символа, – сказала Ева. – Это буква «Е»?

Зофья склонила голову набок. Ей показалось, что она видела что-то подобное в кабинете отца: математический знак, похожий на строчную омегу.

– Я знаю, что видел его раньше, – сказал Энрике, перелистывая страницы своего блокнота.

– Похоже на математический символ, – сказала Зофья. – Как трансфинитное ординальное число.

– Транс что? – спросила Ева.

– Трансфинитное число – это число, рассматриваемое как «бесконечное» или намного большее, чем конечные числа, но не совсем бесконечное, а ординал – это теория, используемая для описания числа, которое, в свою очередь, описывает набор других чисел.

Ева потерла виски.

– Что вообще означают эти слова?

– Зная Зофью, я просто уверен, что все это нам пригодится, – сказал Энрике.

Он тепло улыбнулся. Зофья разглядывала его лицо: брови сдвинуты, уголки рта приподняты. Выражение жалости. Энрике жалел ее, а Ева даже не слушала, что она говорит. Щеки Зофьи вспыхнули, и она направилась к третьей двери. Энрике остался у портала, чтобы нарисовать символ в одной из своих записных книжек.

– И все же это не объясняет, почему ее имя вырезано внутри колодца, – сказала Ева. – И кто видел, как она упала?

– Понятия не имею, – вздохнул Энрике.

– Может, третья дверь расскажет нам больше, – сказала Ева.

Энрике издал тихий всхлипывающий звук и встал позади Евы. Секунду спустя он, казалось, передумал и вместо этого встал за спиной Зофьи. Закатив глаза, рыжеволосая девушка прижала окровавленную ладонь к металлическому щиту. Дверь портала со скрипом распахнулась, и Ева тут же отпрыгнула назад. Энрике испуганно вскрикнул.

– Что там? – спросила Зофья.

Ева повернулась к ней, широко распахнув свои зеленые глаза.

– Здесь… что-то написано.

Энрике не двигался.

– Возможно, это какая-то метафора…

– Ты закричал из-за надписи? – удивилась Зофья.

– В зависимости от контекста, некоторые надписи могут показаться чрезвычайно пугающими, – сказал Энрике. – И я не кричал. Я просто громко выдохнул, – он схватился за грудь и сердито посмотрел на нее. – Это совсем другое дело.

Зофья заглянула в третий портал и увидела слова, написанные светящимися чернилами:


ИГРА БОЖЕСТВЕННОГО ИНСТРУМЕНТА

ПРИЗОВЕТ РАЗРУШЕНИЕ

24

Северин



Северин знал, что находка должна сделать его счастливым, но никак не мог вспомнить, что такое счастье. Его мозг все время цеплялся за одно воспоминание, как шелковый шарф, запутавшийся в ветвях. Они впятером заполучили дорогое яйцо Фаберже, продажа которого могла поддержать древнюю индонезийскую компанию золотого Творения в борьбе с голландскими деловыми интересами. Это был день рождения Зофьи, хотя, казалось, об этом знала только Лайла. В качестве сюрприза она спрятала торт в форме куриного яйца внутри их экипажа, подготовленного для побега. Прежде чем Энрике успел заговорить о мифологическом значении яиц, Тристан громко спросил:

– Что было первым, курица или яйцо?

Зофья ответила первая:

– С научной точки зрения – петух.

На мгновение все замолчали, а потом так громко расхохотались, что Северин нечаянно толкнул торт локтем, и весь ярко-желтый лимонный творог, который Лайла сделала похожим на желток, оказался на брюках Энрике, что только усилило их смех…

– Прекрати, – прошипел Северин своему отражению, пресекая поток воспоминаний.

Он прислонился к туалетному столику в своей спальне, пытаясь восстановить дыхание. Руслан и матриарх решили устроить официальный ужин, а это означало, что прежде чем войти в пасть левиафана, сперва ему предстоит пережить этот длинный вечер.

Конечно, его будет сопровождать Лайла, но он не видел ее с тех пор, как Энрике, Ева и Зофья бросились показывать им надпись на стене…


ИГРА БОЖЕСТВЕННОГО ИНСТРУМЕНТА

ПРИЗОВЕТ РАЗРУШЕНИЕ


Это не объясняло тайну колодца, но он и не искал ответов на все загадки… эта надпись казалась ему гарантией того, что он движется в правильном направлении. Разрушение… неопределенные слова с масштабными последствиями. Ему это нравилось. Это означало, что Божественная Лирика обладала невероятной силой, как он и надеялся. Силой, способной исправить все ошибки.

– Северин, – раздался голос у двери. Он резко выпрямился.

Волосы у него на затылке встали дыбом. Самой странной из всех вещей, которые его раздражали, было его собственное имя. В прошлом Лайла называла его Маджнун. Он так и не понял, почему она выбрала именно это имя, а теперь оно уже не имело значения.

Когда Лайла вошла в комнату, он увидел ее в зеркале, словно в сказке, где герой подкрадывается к чудовищу, лишь мельком поглядывая на ее отражение, чтобы она не превратила его сердце в камень. Только сейчас все было наоборот. Теперь чудовище смотрело на девушку сквозь зеркало, чтобы она не обратила его камень в сердце.

В отражении он увидел, что Лайла была одета в дымчатое платье. Серый шелк был Сотворен таким образом, что его края словно растворялись в воздухе. Подвижная ткань казалась абсолютно живой: она на мгновение открывала уголок плеча, затем прятала его под серыми перьями, а вырез на груди становился шире, прежде чем превратиться в высокий воротник, расшитый серебряными жемчужинами. Под воротником сверкало бриллиантовое колье.

Каждый раз, когда Лайла подкрадывалась к нему, он словно видел ее в первый раз. Два года назад она прибыла в Эдем с труппой танцовщиц и предотвратила покушение на его жизнь. В то время он едва ли обратил внимание на ее откровенный наряд. У Северина было своеобразное представление о красоте, но в ней его поразило что-то совершенно другое. Ему потребовалось несколько минут, прежде чем он смог определить, что именно. Доброта. Доброта Лайлы щедро одаривала окружающих теплом – как непрошеное сокровище, – и это совершенно ошеломило его, как если бы он был нищим, которого внезапно озолотил проезжающий мимо король.

– Похоже, в вас кроется гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, – сказал он.

Лайла подняла бровь и указала на свой наряд.

– А по-моему, все на виду.

Это был первый раз, когда она заставила его рассмеяться.

Теперь он смотрел на нее в зеркало, на ее красивое платье и сияющую кожу. Ее доброта истощилась до последней капли, и не осталось ничего, кроме твердой, настороженной оболочки.

– Завтра ты получишь то, что хочешь, – сказал он, не глядя ей в глаза.

Как и я.

Падший Дом не мог прочесть свое сокровище, но у них не было Лайлы. Конечно, Лайла была не из тех, кто стал бы задумываться о том, что именно она несет в себе родословную Забытых Муз. Но если кто и мог прочесть эту книгу, то только она. Как удобно, что она была нужна ему так же, как и он ей, хотя и не в том смысле, что он когда-то себе воображал. Северин мог бы назвать это «судьбой», вот только он в нее не верил.

– Надеюсь, все твои надежды будут оправданы, – сказал он.

– А твои? – спросила она. – Твои надежды будут оправданы, Северин? – она опять обратилась к нему по имени, которое едва ли можно было назвать его собственным.

– И даже более того, – сказал он, улыбаясь про себя. – Можно даже сказать, что я перерожусь.


ВО ВРЕМЯ ИХ ПЕРВОЙ ПРОГУЛКИ по Спящему Чертогу единственным местом, которое ускользнуло от их внимания, была столовая. Чтобы найти ее, потребовалось немало усилий слуг Дома Ко́ры и Дома Никс. Вход располагался не за дверью, а за огромным балконным окном на втором этаже, которое выходило прямо на темный, зубчатый пояс гор. Перед окном сидел ледяной павлин, и его полупрозрачные перья веером закрывали вход. Увидев их, он сложил перья и печально заворковал.

Матриарх вышла в вестибюль и окинула их критическим взглядом.

– Вы опоздали, – сказала она вместо приветствия. – Все остальные уже пришли.

Лайла чихнула, и ее лицо вдруг смягчилось. Матриарх – та самая женщина, которая бросила его на произвол судьбы и даже не оглянулась – снова сбросила свою шубу и накинула ее на плечи Лайлы. Глядя на этот жест, Северин почувствовал, как в его горле встает холодный ком.

– Спасибо, – сказала Лайла.

– Я надеюсь, что ваш кавалер проявляет удвоенную заботу в других ситуациях, учитывая, что сейчас он позволил вам мерзнуть, – сказала она, недовольно глядя на Северина, и махнула рукой в сторону холла. – Прошу за мной. И имейте в виду, что сперва создается впечатление, будто вы сейчас сорветесь и разобьетесь насмерть.

Она ступила в открытое окно, и у Северина скрутило живот: ему действительно показалось, что она вот-вот упадет. Но ничего не произошло. Склонив голову, он уловил глянцевый блеск Сотворенного стеклянного пола. Они с Лайлой последовали за матриархом по коридору, который сулил длительное падение по меньшей мере на триста футов, стоит им сделать один неверный шаг. Словно из ниоткуда перед ними появилась сверкающая золотая дверь, и, хотя она была закрыта, Северин уловил мелодию пианино.

За дверью их ждала огромная столовая с куполом. Длинный черный стол, вырезанный из оникса, ломился от угощений. В дальнем конце комнаты Гипнос играл на рояле, а рядом с ним стояли Энрике, Зофья и Ева. Руслан направился к ним, чтобы поздороваться, и Северин быстро осмотрел столовую. Пол был сделан из тонкого слоя золоченых перьев. Сотворенный потолок приближал звезды, и с первого взгляда могло показаться, что до них можно достать рукой, а стеклянные стены открывали захватывающий вид на озеро Байкал… они были украшены подвижными огнями, которые приняли форму греческого зодиака.

– Как красиво, – выдохнула Лайла, запрокинув голову. Свет упал на гладкую кожу ее шеи, и Северин поймал себя на том, что открыто уставился на нее.

– Не могу не согласиться, – сказал Руслан, целуя ее протянутую руку. – Вам тоже нравится, месье Монтанье-Алари?

– В этом есть что-то нездоровое.

– Нездоровое? – повторила матриарх.

Но улыбка Руслана стала шире.

– Расскажите мне, что вы видите.

Северин постучал ногой по полу.

– Перья Икара. Над головой – слишком близкие небеса. А вокруг нас, – он указал на зодиак, – непреклонная судьба. Эта комната – напоминание о том, что люди склонны переоценивать себя… напоминание о том, что человек может упасть и это падение будет долгим. Я удивлен, что пол не окрашен в кроваво-красный цвет.

Руслан хмыкнул в знак согласия, потирая лысину.

– Возле перстов заструилась бессмертная кровь Афродиты, влага, какая струится у жителей неба счастливых.

– Кто цитирует «Илиаду»? – крикнул Энрике с противоположного конца комнаты.

– Я! – радостно отозвался Руслан. – Иногда я сам себя удивляю, вспоминая разные вещи… можно подумать, что без защитного слоя волос все мысли просто покидают череп.

– Что вы сказали? – спросил Северин.

– Череп?

– Нет.

– Волосы…

– Нет.

Там было что-то еще. Что-то, что поразило его до глубины души.

Руслан помолчал, а потом сказал:

– Бессмертная кровь? Ее еще называют словом «ихор».

– Да, точно. Ихор.

Руслан погладил себя по голове.

– Падший Дом любил упоминания о богах. Ходили слухи, что они смогли пустить по своим венам что-то вроде ихора. Нашли способ манипулировать своей человечностью. Однако это всего лишь слухи.

– Это не слухи, – сказала Лайла. – Мы видели это своими глазами.

– Ах, да… в катакомбах, верно? – спросил Руслан, переводя взгляд с матриарха на Северина. – Так это правда? Вы видели их ихор?

Как будто он мог об этом забыть. Иногда Северин ловил себя на том, что касается своего рта, мечтая снова ощутить на губах липкое золото. Он не знал, какая алхимия могла превращать людей в богов, но жаждал это выяснить.

– И как же они этого добились? – спросил Северин.

– Они? – повторил Руслан, кривя рот на этом слове. – Они обладали такими артефактами, о которых мы с вами не можем и помыслить.

Руслан подошел к обеденному столу и отодвинул стулья для Лайлы и Дельфины.

– Дом Даждьбог уже много лет собирает знания о Творении, и я полагаю, что Падший Дом наткнулся на древнее оружие… у него было много названий. На индийском континенте он был известен как тамильское слово арувал, средневековый двор Багдада называл его зульфикаром, но, когда его нашел Падший Дом, он стал Кинжалом Мидаса. Это название оружие получило не только в честь проклятого короля из греческой мифологии, но и из-за его алхимических свойств: кровь к золоту, человек к богу.

– Все это похоже на какую-то магию, – отрезала матриарх.

– Может, месье Монтанье-Алари расскажет нам больше, – сказал Руслан. – Это была магия? Что вы видели?

На мгновение Северин снова оказался в катакомбах. Он снова опустился на колени, чувствуя, как крылья прорываются из-под лопаток, рога давят на внутреннюю сторону черепа, а странный ритм в его крови дарит ощущение божественной неуязвимости.

– Что такое магия, как не наука, которую мы не можем постичь, – сказал Северин.

Руслан тепло улыбнулся.

– Хорошо сказано, – одобрил он. – Но, я полагаю, для того, чтобы использовать такое оружие – нужно заплатить великую цену. Говорили, что оно было создано из самого верхнего кирпича Вавилонской башни, наиболее близкого к Божьей силе.

– Возможно, именно поэтому члены Падшего Дома считали, что они могут стать богами, – сказал Северин.

Матриарх усмехнулась, указав на золотые перья пола, а затем на пьянящую близость звезд.

– Казалось бы, такое количество напоминаний о том, куда приводит человеческая гордость, должно было их остановить.

Руслан потер забинтованную руку, все еще безвольно висевшую на перевязи.

– Если бы людей останавливали такие мелочи – они бы не были людьми, не так ли?

Он ухмыльнулся и подал знак официанту, который позвонил в обеденный гонг. Гипнос продолжал играть на рояле. В детстве его было невозможно оторвать от инструмента.

– Вы принимаете пожелания, месье? – громко спросила Ева, стараясь перекричать его игру.

Гипнос сделал паузу.

– Да!

– Превосходно, – сказала Ева. – Тогда прекратите играть.

Лицо Гипноса помрачнело, но он встал из-за рояля и присоединился ко всем за столом. Повернувшись направо, Северин обнаружил, что сидит рядом с матриархом. Слуга остановился рядом с ними, протягивая ей маленький пузырек с кроваво-красной жидкостью. Это снадобье позволяло ей сохранять иммунитет к нежелательному воздействию кровного Творения.

– Вы всегда ясно видите тьму человеческих сердец, месье Монтанье-Алари, – сказала она. – Но когда-то вы умели видеть чудеса.

Северин потянулся за кубком с водой.

– А теперь я вижу истину.

Их ужин выглядел как сожженные подношения для богов. Вся еда выглядела обугленной, хотя на самом деле таковой не являлась. В серебряной миске лежал черный инжир, такой бархатистый и сочный, что казалось, будто кто-то взял серебряную ложку и зачерпнул саму полночь. Затем шли жареные окорочка, поданные на подушке из жженого шалфея, кровяная колбаса, суфле цвета ночного неба. Вокруг них вновь собрались животные ледяного зверинца… хрустальный ягуар крадучись бродил вокруг обеденного стола, а у него на спине покачивались графины с ледяным вином. Стол из оникса отражал звездное небо, и по мере того, как ночь становилась еще темнее, на нем вырастали тонкие сталактиты, похожие на тонкие серебряные нити. Северин слышал обрывки чьи-то разговоров, но мысленно он находился совсем в другом месте. В его воображении он уже находился внутри левиафана, уже переворачивал страницы Божественной Лирики, уже чувствовал течение золотого ихора в своих венах. Ему даже не понадобится Кинжал Мидаса. Он все сделает сам.

Северин не понял, что ужин закончился, пока снова не прозвучал гонг. Он отодвинул стул и только после этого осознал, что Зофья стоит рядом и свирепо смотрит на него. Он не видел, как она встала со своего места, а тем более, как подошла к нему.

– Что случилось?

– Я не получала вестей от Хелы уже восемь дней, – сказала Зофья. Северин нахмурился. Для задержки сообщений не было никаких причин.

Он заплатил огромную цену, чтобы курьер регулярно доставлял Зофье письма о здоровье ее сестры.

– Я позабочусь об этом, – сказал Северин.

На секунду Зофья замялась, но потом все же кивнула головой.

– Я знаю.

Что-то вспыхнуло в глубине его сердца, и ледяной покров, который он так долго взращивал, на мгновение треснул. Почему она была так уверена, что он со всем разберется? Как она могла доверять его словам после того, как он хитростью разлучил ее с семьей? Ведь она видела, что случилось с последним человеком, который так слепо ему доверял.

Северин стиснул зубы, и его сердце вновь заледенело. Он нашел лучшего врача в Польше, чтобы вылечить ее сестру. Судя по всему, девушка реагировала на лечение лучше, чем ожидалось. Именно доверие Зофьи вызывало у него необъяснимое раздражение. Они заключили деловую сделку. В ней не было места надежде, и все же Зофья взвалила на него это бремя.

В этот момент Лайла коснулась его руки. Уже собираясь уходить, он услышал, как Руслан зовет его по имени. Подняв глаза, он увидел, что патриарх Дома Даждьбог все еще сидит за столом и водит пальцем по десертной тарелке, собирая остатки сахарной пудры.

– Никак не могу понять, как относиться к вашему решению спуститься внутрь левиафана. Может, вы храбрец, а может – безумец, – сказал он, слегка покачав головой. – Но, возможно, все идет так, как должно, – Руслан с улыбкой посмотрел на Лайлу. – С таким именем, как у тебя, и сумасшедшим любовником в придачу, я надеюсь, ты называешь своего Северина «Маджнун».

Пальцы Лайлы сжали его руку.

– Что вы сказали?

Руслан выглядел смущенным.

– Это отсылка к поэме шестого века «Лайла и Маджнун», написанной Низами Гянджеви…

– Я знаю, – тихо сказала Лайла.

– Ах! Отлично, отлично, – сказал Руслан. – А вы, Северин?

Северин почти не осознавал, что качает головой. Все его тело словно онемело.

– «Лайла и Маджнун» – одна из моих любимых трагедий, – сказал Руслан. – Очень жаль, что они не так знамениты, как их более поздний аналог «Ромео и Джульетта».

Северин изо всех сил старался прислушаться к их разговору, но мысленно он возвращался ко всем моментам, когда Лайла называла его Маджнуном. Безумцем. Она объяснила ему, что это значит, но он не знал, что его прозвище взято из поэмы, к тому же трагической. Отчего-то он чувствовал себя дураком. Когда-то это имя было для него талисманом. Теперь оно ощущалось на языке горьким пророчеством.

– Ах, Маджнун. Безумец, потерявший себя в стремлении к несбыточной мечте, – сказал Руслан. Он тихо рассмеялся и взглянул на часы. – Желаю вам обоим спокойной ночи, было очень приятно провести вечер в вашем обществе. Удачи вам завтра, месье Монтанье-Алари.

Он поклонился и вернулся к своей десертной тарелке.


СЕВЕРИН НЕ ПОМНИЛ, как добрался до верхней ступени лестницы.

Он не помнил, как открыл дверь в их комнату, и все же они оба были здесь. Вокруг них сгустилась тишина, и, когда он наконец заговорил, собственный голос показался ему слишком громким.

– Это правда?

Лайла вздрогнула. Она уселась у мраморно-ледяного туалетного столика в углу комнаты спиной к нему и принялась снимать перчатки и украшения.

– Что именно?

– Мое… – он осекся, взял себя в руки и начал снова. – Имя, которым ты меня называла. Ты взяла его из поэмы?

– Да, – ответила она.

И тут его осенило, что еще до того, как она поцеловала его и пустила свои корни так глубоко в его сердце, что он не задумываясь предпочел ее собственному брату… она уже пометила его как человека, которому никогда не будет принадлежать. Это была привязанность, которая могла закончиться лишь разочарованием. Как удачно она выбрала его прозвище.

Выходит, он был безумцем, потому что верил, что судьба позволит ему быть счастливым. Возможно, он был безумцем и теперь, потому что пытался ее изменить.

Лайла возилась с застежкой-молнией на платье. Северин медленно подошел к ней. Он почти не осознавал, что делает… все это время он только и делал, что старался держать дистанцию между ними. Желание сблизиться с ней отравляло его рассудок, и все же он знал, что, если ему хочется услышать правду, – придется заключить сделку. Ее присутствие вызывало в нем странную слабость. Без сомнения, расставшись со своими тайнами, она тоже ослабнет, и тогда они встретятся лицом к лицу, как равные.

– Расскажи мне, чем заканчивается поэма, Лайла, – сказал он.

Лайла закрыла глаза, словно собираясь с силами. Он протянул руку и перебросил ее волосы через плечо. Она изящно склонила голову, как лебедь, и ее кожа покрылась мурашками. Руки Северина коснулись застегнутой молнии, в которой застрял кусочек шелка. От его прикосновения Лайла едва заметно вздрогнула. Обычно она терпеть не могла, когда кто-нибудь видел ее шрам, но на этот раз девушка даже не попыталась спрятаться, словно была готова обнажиться.

– Расскажи мне, Лайла, – повторил он.

Молния скользнула вниз на один дюйм. В отражении Лайла открыла глаза.

– Однажды юноша и девушка полюбили друг друга, но они не могли быть вместе, – сказала она. – Девушка вышла замуж за другого. Юноша сошел с ума, и…

Он снова потянул застежку, и у нее перехватило дыхание.

– И? – эхом отозвался он.

– И он ушел в пустынные дебри, – сказала она, упорно не смотря ему в глаза. – В конце у них появился шанс быть вместе, но они решили иначе.

Северин расстегнул молнию еще ниже. Теперь он мог сосчитать хрупкие кости ее спины. Если бы он захотел, то мог бы коснуться длинного шрама: какой-то злодей заставил ее поверить, что это признак ее искусственности. Когда-то Северин покрывал эту спину поцелуями.

– В конце концов, они предпочли сохранить в своих сердцах чистые образы друг друга.

Рука Северина замерла. В зеркальном отражении Лайла наконец встретилась с ним взглядом.

– Я думаю, Лайле было невыносимо смотреть на своего Маджнуна, который потерял часть своей души в дикой пустыне.

Она не сделала ни малейшего движения, чтобы прикрыться или уйти, хотя ее платье было расстегнуто почти до конца. Он заметил, как напряглись ее плечи, как вздернулся подбородок… в комнате повисла напряженная тишина ожидания.

Она ждала его ответа.

Не раздумывая ни секунды, Северин наклонился к впадинке на ее шее. Он видел, как ее глаза закрылись, а голова откинулась назад. Лайла манила его, как долгая ночь без сновидений после нескольких месяцев бессонницы. Его губы почти коснулись ее кожи, но в этот момент он замер и остановился.

Что он делает?

Лайла была миражом, промелькнувшим в дыму. Искушением пустыни, которое убаюкивает душу ложными обещаниями. Обещание Северина было нацарапано на челюстях механического левиафана, дремлющего под ледяным гротом. Его обещание ждало за зубами дьявола. Уже завтра он наконец доберется до него – и будет свободен.

Ее слова звенели у него в голове.

Я думаю, Лайле было невыносимо смотреть на своего Маджуна, который потерял часть своей души в дикой пустыне.

Северин отстранился от изгиба на шее Лайлы и встретился с ее взглядом в зеркале. Что бы ни светилось в ее глазах еще секунду назад – теперь оно исчезло, и слабость сменилась настороженностью.

– Я думаю, он знал, что она никогда не предназначалась ему, – сказал Северин.

Чувствуя, как горят его руки, он поднял с пола свое пальто и направился в библиотеку, чтобы переждать эту долгую ночь.

Часть IV

Истоки Империи Господин

Эмануэль Орсатти, Дом Оркус,

Итальянская Фракция

1878, правление короля Умберто Первого

Размышляя о поиске спрятанного сокровища, стоит спросить себя: вдруг оно не предназначено для того, чтобы его находили? И если так, то почему?

25

Северин



В полдень Северина ожидал дьявол.

Северин не спеша вышел из библиотеки. Ему хотелось запомнить равнодушные лица девяти муз. Они были просто огромными, и верхушки их мраморных корон касались витражного потолка. Они затеняли все вокруг, и, возможно, таково было намерение их создателя. Чтобы напомнить ему о собственной ничтожности. О его бессилии. Но Северин не нуждался в напоминании. Каждое прикосновение оставляло на его руках следы горячей крови Тристана. Каждый вдох казался зловонным дымом взрыва, загнавшего их в узкий переулок Санкт-Петербурга, угольной сладостью пожара, унесшего его родителей. Смертные совершенно бессильны. И ему надоело быть смертным.

Вместе с ножом Тристана он нес последнее напоминание о своем прошлом: резного уробороса[6], который когда-то украшал кольцо его отца. В другой жизни Северин мог бы носить это кольцо, как патриарх Дома Ванф. Раньше, когда он касался теплого металла и проводил взглядом по драгоценным глазам змеи, он чувствовал странную легкость, как будто кто-то выбил его душу из тела, и она блуждала в поисках места, где можно пустить корни, и жаждала света. Возможно, за все это время его дух привык к этому ощущению. В конце концов, что такое корни, если можно не привязывать себя к почве, а оторваться от земли? Но хотя его больше не волновало наследие семьи, он не мог забыть о том, что оно было украдено. Он потер шрам на ладони, вспоминая синий свет, вспыхнувший в его глазах после теста на право наследия. Доказательство того, что Сотворенный инструмент принял его кровь, и все же матриарх организовала против него целый заговор. Уже не имело значения, почему она солгала и чего хотела добиться, потому что Северин смотрел только в будущее. Алхимия Божественной Лирики могла даровать ему белоснежные крылья Серафимов или гладкие рога демонов, но эта золотая кровь сдержит свое обещание:

Больше у него ничего не отнимут.


СЕВЕРИН ПОЧТИ НЕ СЛУШАЛ, что происходит вокруг него. Он почувствовал руки Евы на своей груди, жар торопливого поцелуя в щеку.

– На счастье, – прошептала она ему на ухо.

Лайла неподвижно стояла у входа, лениво поигрывая своим бриллиантовым колье. Зофья принесла им с Гипносом повязку на руку, полную зажигательных устройств, сферических детекторов и мнемжучков, чтобы запечатлеть все, что они там обнаружат.

Энрике расхаживал у входа в пасть левиафана, нервно дергая себя за волосы.

– Вы ищете книгу, – начал он.

– Non! Книгу? – притворно воскликнул Гипнос. – Qu’est-ce que c’est?

Энрике хлопнул его по руке, и Гипнос ухмыльнулся.

– Мы знаем, mon cher, – сказал он.

– Книга не будет похожа на обычный том. Скорее всего, она будет огромной. С кожаным переплетом. Согласно моим исследованиям, в последний раз, когда ее видели, кто-то пытался вырезать на ней название, но не успел, и осталось только Б-О-Ж-Е-С-Т-В-ЕН-Н-А-Я-Л-И-Р.

– Она большая и старая, – сказал Гипнос. – Я все понял. А теперь поцелуй меня. На удачу.

Северин наблюдал за этим разговором. Как человек, который, в некотором роде, был экспертом по части спектаклей, он знал разницу между искренностью и притворством. Этот поцелуй относился к последней категории. Вопрос заключался только в том, кто притворялся: Гипнос или Энрике? Энрике улыбнулся, и его щеки залила краска. Однако Гипнос повернулся к левиафану, даже не взглянув на предмет своих воздыханий.

Теперь Северин получил ответ на свой вопрос.

– Отправляемся? – спросил он.

Гипнос кивнул. По приказу матриарха Дома Ко́ры у них была только одна задача: войти внутрь, найти Божественную Лирику и выйти. После этого члены Дома Даждьбог и Дома Никс должны были последовать по тому же пути, чтобы перенести все найденные артефакты в библиотеку для дальнейшей каталогизации. Луна в ледяном гроте уже начала уменьшаться, становясь все тоньше и отсчитывая секунды до того, как металлический левиафан снова появится из-под воды.

Дельфина ждала их возле бассейна с тарелкой в руках.

Подойдя ближе, Северин узнал знакомый запах малиново-вишневого джема, намазанного на тост с маслом. Вкус его детства, которое закончилось раньше времени. Когда Дельфина взглянула на него, в ее глазах промелькнуло что-то похожее на надежду. Северин молча взял тост с тарелки. Он чувствовал взгляд Дельфины у себя на затылке, но не обернулся. Точно так же, как она не обернулась, когда он смотрел ей вслед, выкрикивая ее имя. Он продолжал звать ее даже после того, как она сказала, что они больше не семья и она больше не его тетя ФиФи.

– Я засеку время и буду сообщать его каждые пятнадцать минут, – сказал Энрике. – Матриарх хочет, чтобы вы вернулись за десять минут до того, как левиафан снова уйдет под воду.

Рот левиафана был слишком влажным и узким, чтобы они могли влезть в него одновременно, поэтому Северин пошел первым. Его сапоги легко нашли канавки, ведущие к лестнице. Он сломал фосфорную палочку, и свет упал на металлическое горло левиафана, выхватывая из темноты верхушку спиральной лестницы, которая уходила глубоко в его глотку. Северин тяжело сглотнул. Он знал, что это существо было Сотворенным, и все же оно казалось ему зловеще живым. Пар вырывался из трещин между его металлическими деталями, как дыхание. Северин оглянулся и протянул Гипносу руку. Патриарх Дома Никс уставился в туннель, и его голубые глаза округлились от страха. Сам того не желая, Северин снова вспомнил маленького Гипноса – мальчика со звонким голосом, мальчика, который мечтает, чтобы его пригласили в игру.

– Тебе необязательно идти со мной, – сказал Северин.

– Что за нонсенс, mon cher, – ответил Гипнос, хотя его зубы стучали от страха. – Кто будет тебя защищать, если я не пойду?

Эти знакомые слова впились в Северина, как шипы. Он моргнул и увидел широко раскрытые глаза улыбающегося Тристана. Он снова моргнул, но на этот раз его младший брат был мертв. Северин сжал руку в кулак, чувствуя, как натянулся шрам на ладони, а его язык горел от кислого привкуса обещания, которое он не смог сдержать: я буду тебя защищать.

– Тогда пошли, – сказал он бесцветным голосом.

Ступеньки оказались скользкими, и металлические детали стонали под тяжестью его веса. Ледяная вода хлестала по его лодыжкам, пропитывая водонепроницаемые брюки. Везде, куда падал свет, Северин видел руины. Впереди лежал длинный спуск, но, по крайней мере, он уже видел решетчатый серебристый пол в брюхе левиафана.

– Пятнадцать минут! – крикнул Энрике им вслед, но голос его звучал совсем приглушенно.

Как раз перед тем, как они достигли подножия лестницы, Северин попросил подать ему сферическое устройство обнаружения. Гипнос протянул ему сферу, и они оба наблюдали за тем, как свет детектора освещает темные углы сокровищницы Падшего Дома.

Северин никогда не считал нужным описывать свои чувства словом «благоговение». Но теперь… он был готов признать, что никогда не видел ничего подобного.

Перед ним открылся мир, изобилующий самыми необычайными сокровищами. Он словно оказался в святилище. Даже со своего места Северин мог разглядеть рваные края роскошного алого ковра. На нем лежала размякшая от воды круглая подушка, а рядом стоял узкий столик со свечой. Тот, кто построил это место, задумывал его как место для медитации. За небольшой зоной медитации находился вход в пещеру. Египетские колонны из лазурита подпирали стены. Огромные золотые тигры повернули головы в их сторону, прищурив свои рубиновые глаза. Светящиеся манускрипты, Сотворенные в виде птиц, проносились над их головами, оставляя за собой рассыпчатый шлейф сусального золота. Чего здесь только не было: мраморные бюсты, древние реликвии, ожерелья из светящихся камней, маленькие крутящиеся планетарии, вырезанные из нефрита…

– Боже мой, – сказал Гипнос. – Орден убил бы за такое.

Гипнос подошел к колонне в центре комнаты. Она была примерно четырех футов в высоту, и ее украшали символы Домов Вавилонского Ордена со всего мира. Северин последовал за ним. Каждый из символов имел особое углубление. Там, среди шипов Дома Ко́ры и полумесяцев Дома Никс, он узнал очертания уробороса, который должен был принадлежать ему: символ Дома Ванф.

– Зачем здесь все это? – спросил Гипнос.

Северин проследил за направлением колонны, которая упиралась в низкий потолок, напоминающий кривое зеркало. Или мнемолинзу.

– Я думаю, эта конструкция работает как ключ, – сказал Северин, указывая на выемки внутри символов Домов. Он достал своего резного уробороса и поднес его к углублению в каменной колонне. Идеальное совпадение. Одним плавным движением он втолкнул уробороса в выемку и поднял глаза к потолку.

Но ничего не произошло.

– Дай я попробую, – сказал Гипнос.

Он вставил Кольцо Дома Никс в углубление, и по серебряному потолку прошла световая рябь…

Северин затаил дыхание, гадая, можно ли считать это доказательством того, что главное сокровище Падшего Дома хранится именно здесь. Вместо этого мнемоэкран показал ледяной грот, оставшийся наверху: Энрике нервно расхаживал по кругу, Зофья то и дело чиркала спичкой, Лайла все так же стояла у входа с каменным выражением лица.

– Мы можем видеть их, но они не видят нас? – спросил Гипнос. Он встал прямо под экраном и начал размахивать руками, но никто из оставшихся в гроте никак на это не среагировал. – Как такое возможно?

– Возможно, в один из зубов левиафана встроено записывающее устройство, – сказал Северин, хотя это интересовало его гораздо меньше, чем Кольца. Он не сводил глаз с идеально подходящей формы уробороса на колонне. – Эмблема моего отца не сработала.

Гипнос выглядел на удивление спокойным. Он вытащил свое Кольцо из углубления, и в ту же секунду мнемоэкран снова стал темным. Бросив косой взгляд на Гипноса, Северин заметил, что линии его рта напряглись, как будто он боролся с собственным разумом. Это было выражение человека, которого просто распирает от желания рассказать секрет.

– Может быть, это работает только с действующими Домами? – предположил Гипнос, не глядя на Северина.

– Падший Дом был изгнан задолго до того, как пал Дом Ванф, – сказал Северин, указывая на эмблему шестиконечной звезды в колонне. – Но, судя по всему, она прекрасно работает.

– Да, наверное, – пожал плечами Гипнос. – Разве это важно, mon cher? Это ведь не сокровище, а значит, не представляет для нас никакого интереса.

Северин еще немного постоял у колонны, а затем убрал свой кулон с уроборосом. В конце концов, Гипнос был прав. Здесь не было ни скрытых истин, ни скрытых сокровищ. Им нужно было продолжать поиски.

Пока Гипнос изучал артефакты Падшего Дома, Северин направился в северную часть комнаты. В стену было встроено огромное рулевое колесо, спицы которого были закованы в белый металл.

Значит, левиафаном можно было управлять. Внезапно имя семьи Горовиц, высеченное на камнях в колодце, обрело смысл. Каждый из этих порталов был маршрутом для левиафана, через которые он мог попадать в разные точки мира.

Разве Энрике не упоминал, что в Стамбуле было озеро? И колодец был достаточно широк, чтобы металлическое существо могло в него пролезть. Северин осмотрел все, что находилось возле рулевого колеса, и почувствовал, как к его горлу подбирается приступ тошноты. Должно быть, Падший Дом использовал левиафана в качестве транспортного судна. Справа от него из стены торчал металлический пузырь, своего рода спасательный механизм, снабженный собственным маленьким рулевым колесом и туманными сферами, в которых он узнал Ауру Шу – Сотворенные дыхательные аппараты, названные в честь египетского бога воздуха. Эта часть левиафана образовывала полупритвор, примыкавший к месту медитации. Здесь стоял покосившийся стол, наполовину скрытый в тени, а рядом из пола торчала каменная плита, похожая на алтарь. На ней лежало что-то темное и кожаное.

Северин шагнул вперед. Шрам на его руке начало покалывать.

– Тридцать минут! – откуда-то издалека донесся голос Энрике. Им пора было возвращаться.

Северин словно оказался во сне. Книга звала его. По алтарю были разбросаны какие-то странные предметы. Сама книга была такой, как описывал Энрике: огромная и потемневшая, с изъеденной кожей по бокам. На каменной поверхности плиты багровели следы засохшей крови. На полу валялся ржавый нож. Там была страница с псалмами и литаниями на разных языках и странная маленькая арфа, отодвинутая в сторону: некоторые из ее струн переливались в полумраке, будто они были сделаны из звездного света.

В эту секунду ему показалось, что он уловил ритм пульса вселенной, словно он стоял на пороге апофеоза. Он потянулся к книге. Когда Северин коснулся потемневшей кожи, ему показалось, что он слышит смех Тристана, эхом отдающийся в его ушах. Он почувствовал тяжесть рогов и услышал голос Ру-Жубера, обещающий, что они могут стать богами.

Он резко раскрыл книгу…

И замер на месте. Это было невозможно. И все же правда ударила его под дых.

26

Лайла



Лайла смотрела, как дневной свет просачивается сквозь ледяные трещины, как золотая нить.

А может, это было не золото, а густой ихор – тот самый нектар, текущий в жилах богов, о котором говорили Северин и Руслан. Эта мысль заставила ее нервничать. Если бы она смотрела на мир таким образом, озеро превратилось бы в зияющую рану. Лайле ужасно надоели любые раны: от тех, что она видела на мертвых девушках, до болезненной раны в ее собственной груди, которая начинала ныть каждый раз, когда она видела Северина.

У входа в Спящий Чертог она обнаружила изящную беседку, Сотворенную изо льда и мрамора: ее колонны были увиты жасмином и синими фиалками, чей аромат перебивал запах рыбьих туш, оставленных на льду лоснящимися тюленями, обитавшими в озере. Она глубоко вздохнула, пытаясь запомнить это сочетание: запах жизни и смерти. Зловонная сладость жизни, угасшей со временем, незрелая горечь жизни, оборванной чужими руками. И все это смешивалось с металлическим запахом льда.

Вдалеке зубчатые горы отражались в озере, как будто их точный двойник находился с другой стороны, под водой.

Она надеялась, что это было правдой.

Она надеялась, что где-то на противоположной стороне есть другой мир, где она родилась, а не была собрана по частям, где девушки, привязанные к Спящему Чертогу, никогда не умирали. Лайла не знала, кем она могла быть в том, другом мире. Возможно, сейчас она уже замужняя женщина, как и многие девушки ее возраста в Пондичерри. Возможно, ее сердце принадлежало юноше, у которого была такая же темная кожа, как у нее, а глаза не напоминали фиолетовое ночное небо.

Лайла крутила свое гранатовое кольцо, пока на нем не вспыхнуло число: 12. Осталось двенадцать дней.

Или – если Северин с Гипносом найдут Божественную Лирику – еще сотни дней жизни. У Лайлы перехватило дыхание, и она вцепилась в перила беседки, стараясь не смотреть на свое отражение, когда внезапный хруст снега заставил ее поднять глаза. Напротив нее стоял Энрике, дрожащий от холода.

Он был одет в длинное пальто, а морозный ветер трепал его волосы.

– Можно к тебе присоединиться? – спросил он.

Лайла улыбнулась.

– Конечно.

Она подвинулась, и они оба уселись на скамейке, глядя на бесконечные просторы, наполненные льдом и светом. Энрике поиграл краями пальто. Он было открыл рот, но тут же передумал.

– Выкладывай, Энрике.

– Ты ведь можешь читать предметы одним прикосновением? – торопливо выпалил он.

Лайла притворно удивилась.

– Да ладно?

– Я серьезно!

– В чем дело?

Энрике открыл записную книжку со своими идеями и исследованиями. Он казался взволнованным. Раньше он бы положил голову на ее плечо и обмяк, как щенок, который хочет, чтобы его погладили. Он тяжело вздыхал и просил «растормошить мысли в его голове». Сейчас он вел себя сдержанно, и Лайла увидела фразу, написанную у него в блокноте:


ИГРА БОЖЕСТВЕННОГО ИНСТРУМЕНТА

ПРИЗОВЕТ РАЗРУШЕНИЕ


Эти странные слова вызывали в ней неприятное, тревожное чувство. Энрике взял ее за руку.

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, что причина, по которой ты можешь это делать, не имеет ничего общего с обстоятельствами твоего рождения… – осторожно начал он, а потом выпалил на одном дыхании: – …Что все дело в тайной родословной, и ты – потомок одной из женщин-хранительниц, которым было поручено защищать могущественную книгу?

– Энрике.

Энрике рассеянно потянул себя за темный локон.

– Чем больше я погружался в это исследование – тем больше натыкался на упоминания о Забытых Музах. Конечно, они могут называться по-разному, в зависимости от культурного контекста, но они, несомненно, очень важны! И тут в игру вступаешь ты, со своими божественными способностями и необходимостью найти Божественную Лирику. Кроме того, у всех тех статуй и девушек из грота не было рук. Их руки стали подношением, как будто они отдавали заключенную в них силу, – он ткнул пальцем в ее ладонь. – Просто подумай о том, сколько силы кроется в твоих руках.

Лайла сжала пальцы.

– Энрике, – сказала она усталым тоном.

Он замолк, и его щеки покраснели.

– Мы должны быть осторожны, когда Северин с Гипносом принесут книгу, вот и все. Особенно ты. В ней скрыто слишком много тайн, и… я волнуюсь.

Последнюю фразу он произнес совсем как ребенок, и Лайла вспомнила проблески детства, которые она видела в его вещах. Маленький мальчик, который читал на коленях у матери и писал «книги» из на обрывках торговых документов своего отца. Мальчик, полный энергии и решимости.

Мальчик, не оцененный по достоинству.

Она положила ладонь на его щеку.

– Я тебя поняла, Энрике.

Он выглядел удрученным.

– Но ты мне не веришь.

– Я не знаю, во что верить, – сказала она. – Если бы я правда происходила из рода Забытых Муз – моя мать сказала бы мне об этом.

– Может, она просто не успела, – тихо предположил Энрике. – И это необязательно должна быть твоя мать. Мужчина, которого мы встретили в Стамбуле, тоже относится к этой родословной, и поэтому он выколол себе глаза.

Лайла прикусила губу. В словах Энрике была логика… но пока что она была не готова принять такую новость. Он сжал ее плечо.

– Можешь вернуться внутрь и подождать вместе с нами?

– Через минуту.

– Тут так холодно. Зачем ты вообще вышла на улицу?

Лайла улыбнулась и выдохнула, наблюдая за тем, как ее дыхание превращается в теплый пар.

– Видишь? – сказала она, кивая на исчезающий белый шлейф. – Иногда мне хочется убедиться, что я все еще могу это сделать.

Энрике выглядел потрясенным. Он отпустил ее плечо, обхватил себя руками и сжался, пытаясь закрыться от ветра.

– Конечно, можешь, – сказал он, не смотря ей в глаза. – И так будет еще очень, очень долго.

– Знаю, знаю, – быстро согласилась она, потому что не хотела, чтобы он волновался.

– Нет, правда, я без тебя пропаду, – сказал Энрике, который выглядел чрезвычайно уязвленным. – Я не смогу прокормить себя, Лайла. Я погибну, если останусь один. Жизнь жестока, и никто даже не предложит кусочек торта.

Она шлепнула его по руке.

– Торт никуда не денется.

Он улыбнулся, а затем на его лице появилось какое-то умоляющее выражение.

– Кстати, о торте… или, скорее, о его противоположности, – он помолчал, задумчиво нахмурившись. – Что противоположно слову «торт»?

– Отчаяние, – сказала Лайла.

– Да, точно, говоря об отчаянии, я думаю, ты должна ему сказать.

Энрике не нужно было объяснять, кого он имел в виду. Лайла знала, о ком идет речь, и от этой мысли у нее мутило желудок. Северин не имел права знать о ее секретах, а тем более – о ее приближающейся смерти.

– Я знаю, что он совсем не торт, но это все еще наш Северин, – сказал Энрике. – Я знаю, что последние два месяца дались нам всем тяжело, и он… изменился. Но что, если он снова станет собой, если узнает правду? Я знаю, что мы все еще ему не безразличны… – его лицо помрачнело. Из всей команды Энрике доверял Северину больше всех. А как могло быть иначе? Северин раз за разом заслуживал его верность, но это было в прошлом, а теперь Лайле постоянно казалось, что по ее венам течет раскаленная лава.

– Что, если это ничего не изменит? – сказала она, и ее голос стал громче. – А если изменит, то, выходит, я должна оказаться на пороге смерти, чтобы он пришел в себя? Моя жизнь – или то, что от нее осталось, – не будет служить пищей для его души. Моя смерть не станет инструментом, которая закалит его характер, и я не буду приносить себя в жертву, чтобы он обрел спокойствие. Я не обязана его спасать.

Только договорив, она поняла, что вскочила на ноги и теперь смотрит на Энрике сверху вниз. Широко распахнув глаза, он тихо пискнул:

– Согласен.

– Я знаю, что ты хочешь помочь, – со вздохом сказала Лайла, снова плюхнувшись на скамейку. – Но я не могу этого сделать, Энрике. Это слишком больно.

Энрике понурил голову и опустил глаза на лед.

– Я понимаю. Я знаю, как это больно, когда думаешь, что дорог другому человеку, но потом оказывается, что ты ошибался.

– Обещай мне, что не скажешь ему, Энрике, – сказала она, сжимая его руку. – У меня всю жизнь что-то отнимали. Я не хочу, чтобы кто-то отнял мою смерть.

Энрике бросил на нее мрачный взгляд, но все же кивнул в ответ. Мгновение спустя он сжал ее руку и ушел. Лайла смотрела ему вслед, и вдруг с неба начал падать снег. Спящий Чертог походил на рисунок из какой-то холодной сказки. Шпили из заледеневшего кварца напоминали стеклянные кости, и Лайле захотелось вообразить, что этот дворец принадлежит Снегурочке. Может быть, Снегурочка решила не таять от любви, а наоборот, навсегда заморозить свое сердце и жить вечно. Но ее размышления были прерваны Дельфиной, которая ждала Энрике у входа. Лайла была слишком далеко, чтобы расслышать ее слова, но она видела, как напрягся Энрике. Он оглянулся на нее, но Дельфина схватила его за руку и потащила внутрь. Лайла знала, что это значит.

Северин вернулся.

Книга была у него.

На морозе кольцо Лайлы казалось слишком свободным, как будто оно хотела упасть с пальца, потому что совершенно потеряло свой смысл.

Матриарх подошла к ней, кутаясь в свои черные меха. Она приняла эффектную позу, и если бы Лайла не знала ее лучше, то решила бы, что Дельфина относится к тем женщинам, которые дышат так, словно это упражнение, а не необходимость.

– Они вернулись? – спросила Лайла. Дельфина кивнула.

Лайла чувствовала, что ей нужно скорее бежать в грот, но она не могла заставить себя двигаться. Что-то удерживало ее. Она отбросила дурные предчувствия и решительно направилась навстречу своей судьбе.

Некоторое время они шли молча, прежде чем Дельфина заговорила.

– На него трудно смотреть, правда?

Лайла знала, что она имеет в виду Северина, и в ней вспыхнула давно умершая преданность.

– Полагаю, ему тоже трудно смотреть на вас.

– Я не обязана оправдываться за свой выбор, – надменно сказала Дельфина. Но потом она грустно улыбнулась и задумалась, будто пыталась подобрать нужные слова. – Я лишь хотела сказать, что не могу видеть его таким, как сейчас. В моих глазах он всегда будет маленьким мальчиком, который смотрит не на сцену, а на зрителей, потому что хочет увидеть на их лицах удивление.

Лайла почти могла представить его ребенком. Худощавый и темноволосый, с огромными сумеречными глазами. Маленький мальчик, которому слишком рано пришлось повзрослеть.

– Зачем вы мне это рассказываете?

Дельфина улыбнулась, но эта призрачная улыбка так и не достигла ее глаз.

– Потому что мне нужно поделиться с кем-то своими воспоминаниями, – сказала она. – Я завидую тебе, дитя.

Лайла едва не фыркнула. Чему тут завидовать? Дельфина могла путешествовать по миру, не опасаясь, что очередная дверь захлопнется у нее перед носом. Дельфина была жива. Лайла только мечтала о жизни.

– Уверяю вас, мне не стоит завидовать.

Дельфина опустила глаза на лед и принялась рассматривать свое отражение в озере.

– Я завидую тебе, потому что ты можешь смотреть на себя. Ты не испытываешь отвращения к собственному отражению, потому что можешь выдержать вес своих решений и сожалений. Это большая редкость, особенно в преклонном возрасте.

«Дожить до преклонного возраста – куда большая редкость», – подумала Лайла.


ВНУТРИ СПЯЩЕГО ЧЕРТОГА царила суматоха. Один из мастеров Дома Ко́ры открыл бутылку шампанского. По телу Лайлы прокатилась волна нетерпеливого ожидания.

– Сокровище! – крикнул один из них. – Горы сокровищ!

Дельфина взяла бокал шампанского. Лайла стояла в тени, ее глаза бегали по залу, ловя отблески света, которые отражались от ледяных животных и большой люстры, покачивающейся над головой.

– Патриарху Дома Даждьбог пришлось отправить письмо Ордену, ведь он вынужден следовать протоколу, – сказал другой. – Они скоро будут здесь, матриарх. Все до единого.

Бокал выпал из ее руки и разбился о ледяной пол.

– Здесь? – пролепетала дельфина. – А как же Зимний Конклав?

– Похоже, они собираются провести Зимний Конклав… здесь.

Лайла оглядела огромный пустой атриум. Внутри нее кипело возмущение. Она не хотела, чтобы здесь собрались сотни членов Ордена с их загребущими руками. Может, она бы не относилась к ним с таким отвращением, если бы на Конклав пригласили членов колониальных гильдий, которые были поглощены Домами своих колонизаторов. Но западная часть Ордена не желала воспринимать их всерьез. Это напомнило Лайле о мертвых девушках, которые стали жертвами лишь из-за того, что они были невидимы для остального мира.

– Когда они прибудут? – спросила матриарх.

– Через несколько минут, матриарх, – сказал один из слуг. – Они планируют задействовать все порталы, включая те, что находятся над землей и под водой. Они привезут также своих мастеров, чтобы подготовить Спящий Чертог к Полночному Аукциону.

Дельфина тихо выругалась. Лайла наблюдала, как слуги несут корзины с сокровищами: книгами, статуэтками, драгоценными камнями и сверкающими инструментами. У нее в голове кружились тысячи мыслей. Девушка почувствовала, как кто-то сунул ей в руку бокал с шампанским. Когда она подняла глаза, с ледяного потолка посыпались серебристые лепестки. Она всегда мечтала, что, когда она приблизится к книге, ее тело это почувствует. Может быть, ее вены засияют ярким светом, а волосы поднимутся в воздух. Вместо этого ее пульс стал тихим и вялым. Время словно забыло о ее существовании, и все остальные начали двигаться очень медленно. Лайлу охватило сомнение. Ее сердце болело без всякой причины. Наконец, к ней подошли Энрике и Зофья. У Зофьи – милой, храброй Зофьи – по лицу текли слезы. Энрике говорил слишком быстро, и она не могла уловить ничего, кроме одной фразы, такой резкой, что она причиняла физическую боль:

– Книги там не было.

27

Энрике



Шесть часов до Полночного Аукциона…

Когда-то Энрике нравилось быть недоверчивым. Ему казалось, что весь мир сговорился, чтобы провести его. Именно так он себя чувствовал, впервые оказавшись в Эдеме. Это произошло в первую годовщину открытия отеля, когда Северин оформил все помещения в стиле Райского Сада. Огромный василиск, сделанный из яблок, ползал между колоннами, извиваясь, щелкая челюстями и оставляя за собой сладкий запах фруктов. Между бархатными креслами паслись животные, сделанные из растений и цветов. Северин напоминал роскошно одетого бога, осматривающего свои владения. И Энрике не верил, что кто-то вроде Северина может открыто демонстрировать плоды своего воображения и мир не посмеется над ним, а наоборот – преклонится перед ним. Энрике не помнил, в какой момент он решил, что хочет работать на этого странного владельца отеля, питающего слабость к чужим ценным вещам… но он хотел бы взглянуть на мир глазами этого необычного человека.

Сейчас он испытывал совсем другой вид недоверия. Он не верил, что его мечту только что бросили на землю и растоптали.

Книги там не было.

Как…

Как они могли так ошибиться? Когда столько всего стоит на кону?

Лайла, которая стояла рядом с ним, совсем не шевелилась. Ее лицо побледнело, а гранатовое кольцо соскользнуло с пальца. Зофья стояла по другую сторону от Лайлы, их плечи едва соприкасались.

Вокруг них теснились члены Дома Даждьбог и Дома Ко́ры. Казалось, что воздух дрожит в ожидании скорого прибытия гостей. Матриарх Дома Ко́ры стояла входа в Спящий Чертог, с надменным видом уставившись на озеро.

– Как они смеют, – пробормотала она себе под нос. – Не могут смириться с мыслью, что кто-то найдет сокровище без их участия. Что ж, ладно. Пусть устроят Конклав здесь. Пусть увидят, что мое влияние все еще велико.

Она бросила на Энрике уничтожающий взгляд.

– А тебе все еще нужно подстричься.

Энрике хотелось, как обычно, поворчать на нее, но он не мог найти нужных слов. В тот момент он чувствовал лишь Лайлу, сжимающую его ладонь пальцами… холодными и неподвижными, как у трупа. Вдруг ему на плечо легла теплая рука. Обернувшись, он увидел улыбающегося Гипноса.

– Разве ты не хочешь меня поздравить? – спросил Гипнос. Его лицо сияло от гордости. – Мы нашли сокровища Падшего Дома! Орден проведет свой печально известный Полночный Аукцион. Северин отомстил за смерть Тристана. Оставшиеся члены Падшего Дома уже не оправятся от этого удара.

У Энрике не было настроения веселиться, и он ничего не ответил. Казалось, Гипнос этого и не заметил. Его рука соскользнула с плеча Энрике, указывая на лед. Рядом с Гипносом появилась Ева. Ее руки были скрещены на груди, а на губах застыла напряженная улыбка.

– Они здесь, – медленно сказала она.

От звука когтей, скребущих по льду, у Энрике участился пульс. Сотни собачьих упряжек уже неслись по замерзшим водам Байкала. Когда они подъехали ближе, Энрике узнал различные фракции Ордена и их живые сундуки с сокровищами, которые бежали вслед за ними. Берилловый волк издал механический вой. Ева кивнула в сторону волка.

– Дом Оркус, – сказала она. – Они собирают коллекцию орудий пыток, особенно тех, которые используются для наказания клятвопреступников.

В небе низко парил обсидиановый орел, отбрасывая тень на голубой лед.

– Дом Фригг из Прусской империи, – снова объяснила Ева, указывая на черную птицу. – У них скорее аграрные интересы, особенно вырубка каучуковых деревьев…

– Аграрные интересы? – повторил Гипнос, скривив губы. – Уверен, что коренные жители Африки назвали бы это совсем иначе.

Мраморный дельфин пробил толщу льда, прежде чем снова исчезнуть под водой, а агатовая серна и величественный ониксовый конь неспешно следовали за двумя богато украшенными экипажами.

– Дом Ньёрд, Дом Хадур и Дом Атья из Австро-Венгерской фракции, – сказала Ева.

Гипнос скрестил руки на груди и тихо присвистнул.

– И кто же у нас здесь? Ах, даже англичане решили заглянуть на праздник, – он махнул в сторону мерцающего золотого льва, медленно пробиравшегося по льду. Рядом с ним ехала маленькая, скромно украшенная кареты.

– Они предпочитают держать свои находки при себе, выставлять их в своих музеях, – сказал Гипнос, закатывая глаза. – Но даже они польстились на утерянные сокровища Падшего Дома.

Наблюдая за процессией Зимнего Конклава, Энрике почувствовал, как у него скрутило живот. Орден считал себя хранителем западной цивилизации, но на самом деле в их руках была сосредоточена гораздо более страшная сила: они создавали историю. Они присваивали чужое, и мир сразу же об этом забывал. А Энрике им помогал.

Ева принялась дергать свой серебряный кулон с балериной.

– Они захотят увидеть вас всех сегодня вечером… великие охотники за сокровищами, которые нашли тайное логово Падшего Дома.

– Я не хочу их видеть, – машинально ответил Энрике.

– Да ладно тебе, – сказал Гипнос. – Я тоже не в восторге от их присутствия, но они могут оказаться нам полезны.

– Боюсь, что ни у кого из нас нет выбора, – сказала Ева, прежде чем остановиться и оглядеть зал. – А где мадемуазель Лайла?

Только тогда Энрике заметил, что он больше не держит ее за руку. Обернувшись, он увидел лишь ледяную арку Спящего Чертога. Лайла исчезла.

– Куда же она пошла? – спросил Энрике, поворачиваясь к Зофье.

Но взгляд Зофьи был прикован к приближающимся саням. Энрике посмотрел на Руслана и Дельфину, но они уже отошли, чтобы поприветствовать Другие Дома.

– А где Северин? – спросил Энрике.

Ева пожала плечами.

– Последний раз я видела его час назад. Он наблюдал за транспортировкой сокровищ с левиафана. Их нужно внести в каталог и подготовить к полуночному аукциону Зимнего Конклава.

– Где они хранят все эти предметы? – спросил Энрике.

– Кажется, в библиотеке.

– Уже почти три часа дня, – сказала Зофья.

Ева пристально посмотрела на нее.

– Ну и что?

– Левиафан пробудет здесь всего час. Его механизм не рассчитан на большее.

– Я не думаю, что у него есть выбор, когда речь идет о Сотворенных металлических веревках, – сказала Ева.

– Давида приковали ко льду? – спросила Зофья, повысив голос.

– Давида? – со смехом переспросила Ева. – Мы бы уже давно привязали эту штуку к земле, если бы у мастеров не ушло так много времени на изготовление веревок.

Зофья нахмурилась.

– Извините нас, – резко сказал Энрике.

Он вытолкнул Зофью из толпы, а затем отвел их подальше от Евы и процессии Ордена.

– Вот почему надо давать имена механическим монстрам, – пробормотал Энрике, уводя ее вглубь атриума.

– Почему мы уходим? – спросила Зофья.

– Во-первых, мы должны найти Северина в библиотеке. И во-вторых, я бы не хотел, чтобы ты подожгла Еву.

– Я бы не стала впустую тратить зажигательную подвеску, – мрачно сказала Зофья.

Пока они шли к библиотеке, Энрике успел увернуться от нескольких распорядителей и мастеров Творения, дремлющих ледяных медведей и трех хрустальных лебедей, чьи прозрачные перья переливались серебром. В атриуме был воздвигнут большой подиум для Полночного Аукциона. Слуги разных Домов, прибывшие заранее, суетились вокруг, разнося подносы с бокалами, в которых плескалось охлажденное ледяное вино. Когда-то это зрелище привело бы Энрике в восторг, но теперь ему было все равно. Он отказывался верить, что все, что они видели – Безруких женщин, муз с их пустыми взглядами и сломанными предметами, – было напрасно. Он отказывался верить, что Лайле оставалось жить всего несколько дней. И он отказывался верить, что у Северина не было запасного плана.

В полумраке библиотеки мерцали статуи муз. Плиты ледяных столов выстроились в длинный ряд, заполнив пустое пространство коридора. На них лежали груды сокровищ, каждое из которых было помечено аккуратными белыми этикетками, чтобы ведущий аукциона мог их прочесть. Энрике уже собирался остановиться и рассмотреть все эти предметы, которые историческое общество считало давно утраченными, но в этот момент он увидел Северина.

Среди всех этих сокровищ он выглядел как герой из мифа, и Энрике в очередной раз напомнил себе, какими обманчивыми бывают мифы. Когда ему было семь лет, он думал, что видел водяного. Этот человек вскарабкался на вершину утеса и смотрел на океан. На нем не было рубашки, а на шее висели нитки жемчуга. Пальцы незнакомца украшали бесчисленные кольца, карманы его брюк обвисли под тяжестью камней, а из петель на поясе свисали сотни шелковых шарфов. В то время Энрике сидел на лодке вместе со своей семьей, празднуя день рождения матери. Он показал на человека пальцем и крикнул:

– Морской король!

По его мнению, человек, нагруженный сокровищами, мог быть только морским королем. Но его семья видела все в ином свете. Его отец запаниковал и начал кричать мужчине, чтобы тот остановился… Его мать перекрестилась, прижимая к себе маленького Энрике, чтобы он не смотрел на утес. Он вырывался из ее рук, отчаянно желая увидеть морского короля, но услышал лишь плеск воды и отчаянный крик отца. Только через несколько недель Энрике понял, что этот человек утопился. Он слышал городские пересуды: вся семья этого человека погибла во время недавнего тайфуна. В то время Энрике не понимал, как человек, обладающий такими сокровищами, может быть настолько несчастен, чтобы выбрать смерть. Он вспомнил об этом сейчас, когда смотрел на Северина, сидящего в комнате, полной сокровищ, с пустыми глазами.

Все это время Энрике подозревал, что Северин хочет превратить Божественную Лирику в оружие мести и нанести последний сокрушительный удар по Падшему Дому, но он выглядел таким же потрясенным, как Лайла, словно его жизнь подошла к концу. Это не укладывалось у Энрике в голове.

Не говоря ни слова, Северин указал на тяжелый том, лежавший на столе рядом с ним.

– Иди и посмотри, – прохрипел он.

Энрике осторожно приблизился к столу, и Зофья последовала за ним. Как он и предполагал, на книге остались следы позолоты, и она, несомненно, была обтянута кожей животного. Это был довольно большой том, и на переплете виднелись намеки на пряжки, как будто внутри этой книги что-то хранилось. На поверхности была вырезана отметина… это изображение сразу привлекло его внимание, и он никак не мог вспомнить, где видел его раньше. Внутри книга оказалась абсолютно пустой, если не считать углублений, которые намекали на то, что раньше в ней были страницы.

Энрике тяжело сглотнул, и его пальцы скользнули по кожаному корешку.

– Вдруг мы что-то упустили? – спросил он. – Если мы…

– В этом нет никакого смысла, – прервал его Северин. – Тут больше ничего не осталось.

Он не повысил голоса. Он даже не посмотрел Энрике в глаза. Но воздух вокруг него исказился, словно он физически отделил себя от остального мира. Энрике почувствовал, что краснеет. Ему хотелось закричать на Северина. Он хотел сказать, что Лайла умрет без их помощи. Но данное ей обещание заставило его промолчать.

Северин поднялся со своего места. Он достал из кармана пиджака конверт и протянул его Зофье.

– Это адресовано тебе, – сказал он бесцветным голосом. – Ты можешь вернуться к своей сестре уже завтра. Это не имеет значения.

Зофья взяла письмо, нахмурив брови.

– Поздравляю всех нас, – произнес Северин все тем же безразличным тоном. – Мы нашли одну из величайших коллекций сокровищ в мире.

В тот момент, когда Северин направился к двери, на пороге появился запыхавшийся и растерянный Гипнос.

– А я-то думал, куда все подевались, – сказал он, бросив на Энрике укоризненный взгляд. – Я думал, что вы с Зофьей вернетесь обратно. Если бы я знал, что вы собираетесь навестить Северина, я бы немедленно присоединился к вам.

Слова Гипноса больно задели Энрике за живое. Может быть, Северин был единственной причиной, по которой патриарх Дома Никс присоединился к их команде?

Северин протиснулся мимо него.

– Куда ты идешь? – спросил Гипнос. – Нам нужно подготовиться к празднику!

Северин вышел за дверь, оставив растерянного Гипноса в библиотеке. Он одернул свой костюм, глубоко вздохнул и уже собрался последовать за Северином, но что-то в Энрике заставило его крикнуть:

– Подожди!

Гипнос обернулся, и на его лице промелькнуло раздражение.

– В чем дело, mon cher? Это может подождать?

Внезапно Энрике почувствовал себя ужасно глупо. Тени сегодняшнего дня свернулись в его сердце мрачным клубком, и он, как никогда, жаждал света и тепла другого человека. Он хотел получить немного поддержи перед тем, как приступить к изучению сокровищ. Энрике думал, что Гипнос прочтет эту мольбу по его выражению, но он ничего не заметил. На самом деле Гипнос уже приготовился бежать за Северином.

– Мне бы пригодилась твоя помощь!

Он уже знал ответ.

– Я не могу, – быстро сказал Гипнос, опуская глаза. – Я нужен Северину…

– А что, если ты нужен мне? – спросил Энрике. – Это для тебя совсем не важно?

– Северин – самый близкий человек, что у меня есть, мы практически семья, – сказал Гипнос. – Мне нужно пойти к нему.

В сердце Энрике вспыхнула жалость.

– Я не думаю, что Северин думает так же, – мягко сказал он. – Поверь мне, Гипнос… я знаю, как выглядит односторонняя привязанность, – его руки безвольно повисли по бокам. – Теперь знаю.

Гипнос замер. Его неподвижность и была ответом, которого ждал Энрике. С усталой ясностью он увидел все, чего не хотел замечать прежде. Он пытался заполучить то, что Гипнос и не собирался ему предлагать. Гипнос выглядел счастливым, только когда оказывался в компании, а не наедине с ним. Он с самого начала сказал Энрике, что их отношения никогда не станут серьезными, и все же он хотел большего. Ему вдруг показалось, что комната стала намного больше, а он сам уменьшился до размеров муравья.

Рот Гипноса искривился от чувства вины.

– О, mon cher, это не односторонняя привязанность, просто…

– …Этого недостаточно, – закончил Энрике, глядя на свои ботинки.

Гипнос придвинулся ближе. Энрике смутно почувствовал, как теплые пальцы коснулись его подбородка.

– Я правда очарован тобой, мой историк, – сказал Гипнос. – Ты и я… мы понимаем прошлое друг друга.

Но общее прошлое не гарантирует счастливое будущее. Кажется, Гипнос тоже это знал.

– Думаю, что со временем я мог бы тебя полюбить, – сказал Гипнос.

Энрике поднял руку и медленно убрал ладонь Гипноса со своего лица, коснувшись его костяшек губами.

– Возможно, мы оба заслуживаем кого-то, кого не так трудно любить, – сказал Энрике.

– Энрике…

– Со мной все будет в порядке, – сказал Энрике. – Ты мне ничего не обещал. Иди.

Гипнос открыл рот, как будто хотел сказать что-то еще, но в конце концов предпочел промолчать. Он посмотрел на Энрике, сдержанно кивнул и вышел из библиотеки.

Энрике уставился на дверь, чувствуя себя опустошенным, словно у него внутри поселился холодный зимний ветер. Он сделал неуверенный глубокий вдох. В библиотеке пахло бумагой, чернилами и… возможностями. Энрике решил сосредоточиться именно на этом. Ему хотелось найти успокоение в работе, а судя по количеству сокровищ, работы было много. Только отвернувшись от двери, он понял, что все это время был не один. Зофья стояла позади, вертя в пальцах зажженную спичку и глядя на стол, заваленный сокровищами. Она осталась, и он не знал, как к этому относиться. Девушка посмотрела на него: ее голубые глаза сияли яростной решимостью.

– Так тебе нужна помощь? – спросила она.


БИБЛИОТЕКА вдруг обрела новое значение. Кариатиды муз сложили руки на груди, и в глаза сразу бросались их сияющие символы, высеченные в камне. Энрике увидел лиру Каллиопы – главной из муз и покровительницы эпической поэзии; корнет Клио – музы истории; авлос Эвтерпы – музы музыки; китару Эрато – музы любовной поэзии; трагическую маску Мельпомены – музы трагедии; вуаль Полигимнии – музы гимнов; лиру Терпсихоры – музы танца; пастуший посох Талии – музы комедии и компас Урании – музы астрономии. От одного взгляда на них у него по спине бежали мурашки. Когда-то их почитали как богинь вдохновения, но на что они вдохновляли в этом мрачном месте? На убийства? И почему все их предметы были разбиты?

– Что мы ищем? – спросила Зофья, подходя к одному из столов с сокровищами. – Где еще может быть книга?

Она протянула руку и коснулась изящной короны Медузы – Сотворенного предмета из Древней Греции, способного превращать маленькие предметы в камень. Одна из маленьких каменных змей отпрянула от ее прикосновения, и ее тело сжалось в комок… получившаяся фигура показалась Энрике очень знакомой. Как восьмерка. Это было похоже на то, что он видел всего несколько минут назад. Он подошел к ближайшей музе, изучая знак, который он нашел выгравированным на каждой из их ладоней несколько дней назад:


Серебряные змеи

Он поднес свою записную книжку к символу и затем… перевернул ее набок, чтобы она стала похожа на форму, которую только что приняла Сотворенная змейка.


Серебряные змеи

Его сердце забилось быстрее. В таком виде это была вовсе не перевернутая тройка, а строчная форма последней буквы греческого алфавита – омега. Альфа и омега. Все, что ему нужно было сделать, это вытянуть и изогнуть линии таким образом, чтобы они стали похожи на лемнискату – математическое представление бесконечности. Предположительно, форма лемнискаты, похожей на восьмерку, произошла от строчной формы омеги, что в переводе с греческого означает только одно:


Серебряные змеи

– Первый и последний, начало и конец, – прошептал Энрике.

Настоящая сила Бога. Сила, которую можно было заполучить с помощью Божественной Лирики. И он знал, что уже видел его раньше.

– Зофья, можешь принести мне книгу? – попросил он.

Зофья взяла том со стола и принесла ему. На ее поверхности было вырезано то же самое изображение… скрытая лемниската.

– Видишь это? – спросил он.

– Символ первого трансфинитного порядкового числа, – сказала Зофья. Энрике понятия не имел, что это значит.

– Возможно, но еще…

– Омега в нижнем регистре.

– Да, именно так! – взволнованно сказал Энрике.

– Первое и последнее, начало и конец, – продекламировала Зофья.

– То же самое ты сказал в прошлом году, когда впервые заметил этот символ. Ты сказал: «Другими словами, сила Божья». Да?

Энрике моргнул, и она пожала плечами.

– Что? Я всегда тебя слушаю.

Энрике молча смотрел на нее. Она слушала. В этой короткой фразе была странная и незнакомая теплота. Зофья открыла книгу, прижав бледную руку к углублению, где должны были находиться страницы Божественной Лирики.

– Это скорее коробка, а не книга, – сказала она.

Энрике изучил углубление, проведя пальцем по внутренней стороне корешка. Он надеялся найти нити или какой-то другой признак того, что страницы когда-то были связаны вместе, но поверхность оказалось совершенно гладкой.

– Если она всегда была полой и в ней что-то было… что, если этот символ каким-то образом связывает все это вместе? – спросил он, указывая на лемнискату.

– Как книга внутри книги? – спросила Зофья.

– Это единственное, что имеет смысл, – сказал Энрике.

Что бы они ни искали – на нем должен быть изображен тот же символ. Они вместе повернулись к столам, заваленным сокровищами.

Теперь им оставалось только начать поиски.

28

Зофья



Два часа до полуночи…

Зофья не знала, сколько времени они с Энрике провели за работой. Но ей не нужно было считать часы, чтобы услышать, как звуки снаружи библиотеки стали громче: все суетились в ожидании Полночного Аукциона. Мысль о том, что Спящий Чертог заполонили толпы незнакомых людей, заставила ее содрогнуться. Зофье ужасно не понравилось стоять снаружи и приветствовать членов Вавилонского Ордена. Ей не нравилось, когда все прижимались друг к другу, и ей не нравилось, что с ее ростом она всегда оказывалась на голову ниже всех окружающих.

Что ей нравилось, так это тишина и четкие задачи: им с Энрике нужно было осмотреть все артефакты и найти символ лемнискаты. По крайней мере, у нее было занятие. Когда девушка узнала, что Северин не нашел Божественную Лирику, она не могла говорить, а по ее лицу текли слезы. Но это была не печаль. Она уже чувствовала это однажды, когда ее семья отправилась на озеро. Она заплыла слишком далеко, радуясь, что под водой не слышит криков других детей. Но вдруг ее нога попала в сеть, и она не могла держать голову над поверхностью дольше нескольких секунд. Хела совершенно случайно заметила, что ее младшая сестра тонет, и позвала отца, который бросился в озеро и спас ее.

Зофья не могла забыть, каково это – брыкаться ногами, бить руками по воде, выплевывать озерную воду и глотать воздух. Она не могла забыть разочарования от собственного бессилия и осознания того, что ее старания ничего не изменят и что воде – темной и глубокой – нет никакого дела, выживет она или нет.

То же самое она чувствовала при мысли, что Лайла умрет.

Осматривая предмет за предметом, Зофья думала о том, что все ее усилия не принесли никакой пользы, но она надеялась, что на этот раз ей удастся хоть что-то изменить. Оставалось изучить еще 212 артефактов, и в каждом неисследованном предмете Зофья находила математическое утешение, ведь каким бы маленьким ни был процент возможного успеха, обнаружение лемнискаты не выходило за пределы статистической области вероятности.

Энрике работал в полном молчании. Он напевал что-то себе под нос, и хотя Зофья обычно предпочитала тишину, она находила это фоновое гудение приятной константой. Еще Энрике разговаривал сам с собой, и Зофья поняла, что так же, как она находила утешение в цифрах, – он находил утешение в беседе.

К этому времени они уже осмотрели два из семи столов, но совершенно безрезультатно.

Когда Зофья пересела за другой стол, Энрике покачал головой.

– Оставь его на потом.

– Но почему?

Энрике указал на другой стол. Среди лежащих на нем вещей была маленькая записная книжка, покрытая золотым лаком, коллекция сверкающих перьев в кувшине, арфа, нитка нефритовых бусин с резными мордами зверей и пара чешуек. Он ничем не отличался от других столов, заваленных похожими предметами, и вероятность нахождения лемнискаты оставалась прежней.

– Ты чувствуешь этот запах, Феникс?

Зофья принюхалась. Она почувствовала запах металла и дыма. Она подошла ближе к тому месту, где стоял Энрике, и уловила запах чего-то еще… чего-то сладкого, вроде яблочной кожуры, брошенной в огонь.

– Запах парфюма, – сказал Энрике.

– Запах не имеет никакого отношения к нашей задаче, – заметила Зофья, поворачиваясь к другому столу.

– Но контекст… он все меняет, – сказал Энрике. Слово «парфюм» происходит от латинского «perfumare»… что означает «курить через». Запах был средством, с помощью которого древние общались с богами.

Энрике указал на предметы, разбросанные по столу.

– Еще в самом начале Северин объяснил, что это место было спроектировано как храм, даже их… жертвенный алтарь, – сказал он, едва заметно содрогнувшись. – Я предполагаю, что они использовали благовония при активации своих драгоценных сокровищ, а особенно – Божественной Лирики. Поэтому я думаю, что в первую очередь нам стоит обыскать этот стол.

Зофья уставилась на стол, потом на него.

– Как ты пришел к такому выводу?

Энрике улыбнулся.

– О, да так… суеверия, истории, – он сделал паузу. – Интуиция.

Он уже говорил ей что-то подобное, и тогда это вызвало у нее не меньшее раздражение, чем сейчас.

Зофья потянулась за новым предметом. Они успели осмотреть кубок и рог изобилия, когда снаружи раздался удар гонга. Энрике поднял голову и прищурился.

– Это плохо, – сказал он. – У нас не так много времени до того. Скоро все артефакты заберут на аукцион, и я хотел еще раз изучить грот и левиафана.

– Зачем?

– Все дело в этом символе…

Энрике взял блокнот и еще раз посмотрел на свой набросок.


Серебряные змеи

– Теперь, когда мы знаем, что ищем, я хочу убедиться, что мы не пропустили ни одной подсказки.

Зофья нахмурилась. Им точно не хватит времени, чтобы добраться до левиафана, обыскать помещение и вернуться. Кто-то из них должен был пойти туда один. Кто-то должен был попытаться выиграть немного времени.

При мысли о том, чтобы вернуться в толпу, у Зофьи скрутило живот. Но это было ерундой по сравнению с мыслью о потере Лайлы.

Выпрямившись, она почувствовала, на ее грудь давит тяжелое нераспечатанное письмо. Она не узнавала печать на конверте, и все надписи были сделаны чужим почерком.

Эти детали наполняли ее какой-то странной тревогой, и она никак не могла решиться на то, чтобы прочесть письмо.

Энрике продолжал разговаривать сам с собой.

– Если бы нам удалось уговорить Гипноса вернуться, мы могли бы пойти в грот, но он терпеть не может оставаться один, и мы не можем просить Лайлу… она была так подавлена, и все это только ее расстроит… и я понятия не имею, где сейчас Северин… Руслан мог бы помочь, но Северин наверняка этого не одобрит, кто знает, что и сколько времени мы потеряем, если…

– Я могу пойти одна.

Энрике пристально посмотрел на нее. Зофья не сразу поняла, что произнесла эти слова вслух, но то, как они прозвучали, почему-то ее успокоило.

– Нет, я не могу просить тебя об этом, – сказал Энрике. – Я знаю, как ты не любишь новые ситуации. Я пойду с тобой.

Эти слова поразили Зофью. Она вспомнила ранние письма Хелы: О, не заставляй их волноваться, Зося. Они начнут переживать, что о тебе будет некому позаботиться, когда меня не станет.

Она не была ребенком, за которым нужно было постоянно присматривать.

– Я пойду одна. Твои знания пригодятся здесь.

Энрике пристально вгляделся в ее лицо, а затем кивнул.

– Я уверен, что в гроте будет пусто. Все, что тебе нужно сделать – быстро найти изображение лемнискаты. Если сможешь, постарайся выиграть для нас время. Я буду работать так быстро, как только смогу, и присоединюсь к тебе, как только что-нибудь найду.

Зофья кивнула и направилась к двери. Но как только она потянулась к ручке, Энрике окликнул ее:

– Феникс?

Она обернулась и увидела Энрике, который прислонился к одному из столов с каким-то предметом в одной руке и блокнотом в другой. Когда он улыбнулся, Зофья заметила, что левый уголок его губ поднялся выше правого. Девушке нравилась эта особенность, несмотря на ее асимметрию. Вдруг она вспомнила, как Гипнос поцеловал Энрике перед тем, как войти в левиафана. Наверное, Гипносу тоже нравилась эта неровная улыбка. От этой мысли ее живот пронзила неприятная боль.

– Что? – спросила она.

– Ты гораздо храбрее, чем большинство из тех людей, что здесь собрались, – сказал Энрике. – Никто из них не смог бы соорудить бомбу с закрытыми глазами или зайти в пасть механического чудовища и дать ему кличку «Давид». Верь в себя, Феникс.

Зофья кивнула, и у нее возникло странное, иррациональное желание. Она хотела, чтобы некоторые слова были осязаемыми; чтобы она могла поднять их с земли и всегда держать при себе, на случай если ей понадобится поддержка.

– Хорошо.


ПОКИНУВ БИБЛИОТЕКУ, Зофья увидела, что Спящий Чертог изменился.

Тихий и просторный атриум выглядел совсем иначе. Зофья потеряла счет серебряным сферам, которые украшали потолок. Она насчитала не менее одиннадцати Сфинксов, патрулирующих периметр. Прозрачный пол превратился в сцену. Сотворенные иллюзии в виде русалок выныривали прямо из ледяной поверхности, как из-под воды, и тянули руки к десяткам смеющихся мужчин и женщин, скользящих по бальному залу.

Рядом с коридором, ведущим в библиотеку, возвышался белый шатер. У Зофьи не было другого выбора, кроме как пройти сквозь него, чтобы попасть в зал, где располагалась ее лаборатория. Она перешагнула через гостей, развалившихся на подушках и вертевших в руках кубки с напитками. На их мизинцах поблескивали острые серебряные когти. Они выглядели точь-в-точь как кольцо Евы, и Зофья решила, что это инструменты кровного Творения. В углу шатра раздался громкий смех, и две женщины одновременно вонзили серебряные когти в запястья друг друга. Когда на коже выступили капли крови, женщины скрестили руки, позволяя алой жидкости капнуть в их кубки. Зофья быстро двинулась к выходу, но на ее пути встала еще одна компания людей: двое мужчин и девушка не старше Лайлы. Девушка стояла к ним спиной, и на лицах обоих мужчин застыли одинаковые ухмылки. Один из них отшвырнул свой бокал. Его лицо кривилось и искажалось, пока он не стал похож на второго мужчину, совсем как близнец.

– Сможешь нас различить, милая? – спросил второй, повернув девушку к себе лицом. – Может, тебе помогут прикосновения?

Один из мужчин посмотрел на Зофью и поднял свой бокал.

– Можешь присоединиться к нам, милая маленькая фея.

Зофья покачала головой и, спотыкаясь, выскочила из шатра так быстро, как только могла. Оказавшись в своей лаборатории, она на мгновение задержала дыхание. Кровное Творение пугало ее. Она знала, что это наука наслаждения и боли, и знала, что любовники часто используют ее ради собственного наслаждения. Она должна была хотеть… этого? Кровное Творение управляло телами, как машинами, и Зофья была удивлена, что ничто в этом шатре ее не заинтересовало. Может, дело было в людях?

Игнорируя легкую боль во всем теле, она поспешно собрала тепловые лампы, еще несколько фосфорных подвесок, мнеможучка, несколько мотков веревки и новый спичечный коробок. Девушка выбежала обратно в зал и заметила в толпе знакомое лицо.


Гипнос полулежал на земле, прислонившись спиной к стене, с бутылкой вина под мышкой и пустым бокалом в руке. Увидев Зофью, он поднял голову и криво усмехнулся. По своей асимметрии это выражение напомнило ей неровную улыбку Энрике.

От этого сходства Зофью бросило в жар. Она вспомнила тот день, когда случайно увидела их в коридоре Эдема. На ней было шелковое платье, купленное Лайлой. После этого случая она больше не могла выносить прикосновения шелка. Еще она вспомнила короткий и незамысловатый поцелуй Гипноса и Энрике в ледяном гроте. Гипнос часто говорил, что почти все вокруг хотят его поцеловать и в этом нет его вины. Точно так же, как Зофья неповинна в том, что не хочет целовать никого. Однако единственный человек, направляющий ее мысли в это русло, смотрел не на нее, а на Гипноса. Статистически это имело смысл. Гипнос нравился людям гораздо больше, чем Зофья. Это осознание не должно было причинить ей боли, и все же она почувствовала резкий укол в груди.

– Разве я ужасный человек? – спросил Гипнос и громко икнул. – Я не хотел никого использовать. Я думал, что все в порядке? – он покачал головой. – Нет, ничего не в порядке. И никогда не было.

В его словах была какая-то неясность, в которой Зофья признала опьянение. Гипнос не стал дожидаться, пока она ответит на его вопросы. Вместо этого он сделал еще один глоток из своего бокала.

– Я возвращаюсь в ледяной грот… – начала Зофья.

Гипнос вздрогнул.

– Там жутко, холодно и сыро и к тому же нет ни еды, ни питья. Какого черта

– Так нужно, – сказала Зофья. – Я должна кое-кого защитить.

– Храним секреты? – протянул Гипнос.

Зофья кивнула. Гипнос рассмеялся, нервно сжимая свой бокал. Его глаза блестели, а уголки рта опустились вниз. Ему было грустно.

– Секреты внутри компании, в которую, я полагаю, меня никогда не примут, – сказал он. – О ком бы ты ни говорила, я ему завидую, если ты готова до конца хранить его тайну. А еще я завидую, потому что кто-то доверил тебе секрет. За то, что в тебе… – Гипнос провел пальцем по кромке бокала и нахмурился. – Нуждаются.

Нуждаются.

Его слова поразили Зофью: они с Гипносом завидовали одному и тому же. Она помнила каждый раз, когда Гипнос пытался помочь. Когда он приносил им закуски, когда предлагал тост на складе в Санкт-Петербурге, когда поддерживал ее. И все это время она думала лишь о том, что он бросает тень на ее работу. Тристан делал то же самое, когда был жив. Он пытался ее поддержать, а она так и не сказала ему, насколько ценна его дружба.

– Я думал, мы друзья, – икая, сказал Гипнос. – С жертвоприношениями по средам, и все такое.

– Мы друзья, – подтвердила Зофья.

Она говорила серьезно. Не зная, чем еще она может помочь, Зофья достала спичечный коробок.

– Хочешь что-нибудь поджечь? – спросила она.

Гипнос фыркнул.

– Довольно опасное предложение, учитывая мое опьянение.

– Ты всегда пьян.

Он задумался.

– И правда. Дай мне спичку.

Зофья протянула ему зажженную спичку. Он прищурился, наблюдая, как пламя пожирает древесину, пока искра не погасла, оставив после себя только струйку белого дыма.

– Это успокаивает, – сказал он, пожимая плечами. – Но я бы предпочел помочь твоему делу, а не шататься по округе в поисках вещей, которые можно было бы поджечь.

Зофья вспоминал слова Энрике: постарайся выиграть для нас время.

– Я знаю, как ты можешь помочь, – сказала Зофья, и Гипнос радостно хлопнул в ладоши.

– Говори!

– Заставь всех напиться, – сказала Зофья. – Отложи Полночный Аукцион. Это очень поможет.

– И это помощь! – Гипнос икнул и ухмыльнулся. – Устроить пьяный дебош? Похабные песни? Импровизированный вальс? Я люблю вальс.

– Так ты поможешь?

Губы Гипноса растянулись в широкой улыбке.

– Смогу ли я доказать, что сделаю все, чтобы помочь своим друзьям? Oui, ma chère, конечно, – он махнул рукой. – Кроме того, ты же знаешь, я живу ради фиглярства.


ЗОФЬЯ ВОСПОЛЬЗОВАЛАСЬ КОРИДОРОМ ДЛЯ СЛУГ, чтобы обойти главный атриум. Она не хотела снова идти через белый шатер. Два охранника в форме охраняли коридор, ведущий к ледяному гроту. Спереди на их мундирах красовался незнакомый знак Вавилонского Ордена.

Зофья перебрала в уме различные сценарии, которые заучила наизусть за последние два года работы с Северином.

Она стиснула зубы и коснулась сердца, но не из сентиментальных побуждений, а чтобы напомнить себе о письме Хелы, прижатом к ее груди. Иногда она нуждалась в помощи, но это еще не делало ее беспомощной.

Зофья подошла к стражникам.

– Кто ты такая? – спросил один из них.

– Я из инженеров: мы контролируем перенос сокровищ на поверхность, – Зофья говорила так высокомерно, как только могла. – Ведущий аукциона попросил меня осмотреть ледяной грот, на случай, если мы что-то забыли.

Другой охранник покачал головой.

– Этим уже кто-то занимается.

Зофья этого не ожидала. Энрике говорил, что в гроте будет пусто. Кто же был внутри?

– Мне нужно с ними переговорить.

Охранник пристально посмотрел на нее, потом вздохнул и отступил в сторону. Зофья прошла мимо них по длинному, узкому, темному коридору. Внутри Зофью встретила лишь тишина. Почти все фонари были убраны, и грот погрузился во тьму. Левиафан лежал, прикованный ко льду: металлические ремни стягивали его шею и поддерживали пасть в открытом состоянии.

– Привет, Давид, – сказала Зофья.

Левиафан дернулся, и по льду побежали крохотные трещины. Вид закованной в цепи машины разозлил Зофью, но тишина грота пугала ее. Охранник сказал, что здесь был кто-то еще, и все же, грот пустовал. Может, он ошибся?

Зофья поставила один из своих фонарей у входа в пасть левиафана. Прикоснувшись к его металлической челюсти, она почувствовала, как он бьет хвостом, вспенивая озерную воду. Зофья ощутила укол жалости. Она вошла внутрь, держа перед собой одну из своих фосфорных подвесок. Ей казалось, что левиафану холодно так долго лежать на льду, но у него в пасти было тепло и влажно.

Выглянув из-за края лестницы, она увидела красное колеблющееся свечение. Этот свет вызывал в ней стойкое чувство тревоги, заставляя отступить назад, но вдруг в ее сознании вспыхнул новый образ: лица ее друзей и семьи. Она подумала о Северине и о его тяжелой походке, словно нес гораздо больше собственного веса. Она подумала о жизнерадостности Лайлы. Об асимметричной улыбке Энрике и блестящих глазах Гипноса. Это были светлые мысли. В детстве отец объяснил ей, что свет относится к электромагнитному спектру. Свет, воспринимаемый миром, принадлежал к видимому спектру, и это означало, что помимо него существует свет, невидимый человеческому глазу. И Зофья гадала, можно ли его почувствовать, как чувствуют солнечный свет сквозь закрытые веки. Потому что именно так она воспринимала дружбу: это было озарение, настолько необъятное, что его даже нельзя было осознать. И все же она не сомневалась в его присутствии. Она мысленно держалась за этот свет, спускаясь по тусклой лестнице.

Пять… Четырнадцать… Двадцать семь…

В конце лестницы она увидела комнату, залитую ярким светом. От потолка до самого пола тянулись пятьдесят семь пустых полок. На полу лежал размякший от воды ковер. В правом углу Зофья разглядела круглую капсулу с одним рулевым колесом и двумя сиденьями. Встроенный механизм эвакуации. На потолке поблескивала мнемопроекция, на которой колебалось изображение только что покинутого ею ледяного грота. Она не помнила, чтобы Гипнос с Северином рассказывали об этом устройстве или хотя бы упомянули его в своих записях.

Все эти наблюдения меркли перед источником жара, который она чувствовала, спускаясь по лестнице. На каменном алтаре ярко горели сотни восковых красных свечей. Красный свет отражался на каменных лицах девяти муз, склонившихся над алтарем. Кто оставил здесь горящие свечи? Она уже сталкивалась с подобной картиной. Это могло быть сентиментальным жестом, как в том случае, когда ее соседи оставили свечи возле их семейного вяза после смерти ее родителей. Возможно, это было посвящено погибшим девушкам. Но тут она заметила надпись на стене.

Зофья подняла свою подвеску, в надежде найти знак лемнискаты, но чем ближе она подходила – тем четче становилась надпись:


МЫ ГОТОВЫ К РАЗРУШЕНИЮ


– Разрушению? – вслух повторила Зофья. Это слово напоминало ей о другой надписи.


ИГРА БОЖЕСТВЕННОГО ИНСТРУМЕНТА ПРИЗОВЕТ РАЗРУШЕНИЕ


Что это значило?

Краем глаза она заметила какое-то мерцание. У основания алтаря лежал небольшой предмет. Она наклонилась и подняла его с пола.

Это была золотая пчела.

Зофья не видела эту пчелу со времен катакомб, когда доктор раскинул руки и подвальное помещение заполнилось членами Падшего Дома. По ее венам пронеслась паника. Ей нужно было предупредить остальных. Зофья шагнула назад, но ее нога поскользнулась на ступеньке, и она врезалась в… кого-то. Несколько секунд она ощущала лишь чье-то неровное дыхание.

Инстинкт взял верх.

Зофья быстро опустилась на корточки. Земля под ней была влажной и скользкой. Она отпрыгнула в сторону, но ее нога заскользила по гладкой поверхности, и она рухнула на пол. Зофья вцепилась в свое ожерелье, собираясь оторвать зажигательную подвеску, когда чья-то рука с пропитанной тряпкой зажала ей рот и нос. Ее ноздри наполнились сладковатым запахом, и глаза начали закрываться сами собой.

– Мне очень жаль, что ты вынуждаешь меня это делать, – произнес знакомый голос. – Но я знаю, что ты все поймешь, моя дорогая.

29

Энрике


Когда в комнате повисала тишина, Энрике всегда старался ее заполнить.

Он думал, что значительным вещам необходимо громкое звуковое сопровождение, вроде зловещих раскатов грома, а когда слова сходят со страницы – их нужно обязательно произнести вслух, потому что лишь так они обретали вес и смысл.

В первый раз, когда его выбрали выступающим в дискуссионной группе – он был польщен. Люди верили в весомость его слов, даже когда область его интересов – Сказки Народов Мира: В защиту Филиппинского Фольклора, – казалось, не увлекала никого из его одноклассников в escuela secundaria. Всю ночь он готовился к своей речи, и его нервы буквально вскипели. Он даже не пошел на утреннюю мессу и молился, чтобы у него не заплетался язык. Но за несколько мгновений до того, как он взошел на трибуну, один из одноклассников вручил ему свою лекцию.

– Что это такое? – растерянно спросил Энрике.

Ни одно из написанных слов не выглядело знакомым.

Одноклассник рассмеялся.

– Не волнуйся, Kuya[7], мы сделали все за тебя.

– Но… – начал Энрике, сжимая в руках собственную речь.

Одноклассник отмахнулся.

– О, не беспокойся об этом, – он слегка потрепал Энрике по щеке. – С твоим лицом будет звучать еще убедительнее! А теперь поднимайся на трибуну.

Энрике вспомнил приторную теплоту школьного зала, собственные пальцы, оставляющие влажные отпечатки на бумаге, и зрителей, сменивших ухмылки на жалостливые взгляды. Он хотел, чтобы его выслушали из-за его лица или из-за его взглядов? Или он просто хотел быть услышанным? Трусость приняла решение за него. Он заговорил, читая со страницы. Позже, когда ему вручили награду за первое место, Энрике вернулся домой, сгорая от стыда, засунул трофей под крыльцо и никогда не рассказывал об этом родителям. Годы спустя он уже не мог вспомнить, что именно он тогда сказал.

Но это не имело значения.

Энрике вспомнил об этом происшествии, разглядывая очередное сокровище. Может быть, впервые в своей жизни он делал что-то важное. Ключ к спасению Лайлы должен был быть где-то здесь. Для этого не нужна была громкая речь. Только печальное молчание, с которым он опускал голову и отворачивался от света.

Энрике посмотрел на дверь, а затем снова на стол. Он делал это уже второй раз с тех пор, как Зофья ушла в ледяной грот двадцать минут назад. Энрике убеждал себя, что ему просто не нравится быть одному, к тому же без нее работа шла медленнее. И все же он должен был признать, что ему нравилось смотреть на мир ее глазами. Это было похоже на приподнятый занавес, за которым скрывались тонкие механизмы, управляющие декорациями на сцене – мир, неподвластный его пониманию.

Энрике потянулся за другим артефактом. На столе осталось всего три сокровища. Кувшин с перьями, маленькая ржавая арфа с тусклыми металлическими струнами и несколько вытянутых овальных масок, украшенных изображением холодного пламени. Энрике уже потянулся за арфой, как вдруг у него за спиной раздался резкий стук в дверь. Он нахмурился. Слишком рано для возвращения Зофьи, и, хотя ему нужна была помощь, он не был готов к встрече с Гипносом. Думать о нем – или, скорее, о разнице между его желаниями и жестокой реальностью – все равно что касаться свежего синяка.

– Да? – отозвался он.

– Это я! – раздался знакомый голос. – Руслан!

Энрике вытер руки о свой рабочий халат и пошел открывать дверь. В проеме стоял Руслан: в одной руке он держал тарелку с едой, а другая, как всегда, висела на тугой перевязи, прижатая к его груди.

– У вас совсем растрепались волосы, – сказал Руслан, окидывая его критическим взглядом. – Тревожные мысли? Или просто нет расчески?

– И то и другое.

Руслан поднял тарелку.

– Похоже, Полночный Аукцион начнется позже, чем планировалось, и я подумал, что вам понадобится еда и компания.

Энрике натянуто улыбнулся. Честно говоря, он не хотел терять ни секунды, ведь речь шла о жизни Лайлы. И единственным человеком, с которым он хотел бы работать, была Зофья.

– Очень мило с вашей стороны, – сказал он.

– Но немного навязчиво? – подсказал Руслан, его улыбка померкла. – Все в порядке, я понимаю. Вы уж простите, но по состоянию ваших волос я сразу понял, что вы не в настроении…

– Нет, прошу, – опомнился Энрике. – Заходите. Вы имеете полное право находиться здесь. В конце концов, вы и организовали эту экспедицию.

Руслан не двинулся с места, и у Энрике возникло ощущение, что он сказал что-то не то.

– Я предпочитаю полагаться на силу своей личности, а не на привилегии, – тихо сказал Руслан.

Энрике смягчился. Он снова посмотрел на стол, заваленный артефактами, и вздохнул. Возможно, Руслан мог бы помочь. Раньше Северин строго следил за тем, кому позволялось участвовать в их делах, но теперь он превратился в призрака и потерял всякий интерес к тому, что происходило вокруг него.

– Мне бы не помешала помощь, – сказал Энрике.

Руслан слегка подпрыгнул от радости и последовал за Энрике.

– Что вы изучаете? – спросил Руслан, глядя на стол.

Энрике указал на символ, который он нашел на ладонях муз и на внешней стороне книги, которую они приняли за Божественную Лирику:


Серебряные змеи

– Мы ищем этот знак на предметах из сокровищницы, – объяснил Энрике. – Я думаю, что это может быть настоящим символом Божественной Лирики. Книга, которую нашли Северин с Гипносом, оказалась полой – так, может, это вообще не книга? Или книга внутри книги? Пока я не могу сказать точно.

Руслан внимательно его выслушал.

– Вы думаете, что это не книга? Почему?

– Ну, само слово было неполным переводом, – сказал Энрике. – Насколько нам известно, у нас есть только буквы «БОЖЕСТВЕННАЯ ЛИР», что, возможно, не отражает всей картины. Я постоянно натыкаюсь на некоторые иконографические ошибки, но я не знаю, о чем это говорит. Например, все музы в этой комнате держат в руках сломанные предметы, и мы видели то же самое в Стамбуле. Мы знаем, что Забытые Музы охраняли Божественную Лирику, и мы знаем, что их родословная позволяла им читать книгу. Возможно, именно это связывает картины, которые я заметил в Стамбуле и… – Энрике перекрестился, – Мертвых девушек из грота. Их руки были отрезаны. Возможно, в знак того, что они сдерживают свою силу, отказываясь прикасаться к книге? Переворачивать страницы? Я все еще не разобрался во всем этом до конца, но это определенно демонстрирует сдерживание силы…

Энрике резко остановился, почувствовав укол смущения. Обычно ему не удавалось говорить так долго, потому что большинство людей просили его остановиться. Конечно, Лайла никогда этого не делала, но он всегда понимал, что скучно, потому что ее взгляд становился рассеянным… Но Зофья никогда его не перебивала. Наоборот, она с любопытством наклонялась вперед. Она всегда слушала.

– Прошу прощения, – быстро сказал он. – Иногда я увлекаюсь своими мыслями.

Он посмотрел на Руслана и увидел, что на него смотрит пара восхищенных глаз. Это было удивительно.

И очень неловко.

– Эм, если хотите помочь – не могли бы вы начать с дальнего стола и поискать на предметах этот символ? – спросил Энрике. – Некоторые из них немного грязноваты, так что сперва их придется почистить.

– О, конечно! – воскликнул Руслан, подскакивая к столу.

Он потянулся к банке с перьями.

– Должен сказать, ваша речь меня удивила… Вы так красноречивы, что это, эм…

Ослепительно? Внушает благоговейный трепет? Энрике даже выпятил грудь от гордости.

– Сбивает с толку, – сказал Руслан.

Что ж, ладно.

– Сбивает с толку? – повторил Энрике.

– Да, немного. Я слышал о вашей встрече с Илустрадос в Париже…

Услышав эти слова, Энрике замер. Он снова вспомнил пустую аудиторию, накрытый стол и остывающую еду. От каждого звука, доносившегося из коридора, в нем вспыхивала искра надежды.

– …что-то насчет того, что вы передумали в последний момент, хотя с вашей стороны было очень любезно послать каждому из них чек, – пожал плечами Руслан. – Я подумал, что вы просто разнервничались и поэтому отменили встречу.

Энрике словно прирос к месту.

– Я ничего не отменял.

Все это время он думал, что никому нет до него дела. Но это было не так. Кто-то другой отменил встречу за него. Кто-то, у кого было достаточно денег, чтобы расплатиться с Илустрадос, кто мог говорить от его имени, кто знал его достаточно хорошо.

Северин.

Энрике хотел бы забыть, как Северин встал между ними и надвигающимся огнем в узком переулке. Он хотел бы забыть тот день, когда Северин представил его в качестве нового историка Эдема и сразу же уволил всех, кто высказывался против этого решения.

Сам того не осознавая, Энрике прижал руку к сердцу. Рана, оставленная Гипносом, не могла сравниться с тем, что он чувствовал сейчас. Он уже не знал, чему верить. Энрике всегда понимал, что часть Северина умерла, когда убили Тристана, и он оплакивал их обоих. Но, по крайней мере, Северин был жив, и, хотя он стал тенью самого себя, – всегда оставался шанс, что когда-нибудь он оправится от потрясения. Теперь Энрике знал, что ничего уже не будет прежним.

Тот Северин, которого он знал, исчез навсегда.

– Энрике? – окликнул его Руслан. – Мне очень жаль… может, мне уйти? Я что-то не так сказал?

Энрике заставил себя вернуться в реальность.

– Нет, вовсе нет, – сказал он, снова сосредоточившись на предметах. – Просто я уже давно не вспоминал о той лекции. Неважно, – Энрике посмотрел на Руслана. – Пожалуйста, останьтесь.

Он подумает о предательстве Северина потом, когда все это закончится. Слишком долго он прощал Северину его вспыльчивость и холодность… но это. Этого он никогда не сможет простить. Энрике стиснул зубы и потянулся за новым артефактом.

– Это что, арфа? – спросил Руслан, приподняв бровь.

– Нет, – ответил Энрике, изучая предмет. Он оглянулся на Каллиопу – музу эпической поэзии. В ее руках был сломанный золотой инструмент.

– Это лира, – сказал он.

Лира была не похожа на другие сокровища. Во-первых, она была сделана из непонятного металла, с гравировкой по бокам. Струны, которые обычно изготавливали из скрученных кишок животных и должны были износиться от времени, выглядели металлическими. Он попытался дернуть за одну из струн, но она была жесткой и неподатливой, как бетон. Где-то в его голове нарастал странный гул, пока он медленно протирал поверхность лиры чистым полотенцем. Наконец металл засиял, как новый, и на левой стороне проявился символ:


Серебряные змеи

Едва дыша, Энрике поднял лиру и осторожно поднес ее к пустой книге. Лира идеально вошла в выемку. В этот момент его мысли наконец выстроились в правильной последовательности. Так вот почему у всех женщин были отрезаны руки. Не для того, чтобы они не могли переворачивать страницы… а для того, чтобы они не могли играть на инструменте.

– Речь никогда не шла о Божественной Лирике, – выдохнул Энрике. – Это всегда была Божественная Лира. Ошибка в переводе. Слово обрывалось, и все подумали, что это книга, но мы ошибались. Вот почему все, что мы нашли, отсылает к божественному инструменту.

Не успев договорить, он вспомнил слова, начертанные на стамбульском портале…


ИГРА БОЖЕСТВЕННОГО ИНСТРУМЕНТА

ПРИЗОВЕТ РАЗРУШЕНИЕ


Разрушение…

Энрике еще раз взглянул на статуи муз и сломанные предметы в их руках. Он вспомнил картины, нарисованные на стенах в Стамбуле. На каждой картине был изображен Сотворенный предмет, рассыпающийся в руках богинь божественного вдохновения. Все это время они искали секреты мастерства Творения, но что, если секрет состоял не в созидании, а в разрушении. Это значило, что в своих поисках долгой жизни Лайла бежала прямо навстречу смерти.

– О нет, – сказал Энрике, отдергивая руки, как будто простое прикосновение к предмету могло вызвать разрушение.

Ему нужно было найти остальных. Он посмотрел на дверь. Где же Зофья? Она уже должна была вернуться. В этот момент он почувствовал, как на него упала чья-то тень. Прежде чем он успел повернуться, прежде чем он успел что-то сказать… мир накрыла тьма.

30

Лайла



Один час до Полночного Аукциона…

Через одиннадцать дней Лайла умрет.

Может быть, завтра она почувствует страх, но сейчас он казался далеким, как мимолетный блеск где-то под толстым слоем льда. Может быть, в глубине души она всегда знала, что все закончится именно так. Или, может, она потеряла способность чувствовать что-либо, кроме сожаления. Не потому, что она не будет жить дольше, а потому, что она прожила недостаточно. Она должна была остаться в Эдеме, даже если бы это принесло ей боль. Так она могла бы провести больше времени с людьми, которых она любила. Она должна была готовить пироги и делиться ими с друзьями. Она должна была остаться, даже если бы ей пришлось каждый день видеть Северина… возможно, именно поэтому.

Она должна была, она должна была, она должна была.

Эта мантра пронеслась по ее венам, расцвела в ее пульсе, пока ее сердце не запело в такт. Лайла сжала кулаки. Одиннадцать дней жизни. Это все, что у нее было. Она могла потратить эти драгоценные монеты как пожелает, и ей не хотелось делать это в одиночку. Она хотела быть с людьми, которых любила. Она хотела слышать музыку, чувствовать свет на своей коже. Выйти на лед и посмотреть, как из ее рта вырывается белый пар.

Лайла собиралась встретить смерть, крепко стоя на ногах.

Еще раньше она приготовила себе вечернее платье, но пропустила ужин. Только теперь она поняла, что еще ни разу за весь день ее колье не стягивалось у нее на шее. Северин не звал ее. Он был потерян для самого себя. Возможно, он думал, что нахождение Божественной Лирики — единственная достойная месть за Тристана, и теперь чувство вины только сгустилось в его крови, заставив его закрыться от остального мира. Возможно, он даже не заметил ее отсутствия. Он никогда не узнает, почему она умерла.

Каждый раз, когда она хотела рассказать ему правду, ярость заставляла ее замолчать. Она не захочет жить, увидев на его лице жалость, и умрет от его апатии. Оставалось только молчать. Может, это и есть истинная смерть: постепенно становиться невидимой, пока единственным чувством, которое она будет вызывать у других, не станет безразличие.

Лайла взглянула на приглашение, лежащее на ее туалетном столике. Темой Зимнего Конклава были закат и рассвет… как символ наступления Нового года.

Для сегодняшнего вечера она выбрала платье, сшитое из полуночного неба. Сотворенный шелк плотно облегал ее фигуру. Единственным намеком на излишество был подол платья, напоминавший чернильные завитки, растворяющиеся в воде. Если она наклонялась вперед, то из-под ткани выглядывал верхний край длинного шрама, который тянулся вдоль ее позвоночника. Раньше он заставлял ее чувствовать себя куклой, сшитой наспех, но теперь она не видела смысла скрывать правду. С этой мыслью она застегнула на своей шее холодное бриллиантовое колье.

И что теперь?

– Теперь, – сказала Лайла самой себе. – Теперь я буду танцевать.

На верхних ступенях лестницы до нее донеслись громкие звуки веселья, отдававшие решимостью и отчаянием. Вдоль перил сияли свечи, Сотворенные таким образом, чтобы напоминать маленькие сверкающие солнца. Под потолком теснились глянцевые луны, и серебряные конфетти медленно кружились в воздухе, так что казалось, будто созвездие взрывается в замедленном времени. Члены Вавилонского Ордена, одетые, как боги и богини, демоны и серафимы… все они олицетворяли собой сумерки или рассвет.

Лейла оглядела толпу в поисках остальных. С подиума Полночного Аукциона Гипнос заводил толпу, скандируя слова похабной песни, в то время как ведущий аукциона становился все печальнее с каждой минутой, не переставая указывать всем на время. Увидев ее, Гипнос подмигнул. Не такой уж странный жест с его стороны, но он заставил Лайлу остановиться. Создавалось ощущение, что он намеренно отвлекает гостей. Но с какой целью?

– Мадемуазель Энигма, – рядом раздался знакомый голос.

Лайла обернулась и увидела Еву, одетую в ярко-зеленое бальное платье. Ее рыжие волосы были уложены в каскадную прическу, а золотой головной убор раскрывался на уровне ушей, как тонкие крылья. Ева скрестила руки на груди, и Лайла заметила, как блеснуло серебряное кольцо на ее мизинце. Рыжеволосая девушка поймала ее взгляд и улыбнулась. Это была кошачья улыбка, обнажившая ее маленькие, острые зубки. Ева открыла рот, но Лайла ее опередила:

– Ты выглядишь прекрасно, Ева.

Ева замерла, чуть не вздрогнув от неожиданного комплимента. Ее рука непроизвольно потянулась к кулону с балериной, прежде чем девушка нервно ее отдернула.

– Мы все еще можем быть друзьями, – сказала Лайла.

Близость смерти не оставляла времени на бессмысленную вражду, и Лайла увидела, как глаза Евы виновато распахнулись, но уже в следующий миг она словно пришла в себя.

– У тебя слишком много вещей, которые должны быть моими, – холодно сказала она и наклонила голову. – Иногда я думаю: каково было бы стать тобой?

Лайла улыбнулась.

– Думаю, это можно назвать «недолговечным чудом».

Ева нахмурилась.

– И кто ты сегодня? – спросила она. – Богиня ночи?

Лайла не планировала наряжаться богиней, но теперь она вспомнила истории, которые рассказывала ей мать: сказки о звездных королевах, которые скользили в ночи, укрывшись тенями.

– Почему бы и нет, – сказала она. – А ты?

Ева показала на зеленое платье, и только тогда Лайла заметила изящный узор крыльев насекомого.

– Титон, – ответила Ева. – Злополучный любовник Эос – богини зари.

Увидев, что Лайла не поняла, о ком она говорит, девушка объяснила:

– Титон был так любим богиней зари, что она умоляла Зевса даровать ему бессмертие, но она забыла попросить о вечной молодости. В конце концов он превратился в отвратительного старика и молил о смерти, которую не мог даровать ни один из богов, пока Эос не сжалилась над ним и не превратила его в сверчка.

От этой истории у Лайлы по коже побежали мурашки.

– Значит, ты выбрала такой наряд в качестве предупреждения?

– Почему бы и нет, – сказала Ева, приподнимая одно плечо. – Нужно быть очень осторожным, когда обращаешься с просьбой к богам.

Гипнос, все еще стоящий на трибуне, ударил в гонг и указал на музыкантов.

– Совсем скоро мы начнем делить сокровища, но сначала – танец!

Толпа захлопала в ладоши. Ведущий аукциона поднял руки в знак капитуляции, как раз в тот момент, когда музыканты заиграли веселую мелодию. Когда Лайла снова повернулась к Еве, она поняла, что та придвинулась ближе, пока не оказалась на расстоянии вытянутой руки.

– Какое красивое колье, – сказала Ева, склонив голову набок. – Но оно перевернулось, вот и застежка спереди. Позвольте мне поправить, – не дожидаясь ответа, Ева потянулась к горлу Лайлы, и ее ледяные пальцы скользнули под украшение. Лайла чуть не задохнулась от холода, и по ее телу прошла странная судорога, когда что-то острое коснулось ее кожи.

– Ну вот, так лучше, – сказала Ева. – Наслаждайся праздником.

Ева повернулась и исчезла в толпе крыльев и нимбов.

Только тогда Лайла почувствовала, как по ее шее потекла тонкая струйка крови.

Кольцо Евы оставило крошечный порез. Лайла прикоснулась к нему, и ее смущение сменилось презрением. У нее не было времени на мелкие злобные выходки Евы.

Вокруг нее члены Вавилонского Ордена принялись танцевать. Их лица скрывали Сотворенные маски изо льда: витиеватые, сверкающие перья и острые шипы с крючковатыми клювами. Некоторые размазали по губам золотую краску, словно они были богами, истекающими собственной кровью.

Лайла отшатнулась в сторону, но мужчина в короне из солнечных лучей успел подхватить ее на руки. Она колебалась всего одно короткое мгновение, а затем полностью отдалась танцу. Ее пульс превратился в пьянящий ритм. Ей хотелось большего. Лайла танцевала почти час, переходя от партнера к партнеру и останавливаясь только для того, чтобы сделать глоток сладкого ледяного вина из хрустального бокала. Она танцевала, пока ее ноги не заскользили по гладкому полу, и она наклонилась вперед, раскинув руки, прежде чем кто-то дернул ее назад в самую последнюю секунду.

– С вами все в порядке, дорогая? – спросил знакомый голос.

Лайла обернулась и увидела Руслана: он держал ее здоровой рукой.

Собственный пульс глухо отдавался у нее в ушах.

– Да вы просто мой спаситель.

– Я надеялся, что увижу вас, – застенчиво сказал он. – Могу я убедить вас сделать еще один круг по комнате?

– Когда речь идет о танцах – меня не нужно уговаривать, – улыбнулась Лайла.

Руслан просиял. Пока они танцевали, он прижимал раненую руку к груди, хотя от этого не становился менее грациозным. Его Вавилонское Кольцо сверкнуло в ярком свете, и Лайла впервые заметила голубоватый оттенок его кожи. Его рука выглядела слишком напряженной.

– Вам больно?

Его взгляд смягчился.

– Знаете… вы единственный человек, который об этом спросил. Мне бы хотелось, чтобы на свете было больше таких людей, как вы, мадемуазель.

Он закружил ее в танце, но вдруг их прервал официант в белой кроличьей маске и с кроваво-красным подносом, на котором стояли ониксовые бокалы.

– Могу я предложить вам что-нибудь освежающее? – спросил он, протягивая горько пахнущий напиток. – Коктейли от мастеров кровного Творения, специально для Зимнего Конклава, – официант ухмыльнулся, и Лайла заметила, что его зубы отсвечивают красным. – Всего одна капля собственной крови заставляет подчиниться своим самым сокровенным желаниям… капля чужой крови – и вы сможете целый час носить его лицо.

Лайла отшатнулась.

– Нет, спасибо.

Руслан тоже отказался, но почти с тоской посмотрел вслед выпивке.

– Слишком жутко, на мой вкус. Хотя было бы неплохо для разнообразия выглядеть по-другому…

Он вздохнул и похлопал себя по голове.

– Мне нравится мое лицо, – сухо заметила Лайла.

– Я уверен, что месье Монтанье-Алари с вами согласится, – сказал Руслан, весело подмигивая. – Могу я спросить, где сегодня мадемуазель Богуска и месье Меркадо-Лопес?

– Думаю, они очень заняты, – сказала Лайла, глядя на удаляющийся поднос с кровавыми напитками. – Изучают сокровища, извлеченные из металлического левиафана, пока не начался аукцион.

– Кажется, сегодня полночь наступит позже, чем планировалось, – сказал Руслан, кивая в сторону Гипноса. – Но это дает другим гостям возможность последовать вашему примеру и сменить свой наряд.

Лайла нахмурилась.

– Что вы имеете в виду?

– Минут тридцать назад я видел вас в прелестном зеленом платье, – сказал Руслан. – Вы с месье Монтанье-Алари направлялись к себе в номер, чтобы переодеться, я полагаю, и, ну…

Руслан покраснел, пытаясь закончить фразу, но Лайла уже его не слушала.

Зеленое платье. В ее сознании вспыхнул образ Евы с кошачьей улыбкой на устах. Она вспомнила ощущение холодных пальцев на своей шее и горячую кровь, стекающую по ее коже. Иногда я думаю: каково было бы стать тобой?

– Мне нужно идти, – резко сказала она, поворачиваясь на каблуках.

Руслан окликнул ее, но Лайла не обратила на него внимания. Она побежала обратно сквозь толпу, а затем вверх по лестнице. Ее кожа горела, на мгновение ей показалось, что ступени расплавятся под ее шагами.

Взлетев по лестнице и пройдя по коридору, ведущему в их номер, она увидела слегка приоткрытую дверь. Лайла вошла внутрь. Запах пряного вина ударил ей в нос, и первым, что она увидела, были два черных кубка. Две пары туфель. Девушка подняла взгляд от пола, и ее желудок скрутился в тугой узел, когда она услышала тихий стон, доносящийся с кровати. Занавески ледяного балдахина распахнулись, и от увиденного зрелища она застыла на месте. Голова Северина склонилась к изгибу девичьей шеи, его руки жадно обхватили ее талию… Услышав скрип двери, девушка подняла голову.

У нее было лицо Лайлы.

Когда их глаза встретились, она улыбнулась совсем как Лайла, но в этой улыбке было что-то неправильное. Что-то коварное.

– Мне же нужно было удовлетворить свое любопытство, – сказала она.

На девушке было платье Евы… но говорила она голосом Лайлы. На ее мизинце Лайла заметила серебряное кольцо с острыми когтями. То же кольцо, которое прокололо ее кожу и выпустило кровь. Лайла шагнула вперед. На лице Евы отразился испуг, и она отползла подальше. Северин поднял голову, глядя то на фальшивую Лайлу, лежащую на кровати, то на настоящую. Его глаза широко распахнулись от удивления. Он прикоснулся к губам, и недоверие медленно сменилось выражением чистого ужаса.

Ева спрыгнула на пол, сжимая кольцо и кружась вокруг Лайлы.

– Уходи, – процедила Лайла.

– Ты должна чувствовать себя польщенной, – быстро сказала Ева.

– А ты должна чувствовать мой каблук у себя под ребрами, – ответила Лайла.

Ева отшатнулась. Она попыталась забрать свои туфли, но Лайла схватила канделябр с ближайшего комода. Глаза Евы широко распахнулись.

– Ты не станешь этого делать.

– Если ты носишь мое лицо, это еще не значит, что ты меня знаешь.

Ева посмотрела на свои туфли и ожерелье, потом снова на Лайлу.

– Иди, – в последний раз сказала Лайла.

Ева быстро обошла ее, прижавшись к стене, и выбежала из комнаты. Лайла захлопнула за ней дверь. В ней вибрировала ярость. Ярость и – хотя это казалось неправильным – желание. Это ее он должен был сжимать в своих руках.

– Как ты мог подумать, что это я? – воскликнула она.

Или еще хуже… неужели он все это время знал о подмене? Северин посмотрел на нее, и его растерянное выражение прогнало все сомнения. Его рубашка была расстегнута, выправлена из брюк, и верхние пуговицы обнажали бронзовую шею. У него был пораженный, но восхитительно дерзкий вид, как у серафима, изгнанного с небес.

– Я видел то, что хотел увидеть, – хрипло сказал он хрипло. – Только отчаявшийся человек доверяет миражу в пустыне, а я в отчаянии, Лайла. Все, ради чего я приехал сюда… обернулось ничем. У меня больше не осталось оправданий.

– Оправданий? – повторила Лайла. – Оправданий для чего?

Она придвинулась ближе, заметив размазанную полоску крови на его шее и губах. Она смутно припомнила два темных бокала и слова официанта: Всего одна капля собственной крови заставляет подчиниться своим самым сокровенным желаниям.

– Оправданий, чтобы держаться подальше от тебя, – слова сами собой срывались с его губ. – Ты – яд, которого я жажду. Ты пугаешь меня до безумия, и я совершенно уверен, что ты станешь моей смертью, Лайла, и все же я не могу заставить себя не думать о тебе.

Эти слова заставили ее содрогнуться, и Лайла почувствовала, как в ее жилах закипает сила. Это был тот самый гул энергии, который она чувствовала в танцевальном театре Дома Ко́ры, когда Северин наблюдал за ней… он сидел в позе скучающего императора, но в его взгляде светился голод. Теперь она смотрела на Северина, откинувшегося на подушки, с выражением отчаяния на лице. Чем дольше она не отводила взгляд, тем больше ее охватывал опасный, расплавленный жар.

Лайла повернула кольцо вместе с ее угасающими днями, чтобы спрятать его от самой себя. Она едва понимала, что делает, но не могла остановиться. Она забралась на кровать, и ее пульс участился в ту же секунду, как его глаза расширились от желания.

– Откуда ты знаешь, что я не мираж… откуда ты знаешь, что на этот раз я реальна, Северин? – спросила Лайла. – Ты сам говорил, что я ненастоящая.

С этими словами она уселась на него сверху. Потемневший от крови рот Северина исказился в волчьей усмешке.

– Возможно, – сказал он, понизив голос, и провел рукой по ее бедру. – Все богини – это просто верования, построенные на каркасе из идей. Я не могу прикоснуться к тому, чего не существует, – Северин поднял на нее свои темные глаза – Но я могу его боготворить.

Ее руки опустились ему на плечи, а затем поднялись на его шею.

– Можно? – спросил он. Его глаза горели. – Ты мне позволишь?

Лайла запустила пальцы в его волосы, оттягивая его голову назад, чтобы он не мог отвести от нее взгляд. Он слегка поморщился, и его губы изогнулись в улыбке, когда она наконец позволила себе ответить:

– Да.

Его руки тут же обхватили ее талию, и он быстро стащил ее со своих коленей, так что она упала на кровать. За окном мелькнули бесконечные сумерки, но и они исчезли, когда Северин навис над ней, становясь ее ночью.


ЛАЙЛА ПРОСНУЛАСЬ с непривычной болью в груди. Она поднесла пальцы к своей шее, проверяя пульс: раз, два… раз, два… раз, два…

Ее сердцебиение казалось нормальным. Так что же это за боль? Рядом с ней шевельнулся Северин. Рука, лежащая на ее талии, согнулась, и он притянул ее к себе. Не просыпаясь, он прижался поцелуем к ее шраму, и Лайла наконец узнала это болезненное, трепетное чувство.

Это была надежда.

Она была похожа на мерцание впервые раскрывшихся крыльев, тонких и скользких, опасных в своей новой силе. Надежда причиняла боль. Она уже забыла, насколько это больно. Лайла уставилась на свою руку, лежащую на руке Северина, медленно переплетая их пальцы, и боль резко усилилась, когда он крепко сжал ее ладонь.

Они уже видели друг друга обнаженными, но тогда все было по-другому. Северин показал ей часть своей души, и Лайле хотелось ответить тем же. Ей хотелось разбудить его, рассказать о том, что у нее в запасе осталось еще немного времени Она хотела снова броситься на поиски. Вместе.

Чувствуя легкое головокружение, она выскользнула из постели. Она не хотела начинать разговор с такими растрепанными волосами: ее матери это не понравилось бы. Девушка потянулась за халатом, лежащим на полу, когда ее пальцы наткнулись на что-то холодное… что-то кипящее от боли и ярости. Лайла вскрикнула и посмотрела вниз: это был кулон Евы с подвеской в виде балерины.

Она посмотрела на украшение и снова перевела взгляд на Северина, спящего в постели.

Ей казалось неправильным пытаться заглянуть в прошлое Евы, когда Северин был так близко. Лайла осторожно натянула халат, вышла в коридор и направилась вниз по лестнице. Кулон Евы завибрировал от эмоций, и когда она прикоснулась к холодному металлу, ее захлестнуло пугающее ощущение слежки, заставившего ее пульс участиться от страха. На поверхности плавали обрывки прошлой ночи, когда Ева сняла кулон с шеи и спрятала его в ладони после того, как Северин выпил кровавый напиток. Но в нем было и более глубокое воспоминание. Лайла закрыла глаза, пытаясь проникнуть в этот предмет…

Маленькая рыжеволосая Ева вертится перед картиной с изображением прекрасной рыжеволосой балерины. Она находится в красивой комнате, полной картин и статуй.

– Я хочу танцевать, как мама! – говорит она.

– Ты никогда не станешь такой, как твоя мама. Ты меня поняла, Ева?

Даже в воспоминаниях Лайла узнала этот голос… Михаил Васильев. Антиквар из Санкт-Петербурга. В голове промелькнул портрет прекрасной балерины, любовницы Васильева, которая покончила с собой после рождения их внебрачного ребенка. Все это время они думали, что ребенок мертв. Но они ошибались.

Лайла вспомнила последние слова Васильева в салоне:

Она найдет вас.

Речь шла не о матриархе. Он имел в виду Еву, свою родную дочь.

Лайла сильнее сжала кулон в кулаке, и на нее нахлынули воспоминания…

Длинный раскаленный нож, приставленный к ноге Евы. Ее пронзительные крики и мольбы.

– Я не могу позволить тебе быть такой, как твоя мать. Я делаю это, чтобы защитить тебя, дитя. Я делаю это, потому что люблю тебя.

На глаза Лайлы навернулись слезы… но это было ничто по сравнению с паникой, которую она внезапно почувствовала, когда воспоминания изменились. Прежние воспоминания лежали глубоко в памяти… но это… это было в прошлом году.

– Я знаю, что вы хотите свободы, Ева Ефремова. Следуйте моим приказам, и я дам вам то, чего вы так хотите. Больше никаких комендантских часов, никаких пряток, никакой темноты. Падший Дом полагается на вас.

С тихим металлическим звоном кулон выпал из руки Лайлы. В ее голове роилось слишком много мыслей, но именно этот звук привлек ее внимание. Она слышала, что вечеринки Зимнего Конклава могут длиться часами. Но в Спящем Чертоге было поразительно тихо.

– Тебе надо было остаться в постели, – сказала Ева, стоявшая на нижней ступеньке лестницы.

Рыжеволосая девушка сменила свое зеленое бальное платье на военную форму. Узкие черные брюки и облегающий мундир.

– Тебе понравился подарок доктора? – спросила Ева, подходя к ней. – Он так милосерден, что хотел подарить вам обоим последнюю ночь наслаждения. Он решил, что, если ты окажешься слишком упряма, чтобы пойти к Северину, – я окажу ему честь, подарив ему последнюю ночь с тобой. Еще у меня был вариант самой подтолкнуть тебя пойти к нему. – Ева смерила ее взглядом. – Похоже, у меня все получилось. Какая я молодец.

Ева вытащила кинжал, и Лайла оглянулась через плечо. Она была слишком далеко от двери. Девушка никак не могла собраться с мыслями. Доктор? Он был здесь?

– Послушай, Ева. Я понимаю, что Падший Дом обещал тебе свободу, но мы можем тебе помочь…

Глаза Евы широко распахнулись.

– Как ты узнала…

Она замолчала, ее взгляд упал на брошенный кулон. Подняв глаза, Ева посмотрела куда-то за плечо Лайлы.

– Ты был прав, – сказала она.

Но она обращалась не к Лайле.

Позади нее кто-то захлопал в ладоши. Прежде чем Лайла успела обернуться, незнакомец схватил ее и прижал к своей груди. Ева бросилась вперед и схватила ее за горло. Острое кольцо впилось ей в шею.

– Замри.

Тело Лайлы онемело. Она не могла даже говорить.

– Должно быть, тебе интересно, что Падшему Дому от тебя нужно, – сказала Ева.

– То же самое, чего жаждет твой дорогой Северин, моя милая муза, мой божественный инструмент, – произнес знакомый голос.

Лайла почувствовала, как кто-то схватил ее за руки и поднес ее ладони к ее же лицу.

– Всего-лишь твое прикосновение.

31

Северин



Северин проснулся в холодной постели, и паника, похожая на грозу, пустила корни в его голове. Лайла ушла. Конечно, она ушла. Он проклинал тот кровавый напиток, который заставил его открыть ей свою душу. Должно быть, он напугал ее. Он коснулся пустого места рядом с собой. Каждая деталь прошлой ночи прожигала его насквозь. Каждое его слово. Щеки Северина горели от стыда… но почему он помнил, как Лайла улыбалась ему, как она смеялась, прижимаясь к его груди? Лайла была сложным, непостижимым существом, но она никогда не была жестокой. Жалость не заставила бы ее лечь к нему в постель. Так почему она так быстро покинула его?

Северин откинул простыни и нащупал на столе нож Тристана, спрятанный под одной из записных книжек. Тяжесть деревянной рукояти в руке успокоила его. Он поднес нож к глазам, рассматривая тонкий желобок на металлическом острие, по которому тек парализующий яд Голиафа. Возможно, неспособность защитить Тристана беспокоила его меньше, чем тот факт, что он так плохо знал своего младшего брата. Как Тристан мог причинять боль и дарить любовь на одном дыхании? И как ему теперь жить дальше, зная, что все было напрасно? Божественной Лирики никогда здесь не было. Он подвел Тристана. Он всех подвел, оставил их без защиты… оставил себя без защиты. То, что он сделал с Лайлой… Северин чувствовал себя существом, вырванным из панциря, с обнаженной плотью и натянутыми нервами.

Вокруг него сгущалась тяжелая тишина, и… стоп. Тишина?

Его охватил ужас. Северин накинул одежду, сунул в карман скрытое оружие Зофьи и нож Тристана. Как только он открыл дверь, ему в нос тут же ударил тошнотворно-сладкий запах, похожий на смесь крови и пряного вина. Он подошел к лестнице и увидел на одной из ступенек знакомый кулон в виде балерины.

При мысли о Еве у него во рту появился горький привкус. Она обманула его, и ее кровное зелье сделало его безрассудным, стерев все различия, чтобы показать ему, кого он хочет видеть в своих объятиях.

Далеко внизу послышался странный скребущий звук, похожий на хруст сухих листьев под подошвой ботинка. По его коже пробежали мурашки. Тишина казалась неправильной. Это было не пьяное молчание толпы, потерявшей сознание от алкоголя и танцев, а нечто более зловещее. Пустое.

Северин медленно спускался вниз, держась за перила, когда ему на глаза попалась округлая фигура. Он подошел ближе, и у него свело живот.

На ступеньках распростерся человек.

При обычных обстоятельствах он бы предположил, что мужчина просто отключился от большого количества выпивки… но глаза этого человека продолжали двигаться, дико блуждая по залу, а его рот застыл в полукрике. Он был парализован.

Северин наклонился и слегка приподнял подбородок мужчины. На его коже виднелась небольшая колотая рана – признак кровного Творения. Парализованный человек – белый мужчина лет пятидесяти – пристально смотрел в глаза Северина, безмолвно умоляя о помощи, но Северин не был мастером крови. И, честно говоря, этот человек не был его заботой. Его гораздо больше волновало, куда ушла Лайла, в безопасности ли Зофья и Энрике… и Гипнос.

Спустившись по лестнице, Северин вошел в атриум и увидел, что десятки членов Ордена обмякли у замерзших стен аккуратными рядами. Живые сундуки в виде животных были разбросаны по залу, напоминая неодушевленные камни, точно так же, как и их хозяева – парализованные матриархи и патриархи. Гипноса среди них не было.

Чем дольше Северин смотрел на неподвижных членов Ордена, тем больше деталей бросалось ему в глаза. Во-первых, они были слишком организованны. Никто из них не лежал лицом к земле. Это могло показаться милосердным, ведь такая поза не позволила бы им дышать… но Северин умел определять истинное намерение, как никто другой. Это было личное. Тот, кто это сделал, усадил их таким образом, чтобы они могли видеть друг друга. Чтобы их собственный ужас отражался в глазах соседа напротив.

Кто-то хотел убедиться, что все знают, кто поставил их на место. Северину нужно было выяснить, кто этот человек, что он сделал с остальными… и почему решил пощадить его. Все знали, где находится его комната. Очевидно, Северин должен был увидеть эту жуткую картину, но он не знал, чего добивался ее автор.

Атриум был пугающе красив. Серебряное конфетти все еще искрилось в воздухе. Люстры с шампанским бесцельно парили в воздухе, а бокалы покрылись инеем. Дальше по коридору, ведущему к ледяному гроту, Северин заметил тепловую сеть, состоящую из тонких, пересекающихся узоров ярко-красного цвета, которые тянулись от пола до потолка. Она блокировала Сотворенные предметы, но не людей. Если остальных схватили – их можно было бы легко протащить через сеть.

Справа раздался скрип двери. Северин быстро оценил свою позицию в широком атриуме. Звук доносился из библиотеки, где он в последний раз видел Энрике. С трибуны донеслось низкое рычание. Северин резко повернул голову к сцене, где должен был состояться Полночный Аукцион, но, судя по конфетти и нетронутому шампанскому, он так и не начался.

Из промежутков между рядами парализованных членов Ордена выползли хрустальные змеи. Из-за рояля вынырнул прозрачный ягуар. Несколько хищных птиц оторвались от люстры из лунного камня, и их ледяные крылья зазвенели в воздухе. Вокруг него зашевелились пригнувшиеся силуэты ледяных животных, которых еще недавно вынесли из зверинца и превратили в послушную мебель.

Хвост ледяного ягуара дернулся, и его челюсти широко раскрылись. Звери больше не были послушными.

Из-за двери библиотеки донесся еще один стук. Как будто кто-то пытался выбраться. Северин взвесил свои шансы – быть убитым животными или тем, кто ждал в библиотеке, – и помчался по коридору.

У него за спиной тяжелые лапы ледяных животных с хрустом бились о стеклянный пол. Северин резко затормозил у входа в библиотеку. Двери были забаррикадированы стульями, а стол, на котором стояли вазы с замерзшими лилиями, преградил ему путь. Северин отбросил их в сторону и поднял цепочку, удерживающую двери на месте. Он подергал ручку, но что-то удерживало ее… с другой стороны.

– Кто там? – раздался голос из библиотеки.

Энрике. Ноги Северина чуть не подкосились от облегчения.

– Это я, Северин, – сказал он. – Открой дверь, здесь…

– Северин, – сплюнул Энрике. – А где остальные? Что ты с ними сделал?

– О чем ты говоришь?

– Ты явно намереваешься уничтожить все вокруг, так где же они?

Позади Северина раздалось низкое рычание и отвратительный скрежет льда о лед. Он рискнул оглянуться и увидел ледяного медведя, обнюхивающего землю. Северин замер. Животных тянуло к теплу и движению… медведь не сдвинется с места, пока он стоит смирно.

– Энрике… – начал Северин.

– А ты не думал, что я узнаю о письмах, которые ты отправил Илустрадос? – воскликнул Энрике. – О том, что ты отменил встречу и разрушил мои мечты?

Северин растерялся, но лишь на мгновение. Да, он разослал письма всем членам Илустрадос. Да, к каждому письму он приложил чек, чтобы они не пришли на лекцию. Ему было плевать, что это выглядит как саботаж. Ему не было дела, что Энрике возненавидит его. Он сделал это, чтобы защитить друга.

Энрике приоткрыл дверь и вышел в коридор.

– Так что, если ты не можешь объяснить, почему я должен доверять…

Открывшаяся дверь привлекла внимание медведя. Он взревел и бросился на них, стуча когтями по полу. Северин схватил вазу с замерзшими лилиями и разбил ее о голову зверя. Часть его морды треснула, осыпавшись мелкими ледяными осколками. Энрике закричал, и Северин оттащил его от стены как раз в тот момент, когда животное снова бросилось в атаку.

– Я его отвлеку, ты побежишь в библиотеку, а потом мы захлопнем дверь, – сказал Северин. – Понял?

Прежде чем Энрике успел ответить, Северин схватил с земли белые лилии и начал размахивать ими перед собой. Ледяное создание смотрело то на Энрике, то на цветы. Рука Северина придала букету иллюзию исходящего от него тепла. Медведь бросился к цветам…

Северин швырнул их ему в морду, а затем схватил Энрике и втолкнул его в библиотеку. Слишком поздно зверь понял, что его обманули. Он прыгнул в сторону библиотеки, но Северин добрался до двери первым, хлопнув ею с такой силой, что хрупкая ледяная черепица упала на мрамор. Снаружи медведь рычал и фыркал, царапая дверь библиотеки.

– Что, черт возьми, только что произошло? – ахнул Энрике. – Они не должны так себя вести.

– Должно быть, кто-то вернул их в исходное состояние, – сказал Северин.

Он оглянулся на Энрике. Столы, заполненные сокровищами, выглядели точно так же, какими они их оставили.

– Я все еще тебя ненавижу, – хрипло сказал Энрике.

– Куча народу разделяет твои чувства.

– Ты разослал письма всем членам Илустрадос, чтобы они не пришли на мое выступление? Ты это отрицаешь?

– Нет, – ответил Северин. – Нам нужно найти остальных. Можешь отругать меня потом.

– Потом я тебя убью…

– Тссс, – прошипел Северин. Он прижался ухом к двери, а затем заглянул в замочную скважину.

– Хорошо. Ледяная тварь ушла, – сказал он. – Расскажи мне, что случилось. Где остальные?

Энрике уставился на него, все еще тяжело дыша, его лицо приняло странное выражение: что-то между яростью и беспокойством. Наконец Энрике вздохнул, и Северин понял, что он готов на время забыть о своей боли.

– Я потерял сознание, – сказал он, потирая виски. – Последнее, что я помню, это слова Руслана. Он сказал, что передаст лиру матриарху. Должно быть, в наших напитках было какое-то снотворное, но Руслан не взял свой кубок. Возможно, он уже мертв. И Зофья… – Энрике тяжело сглотнул. – Зофья ушла в ледяной грот, но так и не вернулась. И я понятия не имею, где Лайла была прошлой ночью.

Северин открыл рот, закрыл его и снова задумался.

– Она была в порядке еще несколько часов назад.

– Где она была?

– В кровати, – коротко ответил Северин.

– Откуда ты знаешь? – не унимался Энрике.

– Потому что я тоже был там, – ответил Северин. – А где Гипнос?

– Я не видел Гипноса со вчерашнего вечера и… погоди минуту, что ты сейчас сказал?

– Я не видел его в зале вместе с остальными, – сказал Северин.

– Нет, погоди, ты был с Лайлой «в кровати»? – продолжил Энрике. – В смысле… рядом с ней или… погоди, что значит «с остальными»? С кем?

– Парализованные члены Ордена расставлены рядами по всему атриуму. Должно быть, это дело рук мастера кровного Творения, – сказал Северин. Затем он нахмурился, вспоминая слова Энрике. – Зачем Руслану относить лиру матриарху?

Энрике настороженно посмотрел на него.

В этот момент Северин осознал, что Энрике ему не доверяет. Энрике, который когда-то добровольно вошел с ним в вулкан и вынырнул на другой стороне, страстно желая зефира и шоколадок. Такова была цена за все, что он сделал: смотреть на результат своих поступков, не имея ничего, что можно было бы предложить взамен. Ни божественности, ни защиты, ни воздаяния… Северин чувствовал себя так, словно уже умер.

– Объясню позже, – коротко ответил Энрике.

Северин сдержанно кивнул и повернулся к двери библиотеки.

– Ледяные существа тянутся к теплу и движению. Вход в грот заблокирован тепловой сетью, и они не могут его пересечь. Мы просто должны добраться туда раньше них.

– И как мы это сделаем? Нас же просто растерзают.

Северина не беспокоила собственная судьба, лишь бы все остальные были в безопасности. Но раненым он был для них бесполезен. Он оглядел библиотеку и подошел к одному из столов, заваленных сокровищами. Там лежали мраморные бюсты, плетеные гобелены, которые переливались и пели от его прикосновения… но это было не то, чего он искал. Взгляд Северина остановился на небольшом зеркале с ручкой.

Энрике двинулся за ним.

– Это копия зеркала Аматэрасу, сделанная в четвертом веке. Эта реликвия родом из самой Японии, так что будь очень

Северин разбил зеркало. Из горла Энрике вырвался сдавленный звук.

– …осторожным, – слабым голосом закончил историк.

Перебрав осколки, Северин выбрал пару для себя, а потом еще пару для Энрике.

– Иди за мной.

Северин медленно открыл дверь, и они прошли по коридору в атриум. Энрике пробормотал что-то о «тирании безразличия». Утренний свет преобразил Спящий Чертог, и его залы заблестели, словно кто-то покрыл все вокруг серебром. Ледяные создания не были настоящими животными: они не могли видеть. Однако их механизм напоминал мнеможучков. Они могли отслеживать и подмечать любое движение, как и обычная пара глаз.

Северин взвесил осколки зеркала в руке.

– Ты помнишь остров Нисирос?

Энрике застонал. Северин знал, что Энрике, в частности, питает особую неприязнь к этому острову.

– Помнишь механических акул?

– Конечно. Ты еще говорил, что они на нас не нападут, – огрызнулся Энрике.

В прошлом Энрике всегда говорил об этом в шутку, но теперь в его тоне не было ничего шутливого. Его глаза потускнели, как будто радость, которую он находил в прошлом, обрушилась под тяжестью настоящего. Северину хотелось встряхнуть Энрике за плечи и сказать, что он бы никогда не стал вредить своему другу, но долгое молчание сделало его язык неуклюжим, особенно если дело касалось внезапных исповедей. Он уже открыл рот, но тут вдалеке раздалось рычание ледяного животного.

– Те акулы следовали за светом, – объяснил Северин.

– А ледяные животные могут отреагировать на него из-за теплового сигнала, хоть и довольно слабого, – закончил Энрике.

– Вот именно, – сказал Северин. – Итак. На счет «три» я направлю световой блик на стену позади нас. В этот момент ты должен бежать.

Даже не оборачиваясь, Северин чувствовал раздражение Энрике.

– Один…

Северин осторожно пошел вперед. Силуэты животных толпились на сцене, напряженно ожидая появления незваного гостя.

– Два…

Энрике двинулся за ним, и Северин вспомнил все моменты, когда они шли вот так, прикрывая друг друга. Как друзья.

– Три.

Северин бросил осколки зеркала. Световые блики разлились по стеклянному полу.

– Беги! – крикнул он.

Энрике бросился вперед. Солнечные зайчики рассыпались по полупрозрачному полу, как осколки алмазов. Звери прыгали и рычали на световые блики. Но не все животные были так невнимательны. Для них любая комбинация тепла и движения была причиной броситься в погоню. Краем глаза Северин увидел, как огромная хрустальная росомаха отделилась от остальной группы. Ее голова резко дернулась в их направлении, и она зарычала, кидаясь за ними. Тяжелые ледяные лапы с грохотом ударялись о стеклянный пол.

Красная тепловая сеть становилась все ближе. Энрике старался бежать в ногу с Северином, но тот был недостаточно быстр. Росомаха набросилась на него, выпустив когти. Северин быстро развернулся и врезался в ледяного зверя. Росомаху занесло вправо, и она заскреблась по льду, пытаясь вернуться на прежний курс.

– Не останавливайся, беги! – завопил Северин.

Северин сорвал с пояса зажигательное устройство и швырнул его в разинутую пасть росомахи. Через несколько секунд у него перед глазами вспыхнул оранжевый свет. Он вскинул руку, закрывая лицо от осколков льда, разлетевшегося во все стороны. В ушах стояла ужасная какофония рычания и шипения. Ледяные существа реагировали лишь на свет и температуру. Взрыв привлек их внимание, как кровавый след, оставленный раненой добычей. Северин не мог бежать. Звери окружили его со всех сторон. Он замер, чувствуя, как леденеют его руки. Прямо перед ним выпрыгнул стервятник и щелкнул клювом.

Северин медленно опустил руку, и осколки, спрятанные в рукаве, скользнули в его ладонь. Если он сумеет отвлечь их, то сможет убежать. Он уже почти зажал осколок в руке, когда услышал скрежет стекла о лед. Краем глаза он увидел, как леопард опустился на задние лапы. Его сердце бешено колотилось. Он развернулся в тот же миг, когда существо подпрыгнуло в воздух. В его глазах вспыхнул свет, а ноги заскользили по льду. Северин вскинул руки, чувствуя, как ему в лицо бьет холодный воздух. Животные разбежались в разные стороны. Яркие световые лучи пробивались сквозь трещины в полу, ослепляя его.

– Беги! – крикнул Энрике.

Северин обернулся. Энрике стоял у входа в грот, рядом с тепловой сетью, и на мгновение время застыло от внезапного осознания: Энрике не бросил его. Вскочив на ноги, Северин бросился бежать. Он слышал, как ледяные животные пустились в погоню. Коготь вцепился в край его пальто, срывая с него верхнюю одежду. Сотворенная сеть была совсем близко, ее теплый красный свет обжигал его глаза. Один шаг, затем еще три…

Северин и Энрике одновременно прорвались сквозь тепловую сеть. Северин рухнул на землю. Острая боль пронзила его запястье, но он не обратил на нее внимания.

– Сзади! – крикнул Энрике.

Огромный ледяной лев прыгнул на них. Северин отполз назад на локтях, резко отвернув голову. Через несколько секунд на пол хлынул поток воды. Подняв глаза, он увидел, что одна его штанина совершенно промокла.

Тепловая сеть превратила ледяное животное в лужу.

Энрике пытался отдышаться, обхватив колени руками.

– Спасибо, – сказал Северин.

Глаза Энрике заблестели. Он посмотрел на Северина долгим, пристальным взглядом, не произнося ни слова. Наконец он опустил глаза на пол.

– Как ты мог так со мной поступить? – тихо спросил он.

При звуке его голоса что-то внутри чуть не сломалось. Ему больше нечего было предложить, кроме правды. Он закрыл глаза, думая, что его сознание опять наполнится воспоминаниями о сверкающем золотом ихоре на губах Ру-Жубера и мимолетной тяжести крыльев.

Но вместо этого он подумал о последнем тосте Гипноса. Пусть наши цели оправдывают средства. Это было все, чего он хотел. И он потерпел неудачу.

– Ты был нужен мне для этого задания, – сказал Северин, поднимаясь на ноги. – Мне было нужно, чтобы вы все полностью сосредоточились на этом деле, но не ради меня. Ради всех нас. Божественная Лирика может даровать силу самого Бога. Вот чего я хотел для всех нас… Ты меня понимаешь? Если бы я стал богом – никто больше не причинил бы нам вреда. У вас было бы все, чего вы хотели. Ты бы вернулся к Илустрадос, и они бы на коленях умоляли тебя вступить в их ряды. И даже Тристан…

– Ты сошел с ума? – прервал его Энрике. – Стать богом? Это твое решение всех твоих проблем?

– Ты понятия не имеешь, что я видел и чувствовал в тех катакомбах. У меня были крылья, Энрике. В моих жилах текла золотая кровь, и я чувствовал… В тот момент я ощущал гребаный пульс вселенной, – сказал Северин. – Ты слышал, что говорил Руслан. У Падшего Дома были для этого средства. Кинжал Мидаса, или как он там называется. Представь, если бы их было больше. Представь, что я бы мог дать всем нам, если бы мы достали эту книгу…

Он резко замолчал, потому что Энрике начал смеяться. Это был не радостный смех, а скорее истерический.

– Это даже не книга, – сказал Энрике, задыхаясь от хохота.

Северин замер.

– Что?

– Это лира.

– Лира, – повторил Северин.

Что-то внутри него снова ожило. Это чувство опасно напоминало надежду.

– Но я не думаю, что она даст тебе то, чего ты хочешь, Северин, – печально сказал Энрике. – Надпись на стене говорила об инструменте, вызывающем разрушение. Это может означать, что все Сотворенные вещи рассыпятся в прах.

– Он должен даровать силу Бога…

– Бог творит и разрушает в равной мере.

– Поэтому мы должны позаботиться, чтобы лира осталась в наших руках…

Энрике взмахнул рукой.

– Ты меня не слушаешь! А как насчет Лайлы? Падший Дом искал кого-то из рода Забытых Муз – девушку, способную читать то, что другие не могут. Это Лайла. Если Падший Дом забрал ее – то они уже знают, на что она способна. Должно быть, они поняли, что Лайла происходит из рода Забытых Муз.

У Северина закружилась голова. Кровь прилила к ушам. Он должен был добраться до нее. Он должен был убедиться, что она в безопасности.

– Тогда на лире будем играть только мы, под командованием Лайлы, которая, возможно, является единственным человеком, способным ее использовать…

– Нет, – настаивал Энрике. – Разве ты не понимаешь, как это может на нее повлиять? Она Сотворена, Северин. Это может означать, что она…

Взгляд Северина резко метнулся к нему.

– Откуда ты это знаешь?

Северина поразили сразу две вещи. Во-первых, он никогда не задумывался о природе… создания Лайлы. Он считал Сотворенные вещи неодушевленными предметами. Лайла была воплощением жизни. Во-вторых, Лайла рассказала кому-то еще о своем происхождении. Раньше он был единственным, кто знал об этом. Единственным, кому она доверила эту тайну.

Глаза Энрике виновато блеснули. Он что-то скрывал. Северин был в этом уверен.

– Ты что-то недоговариваешь.

Энрике перекрестился, посмотрел вверх и пробормотал:

– Прости, Лайла, но он должен знать.

– Знать что? – спросил Северин.

Энрике отвернулся от него.

– Лайла умирает.

Прошла секунда. Еще одна. Эти слова отравляли воздух, и Северин не позволял себе дышать, как будто один вдох мог сделать эти слова правдой. А потом, прежде чем он успел заговорить, его внимание привлек шипящий звук. Свет дрожал, вспыхивая то ярко, то тускло. В коридоре выстроились животные… хвосты нетерпеливо рассекали воздух, копыта скребли покрытый инеем пол…

Тепловая сеть начала рваться.

32

Зофья



Зофья растерянно моргнула, оглядывая незнакомое окружение: полупрозрачный пол, жемчужная вода Байкала, проносящаяся под поверхностью. Холодный, скользкий лед обжег кожу ее ладоней. Когда она подняла глаза, свет отразился от странной выгнутой линзы. Боковым зрением она заметила макушки голов людей, их затылки были прижаты к стене, а глаза смотрели прямо на нее. Зофья резко отвернулась и выставила вперед руки, но они тут же врезались в окружавшие ее стены. Она оказалась в ловушке. Она согнулась пополам, чувствуя, как к ее горлу подступила тошнота.

Только не это.

Моргнув, она увидела пожар в лаборатории… услышала крики других студентов… ощутила то бессилие, с каким ее разум и тело отказали ей, когда она потянулась, чтобы открыть дверь.

Нет. Нет. Нет.

Зофья свернулась калачиком и почувствовала, как острый край конверта Хелы прижался к ее коже, как обжигающее напоминание о людях, которые зависели от нее. Она с трудом выпрямила спину и перебрала в голове все, что произошло за последние часы. Ее воспоминания казались нечеткими. Она вспомнила левиафана и красные свечи, надпись на стене… МЫ ГОТОВЫ К РАЗРУШЕНИЮ. После этого – пустота. Зофья стиснула зубы и положила ладони на ледяной пол, позволяя холодной волне разлиться по ее телу. Она считала каждый вдох и выдох. Один. Два. Три. Она сосредоточилась на полу, считая мраморные следы, оставленные на льду… пятнадцать, девятнадцать, сорок семь.

Только тогда она наконец подняла голову.

Где она оказалась? Комната была длинной, прямоугольной и такой узкой, что в ней нельзя было даже вытянуть руки. Она могла стоять во весь рост и поворачиваться в пространстве, что она и делала, хотя и не могла идти далеко, потому что была не одна. Кто-то прислонил к западной стене изломанное тело ледяного оленя. Она вспомнила, что видела его с Евой всего два дня назад. Ева заметила ее расстройство и попросила мастеров Дома Даждьбог не уничтожать машину. Грудь оленя была разорвана, и его холодное сердце больше не пульсировало, превратившись в обычный осколок льда с торчащей из него проволокой. Наконец Зофья поняла, где находится.

Тюрьма Спящего Чертога.

Если не считать северной стены, вокруг не было ничего, кроме сплошного снежного покрова. Посмотрев на север, она увидела за стеклянной стеной главный атриум. Члены Вавилонского Ордена сидели, прислонившись к стенам, словно куклы. Несколько человек опиралось на стену ее тюремной камеры.

– Выпустите меня! – закричала она.

Но они не двинулись с места, даже когда она забарабанила по стеклу у них за головами. Они не ответили, когда она снова закричала, обращаясь к тем, кто сидел на противоположной стороне зала.

Только молчание. Никто из них даже не моргнул.

Вдруг два человека ворвались в атриум с западной стороны камеры. Это были Энрике и Северин. На полу перед ними вспыхнули десятки световых бликов. Из-за пианино и столов, мимо пустой сцены и рядов людей к ним бросились ледяные звери. Ее взгляд привлекла серебряная вспышка. Слишком поздно она увидела, как ледяной гепард бросился к незащищенному правому боку Северина.

– Северин! – крикнула она. Но он ее не слышал.

Зофья постучала кулаком по стеклу. Но ничего не произошло. В отчаянии она потянулась к горлу, но ее рука коснулась голой кожи.

Ожерелье с Сотворенными подвесками исчезло. Желчь обожгла ей горло. Она похлопала себя по карманам. При себе у нее не было ничего, кроме письма Хелы и…

Зофья замерла, когда ее пальцы нащупали знакомую коробочку. Ее спички. Она вытащила коробок и откинула серебряную крышку: там оставалось три спички. Это все, что у нее было. Она посмотрела на Северина и Энрике, которые со всех ног бежали ко входу в ледяной грот, затянутому сеткой из Сотворенного теплозащитного материала. Дыхание Зофьи участилось. В мастерстве Творения ее талантом всегда была металлургия. Никто не учил ее манипулировать минералами, присутствующими во льду. Вероятность успеха была невелика. Но вероятность умереть была гораздо выше.

Девушка чиркнула одной из спичек о свой зуб и поднесла огонек пламени к ледяной стене. Если бы Зофья могла обнаружить минералы и заставить их воспламениться – она могла бы создать дыру в стене. Она прижала ладонь ко льду, пытаясь услышать пульс своей способности Творения… стук металла, который откликнулся на ее прикосновение. Она напрягла каждую клеточку своего тела, но пламя погасло. Зофья попыталась поймать угасающий огонь, но ее ноги подкосились, и она упала на пол. Ее подбородок ударился о лед, и она почувствовала во рту вкус крови. Зофья с трудом заставила себя встать. Она очень устала.

И у нее осталось всего две спички.

Дрожащими пальцами она вытерла кровь с губ и потянулась за другой спичкой. На мгновение в камере раздалось тихое шипение пламени, но в следующую секунду спичка выскользнула из ее мокрых, окровавленных пальцев. Рыдание комом встало у нее в горле, когда пламя моргнуло и погасло на льду. В сознании Зофьи пронеслись тысячи последствий ее неудач. Она увидела каменное лицо Лайлы, жалость в глазах Энрике, беспокойство Хелы в уголках ее рта. Тысячи выражений, которые она могла легко расшифровать. Эти мысли пробудили в ней какое-то новое чувство. Ее кожа словно горела. Низкое гудение собралось у основания ее черепа. Это не было тревогой. Это не было раздражением.

Это была ярость.

Зофья вспомнила один из последних вечеров на кухне Эдема, когда Тристан еще был жив. Он сделал цепочку из маргариток, позволив им вырасти в причудливые лианы, которые вырвали книгу Энрике прямо из его рук. Лайла отругала его за беспорядок и пригрозила:

– Если вы устроите беспорядок на моей кухне, я натравлю на вас разъяренную Зофью, которая не съела своего ежедневного сахарного печенья.

Зофья нахмурилась, потому что не знала, что она способна на ярость. Ярость принадлежала людям с огненным темпераментом, но чем дольше она сидела на ледяном полу, тем больше ей казалось, что она открыла в себе какую-то новую сторону.

Посмотрев сквозь северное стекло своей камеры, она увидела, как Энрике поскользнулся на льду и ледяная росомаха бросилась в его сторону. У нее в голове промелькнули его последние слова:

Ты гораздо храбрее, чем большинство из тех людей, что здесь собрались, сказал Энрике. – Никто из них не смог бы соорудить бомбу с закрытыми глазами или зайти в пасть механического чудовища и дать ему кличку "Давид". Верь в себя, Феникс.

Зофья собиралась доказать, что он был прав.

Она повернулась к хрустальному оленю, неподвижному и сверкающему. Под его копытами темнела трещина, похожая на паутину, и она медленно расползалась по льду. Зофья не могла прожечь лед. Но олень был Сотворенным орудием, достаточно мощным, чтобы его копыта могли пробить барьер.

Держа в руке последнюю спичку, Зофья опустилась на колени рядом с оленем. Несколько дней назад Дом Даждьбог списал эту машину из-за ее сломанных внутренних механизмов, ее неспособности реагировать на происходящее вокруг. Она не могла управлять льдом. Но она умела работать с металлом и огнем. Зофья провела руками по гладкой поверхности оленя. В зияющей дыре на его груди она нащупала тонкие полые провода. Она чувствовала, где находится эпицентр поломки. Она чиркнула последней спичкой. От ее прикосновения спящий металл вновь запел. Это была тихая, тягучая песня. Шестеренки медленно начали скрежетать друг о друга, и огонь вспыхнул, прокладывая путь сквозь горючие оксиды металлов.

Ледяной олень вздрогнул и ожил, царапая стеклянный пол копытами. Зофья подчинила существо своей воле, как делала со всеми своими изобретениями. Олень ударил копытом, сотрясая ледяную стену. Он с трудом поднялся на ноги, выпрямился и выгнул заиндевевшую шею. Когда он встряхнул рогами, на землю посыпались мелкие сосульки. Он наклонил голову к Зофье: его огромные рога были остры, как оружие. Теперь в центре его груди клокотал маленький ад. Огненное сердце.

На мгновение Зофья испытала благоговейный трепет. Сотворенные ею инструменты и предметы были совсем другими. Это была сила Творения, которая почти что даровала жизнь. Это была та часть искусства, которую другие называли осколком Божьей силы.

Это наполнило ее осознанием бесконечных возможностей… как будто она могла пойти куда угодно и не считать деревья, чтобы успокоиться; как будто она могла поговорить с кем угодно и не паниковать. Это была сила, и Зофье она нравилась.

Девушка потянулась к одному из рогов оленя и забралась на его замерзшую спину.

– Иди, – приказала она.

Олень оперся на передние ноги и лягнул стеклянную стену, разбивая ее вдребезги. Одним плавным прыжком он перепрыгнул через головы застывших членов Вавилонского Ордена. Впереди Зофья увидела, что все животные собрались у входа в зал, где располагался ледяной грот. Сотворенная тепловая сеть тускло мерцала в полумраке. Через несколько секунд она исчезнет. В конце коридора она увидела Северина: одну руку он выставил перед собой, а другой толкал Энрике себе за спину.

Животные приготовились к нападению.

Подгоняя оленя, Зофья снова потянулась к своей шее. Внутри нее закипало раздражение. Ей нужно было оружие, что-то способное прогнать этих тварей. Она огляделась и увидела на коленях мужчины из итальянской фракции Ордена меч, украшенный витиеватым орнаментом. Олень остановился, и она свесилась вниз, хватая оружие.

– Спасибо, – сказала Зофья.

Она схватила клинок, нащупывая пульс металла, который пел в такт ее способности Творения, и прижала его к пылающему сердцу ледяного оленя. На мече вспыхнуло пламя.

– Быстрее, – прошептала она.

Олень проскакал вдоль шеренги ледяных животных и остановился перед Сотворенной сетью. Сеть была сделана из металла, и Зофья протянула руку, позволив пальцам скользнуть по холодным звеньям. Им не хватало огня. Она оглянулась, чтобы убедиться, что Северин и Энрике в безопасности. Северин держал в руке осколок зеркала, уставившись на нее. Энрике взвизгнул, закрывая лицо руками. Затем он поднял взгляд, и от удивления у него отвисла челюсть. Он замер, переводя взгляд то на нее, то на пылающий меч.

– Зофья?

Возмущение? Изумление? Смущение? На его лице могла быть отражена любая из этих эмоций, поэтому Зофья остановилась на единственном разумном для нее ответе:

– Привет.

Затем она снова повернулась к толпе ледяных зверей. Девушка взмахнула огненным мечом, и твари в ужасе отскочили назад.

– Северин и Энрике, встаньте за сетку, – велела она.

Зофья поднесла острие меча к сетке. Жар снова распространился по металлическим звеньям, и ледяные существа отступили назад, шипя и рыча. Бросив меч, девушка слезла с оленя, и он повернул к ней свою хрустальную голову. Зофья похлопала его по крупу, и он помчался в сторону атриума, подальше от огненной сети.

Когда она обернулась, Северин и Энрике все еще смотрели на нее.

– Ты нас спасла, – сказал Энрике, тяжело дыша. Он слабо улыбнулся. – Все это похоже на сказку, а я – прекрасная дама в беде.

– Ты не дама.

– Но я в беде.

– Но…

– Просто позволь мне быть дамой в беде, Зофья, – устало сказал он.

– Зофья… – начал Северин, но сразу же умолк.

Если кто и создавал впечатление человека в беде, так это Северин. Он молчал, сдвинув брови к переносице, а затем указал в сторону ледяного грота.

– Я рад, что ты в безопасности, но мы все еще не нашли Гипноса и Лайлу, – сказал он, глядя на нее. – Энрике сказал, что ты пошла к левиафану. Что случилось?

Зофья уставилась на коридор, ощущая неприятный укол тревоги.

– На меня напали.

– Ты видела, кто это был?

Она покачала головой.

– У нас есть какое-нибудь оружие?

Зофья коснулась своей шеи. Ничего. Северин заметил этот жест и кивнул головой. Он посмотрел на Энрике, а затем опустил глаза на опустевший арсенал его пояса.

– Держитесь позади меня. Мы пойдем вместе, – сказал он.

Зофья не успела сделать и шага, как из глубины ледяного грота донесся тихий вздох. Это был неохотный вздох, звук, который она обычно издавала, когда Лайла просила ее вымыть руки перед обедом или помочь прибраться на кухне. Но этот вздох никак не подходил фигуре, вышедшей из тени. Человек в маске золотой пчелы… он задумчиво сложил руки перед собой: одна была бледно-белой, а другая… золотой.

Девушка сразу узнала маску насекомого. Она принадлежала человеку из катакомб, человеку, которого Падший Дом называл «доктор».

– Я знаю, вы меня поймете, – сказал доктор. – Поначалу это будет нелегко… но вы поймете. Я докажу это вам уже к концу дня.

– Что… – начала Зофья, когда из-за спины доктора вышли трое в масках.

Северин бросился на них с осколком зеркала в руке, но доктор был слишком быстр. Он повалил Северина, прижав его к земле. Северин с трудом повернул голову и крикнул:

– Зофья, Энрике, бегите!

Один из людей доктора ударил Северина ногой в голову, и тот затих. Второй человек в маске схватил Энрике за горло и приставил нож к его шее. Зофья подняла кулаки, чувствуя нарастающую ярость, но вдруг доктор поднял руку.

– Будешь отбиваться, – сказал доктор, поворачивая к ней лицо в маске. – И я перережу ему горло. Я правда этого не хочу. Во-первых, это очень негигиенично. Во-вторых, зачем впустую терять талантливого человека?

Зофья посмотрела на свои руки. Ее вены все еще вибрировали от воспоминаний о силе, и она ненавидела себя за то, что не может использовать ее сейчас. Девушка медленно опустила кулаки.

– Очень хорошо, – сказал доктор. – Спасибо тебе, Зофья. Я всегда считал, что насилием ничего не решить.

Его голос… В нем было что-то знакомое. И откуда он знает ее имя?

– Итак, – сказал доктор, когда третий мужчина шагнул к ней. – Мне нужна твоя помощь, дорогая. Видишь ли, моей музе нужно немного вдохновения, прежде чем она приступит к работе. Я думаю, что ты, Энрике и Северин нам с этим поможете. Надеюсь, вы согласитесь.

Когда он шагнул вперед, Зофья заметила что-то у него под мышкой… что-то бледное и белое, изогнутое под странным углом. Это была рука. На пальце поблескивало огромное кольцо. А потом доктор поднял маску, открывая пару добрых глаз, к которым она так привыкла, и кривую ухмылку, на которую она часто отвечала собственной улыбкой. Два совершенно разных образа никак не соединялись в один, но ее глаза не могли лгать.

Доктором Падшего Дома был Руслан.

Он ухмыльнулся и помахал рукой, которая никогда не принадлежала ему.

– Довольно мерзко, не правда ли? – сказал Руслан. – В любом случае, я надеюсь, что вы все сможете помочь. В конце концов, друзья приносят невероятные жертвы друг для друга, – он широко улыбнулся. – А я считаю вас своими друзьями.

33

Северин



Северин проснулся с болью в голове и связанными руками.

Он сидел, прислонившись к металлическому стулу, в темной серебряной комнате, которая пульсировала. В воздухе витал знакомый соленый запах ржавчины и крови. Свет колебался на ребристых металлических стенах. В центре находилась знакомая колонна. Северин моргнул. Он был внутри металлического левиафана. Только теперь, когда его лишили всех сокровищ, он выглядел совсем иначе.

Северин попытался бесшумно двинуться вперед, но даже от этого легкого движения его череп пронзила острая боль. Последнее, что он помнил – как бросился на охранника, но кто-то сбил его с ног и повалил на пол. Рукоять ножа Тристана упиралась ему в ребра, а острый кончик мнемомотылька, приколотого к лацкану пиджака, царапал кожу.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь жутким, тревожным пульсом озера Байкал, бьющегося о металлического левиафана. Вдруг его внимание привлекло легкое движение слева. Гипнос. Северин подвинулся поближе к нему. Патриарх Дома Никс лежал совершенно неподвижно, и на какое-то безумное мгновение Северин взмолился, чтобы время остановилось, потому что Гипнос лежал слишком тихо. Он хотел быть похожим на лед, но в его броне было слишком много трещин. Чем ближе он подбирался к Гипносу – тем больше старых, обжигающих воспоминаний выползало из глубин его сознания. Северин вспомнил, что когда-то они были братьями, смирившимися со своей жизнью в тенях. Он вспомнил звонкий голос Гипноса и солнечный свет, заливающий фальшивый театр, в котором они играли в желанных сыновей двух бледных патриархов. Он толкнул тело Гипноса связанными руками, ухитрившись перевернуть его. Гипнос издал низкое рычание, просунул руку под подбородок и… засунул в рот большой палец?

Гипнос очень крепко спал.

– Просыпайся, – зашипел Северин.

Спящий Гипнос нахмурился еще сильнее, но не открыл глаза.

– С ним все будет в порядке, – из темного угла раздался чей-то голос. – Я добралась до него раньше, чем началась вторая атака кровного Творения. Ледяное вино усыпило членов Ордена, а кровное Творение заставило их проснуться… хотя двигаться они не смогут еще примерно двенадцать часов.

К ним подошла матриарх. Ее меховое пальто было застегнуто на шее, как плащ, но весь остальной наряд состоял из брюк и сапог. Это она лишила Северина сознания. Дельфина указала на свой наряд и пнула ногой брошенную на пол маску.

– Маскировка. За эту идею я должна поблагодарить тебя и твою шайку.

– Ты… на тебя не…

– Действует кровное Творение? – спросила она. – Да. У меня к нему иммунитет.

Северин вспомнил маленькие склянки с кроваво-красной жидкостью, которую матриарх пила каждый вечер за ужином. Она протянула ему жестянку с печеньем и банку малиново-вишневого варенья, которое он когда-то любил.

– Прости… ты неудачно упал. Поешь. Силы тебе еще пригодятся.

– Что ты…

– Спасаю тебя, – резко сказала матриарх. – Ты ведь понятия не имеешь, что здесь происходит, верно? Позвольте мне тебя просветить.

– Освободи меня, – потребовал Северин, поднимая скованные руки.

– Сперва посмотри на это, – сказала матриарх.

Она указала на мнемоэкран над колонной и прижала свое Вавилонское Кольцо к углублению в виде переплетенных шипов. Серебристый потолок замерцал и ожил.

Северин вскочил на ноги, но тут металлический левиафан дернулся, а затем сильно накренился вправо, и он потерял равновесие. Шатаясь, Северин подобрался к экрану, на котором отображался ледяной грот. Энрике и Зофью крепко связали, заткнув их рты тряпками, чтобы они не кричали. По обе стороны от них стояло по паре Сфинксов Падшего Дома. Но вид Лайлы затмевал все остальное. Когда Северин посмотрел на нее, ему показалось, что кто-то сжал его сердце в кулак.

Руслан схватил ее за руку, насильно вложив в ее ладонь какой-то инструмент. Патриарх Дома Даждьбог казался прежним и в то же время совершенно неузнаваемым. Эксцентричный изгиб рта. Смешливые морщинки вокруг глаз. Но одна его рука была золотой. Золотой, как ихор. Золотой, как божественная сущность.

Ева стояла рядом с ним с каменным лицом. Она то и дело поднимала глаза от пола и смотрела на остальных пустым взглядом.

– Читай, дорогая, – потребовал Руслан. Его улыбка слегка дрогнула. – Найди нужные струны, и мы все поиграем в богов.

Взгляд Лайлы метался между Зофьей и Энрике.

– Я… не знаю… как… – выдавила она.

Улыбка Руслана на мгновение исчезла с его губ… а потом он швырнул ее на лед. Северин услышал, как ее череп ударился о стену. Ему хотелось вскочить на ноги, но он не мог стоять со связанными руками.

– Не лги мне! – проревел Руслан. – Я это ненавижу. Разве я похож на дурака? – на мгновение он умолк, разминая шею. – Мой отец считал меня дураком… Наверняка настоящий патриарх Дома Даждьбог тоже так думал, но я убил его, так что теперь и не спросишь. Но я считаю себя достаточно умным. Только посмотри на меня! Я стал патриархом. Я распустил всех его слуг и заменил их своими людьми. Я убедился, что ваш экипаж взорвется в Москве, и почти покончил с вашей надоедливой компанией, но вдруг осознал, что ты можешь оказаться полезной, – Руслан повернулся к Лайле и медленно улыбнулся. – Ру-Жубер говорил о тебе, моя девочка. Он рассказал мне, что ему кажется, будто одна девчонка может понимать вещи, лишь прикоснувшись к ним. И он оказался прав.

Руслан потер голову золотой рукой, а потом опустил ее, поворачивая то в одну, то в другую сторону.

– Так что, как видишь, я не дурак. По крайней мере пока, – тихо сказал он. – Такова цена божественности, да? Ваш Северин сразу распознал ихор на полу в столовой… но я не сказал ему, что у всего есть своя цена. Тогда я еще не знал, чего будет стоить возможность воспользоваться Кинжалом Мидаса, чтобы полностью изменить человеческую сущность… чтобы сделать нас другими.

Он рассмеялся.

– Все начинается с волос! – сказал он. – Досадный побочный эффект. Но вслед за ними уходит здравомыслие, и с этим уже труднее. Если, конечно, у вас нет постоянного решения.

Руслан крутанул лиру в руке, и в мгновение ока он снова стал тем кротким патриархом Дома Даждьбог, за которого себя выдавал.

– Послушай… ну тише, тише. Я прошу прощения, что так вспылил, – сказал он, поднимая Лайлу на ноги. Он погладил ее по щеке тыльной стороной золотой ладони. – Это очень важно, понимаешь? Я просто хочу, чтобы мир стал лучше. И я мог бы это сделать, если бы у меня было немного Божьей силы. Я изменю мир, изменив нас. Разве ты не хочешь, чтобы мир стал другим? Разве ты не мечтаешь о дне, когда ты сможешь свободно ходить по миру? Разве ты, Зофья, не хочешь жить без гонений? И ты, Энрике, мой милый историк-революционер… Я знаю, что вы все мечтаете о том же, о чем и я… о мире, где таких людей, как мы, никто не притесняет, о равенстве для всех, – он повернул подбородок Лайлы в сторону Энрике и Зофьи. – Так что, пожалуйста, не заставляй меня причинять им боль. Я так не хочу этого делать. Во-первых, кровь все здесь запачкает, а это не очень-то приятно и так нецивилизованно, – он сверкнул очаровательной улыбкой. – А во-вторых, они мне нравятся. И ты мне нравишься.

Лайла посмотрела на него. По ее щекам потекли слезы.

– А ты не думаешь, что я и сама хочу ее прочесть? – воскликнула она и перевела взгляд на сияющую арфу, лежащую на полу. – Ты не думаешь, что, если бы я знала, на каких струнах играть, я бы уже это сделала? – девушка указала на инструмент. – Эта вещь – единственное, что может сохранить мне жизнь, и она совершенно бесполезна. Мне не поддается ни одна струна.

Руслан с отвращением отпустил ее лицо.

– Опять эта история о том, как тебя… – он взмахнул руками, словно отгоняя рой мух. – …сделали. Ты лжешь, чтобы защитить секрет своей родословной, а я ненавижу лжецов.

Северина затошнило, когда Руслан принялся расхаживать по залу, осторожно постукивая ножом по ладони.

– Орудия божественного… у них есть индивидуальность. Как и у любого из нас! – сказал Руслан. – И этот инструмент предпочитает компанию определенных людей с исключительно древней кровью. Итак. Это может быть очень просто. Поиграй на лире и скажи мне, какое место ты видишь.

– Место? – устало повторила Лейла.

Руслан почесал нос своей золотой рукой.

– Конечно, место, моя дорогая! Нельзя просто побренчать на арфе и стать богом. Нет, нет. Играть нужно в каком-то особом месте… в святилище. Мелодия, сыгранная в храме – или в театре, если угодно, – дарует божью силу. Сыграй где-нибудь в другом месте – и эта лира обрушит на твою голову месть и разрушение. Такой вот противный маленький предмет.

Плечи Лайлы опустились, и она посмотрела вверх, но не на Руслана, а на Еву.

– Я не знаю, что происходит, – сказала она. – Я не понимаю, о чем ты говоришь, и ничего не вижу

Нижняя губа Евы задрожала, но она отвернулась.

Северин перевел взгляд на лиру. Ему казалось, что время замедлилось, и он подумал о том, насколько сильно ударился головой. Он видел, как светятся струны. Их тонкая нить едва заметно переливалась, словно радуга, мелькнувшая сквозь промасленное стекло.

Руслан вздохнул.

– Ты не оставляешь мне выбора.

Сфинкс двинулся на Энрике и Зофью.

– Нет! – Северин попытался закричать, но матриарх зажала его рот ладонью.

– Так ты нас всех убьешь, – хрипло прошептала она.

– Что заставит тебя использовать свои силы? – спросил Руслан. – Я знаю, что они у тебя есть. Я знаю, на что способно твое прикосновение, мадемуазель Лайла.

Лайла начала умолять, и Руслан вздохнул.

– Хорошо, тогда я начну с твоего любовника, – сказал он, поворачиваясь к одному из Сфинксов. – Не будете ли вы так любезны доставить сюда господина Монтанье-Алари?

Сфинкс ушел.

– Полагаю, это будет неприятный сюрприз, – сказала Дельфина, взглянув на мнемоэкран. – Мне велели бросить тебя в тюремную камеру и ждать вместе с тобой, но, как видишь, мы пошли совсем другим путем.

– Ева, пожалуйста, – прошептала Лайла, но рыжеволосая девушка так и не обернулась.

Когда Сфинкс вернулся в комнату с пустыми руками, улыбка Руслана погасла.

– Сбежал?

Сфинкс кивнул.

– Ну так иди и найди его! И убедитесь, что все на месте! Каждый матриарх и патриарх, каждый чертов дурак с кольцом на пальце. Найди их и убедись, что они знают, – сказал он. – Убедись, что они знают, кто все это устроил. О, и, подожди…

Он остановился и повернулся, чтобы схватить что-то лежащее на льду. У Северина скрутило живот. Это была рука Руслана. Или, скорее, рука настоящего патриарха Дома Даждьбог.

– Ударь по лицу вот этим, – сказал Руслан. Он засмеялся и повернулся к Лайле и Еве. – Да ладно? Даже не улыбнетесь?

Ева выглядела потрясенной.

– Может, я не мастер шутить, – сказал Руслан, подчеркнув это слово пожатием отрубленной руки. – Но выслушай меня внимательно, потому что я говорю серьезно, моя дорогая. Я даже готов продемонстрировать это нашему хорошему другу, который так хочет, чтобы его услышали. Я уверен, что он оценит этот сантимент как никто другой.

Он направился к Энрике. Слишком поздно Северин увидел, как воздух пронзила металлическая вспышка. Энрике вскрикнул, и по его шее потекла кровь.

Руслан отрезал ему ухо.

Лайла взвизгнула, пытаясь освободиться от пут, но Руслан не обратил на нее внимания. Энрике упал на пол, корчась от боли.

– Ухо за ухо? Разве это не прямая цитата? – рассуждал Руслан, пиная отрезанное ухо Энрике по льду. – Какая жалость. В любом случае, – он повернулся к Лайле, – у тебя есть десять минут, чтобы принять решение. Отсчет начинается… сейчас!

Северин вырвался из хватки матриарха, переводя дыхание.

– Нам нужно спешить, – сказал он. – Мы должны спасти их.

Матриарх печально наблюдала за ним.

– Ты ничего не можешь для них сделать. Вы не можете поднять левиафана и освободить их. Это существо едва можно удержать на одном месте с помощью тросов. Разве ты не понимаешь, что я спасаю ваши жизни? Мы уходим прямо сейчас с помощью этой капсулы, – она указала на сферическое устройство возле рулевого колеса. – Отсюда мы доберемся до Иркутска, и я смогу позвать на помощь. У нас будет достаточно времени, пока он дурачится, думая, что в жилах девушки течет кровь Забытых Муз.

Это означало, что Энрике, Зофья, Лайла… умрут.

– Ты хочешь, чтобы я позволил ей умереть? – спросил Северин. – Но ведь… она тебе нравится.

Матриарх бросила на него грустный взгляд и, казалось, постарела еще на десяток лет.

– А тебя я люблю, – сказала Дельфина. – Я всегда любила тебя, и посмотри, что мне пришлось сделать.

Любовь? Северин уже много лет не слышал, как она произносит это слово.

Матриарх убрала свое Вавилонское Кольцо со столба, и мнемоэкран погас. И все же у Северина перед глазами стоял яркий свет струн золотой лиры, а в ушах все еще звучали слова матриарха: Пока он дурачится, думая, что в жилах девушки течет кровь Забытых Муз.

Дельфина сказала это таким тоном, словно не просто знала о том, что Лайла не относится к древней родословной: она знала, кто является потомком Забытых Муз.

– Давным-давно я дала обещание защищать тебя, – сказала она. – Заботиться о тебе.

Северину захотелось плюнуть ей в лицо.

– Чтобы заботиться обо мне?

– Иногда защита… и любовь… требуют, чтобы ты сделал сложный выбор. Как тот, о котором я прошу тебя сейчас. Я показала тебе все это, чтобы ты мог сделать свой выбор. У меня не было такой роскоши, – сказала Дельфина. – В твоих жилах течет кровь Забытых Муз, Северин.

Северин уже открыл рот, но тут же закрыл его. Ничего не приходило ему на ум, и все, что он мог сделать, – это уставиться на нее в оцепенении.

– Все эти годы я оберегала тебя от людей, которые могли бы использовать твою силу против тебя. Которые могли бы использовать тебя в своих целях. Вот почему я должна была держать тебя подальше от Ордена. Что касается теста на право наследия, твоя кровь могла бы просто сломать Сотворенные предметы, с помощью которых он проводится. Мне пришлось прятать тебя от самого себя, – Дельфина тяжело сглотнула, теребя свое Вавилонское Кольцо. Когда она снова заговорила, ее голос дрожал от г