Book: Выход А



Выход А

Евгения Батурина. Выход А

Информация от издательства

Художественное электронное издание


Художник

Валерий Калныньш


Батурина, Е. А.

Выход А: несерьезный роман / Евгения Анатольевна Батурина. – М.: Время, 2020. – (Интересное время).

ISBN 979-5-9691-2001-3

Если тебе скоро тридцать, тебя уволили, муж завел любовницу, подруги бросили, квартиры нет, а из привычного в жизни остался только шестилетний ребенок, это очень смешно. Особенно если тебя еще и зовут Антонина Козлюк. Да, будет непросто и придется все время что-то искать – жилье, работу, друзей, поводы для радости и хоть какой-то смысл происходящего. Зато ты научишься делать выбор, давать шансы, быть матерью, жить по совести, принимать людей такими, какие они есть, и не ждать хэппи-энда. Дебютная книга журналиста Евгении Батуриной – это роман-взросление, в котором есть все: добрый юмор, герои, с которыми хочется дружить, строптивый попугай, честный финал и, что уж совсем необходимо, надежда.


© Е. А. Батурина, 2020

© «Время», 2020

* * *

Меня зовут Антонина Козлюк, и это еще не все.

Мне завтра тридцать. Сегодня на мне розовый чепчик и розовые трусы поверх вечернего платья, и я выпрашиваю деньги у людей на остановке. Дома меня ждут двое детей, попугай-диссидент, кролик с суицидальными наклонностями, дуэт из одиннадцати человек и добрый пожилой серб.

У меня нет работы, у мужа есть любовница, у любовника – жена, мои друзья разъехались по миру, сестра-лесбиянка полюбила мужчину, мать выходит замуж, отец неизвестно кто.

Рассказать, как так получилось?

Часть первая

1. Венчик творения

Когда мне исполнялось двадцать девять, жизнь была другой. Например, мне было куда проще заполнять анкеты.

Семейное положение: замужем.

Место работы: журнал Notebook, главный редактор.

Наличие братьев и сестер: нет.

Наличие суицидально настроенных кроликов: нет.

Двадцать девятый день рождения я отметила с сыном Кузей в маленьком итальянском кафе возле дома, в Перово. Мой муж Вениамин тоже собирался приехать, но сначала задержался на работе, потом в пробке на МКАД, потом в пробке на шоссе Энтузиастов. К ночи у него разрядился телефон, и мы наконец перестали созваниваться.

В принципе, я вообще не собиралась отмечать день рождения. Двадцать девять – это еще не тридцать. Но была моя очередь забирать Кузю из сада, а кафе было красивое, с огоньками и с анимацией для детей (тетя-клоун кокетливо представилась Ириской и увлекла ребенка в подвальное помещение – анимировать). Я заказала вино и пиццу и села отвечать на поздравления. Для взрослых в кафе тоже была предусмотрена анимация – бесплатный вайфай. Раз сто сообщив фейсбуку, что Antonina Kozlyuk это понравилось, и поблагодарив каждого доброго человека, я отложила телефон. То ли вино начало действовать, то ли друзья в фейсбуке перехвалили Antonina, но вдруг почудилось, будто все у меня в жизни отлично. Двадцать девять – это еще не тридцать. Работа нервная, но любимая. Ребенок уже большой, умный и даже остроумный (тут я привычно почувствовала себя плохой матерью – ребенок шел в списке после работы). Есть мама, у которой я в списке первая. Есть друзья, и не только в соцсетях. Где-то есть муж. В кафе рядом с домом пекут пиццу, похожую на итальянскую, а это, как говорил Довлатов, уже излишество… Я снова взяла телефон и отправила одинаковые сообщения двум лучшим подругам: «Люблю вас и счастлива!» Одна ответила: «И я тебя!!!», другая написала: «Напилась уже? Ура». «То, что они такие разные, тоже счастье», – подумала я.

Так вот, мудрость от Антонины: если вам кажется, что все отлично, значит, где-то собираются тучи, и собираются они к вам.


На следующее утро я застала мужа Вениамина на кухне. Он был одет на выход и допивал кофе.

– Сегодня же суббота, – предположила я.

– Да вообще охренели, – ответил Вениамин тоном человека, которого хронически ущемляют в правах. – У них сервак слетел, а во вторник конференция в Саратове, вызвали в офис.

Вениамин – системный администратор. Наверное, очень хороший: у него на работе всегда что-нибудь ломается. Он приезжает, чинит, а сотрудники падают к его ногам и рукоплещут. Иногда Вениамин консультирует глупых девочек-секретарш по телефону: «Слышь, сейчас ты будешь делать все так, как я скажу. Нажми кнопку “пуск”, знаешь, где это?» Удивительно, но девочки-секретарши никак не выучат кнопку «пуск». В последнее время начальники стали брать Вениамина с собой в командировки – потому что офисные ноутбуки не могут без своего повелителя, вдали от него делают системное харакири и уничтожают важные презентации.

В общем, Вениамин уехал на работу, а я залила кипятком пакетик чая и открыла свой ноутбук. Замигало сообщение из скайпа. Я кликнула на него.

«Я такая тепленькая в постельке!!! Где мой любимый Венчик???» – сказала мне KateriNAH. Что за КатериНАХ?

Я закрыла крышку ноутбука. Удостоверилась, что он мой. Вениамин в последнее время часто работал и играл на нем, потому что его компьютер сломался месяц назад – для системных администраторов это норма. Я снова открыла ноутбук и быстро, будто от этого зависела чья-то жизнь, отключила скайп.

Я не хотела читать чужих писем. И села читать чужие беседы в «Одноклассниках». Вениамин не пользовался фейсбуком – говорил, что там неудобная навигация. Я подобрала пароль (дата рождения Венчика, конечно) и вскоре нашла переписку с Катериной «Котик» Х., 115 лет, Милуоки. Я вспомнила, что до меня у моего мужа была некая Катя, которая оказалась жестокой – тайно нашла жениха в Америке и уехала туда, цинично прихватив Вениаминов чемодан.

Оказалось, инициатором встречи «одноклассников» стала дама. Переписка поражала живостью и романтичностью:

Катерина «Котик» Х.: Привет!!! Помниш меня???

Вениамин Верховцев: привет ну ты и ражжирела на американских харчах…

Катерина «Котик» Х.: Хахахахахаха!!! Как ты живеш??? Счастлив ли в браке???

Я так и не узнала, счастлив ли мой муж в браке, потому что остаток переписки Вениамин Верховцев удалил. Я немного полюбовалась фотографиями Котика. Запомнился кадр у клетки со львами за подписью «Львы и львица!!!».

Я сидела на кухне, будто в невесомости. Пыталась нащупать горе внутри себя. Оно не прощупывалось. Похоже, я была абсолютно здорова, разве что с небольшой контузией от скайпа.

Оказалось, я все давно знала, но отчего-то игнорировала это знание. Системные администраторы не ездят в командировки по три раза в месяц. И пробок в Москве все-таки не столько, чтобы стоять в них по пять часов каждый день. Да и загадочный Коля, который сначала звонил моему мужу с американского номера, а недавно стал звонить с обычного «Билайна», тоже не был таким уж загадочным. Ради разговоров с колями не закрывают дверь балкона и не понижают голос. Катерина Х. разошлась с американским женихом и вернулась в Москву. А Вениамин снова завел себе Котика.

Я сидела, пила чай и пыталась заглушить в себе радость. Ужасалась этой радости, уговаривала себя: семь лет брака, Антонина, очнись! А радость росла и требовала выхода.

На пороге кухни появился заспанный Кузя в пижаме с черепами. По утрам он обычно не в духе, как и я. Глаза узкие, волосы торчат щеткой, говорит басом.

– Ну и что ты тут воешь? – спросил ребенок.

Я? Вою? Н-да, похоже, обманутая жена так извелась от горя, что натурально запела.

– Ничего я не вою. Чай просто пью.

– Из моей кружки? – Кузя влез ко мне на колени. В последнее время он делает это редко – только от избытка чувств или от нехватки сил по утрам.

– Конечно, из твоей! – Ребенок подарил мне кружку с зайцем на день рождения. – Кашу будешь на завтрак?

– Конечно нет, – фыркнул Кузя.

– Ясно. Может, поедем тогда к бабушке?

– Давай. А папа где?

– Папу вызвали на работу.

– Хм, – Кузя хмыкнул так, будто это он прочитал сообщение в скайпе про «тепленькую» Катерину Х.

Но он его, конечно, не читал. Так что мы просто собрались и поехали в Белогорск.

2. В пункт Б

– Кто? – спросил мамин голос из домофона.

– Твоя дочь и твой внук, – проинформировала я, наклонившись к микрофону вплотную. Я прямо чувствовала запах железных кнопок.

– Ой, – всполошилась мама. – Вы что, в Белогорске?!

– Угадала! – поздравила я ее. – Тебе полагается суперприз.

Да, мы в городе моего детства. Два часа на электричке с Курского вокзала, пятнадцать минут пешком от станции по сугробам – и вот мы топчемся у железной двери, мерзнем и пытаемся попасть на второй этаж, в родовое гнездо.


Я могла бы родиться в Ленинграде, а родилась в Белогорске. Очень мило с маминой стороны. В Белогорске, конечно же, нет ни одной горы и все в основном серое. Его старое название – Хряпино. Находится он в тридевятом Подмосковье, на границе с соседней областью. Население преимущественно состоит из пенсионеров. Бабушки сидят на лавочках и провожают вас взглядом. Дедушки встают в четыре утра и едут на рыбалку – подальше от бабушек. В центре города, на площади, – памятник Ленину с перманентно отсутствующей буквой Н. Все так и называют его: памятник лени. Около него – покосившийся магазин «Бомонд»: здесь все соответствует своему названию. Говорят, скоро вместо «Бомонда» откроют «Пятерочку», но пока это всего лишь светские слухи. Школы в Белогорске две – у пенсионеров обычно взрослые дети. Зато есть дом быта, Дом культуры и парк с живописным оврагом.

Моя мама двадцать девять лет назад родила меня в Белогорске и вскоре уехала в Ленинград, учиться в университете и преподавать там литературу. Я осталась с бабушкой Аней, Анной Петровной Яворской, а мама нас часто навещала. Бабушка Аня была единственной нормальной бабушкой во всем городе. Она не сидела на лавочке, никого не обсуждала и вообще была вечно занята. Казалось, что вся энергия Белогорска сосредоточена в ней. К нам в дом постоянно шли люди, у которых случались разного рода мелкие беды: не с кем оставить ребенка, не засаливаются огурцы, не хватает до зарплаты. Бабушка могла схватить меня маленькую под мышку и отправиться к маме в Ленинград – через Москву. А в Москве забежать в гости к своему старшему сыну дяде Вите, отдать его женам и детям чемодан подарков, испечь им пирог, выгулять их собак, а потом еще встретиться в кафе на вокзале с подружками детства. Я тоже считала бабушку Аню подругой своего детства. Нам всегда было интересно вдвоем.

Когда бабушка умерла, мне было четырнадцать лет. Вернулась из школы, а ее нет. Увезли на скорой и не довезли – хотя, казалось бы, какие такие расстояния в Белогорске… Я провела ночь у соседей, в одной кровати с Леркой Голиковой, валетом. Лерка возилась, пинала меня ногами и жаловалась, что я ей мешаю. Но я и так не могла спать – мне было стыдно перед бабушкой. Стыдно, что забыла взять бутерброды с колбасой, которые она приготовила мне в школу: они теперь одиноко пропадали в холодильнике. Стыдно, что не обратила внимания, когда она робко пожаловалась на боль в плече – это было не плечо, а сердце, но теперь уже поздно догадываться. Стыдно, что в последнее время бабушка меня раздражала: я была перманентно в кого-то влюблена и только об этом и думала. Раньше мы с ней могли проболтать ночь напролет, а в четырнадцать мне вдруг показалось, что мальчиков эффективнее обсуждать с одноклассницами, и на бабушкины вопросы я отвечала усталым тоном, чуть не закатывая глаза…

На следующий день приехала мама, и я ее не узнала. Старая такая понурая тетка. Наверное, ей тоже было за что-то стыдно, потому что она все время повторяла: «Мамочка, прости». На похоронах ей стало совсем плохо, она чужим голосом рыдала на радость белогорским сплетницам, и мне снова было стыдно, теперь уже за нее.

Мама осталась со мной. Лучше бы мы, конечно, переехали в Ленинград, тем более он стал Санкт-Петербургом, но мама этого не хотела – сказала, что хочет быть поближе к бабушке. Устроилась работать в библиотеку, набрала учеников и быстро стала лучшим репетитором Белогорска. Меня она тоже между делом готовила к поступлению – постоянно рассказывала о литературе все, что раньше рассказывала студентам. Мои белогорские будни скрашивала череда влюбленностей. Мама тоже без дела в этом смысле не сидела – у нее появился гражданский муж, изобретатель Валерий. Как настоящий изобретатель, он был чудаковат и пил. Правда, ничего не изобретал. Когда пил, становился агрессивен и однажды выбросил с балкона кресло. Об этом дворовые пенсионерки судачили две недели – несмотря на то что кресло в них не попало (я думаю, зря). Потом я поступила в два института, вышла за Вениамина, родила Кузю, Вениамин мне изменил, и мы с ребенком отправились в Белогорск на выходные. Создается впечатление, что мне удалось все это провернуть быстрее, чем Валерию выкинуть кресло из окна, но нет: просто историю нашей с Вениамином любви лучше рассказывать отдельно и не сразу после прерванной скайп-сессии с Катериной.


Когда мама наконец открыла нам с Кузей дверь и мы поднялись в квартиру, там пахло пирогом – почти бабушкиным, с лимоном. А у мамы был такой подозрительный вид, будто в квартире засел опасный преступник, в которого она уже успела опрометчиво влюбиться.

– Мы что, не вовремя? – осторожно спросила я. Мало ли, может, у изобретателя Валерия тоже появилась Катерина Х. и назревает семейное объяснение, а тут мы.

– Да прекрати, что значит не вовремя! – отмахнулась мама, но сообщение левой рукой все-таки отправила. – Я вот и пирог только что поставила, будем твой день рождения отмечать!

Кузя бабушке поверил и пошел в комнату смотреть детские телеканалы. Я не поверила, но не отказываться же от пирога.

Мама у меня существо трогательное. Врать не умеет абсолютно. Когда врет, выкатывает глаза и не замечает этого. Со дня похорон бабушки у меня к ней странное отношение. Я понимаю, что она взрослая женщина с хорошим филологическим образованием и к тому же моя мать, но не могу на сто процентов воспринимать ее всерьез. Отчасти потому, что это я ее успокаивала тогда, а не она меня. Отчасти из-за того, что на свете есть изобретатель Валерий, а в квартире не хватает одного кресла. К тому же мама дает все новые поводы. Однажды она приехала ко мне и с порога возвестила: «Я привезла тебе отличные противозачаточные таблетки! Таня Зотова из тринадцатой квартиры беременна, так что ей они больше не нужны, но это очень эффективные препараты!»

В общем, я поняла, что у мамы есть какая-то тайна, и, чтобы отвлечь ее, рассказала свою.

– Ничего себе, – сказала мама. – У Веника? Женщина?

– Понимаю, ты бы предпочла, чтобы у него появился мужчина, но с системными администраторами такое редко бывает. Вилка, розетка – работает только по схеме, увы.

– Очень остроумно. Что ты будешь делать?

– Ну, у меня нет подробного плана. Но в принципе я довольна.

– Довольна? Довольна?

– Ага, – я и сама удивлялась тому, что говорю. – Кажется, я давно этого ждала. Ничего у нас хорошего не получилось, кроме Кузи.

– Ну да, – задумчиво произнесла мама. – Все потому, что ты не готовила.

Так, а вот этого я не ждала!

– Да-да, – продолжала мама. – Меня всегда это поражало. Он готовил еду, а ты нет.

– Мадам Молоховец, – сказала я. – Ты решила прочесть мне лекцию о здоровой пище в нездоровой семейной атмосфере? Я вообще не умею готовить. Мама не научила.

– Ерунда это, – отмахнулась она. – Готовила бы, если бы было для кого.

– Ну ладно, – склонила я голову. – Будем считать, я оказалась плохой хозяйкой, проиграла жителям деревни Виллабаджо и меня бросили.

– Тебя не бросили, тебя потеряли, – мама одарила меня взглядом, который должен означать «когда-нибудь ты поймешь меня, девочка». – Но если тебя все устраивает, я рада.

– Мам, я не могу сказать, что меня все устраивает. У Вениамина роман, у меня Кузя, работа, и я только сегодня утром узнала про Катерину Хэ.

– Ха, – сказала мама-филолог. – Катерина Ха.

– Ха-ха. Самое противное – теперь мне придется что-то решать.

Но оказалось, что мне придется заниматься совсем другими делами.



3. Бук-учет

Мы с Кузей пробыли у мамы до понедельника, он как раз оказался нерабочим. Когда вернулись домой, Вениамина еще не было. Каникулы Бонифация затягивались.

Утром во вторник мне надо было выехать на работу пораньше, потому что наш издатель Юра хотел со мной о чем-то поговорить. Я отвела мрачного Кузю в сад, по дороге рассказала ему, что на свете бывают школы со второй сменой и когда-нибудь мы такую и найдем. Воодушевленный Кузя в садовских шортах, которые сразу сбавили ему пару лет, побежал к остальным детям. Воспитательница натренированным голосом звала всех на зарядку. На скамейке спешно переодевались опаздывающие – Настя Кукина и ее папа. Папа сердился, и от этого Настя не попадала правильной ногой в колготки…

Я поехала в редакцию. До встречи с издателем Юрой я хотела посмотреть верстку сложного интервью с одним нервным актером, но на сервере ее не оказалось. Я начала звонить арт-директору, явно разбудила, попросила прислать верстку в почту, поняла по косвенным признакам («А? Сейчас поищу»), что макет еще не верстался. Разозлилась, подписала две менее сложные полосы, открыла третью, ужаснулась, позвонила фоторедактору и двум своим замам, застала всех троих в лифте по дороге в редакцию. Пока разбирались, почему у нас в номере два одинаковых заголовка и две почти одинаковые фотографии, я пропустила четыре звонка от издателя Юры.

«Что же он от меня хочет, настойчивый наш, – думала я, спортивной ходьбой направляясь к его кабинету. – О премиях, что ли, поговорить? Что их снова не будет?»

– Садись, Антонина, хочешь кофе?

Как только Юра произнес это ласковым тоном, я поняла, что дело плохо. Юра – робот в человеческом костюме и ботинках. Прямо скажем, не эмпат, но умеет изображать сочувствие, и этим фейк-сочувствием от него разит за три тысячи миль.

– Нет, спасибо, – это я о кофе. – Ты хотел поговорить?

– Хм-хм-хм… – это Юра зашелся в притворном горе. – У нас качественный продукт.

Честное слово, я думала, он снова о кофе. Но нет, он о моем журнале.

– …очень качественный продукт. Для имиджа издательского дома он полезен. Все эти интервью с умными людьми, грамотный русский язык, эксклюзивные фотографии, небанальный подход.

Я знала этот текст – Юра сам написал нам его для медиакита и настоял на том, чтобы мы его опубликовали.

– …но имидж – ничто, – это Юра пошутил. – Вы не собираете рекламу. Продаетесь нормально для своего сегмента, но в данный момент для издательского дома этого недостаточно. Да что я говорю, ты и сама это знаешь.

Юра улыбнулся мне отечески. Как будто я вернулась с дискотеки на полчаса позже, но папочка готов меня простить.

– Но в нас не вкладывали никаких средств с самого запуска, – я попыталась. До сих пор рада, что попыталась, пусть и без толку. – Я уверена, что минимальные затраты на минимальную рекламную кампанию вскоре бы окупились. Плюс, есть спецпроекты. Рекламодатели любят наши спецпроекты, и я сама несколько штук продала, ходила по встречам…

– У вас слишком дорогие фотографии и печать дорогая!

– Давайте подумаем, как снизить затраты на нее, вместо того чтобы менять логотип в третий раз за два года.

– Мы меняли его не от хорошей жизни, Антонина!

– Да, но из-за этого читатели перестали узнавать свой журнал!

– Да, все пять ваших читателей!

– У нас вполне приличный тираж для нашего сегмента, ты сам это сказал. И я сейчас о реальных цифрах, а не о тех, что мы пишем в выходных данных.

– «Звезды и правда» сделали миллион в первые несколько выпусков!

– Ты считаешь, «Звезды и правда» тоже имиджевый проект? Наш издательский дом всегда гордился тем, что не выпускает такие журналы.

– Но миллион, Антонина. Посмотри на их заголовки!

– На какие заголовки? «Николая Баскова преследует внебрачный енот»?

– Я не говорю, что вам нужны такие же!

– Вообще-то ты только что это сказал.

И тут я поняла, что все уже решено. Без меня. Я знала, что наш журнал вряд ли когда-либо достигнет уровня «Звезд и правды». А если достигнет, то не с этой командой, да и слава богу. Мы пробовали добавить ему гламурности и чуть не потеряли лояльную аудиторию. Мы экспериментировали с выносами на обложке, самой обложкой и логотипом, и мало продвинулись. Нашему милому интеллигентному Notebook, или просто Буку, который каким-то образом выживал на энтузиазме редакции и нескольких тысяч читателей, могло помочь только чудо. Или большая рекламная кампания. Чудо на тот момент было более вероятным, и оно не произошло.

– Когда нас закрывают? – Я подумала вдруг о Катерине Х. Юре удалось то, что тебе, Катя, не под силу. Вот теперь горе шевелилось во мне и болело изо всех сил.

– Этот номер последний. Подчиненным и рекламодателям пока говорить нельзя – снимут последние рекламные полосы, и тогда придется увольнять всех с минимальным выходным пособием.

– Угу, еще бы.

– …и тебе нужно съездить в Суздаль.

– Почему не в Иерусалим, например?

– В Суздале выездное мероприятие топ-менеджмента, ты забыла?

– Так я уже не топ-менеджмент.

– Об этом никто не должен знать, пока не будет официального объявления.

– А команда?

– Кого сможем, пристроим в издательском доме. Но сразу скажу, зарплаты сохранить вряд ли получится.

И я пошла обратно. Я шла через всю редакцию к своему столу так, будто меня гнали через строй. Все эти люди имели право в меня плюнуть или стукнуть палкой. Вместо этого они работали над номером, который уже не выйдет. Вскоре мне предстоит уволить всех, а пока я даже не имею права сказать им об этом – придется читать тексты, выбирать фотографии, утверждать полосы. Играть в топ-менеджмент.

– Майка, – позвала я. – Ты на машине?

– Ага, – сказала Майка. – Поэтому и опоздала, парковка заби…

– Давай возьмем Лисицкую и съездим пообедать.

– Ну давай, – легко согласилась Майка, хотя мы сроду не ездили никуда обедать и питались в лучшем случае сэндвичами из автомата, и то ночью. – Только Лисицкая курит и ругается с Лисицким в данный момент.

Майка и Лисицкая – два моих заместителя. Они же – две мои лучшие подруги. Одиннадцать лет назад нас поселили в одну комнату в общежитии, и с тех пор никак не расселят. Когда мне предложили делать журнал с хорошими интервью, интересными биографиями и литературными текстами, я позвонила обеим, и к утру мы уже нарисовали от руки макет. На обложке – название Notebook и, как сейчас помню, Иосиф Бродский, очень похожий на Антошку, который пойдем копать картошку (Лисицкая виртуозно владела оранжевым карандашом). Потом мы взяли выпускающего, арт-директора, дизайнера, фоторедактора, корректора Калерию Поликарповну и стали жить одной семьей, делать наш Бук, иногда отвлекаясь на окружающий мир. Я плохо понимала, как скажу подругам, что ничего этого больше не будет. Надо было начать издалека, смягчить удар.

– В общем, нас закрывают, – объявила я, как только нам принесли меню. И хихикнула. У меня такое часто бывает, защитная реакция организма. «Я не поступила в МГУ. Гыгыгыгы». «Я беременна. Хохохохо». «Нас журнал закрывают. Хихихихи». Кажется, подруги сейчас надают мне по щекам, и заслуженно.

– Ну что ж, – сказала Лисицкая. – Поеду в Питер, значит.

– Ого, – сказала Майка. – Стало быть, можно покупать билеты в Италию.

Я перестала хихикать. Конечно, мне хотелось смягчить удар. Но был ли он вообще? Похоже, моим девицам известие о закрытии Бука – что божья роса или сообщения Катерины Х. в скайпе.

– То есть вы рады, что ли? – пробормотала я.

– Да нет, не рады, конечно. Но очень уж измучились, – вздохнула Майка.

– Долгая была агония, – подтвердила Лисицкая. – Задолбало. Ты весь последний год на ковре у начальства провела. Как йог.

– Так это я провела, а не вы…

– Бонус от дружбы с главным редактором, – объяснила Лисицкая. – Ты так или иначе все рассказывала. Ну, или не рассказывала, но возвращалась от Юры с таким лицом…

– Прости, Козлик, – встрепенулась Майка. – Конечно, нам жалко Бук.

– Жалко, – кивнула Лисицкая. – Очень.

– Но у вас есть план Бэ, – сказала я больше себе, чем им. Кажется, все уже знали, что Берлинская стена пала, и только мамочка лежала в коме…

– Так проще страдать, – невесело улыбнулась Лисицкая.

– Такой работы у нас больше не будет, – Майка почему-то потыкала пальцем в меню, как будто мы выпускали его, а не Бук. – Значит, надо пойти в другую сторону.

– Например, в журнал «Звезды и правда», – предложила я. – Отлично продается и заголовки…

– Нет уж, больше никаких журналов, – перебила Лисицкая. – После Бука – никаких журналов.

И тогда мне стало немножко легче.

4. Кузькина мать

Когда мы с подругами вернулись с обеда, мне пришлось позвонить мужу Вениамину.

– Ты заберешь Кузю из сада? – спросила я трагическим голосом. Когда тебе нужно, чтобы кто-то поменял свои планы ради твоих, лучше начинать с драмы.

– А что случилось-то? – Я услышала, как Вениамин считает: успеет ли он сгонять к Катерине Х. или волшебный вечер придется отменять.

– Я не могу говорить сейчас. Случилось плохое, – я еще понизила голос. Еще немного и перейду на бас. – Так ты сможешь его забрать?

– Ладно, – Вениамин вздохнул. – Ребенок скоро забудет, как ты выглядишь.

– Покажи ему мое фото в «Одноклассниках», – сухо предложила я и отключилась.

Вечером я собиралась напиться со своей редакцией. Вряд ли это могло считаться хорошим поводом бросить ребенка. Но у меня был козырь в рукаве – Катерина Х. Вениамин виноват куда больше меня. И поэтому в сад сегодня едет он, а я сообщаю еще пяти сотрудникам, что они мне больше не сотрудники.

Мы собрались в кафе подальше от редакции – шифровались. Я же не имела права никому рассказывать о закрытии и знала, что рискую. Пойди кто-то из этих семерых к Юре – и проблем у нас станет в два раза больше. Юра всегда использовал любой шанс сэкономить, от слова «премия» у него начинался тремор, и я проводила много изнуряющих часов в его кабинете, объясняя, что годовая прибавка в три тысячи рублей – это не индексация зарплаты, а чаевые. В общем, я понимала, что если он захочет минимизировать наше выходное пособие, он это сделает. Но старалась верить своей команде.

– Чуваки, – сказала я, когда нам принесли два кувшина домашнего белого вина. Редакция у меня не особенно пьющая, по разным причинам. Кто за рулем, кто на ЗОЖе, а корректор Калерия Поликарповна не проходила в алкоголики по возрастному цензу. Строго говоря, обращение «чуваки» ей тоже не слишком соответствовало. И все-таки.

– Чуваки, – сказала я. – Наш журнал Notebook закрывают. Вы не должны об этом знать, но также уже не должны работать над следующим номером. Если мы все будем вести себя хорошо, нас уволят по всем правилам, а некоторых даже оставят в издательском доме. Я сделаю все, чтобы с вами поступили достойно. И простите, что не смогла спасти Бук.


Я видела, как арт-директор Макс сказал губами очень выразительное слово. Видела, как женатая пара, дизайнер Коля и фоторедактор Леля, затравленно переглянулись – новость касалась сразу ста процентов их семьи. Видела, как заблестели от слез глаза выпускающего редактора Риты. Калерия Поликарповна оставалась невозмутимой. Или глуховатой.

– Ну давайте выпьем, что ли, – подытожила Лисицкая. – Макс, Колян, разливайте.

Возможность что-то делать сразу вывела наших двух мужчин из ступора. Они взяли в руки по кувшину, зазвякало стекло, бокалы у всех наполнились домашним белым.

– Не чокаясь? – тихо спросила Майка.

– Да пошли они… – сказал Макс то слово, которое до этого произносил губами. – Жлобы хреновы. Такой журнал не уберегли! Давайте за Бук, и очень даже чокаясь!

– Да, за него! – подхватил Коля. И девочки, включая Калерию Поликарповну, тоже очнулись и начали пить.

Самое страшное на сегодня оказалось позади. Похоже, никто меня сильно не ненавидел. Жизнелюбие быстро взяло верх, и мы уже говорили о том, как, например, потратим выходные пособия на выходные в Амстердаме.

Корректор Калерия Поликарповна, которую мы называли «человек-скороговорка» (попробуйте быстро произнести «корректор Калерия Поликарповна»), после первого же бокала стала вспоминать молодость и самиздат. Глаза у нее были счастливые – она снова диссидентствовала. Выпускающий Рита, давно влюбленная в арт-директора Макса, решила не терять ни секунды из отпущенного нам времени и утвердила голову на Максовом плече. Он покосился на нее недоверчиво, но стряхивать не стал, сидел прямо. Фоторедактор Леля не пила, и я вдруг подумала, что она, наверное, беременна. У нее в последнее время будто взгляд стал светлее, да и муж ее Коля ходил в приподнятом настроении. Что ж, мстительно подумала я, одну из нас вы точно уволить не сможете. Ни один Трудовой кодекс не позволит, даже если кодекс чести вам не помеха!

Майка рдела лицом и писала что-то неприличное в телефоне. Лисицкая спорила с Калерией Поликарповной о Солженицыне: «Да его невозможно читать, только вычитывать. Вам потому и нравится, что вы корректор!» Макс уже открыто гладил Ритину руку, Коля наклонялся к Леле и заботливо что-то спрашивал, а она, пользуясь, видимо, своим новым положением, капризничала и показывала знаками, как ей холодно.

Я пила вино и думала, что молодец. Собрала таких отличных людей, заняла их делом, и даже сейчас они меня не убили, а, наоборот, утешили – тем, что их жизнь идет дальше и с закрытием Бука не заканчивается.

Если вам кажется, что вы молодец и в воздухе пахнет весной, значит, вы выпили слишком много белого вина.

Зазвонил мой телефон. Незнакомый номер, но городской и из нашего района.

– Вениамин Александрович?

– А сами как думаете? – улыбнулась я. Жизнь пока казалась хорошей. На том конце кому-то было не до шуток.

– Извините, то есть, Вениамин Аркадьевич! Уже девять вечера, и я больше не могу сидеть с вашим сыном, меня саму дети дома ждут. Может быть, позвоним матери?

– Вы уже звоните матери, Лейла Магомедовна, – я узнала Кузину воспитательницу. – Что случилось, ребенка не забрали?!

– Ой, здравствуйте, – испугалась меня воспитательница. – Наверное, я перепутала… Антонина Геннадьевна?

Кажется, в роли Вениамина Аркадьевича я нравилась ей больше.

– Да-да. – Я вышла в коридор, потому что сотрудники мои вошли в раж и перекрикивали даже Григория Лепса из колонок. – Что произошло?

– Я звонила Вениамину Аркадьевичу с шести часов, дозвонилась в семь, он сказал, что уже едет, но задерживается в пробке… – Как знакомо, боже мой! – Я хотела позвонить вам, но он сказал, что вы в Вологде…

– Где? Впрочем, неважно. Я выезжаю, – прервала я ее. – Лейла Магомедовна, дождитесь меня, пожалуйста.

К детскому саду мы с Вениамином подъехали одновременно – я на такси, он на своем джипе. Лил февральский снегодождь, работал только один фонарь, Кузя одетый стоял у калитки под навесом, рядом – Лейла Магомедовна немым укором.

– Ну что же вы так, – укор перестал быть немым. – Разве можно!

Кузя был похож на сироту, которого привели показывать новым потенциальным родителям.

Вениамин птицей подлетел к нему и схватил на руки. Спаситель.

– Садись в машину, – бросил он мне со всем презрением, на которое был способен. Я не понимала, что за сцена разыгрывается под фонарем, но мне было неловко перед Лейлой Магомедовной.

– Спасибо вам огромное, и простите нас. Куда вас отвезти? – спросила я.

– Да нет, я живу прямо здесь, напротив, – воспитательница помедлила. – Наверное, надо было его отвести ко мне. У меня тоже два мальчика, постарше. До свидания. Ничего страшного.

Она открыла зонт и удалилась в ночь.

Я села в машину. Вениамин пристегивал Кузю, Кузя все молчал.

– Нагулялась? – снова с тем же презрением сказал муж.

– То есть? – Я так удивилась, что могла только переспросить.

– От тебя алкоголем разит за версту!

– У нас закрыли журнал. Ты обещал забрать ребенка в шесть часов. И давай поговорим дома, пожалуйста, – я спиной чувствовала, как Кузя съежился в своем детском сиденье.

– Нет, ты ребенку объясни, где ты шляешься!

– Я-то? В Вологде же, сам сказал. А ты мне объясни, где ты был с шести до девяти.

– Я ехал по пробкам! Город стоит!

– Я только что ехала по тому же городу. Добралась за пятнадцать минут.

– Да пошла ты! – Вениамин заорал, вывернул руль, шины завизжали.

– Ты сошел с ума, что ты творишь? Лучшая защита – нападение?!

– Мамочка! – закричал Кузя и будто захлебнулся. – Мамочка!.. Мы с Лейлой Магомедовной нарисовали для тебя коалку! Он такой серый, хороший, милый! Тебе обязательно понравится!

Мой ребенок молил о пощаде.

– Конечно, понравится. А он спит в кроватке? – Я повернулась к Кузе. На Вениамина старалась не смотреть.

– Нет, он висит на ветке. Ты разве не знаешь, коалки едят эвкалипт.

– Я думала, ему надоело есть эвкалипт и он решил поспать в кроватке.

– Не-е, – Кузя уже улыбался, думая, как здорово он отвлек маму от «плохого» разговора. – Он никогда не устает есть! Поэтому его знаешь как зовут? Жора!

– То есть Георгий?

– Нет, Георгий – это Гоша, как у нас в группе Гоша Чумаков. А коалка – Жора, он все время жр-р-рет!



И мы оба засмеялись. Молодец, Жора.

Дома Вениамин заперся в туалете и не выходил оттуда, пока я восхищалась Жорой, кормила и укладывала Кузю, пела ему песню про снежного человечка, обещала, что завтра заберу его пораньше из сада и мы опять сходим в пиццерию к Ириске, потому что ему понравилось, как она делает из бумаги коалок по фамилии Оригами.

– Это японская фамилия, – сказал Кузя, зевнул и согласился на то, чтобы я выключила свет.

Я взяла свой ноутбук и пошла с ним на кухню. Вениамин не хотел продолжения разговора. А я пока не хотела даже его начала. Я пришла в постель, когда муж уже спал. Судя по тому, как он картинно захрапел, – притворялся.

5. Мир, труд, Майка

Вино было домашним, а похмелье – диким.

Утром я проснулась с настоящей головной болью – и фигуральная головная боль отступила. В телефоне было много неотвеченных звонков и два сообщения. Одно от Лисицкой: «Ты забыла куртку и совесть. Обе у меня». Второе от Майки: «Что произошло, Козлик? Куда ты ускакал?»

Вениамин, как я и ожидала, встал рано, отвез Кузю в сад и уже уехал на работу – или куда он там уехал. Наутро выясняют отношения только в сериалах. Все выспались, всё поняли и готовы обсуждать. В жизни же люди действуют не по сценарию.

Я выпила таблетку и кофе, и в голове осталась только фигуральная боль. Одно дело собрать много хороших людей, сказать им, что они уволены, и радоваться тому, что они адекватно реагируют на твои слова. Другое – искать им новую работу и ехать в Суздаль на встречу топ-менеджмента. Кстати. Мне теперь тоже нужно искать работу. Как-то я вчера об этом не подумала.

В нашей семье зарабатывала я. А Вениамин просто был незаменимым специалистом. Я работала всегда. Днями, ночами, между сессиями, поступлением в аспирантуру, кандидатскими минимумами и поездками в роддом. Писала статьи про похудение и делала расшифровки программ для независимого телеканала – был такой. Бегала на интервью с гастроэнтерологами и организовывала съемки жены писателя на старой даче писателя – тогда я завела много знакомств, которые потом пригодились нам в Буке. Я даже ходила на дико интересный спецкурс одного дико умного журналиста и книгоиздателя, и ему нравились мои мысли и мои работы, но потом отвлеклась на Кузю. Когда книгоиздатель – звали его Роман Львович Крутов – позвонил мне и спросил, приду ли я на следующее занятие, я ровным голосом ответила, что вряд ли, потому что нахожусь в предродовой палате.

Акушерка отняла у меня телефон и крикнула в него:

– Папочка, потом позвОните, у ней пять сантиметров раскрытие!

Не знаю, как отреагировал книгоиздатель Крутов на эту радостную новость, но больше он мне не звонил. Мне казалось, что я упустила тогда что-то важное – призом по окончании спецкурса было штатное место в издательстве, и все понимали, что оно должно достаться мне. Когда я родила, Крутов распустил спецкурс с одним объяснением: «Не получилось». Роман Львович на меня рассчитывал, а я подвела. Но Кузя на меня рассчитывал тоже.

В общем, я работала. Внештатно – тонны статей про тонны лишнего веса и армию писателей, затем штатно – один женский журнал, другой женский журнал, потом Бук. Аспирантуру я бросила – не смогла втиснуть ее ни в один график. На каждом месте мне давали больше работы, больше ответственности и больше денег. Мы жили в квартире Вениамина, но купили две машины и за одну из них уже даже выплатили кредит. Вениамин ездил на «ленд-крузере», мой маленький синий бегемот «пиканто» с круглыми фарами стоял во дворе – я боялась его водить. Вениамин зарабатывал ровно в пять раз меньше меня, зато часто забирал Кузю из детского сада. Я догадывалась, что в саду у меня формируется образ редкого животного – кукушко-ехидны, но на работу все равно продолжала ходить.

Ну вот, теперь не буду.

Зазвонил телефон. Майка.

– Привет, Козличек, ты живой?

– Ага, относительно. Ты в редакции уже?

– Нет, я тут как раз объезжаю пробку недалеко от вас, подумала, может, заскочить тебя забрать?

– Давай, конечно, – обрадовалась я. – А у тебя все в порядке?

– Еще в каком, – засмеялась Майка. – У меня счастье, похоже, и я даже сглазить не боюсь! Вот так! Буду через пять минут, позвоню.

Майка приехала, и я в целях самосохранения предложила ей зайти на кофе, прежде чем ехать на работу. Слушать Майку, когда она за рулем, трудно: в эти моменты лучше тихо молиться и поминать грехи свои. Майка водит еще хуже меня, но ее это не останавливает. Гаишники ее тоже редко останавливают – она умудряется одновременно быть блондинкой и прикидываться ею (вы, кстати, замечали, что «натуральная блондинка» и «настоящая блондинка» – разные вещи… люди? Майка – натуральная, но умеет, если надо, быть настоящей).

– Марко позвал меня к себе! – донесла наконец Майка свою новость, выплеснула ее на меня с порога и опустилась на табуретку в кухне.

– Ого! – сказала я. – Вау! Беллиссимо, или как там у вас?

– Офигиссимо! – засмеялась Майка. – Он позвонил сегодня утром и сказал, что больше так не может, любит и хочет жить со мной. Во Флоренции. Кто-то хочет жить со мной во Флоренции и звонит мне для этого в шесть утра! Козлик, ты представляешь?!

Козлик не представлял. Вообще-то ни один козлик не мог представить подобное еще полгода назад.

Полгода назад Майку бросил муж. Бросил хамски, как-то уж совсем некрасиво, в день похорон ее отца. Воткнул нож в спину, из которой уже торчало несколько ножей. Он безбожно изменял ей последние пару лет, и все знали об этом, и она тоже, но молчала, терпела. У ее мамы с папой была идеальная семья, и Майка изо всех сил пыталась себя убедить, что и у нее получится такая же. А папа умер. Майка и ее мама стояли у гроба, а Майкин муж спрашивал меня, хочу ли я вечером пойти на концерт группы «АукцЫон».

– Так вечером поминки, – говорила я шепотом, обдумывая – если я сейчас убью этого урода, его похоронят вместе с дядей Славой?

– Ну и что. Сначала на поминки, а потом на концерт.

Позже я узнала, что после концерта он пришел к Майке и завернул красивую речь на тему «мне нужна свобода» и «я не хочу жить во лжи». Майка дала ему свободу в пять минут – за стенкой спала мама, которую напоили валокордином.

А потом начались чудеса.

Раз – и Майка по моему настоянию едет в пресс-тур во Флоренцию.

Два – она снова едет во Флоренцию в гости к Марко, итальянцу, с которым познакомилась в той командировке.

Три – и она все ночи проводит в скайпе, а днем отвечает на сообщения романтического толка.

Четыре – и Марко приезжает в Москву, оказывается красавцем, умницей, полиглотом и филантропом (заплатил за Лисицкую в кафе. Она была сражена).

Пять – он возвращается в Италию и через пару дней, подумав, зовет Майку к себе.

Ему за сорок, его работа как-то связана с нефтью, он жил в Вене и Париже, немного говорит по-русски, и его мама даже на фото – нормальный интеллигентный человек!

– Майка, – еле выговорила я. – Кажется, наш Бук не зря помер. Лелька беременна, Рита с Максом, ты с Марко, Вениамин завел себе бабу…

– А Лисицкая нашла работу с гигантской зарплатой.

– Что?! А это она когда успела?

– Вчера сразу после нашего исторического обеда. Ее давно звали какие-то знакомые питерские начальники обратно в пиар. Предложили деньги, которые в Питере, кажется, никому не платят. Она сначала отказалась – кто ж бросает Бук – а вчера быстренько согласилась, раз бросать уже нечего. Ей уже надо скоро переезжать и готовить какой-то суперфорум. Лисицкая собиралась сама тебе рассказать, но уж, простите, я сегодня архангел и несу вам благие вести!

И тут Майка осеклась. Помолчала, посмотрела на меня изучающе.

– Та-ак, – протянула она, – думала проскочить? Что значит «Вениамин завел себе бабу»?!

6. Выход А

В общем, на работу мы с Майкой так и не поехали. Более того, мы забрали Кузю из сада перед обедом (воспитательница Лейла Магомедовна проводила меня взглядом «я знаю, что вы делали прошлым летом»), пошли в кафе с пиццей и Ириской, просидели там больше двух часов, сложили пять коалок, раскрасили их в модные цвета сезона, а потом поехали в торговый центр неподалеку, и там Кузя купил себе настоящего коалку Жору. Плюшевого, с большими глазами и кожаным носом.

Торговый центр располагался в промзоне недалеко от шоссе Энтузиастов, и проектировал его, похоже, сумасшедший мастер лабиринтов. Мы довольно быстро заблудились. Майка утверждала, что машину поставила около выхода А, но никакого выхода А, а также Б или Щ, видно не было. Только множество тесных кабинок, громко именующихся павильонами, миллион коридоров и поворотов, большое и очень торжественное синее мусорное ведро и кофейный автомат с табличкой «Не раб.!».

– Стойте здесь, я пойду искать машину, – решила Майка, аккуратно прислонив нас к свободолюбивому автомату. – Найду – позвоню.


Вместо нее мне позвонил издатель Юра. Я сообщила, что мы с Майкой отсутствуем по семейным обстоятельствам.

– И что произошло в вашей с Майей семье? – Юра изобразил сарказм.

– Я развожусь с мужем, а Майя выходит замуж.

– Э-э… мы говорим об одном человеке?

– Почему же, о четверых.

В Юриной роботизированной голове что-то не складывалось. Он молчал. А не надо было закрывать Бук, разозлилась я.

– Женщина, на вас сейчас горилла упадет, – очень в тему вступила продавец из магазина игрушек, куда я ретировалась, чтобы Кузя не слышал разговоров о разводе.


Юра прослушал и про гориллу. После чего сдержанно, с достоинством попрощался.


Я вернулась к подпиравшему кофейный автомат Кузе.

– Ну что, мам, ты нашла выход А? – спросил ребенок в нетерпении: ему хотелось поскорее отвезти коалку Жору домой и познакомить с остальными животными.


Нет, Кузя, не так быстро. Выхода пока нет. И похоже, еще долго придется искать, и мучиться, и вести неприятные разговоры. Я вздохнула.


И увидела Майку. Она бежала по длинному коридору и радостно размахивала руками:

– Эй! Идите сюда! Я все поняла! Никакого выхода А не существует!

Вечером нас было уже трое – Лисицкая, узнав все новости и превозмогая гнев Лисицкого, приехала ко мне.

– Извини, мне пришлось сказать Лисицкому, что ты разводишься прямо завтра. И на всякий случай – что он тебя бьет.

– Кто? Вениамин?

– Ну да. Материнской платой по заднице.

– Очень жестоко. Весьма.

– Кузя не слышит? – спохватилась Лисицкая. – А то я тут ору…

– Кузя закрылся в комнате с Жорой.

– Надеюсь, эта фраза тебя не пугает.

– Да проходи ты уже. Нет, курить нельзя. Я развожусь, я и правила устанавливаю. Будешь ходить на балкон.

– Ладно уж. Майка, привет. Ты возьмешь фамилию Марко? Кто ты там будешь – Майка Комиссиони?

– Ломбардо его фамилия, – засмущалась Майка, потому что замуж ее пока не звали, но она, естественно, надеялась.

– Майка Ломбардо, значит. Красиво! А ты давай рассказывай, – это уже мне.

– Пытаюсь вставить слово…

Но рассказывать я начала не сразу. Я искала лимон, пока Лисицкая жарила привезенную с собой рыбу и возмущалась тем, что у меня плита без гриля. Кузя пришел на запах, но оказалось, что рыбу он не хочет, а хочет макароны, и Майка, как будущая итальянка, вызвалась их варить. Потом принялась тереть сыр – не пармезан, увы, зато твердый от времени. Мой невозмутимый ребенок все равно слопал тарелку макарон и сказал Майке, уходя, «чао, белла». Майка зарделась и зачем-то сообщила Кузе, что в Италии сыр пармезан едят как хлеб и даже приносят беременным в роддом. Ребенок выслушал и ответил, что она все равно белла. Надеюсь, Кузя не перейдет на настоящих Жор к восемнадцати годам – он умеет сказать женщине то, что она хочет слышать. Пусть, как позже выяснилось, под «беллой» он имел в виду блондинку – бел-л-лые волосы.


– Он тебя гнобил. Все эти годы! – сказала Лисицкая, когда Кузя спал и стопроцентно не слышал ее.

– Да, – нерешительно подтвердила Майка. – Мне тоже так кажется вообще-то.

– Просто он мне изменяет и вы злитесь, – стала я защищать Вениамина. – Не надо делать из него монстра. Мы семь лет женаты. Родные люди, как ни крути. Ну, может, не родные, но двоюродные. Он не виноват, что все это с самого начала было… ни к чему.

– Семь лет ты считаешь себя толстой, – вдруг сурово произнесла Майка и в подтверждение этого перестала есть.

– Ну я и не худая.

– Не худая, – согласилась честная (и кстати, худая) Лисицкая. – Но и не толстая.

– Я поправилась после свадьбы. И после родов. Это нормально.

– Ты ходишь в старых очках! И с хвостиком!

– Мне просто жарко в волосах! – засопротивлялась я. Да что за дела? Сначала мать говорит, какая я плохая хозяйка, теперь подруги рассказывают, какая я страшная.

– А линзы ты почему не носишь? – угрожающе нависла надо мной Майка в образе Малфоя-старшего.

– У меня чувствительные глаза. Я и очки ношу редко, небольшой же минус. И вообще – что за разговоры в духе американского кино про тинейджеров? Она распустила хвостик, сняла очки, надела платье и ее заметил самый популярный парень в школе?!

– Кстати о платьях, – сказала Лисицкая, причем глядя на Майку. – Ты не покупаешь себе одежду. Даже за границей. Кузе покупаешь, Венику покупаешь, а себе – почти нет.

– А еще вечерами сидишь на работе или в «Шоколаднице»! – это опять Малфой-старший.

– Ну да, приговор окончательный. Я работаю и ем! Значит, дома меня бьют материнской платой.

– Ты не хочешь идти домой. У тебя офигенный Кузя, а тебе не хочется домой.

– Мы перешли к части «Антонина – плохая мать»?

– Не передергивай. У тебя дома – Веник.

– У меня и пылесос есть, – похвасталась я.

– …и самый изящный комплимент, который ты от него слышала, – «Какая ты попастая!».

– А когда тебе исполнялось двадцать пять и ты просила, чтобы он подарил тебе уже наконец цветов, он позвонил из метро и сказал: «Я еду за розами и за туалетной бумагой».

Боже мой, какие у меня злопамятные подруги! Ну что ж, я им тоже кое-что напомню.

– Девочки, когда мне исполнилось двадцать пять, я ему сама первая изменила!

7. Сени мои, Сени

В двадцать пять лет я впервые после долгого перерыва поехала за границу. И сразу – во Вьетнам, в пресс-тур. Я тогда работала в женском журнале, и мы часто писали о разных курортах. Но то путешествие началось не с курорта, а с экстрима. Десять часов лета, ноль часов сна (я до сих пор не научилась спать в самолете) – и вдруг катакомбы Ку-Чи под Сайгоном. Вьетнамские партизаны вырыли эти подземные туннели во время войны с американцами. Чем руководствовались организаторы пресс-тура, потащив нас в Ку-Чи сразу из аэропорта, не знаю. Наверное, забыли, что в Москве четыре утра, а русские журналистки – не американские солдаты и мести вроде бы не заслуживают. Так или иначе, нас отправили в темные катакомбы. Впереди полз шустрый гид Нго с фонариком в руке, но я от него быстро отстала. Темнота, теснота, стертые коленки, звенящая от недосыпа голова – и я вдруг почувствовала две вещи.

Первая: вся моя жизнь в последние три года очень напоминает эти катакомбы.

Вторая: мне надо срочно изменить Вениамину.

Странно, но ни одна из этих мыслей в Москве мне в голову не приходила. Жила себе, работала, ползла как умела по своим катакомбам и считала, что так и надо. Вьетнам все изменил.

Ну, то есть Вьетнам никому не изменил, а изменила я. В пятизвездочном отеле на курорте Нячанг, на ненормально огромной кровати, с высоченным доктором Грановским.

Семен Грановский был женатым кардиологом из Москвы. В Нячанг приехал один по настоянию жены – до этого у него не было отпуска три года. В свободное от приема пациентов время он ездил по разным странам, но всегда по работе. На курортах Турции и Египта его узнавали отдыхающие тетеньки и просили консультаций. Семен со своим ростом 192 см, большой бритой головой и опытом выступления на телевидении плохо мимикрировал на местности и к тому же не умел отказывать людям. Вьетнам тогда был еще не так хорошо освоен россиянами, и жена Семена Вика купила ему путевку в Нячанг на две недели. Первую неделю Грановский плавал в бассейне и молчал. Потом приехала я.

Я воспринимала все на удивление спокойно. Антонина, которая за неделю до этого страшно мучилась из-за перспективы командировки и необходимости оставить мужа и сына на целых одиннадцать дней, похоже, осталась в Ку-Чи. Новая бессовестная Антонина знала: сюр закончится, кардиолог Грановский уедет лечить чужие сердца, а сейчас волноваться не о чем. Ну, разве что пусть дождя не будет – хочется купаться.

Как-то вечером я с вьетнамского телефона позвонила Лисицкой:

– Привет! А у нас похолодало, плюс 27 всего.

– О господи, – простонала Лисицкая из московского декабря. – Ты как там?

– Да хорошо…Тут это…

– Та-ак. Надеюсь, он не из Москвы?!

– Из Москвы, но в Москве все будет хорошо.

– Ага, Наполеон тоже так считал. Кстати, у нас потеплело, всего минус 14.

Грановский улетел за три дня до меня. Я спокойно восприняла и его отсутствие. Плавала в бассейне и молчала.

В московском аэропорту меня встречал Вениамин.

– Угу, – сказал он. – Загорела. А ребенок скучал!

В эту секунду эффект Ку-Чи вернулся. Или я сейчас себя в этом убеждаю. Хочется же, чтобы виноват был еще и Вениамин, например. Если бы он встретил меня лаской, цветами и караваем, я бы не ответила на звонок Грановского, который нашел мой рабочий телефон, купив для этого женский журнал.

– Я не могу забыть тебя. Мне не с кем здесь говорить и нечем дышать, – шептал Семен по телефону тем вечером. Я сидела на краю ванны и тоже шептала. Ванная стала нашим штабом на целых четыре месяца.

Явкой была его квартира в Люберцах. Старая, заброшенная, с единственным диваном, который приходилось раскладывать вдвоем и на счет «раз-два-три». Семен жил там еще до того, как стал светилом кардиологии, и все собирался продать квартиру, но жена Вика не разрешала – хотела сделать ремонт и перевезти туда своих родителей из Рязани.

Вика была третьей женой и, наверное, поэтому сильно подозрительной. Прошлый брак Грановского закончился как раз с ее появлением. Как она отпустила мужа одного во Вьетнам – до сих пор загадка. В Москве звонила ему каждые полчаса, и он подробно рассказывал, где находится и когда будет дома. Надо же, столько лет прошло, а я до сих пор говорю о ней с раздражением, будто она передо мной в чем-то виновата…

Однажды Вика позвонила мне. Я ждала подтверждения интервью от звездных пиарщиков, незнакомому номеру не удивилась и трубку схватила неподготовленной.

– Антонина, это Вика.

– Да, Вика, добрый день! – Почему бы пиарщице не оказаться Викой?

– Антонина, оставьте моего мужа в покое, иначе в следующий раз я позвоню вашему, – спокойно сказала Вика.

– По-моему, вы ошиблись, – еле выговорила я и ткнулась в стену. Так вот что значит «земля уходит из-под ног».

– А по-моему, ошиблись вы. Я все сказала.

Я поразилась ее холодности и выдержке. Уверена в себе, эмоции в сторону, главное – цель: спасти семью.

Поражалась я зря. Вечером позвонил Семен. Я побежала в ванную, схватила трубку, сказала «алло» со всей нежностью, на которую способен человек, сидящий в темноте.

– Антонина Николаевна, пожалуйста, поговорите с моей женой Викторией, – проговорил Семен чужим голосом, как будто секретаря о кофе попросил, и тут же в трубке послышались рыдания Вики и едва различимое горькое «да».

– Здравствуйте, Виктория, это Антонина Николаевна, – сообщила я. Вообще-то я Геннадьевна, но эта ложь легко терялась на фоне остального.

– В-в-вы пра-авд-да общаетесь по раб-боте? – Вика была совсем не такой, как днем. Она умоляла меня что-нибудь придумать.

– Да, конечно. Так это вы мне сегодня звонили? – Я проворачивала в голове детективную схему. Откуда она могла узнать? Прочитала сообщения? Он их стирает. Забыл стереть? Да, вчера писал мне из машины и мог оставить мобильный там, а она утром нашла. Что было в последнем СМС? «Спасибо, что ты есть». Черт!

– Д-да, я звонила, потому что прочитала вашу переписку, – и снова рыдания.

– Семен (как его? Леонидович или Львович?) Леонидович писал мне только один раз. Он комментировал статью о сердечных болезнях в нашем журнале, я выслала ему комментарий на утверждение и вносила его правки. Он похвалил меня за оперативность и профессионализм.

– Правда? – Вика снова зарыдала, но уже счастливо. Значит, я угадала. Оперативность и профессионализм. Семен всегда говорил, что никто и никогда его не понимал так, как я.

Я еще немного поговорила с Викой, приняла ее извинения и передала Семену Леонидовичу привет. Потом отключилась и бросила телефон в раковину. Меня бил озноб. Любовник позвонил мне домой и дал трубку жене. Сидя на краю ванны, я прикидывалась оперативной и профессиональной Николаевной. А за пределами ванной – мой муж и мой ребенок, и я четыре месяца уже здесь сижу и прячусь от них… Я включила в раковине воду, она залила телефон. Через десять минут я вышла и весело сообщила Вениамину, что случайно утопила мобильный в ванне, и мы посмеялись над этой историей. Всей семьей посмеялись. Телефон был старый, и никому его не было особенно жалко.

С Семеном я потом встретилась еще раз, в той же квартире в Люберцах. Инерцию трудно остановить. Он просил прощения, много курил, говорил, что Вика все еще слабо верит в нашу историю и грозится уехать в Рязань вместе с их сыном. Когда я уходила, видела, как Семен поправляет в коридоре тапочки – чтобы стояли точно так же, как до нашего прихода. Больше на его звонки я не отвечала. Тапочки возымели эффект, обратный Ку-Чи: хватит приключений, возвращайся в катакомбы, где тепло, безопасно, а впереди даже светит фонарик. Не нужны тебе чужие тапочки.

Через месяц у меня случился рецидив, и я набрала его номер, но быстро сбросила. Вечером пришло сообщение: «Тонь, чего звонила;)?» – «Спасибо, был вопрос, но мы уже все решили», – ответила я. Семен никогда не ставил смайлы и не звал меня Тоней – Вике повезло: я все-таки работаю со словом и разберу почерк доктора даже в телефоне.

После Семена я все время ждала кары. И когда узнала про Вениамина и Катерину Х., была разочарована. Я не плакала, не терзалась и не умоляла незнакомую женщину придумать мне версию поубедительнее. А значит, Вика все еще не была отомщена.

– Фигня это все, – покачала головой Лисицкая. – Семен твой небось еще сто раз развелся, он это любит. Он трус и Человек-тапки, ему и наказание положено. А ты просто тогда вернула Венику должок за годы счастливого супружества. От счастья, дорогая, на стенку не лезут и на кардиологов не бросаются. Правда, Майка?

Майка помолчала. Она была на месте Вики и знала, что все это далеко не фигня. Но гости невесты всегда на стороне невесты, поэтому она сказала:

– Козлик – хороший. Просто надо сначала развестись, а потом изменять…

Приехал Лисицкий, забрал Лисицкую и Майку. В коридоре мы решили, что я в скором времени поговорю с Вениамином о разводе.

И я поговорила с ним о разводе в скором времени. Через три месяца.

Часть вторая

1. Князь Балконский

Я бы и рада детально рассказать о тех трех месяцах, но не получится. Помню только отрывки, мини-клипы. Вот мы сдаем последний номер Бука, а потом еще две недели ходим в редакцию и имитируем сдачу следующего. Вот ко мне подходит пьяный генеральный директор, называет Алевтиной, говорит, что я очень талантливая, а потом предлагает пойти редактором в журнал о моде («Ну смотри, ик, – икает он в ответ на мой отказ, – на рынке все плохо»). Я в ответ отказываюсь ехать в Суздаль. Вот мы все, кроме беременной Лели, подписываем документы «по соглашению сторон» и забираем в кассе выходное пособие, наличными – целые стопки денег, на которые, кажется, жить да жить. Вот мы с Кузей гуляем посреди рабочего (для меня уже нерабочего) дня по Нескучному саду и я радуюсь, что наконец-то живу в Москве, а не в стенах бывшей мебельной фабрики, где находилась наша редакция. Вот мы с Лисицкой провожаем Майку в Домодедово, а потом уже я одна провожаю Лисицкую на Ленинградском вокзале. Лисицкая, деловая, сосредоточенная, тащит торшер, который не влез в «газель» компании-перевозчика. Большего мой мозг не сохранил – не хочется ему мусолить первые месяцы без Бука.

Вениамина в этих воспоминаниях и вовсе нет. Появляется он только в первый летний день, на балконе, с сигаретой. Я только что приехала из Питера от Лисицкой – навещала ее в новой жизни. Мы с ней там почти не спали, много говорили, бродили по городу, пили кофе и вино. Стояли не белые, а скорее молочно-сиреневые ночи. В одну из таких ночей, уже у обратного поезда в Москву, я вдруг поняла, что надо мне поскорее уходить от Вениамина. Потому что сиреневые ночи, Питер и Лисицкая – настоящие, а мой брак – абсолютный фейк, прости меня, Кузя. Поезд прибыл в Москву в шесть утра, в семь я приехала на метро домой, выпила кофе из Кузиной чашки – в качестве страховки, что ли, или для храбрости, разбудила мужа и сказала, что нам надо поговорить.

Разговор на балконе занял меньше сигареты. Я сказала, что знаю о Катерине Х., но дело не в ней, а в том, что, кроме этой тайны и Кузи, у нас, кажется, больше нет ничего общего. Предложила быть нормальными людьми, не ругаться, не делить имущество и тем более ребенка. Мы с Кузей переедем поближе к школе (осенью он собирался в первый класс), я возьму Бегемота, микроволновку, оранжевую сковородку и свой ноутбук, остальное обсудим по ходу дела. Видеть Кузю Вениамину, конечно, можно хоть каждый день – жить мы будем рядом. Вениамин молчал. Я ждала и боялась двух вещей: что он станет просить прощения и умолять меня остаться и что начнет шантажировать ребенком.

– До двадцать восьмого успеете? – спросил Вениамин.

– Что успеем? – не поняла я.

– Переехать. До двадцать восьмого июня. Мне так удобнее, – сказал муж, с которым я прожила семь лет.

Так началось лето.

2. Нехорошая квартира

После разговора на балконе Вениамин совсем перестал появляться дома. Видимо, давал мне шанс попрощаться с квартирой, в которой я жила много лет. Я, однако, этим шансом пользоваться не спешила и ночевать старалась у мамы или у знакомых. Потому что как только оставалась одна в квартире Вениамина, садилась на стул или на пол в произвольном месте и начинала громко плакать. Однажды села на сковородку, которую сама только что сняла с плиты. Лисицкая по телефону тут же назвала меня Горячей Попкой, но и это не остановило рыданий. Поводы поплакать находились сами собой. Я вспоминала любой, даже ничтожный, счастливый момент нашего с Вениамином несчастливого брака – и все, готово, можно заливать слезами соседей снизу. Например, я жарила картошку (да, на той самой сковородке) и вспомнила, как влюбленный Вениамин семь лет назад каждый день покупал мне по дороге с работы пирожное «картошка», мое любимое. У него тогда были совсем другие глаза, а мы тогда были совсем другими людьми. Мне казалось, что романтичнее «картошки» на свете ничего быть не может.

Я сидела на полу, звонила Лисицкой по вайберу в Питер или Майке по скайпу во Флоренцию, отрывала одну от работы, а другую – от Марко, и лепетала что-то вроде «“К-картошка”, он п-покупал м-мне “картошку”, а теперь х-хочет, чтобы м-мы съехали до д-двадцать восьмого-о-о!». Мои девочки честно пытались разобраться, что со мной и чем мне помочь. Но вайбер квакал, скайп шипел, я не слышала, что мне отвечают и как именно утешают, и от этого чувствовала себя еще более одинокой и заходила на второй круг рыданий.

Однажды я расплакалась при риелторе и хозяине квартиры, которую собиралась снять. Просто на стене в кухне висели такие же часы из «Икеи», как у нас дома. «У нас дома», – произнесла я про себя и почувствовала, как из глаз вылилась внушительная порция очень горячих слез, как кофе из автомата. Риелтор растерялся, а хозяин, толстый рыжий мужик, с каким-то удовлетворением произнес: «Все ясно». И пошел себе дальше по ободранному коридору. Кажется, даже сплюнул на пол.

Заплеванных полов и ободранных коридоров я навидалась тогда, наверное, на всю жизнь. Все свободное от рыданий время я проводила на сайтах сдачи-съема и в тематических группах в фейсбуке. Научилась бояться фраз «квартира чистая», «мебель наборная» и «с/у в плитке до потолка», а заодно – дозваниваться самым безалаберным риелторам и спокойно реагировать на самых безумных хозяев. Но квартира не находилась. Мне нужна была двушка поближе к школе, и это сильно сужало круг поисков. Лишать ребенка, который пока жил у бабушки и ничего не подозревал, собственной комнаты или получаса утреннего сна я не хотела. А вокруг Кузиной школы стояли в основном страшные пятиэтажки с квартирами, в которых было бы удобно покончить с жизнью, а не начинать новую. Хозяева о своих жилищах были более высокого мнения и цены назначали исходя из собственных представлений о прекрасном. Некоторые к тому же использовали показ квартир как повод для самопрезентации. На их фоне рыжий дядька, плюющий на пол, очень скоро показался мне образцом деликатности. В одной квартире нас с риелтором ждала дама, которая хотела обсуждать наше сотрудничество только через дверь, приоткрытую на длину цепочки. «Оттуда вам видно почти всю квартиру, – нервно сказала женщина. – И фотографии я показывала. Откуда я знаю, может, вы меня ограбить пришли!» Другая хозяйка явилась на показ с двумя грудными детьми-близнецами, потребовала, чтобы я помыла одному из них попу в рекламируемом санузле с плиткой до потолка, и сказала, что проверять меня и мое поведение в своей квартире будет редко, не чаще чем два раза в неделю. Хозяин симпатичной светлой двушки, на которую я было понадеялась, пришел на встречу в приподнятом настроении. Ему было так весело, что я почти сразу все поняла. Он либо смеялся, либо «зависал», не в силах ответить ни на один простой вопрос: «Счетчики на воду? Водосчетчики. Хе-хе. Какое ржачное слово!» Риелтор, вздохнув, попросил перенести просмотр на завтра. Позитивный хозяин радостно согласился, но назавтра не вспомнил ни риелтора, ни того, что собирался сдавать квартиру.

В таком режиме я дожила до 25 июня. Оставалось три дня до установленного Вениамином срока. Я перестала ночевать у мамы и знакомых, потому что с утра до вечера бегала по чужим домам и мне надо было находиться, что называется, на районе. Приходила со встреч, садилась на пол, плакала из-за очередной «картошки», потом ложилась спать, не раздеваясь и не уж тем более не разбирая супружескую кровать. Майке и Лисицкой уже не звонила – квакающий вайбер плохо заменял лучших подруг.

Вечером 25 июня я нашла Татьяну Юрьевну и ее двушку в единственной в округе многоэтажке. Даже без помощи риелтора! Племянница Татьяны Юрьевны разместила в фейсбуке объявление, и я оказалась первой дозвонившейся: недели тренировок хорошо развивают реакцию. Квартира мне понравилась – небольшая, по-настоящему, а не по объявлению, чистая, с раздельными комнатами, без ковров и фотографий голых женщин на стенах, зато с посудомоечной машиной. И на одиннадцатом этаже. И прямо над школой, секундах в сорока от нее. Татьяна Юрьевна тоже порадовала. Спокойная интеллигентная женщина, не обкуренная. И дверь мне открыла, и даже напоила чаем на кухне за столиком с видом на посудомойку. Мечта, а не хозяйка. Мы прямо за чаем подписали договор, я выдала Татьяне Юрьевне деньги за два месяца, а она мне – две пары ключей.

– Можете уже сегодня здесь ночевать, Тоня, – сказала хозяйка, улыбнулась по-доброму и ушла.

Если бы я умела делать колесо, я бы сделала его там, в прихожей, не выпуская из рук ключей. Счастье такой силы я, пожалуй, последний раз испытала, когда увидела свою фамилию в списках поступивших в МГУ (снова прости, Кузя).

Я сбегала в квартиру Вениамина, принесла оттуда постельное белье, ночную рубашку, пачку печенья и ноутбук. Ночью на большом раскладном диване я впервые за три недели спала без уличной одежды.

В следующие два вечера я перевозила вещи – с помощью Лисицкого, который еще не отбыл в Питер к Лисицкой и по ее приказу ездил ко мне после работы. В багажнике его большого джипа почти вся наша с Кузей жизнь переехала из одной квартиры в другую. Бегемота, которого я боюсь водить, Лисицкий тоже подогнал поближе к нашему новому подъезду.

Я гордилась собой: уложилась в срок, нашла хорошую квартиру по нормальной цене, и уже третий день не плачу на полу. Прямо гора с плеч!

Если вам кажется, что гора упала с плеч, убедитесь в том, что она не упала вам, например, на ногу.

Вечером 28 июня я позвонила Вениамину и дружелюбно спросила, можно ли зайти и взять кастрюлю – варить Кузе макароны. Вениамин был холоден, но разрешил: «Ладно, заодно ключи забрось».

Я пришла, позвонила в дверь, долго ждала. Воспользоваться своими ключами теперь казалось неправильным. Наконец мне открыли. Но войти не получилось – я споткнулась об огромный чемодан в прихожей. За ним обнаружилась Катерина Х., я узнала ее по фотографии из «Одноклассников». В руках она держала противень с грибами, а ее шею украшала леска с сушащейся рыбой – наш ответ гавайским бусам. Дома было довольно тепленько.

– Кастрюлю я помою, – сказала домовитая Катерина. – Суп вот сготовила.

Пройти дальше мне не предложили, поэтому я так и стояла у открытой двери на лестничной клетке. Вся прихожая была завешана гирляндами из рыбы. Запах стоял соответствующий – праздничный. В спальне, еще вчера моей, шумел телевизор. Вениамин вышел ко мне, когда Катерина уже обменяла через чемодан мокрую зеленую кастрюлю на мою связку ключей.

– Мы на балконе нашли старые игрушки, заберешь? – спросил он не поздоровавшись. Тон у него был раздраженным. Я поняла, что теперь это единственный тон, которым муж (бывший? полубывший?) готов со мной общаться.

– Да, конечно. Кузя их любит. Ну или может у тебя в них играть, если хо…

– Мы выбросим, если не заберешь, нам они на фиг не нужны, – перебил Вениамин.

Не то что сушеная рыба.

– Хорошо, – я старалась смотреть мимо Вениамина. – Я заберу.

Он молча ушел на балкон, вернулся с большой клетчатой «челночной» сумкой и бросил мне под ноги, прямо на чемодан.

Я взяла в одну руку сумку, в другую – кастрюлю.

– До свидания, – сказала я Катерине Х., не спускавшей с меня глаз, и пошла вниз. Вениамин уже снова отбыл в спальню.

На улице я поняла, что сумка слишком тяжелая. Тогда я надела зеленую кастрюлю на голову и медленно, все время меняя руки, потащила Кузины игрушки в наш с ними новый дом.

На одиннадцатом этаже у лифта меня ждала хозяйка Татьяна Юрьевна. У нее было виноватое лицо, и это не предвещало ничего хорошего.

– Тоня, простите меня, – заговорила она сразу и быстро. – Я не хотела по телефону, сама приехала…

Тут она осеклась – заметила кастрюлю на моей голове. Выглядела я, наверное, стильно и воинственно.

– Проходите, – устало сказала я. Я же не какой-нибудь Вениамин, чтобы держать человека на лестнице.

– Простите, – повторила она уже в кухне. Тяжело села на табуретку, сложила руки на коленях. – Вам придется уехать из квартиры.

– Та-ак, – протянула я и зачем-то убрала кастрюлю в посудомоечную машину.

– Понимаете, у меня есть сын, – сказала Татьяна Юрьевна, помолчав. – Человек он своеобразный. Он, как бы это сказать, сидит. Сидел. В тюрьме. До недавних пор. А теперь выходит. Жить с ним я не могу. Лишить его квартиры тоже – все-таки сын. Но будет плохо, если он вас здесь застанет.

Своеобразный человек меня просто убьет, поняла я. И возможно, снова сядет, осчастливив мать, но мне это уже не поможет.

– Ясно, – сказала я. – Сколько у меня времени?

– Понятия не имею, – ответила Татьяна Юрьевна и опустила глаза. – Но лучше бы уложиться в пару дней. Вы не представляете, как мне тяжело. Он был таким хорошим мальчиком в детстве. Это же его пианино в маленькой комнате. Подавал надежды, ему прочили Гнесинку и блестящее будущее, я сама ставила ему руку…

Татьяне Юрьевне явно было стыдно – и передо мной, и перед всеми теми, кому ее мальчик подавал ложные надежды, и перед будущим, которое наступило вместо того, блестящего. Я пожалела ее и даже забыла о том, что мне теперь негде жить.

– Разговаривайте со своим сыном, Тоня, – сказала она горько уже в дверях. – И не только об уроках и о беспорядке в комнате. Очень важно знать, чем живет твой ребенок. Очень важно.

Не знаю, имеет ли право мать, у которой сын сидит в тюрьме, давать советы по воспитанию детей, но я ей поверила и пообещала себе, что беспорядок в комнате никогда не встанет между мной и Кузей. Особенно если я ему эту комнату заново найду.

Потом я села на пол и привычно выплакалась.


Утром я проснулась с тяжелой, похмельной головой, хотя ничего, кроме чая, мы с Татьяной Юрьевной на ночь не пили.

Итак, итог: мужа нет, дома нет, друзей нет, работы нет и о поиске даже думать страшно, а остатки денег придется отдать новому хозяину и новому риелтору, без которого за два дня квартиру точно не найдешь. Первый месяц лета прожит зря. Обнуляем результат.

В это время ожил скайп. Звонила Майка – тот самый друг, которого у меня якобы нет.

– Приве-ет, Козлик! – махала она мне с экрана. – Как ты там? Обживаешься на новом месте?

– Да, – сказала я как можно бодрее. – Привезла вчера последние вещи, познакомилась с Катериной Хэ.

– О! И как она, тепленькая? – засмеялась Майка. Она теперь все время смеялась, и мне не хотелось посвящать ее в свои криминальные хроники.

– Вполне! Грибы сушит.

– Отлично! – Снова Майкин смех. – Наша белочка! А я тебе не просто так звоню, а по хозяйству. Моя мама просила тебя заехать к ней сегодня. У нее там клубника с дачи. Тонны три. Просила взять с собой ведро или большую кастрюлю.

– Кастрюлю как раз могу! – И я рассказала Майке о том, как путешествовала по району в полном обмундировании. Майка смеялась, а я чувствовала, как с каждым ее комментарием жизнь налаживается. Квартиры нет? Подумаешь! Зато есть клубника. И Майка. И Марко, который однажды спас положение так убедительно, что прочно закрепил нашу веру в чудеса.

В общем, я решила и правда поехать к Майкиной маме за клубникой, вместо того чтобы целый день разыскивать новых риелторов и их клиентов. Завтра найду. Ну или погибну в неравном бою с хозяйским сыном-уркой.

Майкина мама, тетя Света, жила на Бауманской. Мой любимый район Москвы. Особенно с тех пор, как там закрыли на ремонт метро и таким образом значительно сократили количество неприятных людей в округе. Уютный район, уютный дом из старых, якобы охраняемых государством, неожиданно современная квартира с ремонтом, который Майкин папа успел сделать до того, как отказало сердце… Мы всегда любили бывать у тети Светы с дядей Славой. А после его смерти стали заезжать реже – боялись лишний раз соприкоснуться с чужим горем. Эгоистки несчастные – ругала я себя, пока звонила в тети-Светину дверь.

Она открыла мне, такая же улыбчивая и гостеприимная, как всегда. Обняла, расцеловала, отняла кастрюлю и пообещала кофе с тортом. В квартире пахло клубникой и солнцем. На круглом деревянном столе в гостиной, устроившись точно посередине, спал британский кот Ватсон. Ему было очень хорошо.

– Это и есть торт? – спросила я тетю Свету. – Красивый!

Мы пили кофе, Ватсон лениво играл с солнечным зайчиком, клубника постепенно переезжала в мою кастрюлю. Я очнулась, когда тетя Света вдруг в ужасе воскликнула: «Так тебе негде жить?» Оказывается, я рассказала ей все. Забылась, «поплыла» в уюте.

Повисла тишина. Я пыталась шутить – мол, у меня еще целый день, и Джек Бауэр за 24 часа успевал мир спасти, не то что найти жилье. Но тетя Света, во-первых, не знала про Джека Бауэра, во-вторых, терпеть не могла, когда обижают детей, а меня привыкла называть и считать ребенком. Минуты три она сидела молча, потом решительно подошла к шкафу с посудой, вытащила оттуда хрустальный кувшин и, наклонив его, вытряхнула что-то звенящее себе на ладонь.

– Пойдем, – сказала тетя Света. – Клубнику потом заберешь.

– Куда пойдем? – Я вопросительно оглянулась на кота, ища поддержки. Ватсон вылизывал себе зад и помощь оказывать не торопился.

– В нехорошую квартиру, – вздохнула тетя Света. – Будем снимать проклятие.

В лифте мы снова молчали, потому что с нами ехал годовалый мальчик, желающий обнимать мою ногу, и его мама, желающая это немедленно сфотографировать на айфон. На улице тетя Света сердечно попрощалась с соседями, а мне предложила идти пешком.

– Это недалеко, на «Курской», не хочется там парковку искать, – объяснила она и быстрым шагом двинулась по Старой Басманной в сторону Садового кольца. Я решила наводящих вопросов не задавать – наводить их было пока некуда.

У Разгуляя тетя Света, видимо, собралась с мыслями, потому что начала, наконец, рассказывать:

– У Майки был дедушка, художник Шишкин. Другой художник Шишкин. Не такой известный, как тот, что с медведями, но тоже хороший. Отец дяди Славы.

Я хотела было блеснуть школьными знаниями и сообщить, что тот Шишкин медведей как раз не рисовал, но почему-то промолчала.

– Так вот, – продолжала тетя Света. – Художник Шишкин и дядя Слава не общались много лет, совсем. Потому что художник полюбил какую-то юную то ли горничную, то ли учительницу, ушел от дяди-Славиной мамы и стал жить с молодой любовницей в квартире на Садовом кольце. А квартиру на Бауманской оставил жене. Дядя Слава был гордый, за мать обиделся, с отцом все отношения порвал, психанул и уехал работать на Север. Я все пыталась его убедить помириться с отцом, но дядя Слава же упря-ямый, ни в какую. А когда художник Шишкин умер, все ждали, что та юная учительница-горничная начнет претендовать на квартиру, но она вместо этого просто исчезла, а ключи нам передали соседи. Порушила, в общем, горничная сценарий. Дядя Слава расстроился, ключи швырнул в шкаф и сказал, что та нехорошая квартира ему нипочем не нужна, папа Шишкин все равно человек бесчестный, и наследство его проклятое. Потом умерла свекровь, мы вернулись с Севера и стали жить на Бауманской, ну и дальше ты знаешь… Вот и стоит нехорошая квартира как памятник то ли предательству, то ли любви – горничная-то ведь так и не нашлась, стало быть, любила старого художника Шишкина за просто так. Я бывала в той квартире. Огромная, темная, заваленная хламом, рамками, кистями, и все комнаты странной формы, как из тяжелого сна. Правда нехорошая какая-то. Но на Садовом кольце, на Земляном Валу. Может, тебе понравится?

Я не знала, что ответить. Как-то мне раньше не предлагали квартир на Садовом, даже проклятых.

– Бог знает, – улыбнулась я растерянно. И тут зазвонили церковные колокола.

Мы с тетей Светой, видимо, пришли. Свернули с Садового, прошли в арку и теперь стояли на лестнице, которая, как мы думали, ведет во двор дома. Но она туда не вела и заканчивалась тупиком. А колокола звонили – громко, призывно – и мешали думать. Тетя Света велела мне оставаться на месте и побежала искать другие пути. А я озиралась и пыталась понять, откуда звон – рядом ни куполов, ни крестов, ни вообще здания, напоминающего церковь. И я нашла: колокола звонили из дома внизу, из открытого окна на втором этаже. Их даже было видно с моего поста на лестнице. А уж как слышно! И мелодию они вызванивали красивую, необычную, даже немного рокерскую. Я все ждала, что сейчас подключится гитара, но она не подключилась, зато вернулась довольная тетя Света.

– Пойдем, – сказала она и, взяв за локоть, потянула вперед. – Я все забыла. В дом можно войти с улицы, а эта лестница ведет к школе, видишь табличку?

Действительно, мы стояли у небольшой школы, пустой по случаю июня. В окнах ее явственно различались парты и доски. Колокола замолчали. Мы спустились, вернулись на шумное Садовое, подошли к величественному девятиэтажному дому с эркерами и колоннами. Надо же, я и не думала, что в таких домах кто-то живет, входит с улицы в самую обычную дверь с синей табличкой «Подъезд 2 кв. 25–40». Тетя Света приложила к кодовому замку ключ-таблетку. Дверь запищала, мы оказались в пугающе огромном холле с очень парадной лестницей и золотой люстрой, нашли лифт и поднялись на восьмой этаж. На лестничной клетке было всего две квартиры, друг напротив друга. Дверь в правую квартиру выглядела как вход в правительственный бункер, зато левая мне понравилась – она была старенькой, обитой темно-синим дерматином и без номера. Рядом с ней, под полузакрашенным белилами звонком, было тоненько выведено ручкой «Ш. 37». Я сразу поняла, что нам туда.

Тетя Света открыла синюю дверь, помучившись немного с ключами, и мы вошли в прохладную прихожую.

Я думала, мне будет страшно или неловко. Но я глубоко вдохнула воздух Нехорошей квартиры и поняла, что пахнет здесь так же, как у нас в Белогорске пахло при бабушке. А все связанное с бабушкой – хорошо и не страшно. Поэтому я взяла тетю Свету за руку чуть выше кисти, хотя никогда людей за руки просто так не хватаю, и сказала:

– Спасибо вам большое. Здесь очень красиво. Я пойду, – и, почти не споткнувшись о подрамники, уверенно побежала к лифту.

– Ребенок, стой! – скомандовала тетя Света, и я моментально поняла, кто у них в семье все эти годы был главным – раньше думала, дядя Слава. – Давай торговаться.

Пришел вызванный мной лифт. Двери открылись, потом снова закрылись. Тетя Света ждала. Я не входила в лифт, но и в квартиру не возвращалась. Тетя Света подошла ко мне и сказала:

– Я готова тебе ее сдавать. За такие-то деньги (она назвала сумму, за которую я собиралась снимать квартиру сына-урки). Ты будешь их переводить мне, а я – беречь для Майки. Потому что никаким Майкиным мужьям я больше не верю. Этот ее Марко вроде бы хороший человек. Вот и пусть. Чем лучше я подстрахуюсь, тем более хорошим он мне будет казаться. Богатств у меня нет, зарабатывал всегда дядя Слава, зато есть эта квартира.

– Которую вы можете сдать за сто миллионов крон, если призовете фантазию и риелтора, – убеждала я ее под скрип закрывающихся дверей лифта. – Или продать – и тогда Майке ни один муж не страшен.

– Могу. Но не хочу, – сказала тетя Света спокойно. – Дядя Слава столько лет не разговаривал с отцом, а потом они умерли с разницей в два года. Так глупо! Мне уже хочется, чтобы эта дурацкая квартира принесла хоть кому-то хоть какую-то радость. Как будто они взяли и помирились. Как будто живы. Славка жив…

Я поняла, что стою такая гордая у лифта, пока женщина, которая никогда не перестанет плакать по умершему мужу, разными способами уговаривает меня принять от нее дорогущий подарок. Лифт опять уехал.

– Для начала надо прибраться и пересчитать комнаты, – сказала я и шагнула обратно в квартиру. – Их тут, на первый взгляд, штук пятьдесят. Хорошо, нам с Кузей как раз хватит. Не знаете, у художника Шишкина был веник? Или, может, большая кисть, которой можно выметать мусор? Чтобы перевезти сюда свое барахло, придется немного сократить количество подрамников на квадратный сантиметр.

– Вот и хорошо, – сказала тетя Света и обняла меня. – Вот и славно.

3. Перевод продукта

Наступил июль. Стояла приятная жара с ветерком, мыть окна в Нехорошей квартире было очень удобно. Окон было много и выходили они и во двор, к колоколам церковной общины, и на Земляной Вал. Я открывала их настежь, вставала на широченные подоконники, брызгала на стекла суперсовременным средством и потом вытирала старыми газетами, которых в квартире обнаружилось даже больше, чем подрамников. Иногда я выходила на балкон, под которым гудело Садовое, и читала там желтую в самом прямом смысле, от времени, прессу – о том, как хорошо советским гражданам, а американскому народу, наоборот, плохо, о том, как решения правительства претворяются в жизнь, а надои неуклонно растут. Все в рамках курса на импортозамещение, будто сегодня напечатано. Потом я уставала мыть окна и шла есть клубнику из старенького холодильника. Холодильник чудесным образом удалось, пусть и не сразу, включить, он оказался темпераментным и служил мне с благодарностью и рвением. Иногда, особенно ночами, он, видимо, пытался выйти в космос – трясся и гудел всеми моторами, только что лампочки не мигали. Зато мне не было одиноко. Мы с квартирой вообще как-то быстро подружились. Я ее отмыла, выбросила тонну хлама, переставила легкую мебель, а с тяжелой стерла пыль. Жила я, правда, пока только в кухне и примыкающей к ней маленькой спальне, которую сразу себе выбрала. Там была большая торжественная кровать с шишечками и исправные часы с кукушкой, а что человеку еще надо? Остальные комнаты я так и не пересчитала. Они шли веером вокруг просторного холла, который условно делил квартиру на правую сторону – окнами во двор и левую – окнами в город. Все комнаты были разного размера, с произвольным количеством углов. Попадались и тайные, прикрытые дверями и занавесками. В одной такой – видимо, гардеробной – качались штук тридцать деревянных вешалок, в другой – я назвала ее кастрюльной – громоздилась на полках посуда. А считать ли полноценной комнатой маленький треугольный закуток между прихожей и холлом? Неизвестно. Кузе я решила предоставить взрослый выбор – пусть потом сам скажет, в какой комнате хочет жить, а пока с ним о переезде и разводе трусливо не разговаривала, ждала подходящего момента или окончания лета, что наступит раньше.

Вещи из уркиной квартиры мне привезли настоящие грузчики – я, как большая, заказала «газель» со скидкой. Коробки стояли в гостиной, у балконной двери. Я развесила верхнюю одежду в гардеробной, поставила зеленую кастрюлю в кастрюльную, а свою старую турку – на плиту. Заселять квартиру активнее пока стеснялась. Одно дело вымыть пол, другое – расставлять сувениры на полках. Мне казалось, не стоит злоупотреблять гостеприимством, потому и новоселья не устраивала. Впрочем, устраивать его было особенно и не с кем. У всех вокруг кипела новая жизнь – у кого в Питере, у кого во Флоренции, а у кого и в Москве, но в совершенно новой системе координат. Я почти не виделась со старыми знакомыми, только переписывалась в мессенджерах. Однажды столкнулась у Курского вокзала с Колей и Лелей, уже весьма беременными. Мы едва перекинулись парой слов, они спешили на электричку и хотели еще забежать за пончиками. Мне показалось, они выглядят счастливее, чем во времена Бука, и я расстроилась. Получается, закрытие нашего журнала всем, кроме меня, пошло только на пользу и принесло захватывающие перспективы. Лисицкая вон зарабатывает в два раза больше, чем раньше, несмотря на кризис, у Майки любовь, у Коли с Лелей ребенок, одна я в разводе и у разбитого корыта – зеленой кастрюли. Потом я устыдилась этих мыслей, но избавиться от них насовсем не получалось.

Меж тем деньги заканчивались, а искать работу я боялась. Даже вывешивать в фейсбук объявление мне не давало чувство самосохранения: а что если не будет ответа? Что, если окажется, что я совсем никому не нужна со своим журнальным опытом в эпоху интернета? Я периодически обновляла на хедхантере резюме и всем знакомым уже рассказала, что снова готова работать, но дальше двигаться не решалась. Иногда бралась за несложный фриланс – то напишу статью о чае в журнал о путешествиях, то сделаю подборку чеховских цитат для сайта о счастье и добре. Я решила, что, если к сентябрю не найду нормальную работу, утоплюсь в старой ванне. Достойные карьерные планы, надо их упомянуть в сопроводительном письме к резюме. Пока же казалось, что до сентября времени вагон – я вообще мастер откладывать неприятные дела на вечер, понедельник и осень – дисциплинированная Лисицкая прозвала меня Всемирный Потом. Кузя жил у мамы, я их навещала, Вениамин на звонки не отвечал и увидеться с ребенком не стремился, но я и тут решила пытаться ровно до сентября. А что, 1 сентября – это настоящий Новый год, не чета январскому. Все меняется, от погоды до телесезонов, дети идут в школу, взрослые, хныча, возвращаются из отпусков. Петр Первый был не прав, в общем – лучше бы хипстеров побрил, чем устраивать нам длинные праздники посреди зимы.

Однажды утром мне предложили сделать перевод с английского. Однокурсница позвонила, сказала, что не успевает, а заказчик готов доплатить за срочность, и финальный текст с клиентом она утвердит сама. Я обрадовалась: давно мечтала заняться переводами. Правда, планировала начать с нового романа Джонатана Троппера или нового сериала Аарона Соркина, а мне заказали брошюру о повышении продаж живого йогурта. Но тоже ничего, живенько. Сорок пять страниц за пять дней, бизнес-лексика, помноженная на медицинские термины и сложные метафоры («млечный путь нашего продукта на небосклоне других молочных изделий») – к концу недели я мстительно думала, что если этот гадский йогурт действительно живой, я готова это исправить. Натравить бы на него его же собственных бактерий, раз они такие активные! Я, однако, уложилась в срок и страшно собой гордилась. Ночью выслала текст дрожащими от напряжения руками и стала ждать правок, даже спать боялась лечь – вдруг йогурту что-то не понравится. Правок не было ни ночью, ни утром – как и вообще какой-либо реакции. Я отправила однокурснице несколько сообщений в фейсбук, а в три часа дня даже позвонила.

– 3700! – обрадованно сообщила она в трубку.

– Погоди, обещали вроде больше, – расстроилась я.

– Кто обещал?

– Клиент. Ты так говорила. 1200 рублей за тысячу знаков, получается намного больше, чем 3700.

– Ой. Прости, я забыла про перевод, я тут родила. Мальчика. Сегодня утром. 3700, 53 сантиметра!

– Ничего себе, – только и могла сказать я, даже поздравить не догадалась.

– Ага, такой огромный! – веселилась молодая мать. – И глазки умные, как будто он уже все понимает, представляешь? А перевод тебе придется самой утвердить, телефон клиента я пришлю.

Она действительно прислала городской номер телефона – и только. Ни имени, ни фамилии заказчика. Видимо, ответит мне сам йогурт, лично. Обижаться на только что родившую женщину, которая к тому же все-таки дала мне шанс заработать, было нечестно. В конце концов, я журналист. Правда, странный – ненавижу звонить незнакомым людям, тем более когда мне от них что-то нужно. Особенно если между нами ресепшн и много телефонной музыки. Но я справлюсь. Я сильная. И активная, как бифидобактерия.

– Козлюк! – сказали в трубке низким женским голосом.

Ого. Йогурт меня узнал?

– Да, – осторожно ответила я.

– Что да? – не церемонился йогурт.

– Я Козлюк, – уточнила я.

– Нет, это я Козлюк.

Воцарилось молчание. Что вообще происходит? Йогурт решил похитить мою личность? И зачем? Он и так несказанно уверен в себе.

– Девушка, – позвали в трубке. – Вы будете разговаривать?

– Я Козлюк, – упрямо повторила я и перешла к шантажу. – У меня ваша брошюра о живом йогурте. Млечный путь на небесах.

– Господи, – вдруг ахнул йогурт. – Вы Козлюк?

Может, он и живой, но тормоз тот еще.

– Да! Я Антонина Козлюк, переводчик. Ваш телефон мне дала Наташа Беляева. Она должна была прислать вам перевод брошюры, но вместо этого родила мальчика. Что мне делать?

– Приезжайте к нам, – вдруг сказал подобревший йогурт, и даже голос у него стал не таким низким. – Одна. Все сразу и обсудим.

– А текст не нужно присылать?

– Возьмите с собой. И паспорт захватите. Мы находимся на Якиманке, успеете сегодня до шести?

А я всегда теряюсь, когда незнакомые йогурты с женским голосом предлагают мне приехать на Якиманку до шести. Поэтому соглашаюсь на все и даже позволяю заказать на себя пропуск.

В пять тридцать я уже вышагивала в молочно-белом лобби просторного здания на Якиманке и ждала, когда за мной спустятся и начнут обсуждать перевод. На стенах были нарисованы веселые коровы с сумасшедшими мордами, каждая из которых выражала острое желание залить население экомолоком.

– Козлюк Антонина Геннадьевна, – девушка с ресепшн зачитывала кому-то по телефону мои паспортные данные. – Место рождения – город Белогорск Московской области.

Строго тут у них, думала я. Не забалуешь. Захочешь украсть секретную формулу ряженки – и фиг, тут же депортируют обратно в Белогорск!

– Антонина Геннадьевна, поднимайтесь на шестой этаж, кабинет 606, – разрешила девушка с ресепшн, прикрывая трубку одной рукой, а другой возвращая мне паспорт.

Хорошо, не 666, думала я, входя в лифт. Кнопочки в лифте были в форме коровьих копыт. Черт, а ведь копыта тоже есть не только у коров… Куда меня занесло?

Я постучала в дверь 606 и услышала уже знакомый низкий голос: «Да-да, входите!»

Мне навстречу вышла высокая сутуловатая блондинка в сером офисном костюме. «Надо же, не йогурт», – успела подумать я, прежде чем услышала:

– Ну здравствуй, сестра!

4. Плохие Гены

– Жозефина Геннадьевна Козлюк, – представилась блондинка и посмотрела на меня выжидающе.


Здесь, кажется, пора упомянуть о моем папаше. Как я уже говорила, воспитавшая меня бабушка Аня была светочем города Белогорска. Ее все любили, а она до обеда успевала сделать столько добра, сколько кандидаты в президенты не успевают даже пообещать. В Белогорске у нее был единственный враг. Геннадий Козлюк. Мой отец.

Геннадий и моя мама встречались в школе, а потом еще недолго – после нее. Мама забеременела, маэстро Козлюк великодушно признал отцовство, а вскоре ушел к другой женщине. От Геннадия мне в итоге достались только фамилия и отчество. В общем, этот человек мне сильно удружил. Когда мы с мамой и бабушкой собирались вместе за столом, я шутила: «Графиня Элен Яворская, графиня Аннет Яворская и их украинская горничная Антонина Козлюк!»

Тему Геннадия за семейным столом всячески избегали. А Геннадий на улице избегал меня, маму и особенно бабушку. Он работал главным инженером на единственном в Белогорске предприятии – заводе, выпускающем газонокосилки. У него была жена и дочь, и весь город знал, что есть еще и я. Бабушки на лавочках Геннадия осуждали, дедушки молча ловили рыбу, так как понимали – всякое бывает у мужиков. Мы с его дочерью учились в разных школах. Говорят, по району она попадала в мою, но Геннадий проявил находчивость, дал взятку, и мы с той девочкой не встретились. Но, пожалуй, это единственное, за что я была благодарна господину Козлюку. Бабушка же, в очередной раз заметив, как зоркий Геннадий перебегает на другую сторону улицы, тихо ахала: «Вот гад!» Потом бабушка умерла, а Геннадий жил себе.

И теперь, значит, высокая блондинка Жозефина хочет меня поразить эффектным появлением. Наверное, думает, что от ее слов я упаду в обморок или нервно захохочу.

А у меня развод, Вениамин трубки не берет, Катерина Х. грибы сушит, Бук отобрали, Лисицкая с Майкой уехали, художник Шишкин умер непонятым, колокола звонят из окон второго этажа. Мне двадцать девять, я устала удивляться, да и не спала из-за перевода почти неделю.

– Очень приятно, – кивнула я и села в кресло для гостей. Жозефина Геннадьевна моргнула и опустилась в собственное кресло за столом.

– Окей, – сказала она. – Как-то слишком торжественно получилось, сорри. Все-таки столько лет ждала, понимаешь?

– Понимаю, – простила я и тоже легко перешла на «ты». – Половинку медальона можешь мне не отдавать.

– Ну мы же не близнецы, – хмыкнула Жозефина Геннадьевна.

– Да, просто однофамилицы. И эти, как их, одноотечественницы?

– Самое смешное, так и есть, – она посмотрела на меня в упор. – Я хотела с тобой об этом поговорить. Никакие мы не сестры.

Так. А вот это уже интересно. Я только обрела сестру – вестимо, родную дочь Геннадия Козлюка, которую, в отличие от меня, он воспитывал и от которой не бегал по белогорским истоптанным улицам, – а она сразу же от меня отказывается!

– Нет, так не пойдет, – серьезно сказала я. – Ты сказала: «здравствуй, сестра», отвечай за свои слова.

– Я за эти слова тридцать лет отвечаю. Пора перестать. Никакой тебе папа не отец.

– Прекрасная фраза, кстати, – заметила филолог Антонина.

– Неважно. Поверь мне. Папа порядочный человек. Странный, но порядочный. Ты ведь даже не похожа на него. У тебя уши не оттопыренные. Так хочешь услышать правду?

Уши – это аргумент. Я внимательно оглядела уши Жозефины Геннадьевны. Они светились розовым на вечернем летнем солнце, которое пробивалось сквозь прикрытые жалюзи. Кажется, она спросила, хочу ли я узнать правду о Геннадии Козлюке и его ушах.

– Хочу правду, да. Только я не злюсь на твоего папу. И не претендую на его наследство или любовь. Тогда зачем это все?

– Давай съездим вместе в Белогорск, – предложила Жозефина. – На моей машине. Сейчас как раз пробки, я много что успею тебе рассказать по дороге. И если возникнут дополнительные вопросы, заедем к папе и зададим их. А потом спокойно к своей маме пойдешь. Ладно? Перевод я тебе заочно утверждаю – в знак доверия. Я тут главная по брошюрам и йогуртам.

И мы с Жозефиной Геннадьевной поехали на родину.

Поздно вечером я позвонила в мамин белогорский домофон.

– Кто-о? – пискнула дверь от имени мамы.

– Твоя дочь, – представилась я без особенной, впрочем, уверенности.

– Ой, – испугалась мама металлическим голосом. – Что-то случилось? Кузя спит уже.

– Все отлично, – уверила я. – Ты можешь открыть дверь?

– Точно ничего не случилось?

– А если случилось, не откроешь? – домофонный разговор затягивался. Хорошо, что бабушки, вмонтированные в лавочки, уже разошлись по домам.

Дверь протяжно запищала, и я в два прыжка оказалась на втором этаже. В руке у меня был пакет с пирожками, а на лице, думаю, выражение крайней решимости.

– Откуда пирожки? – завела мама светский разговор.

– Вопрос скорее в том, отчего у меня такие маленькие уши. А пирожки испек Геннадий Козлюк. Мы с ним и его дочерью Жозефиной два часа пили чай. И теперь у меня к тебе есть пара вопросов.

– Ну вот, – вздохнула мама. – Тогда будем пить кофе.

Она очень долго грела воду в чайнике, потом минут десять шарила по полкам, пытаясь нащупать там банку с растворимым кофе, но передумала и принялась искать турку, а к ней – кофе нерастворимый. Явно готовилась к беседе. Наконец красиво выложила пирожки на блюдо, села на край табуретки и уставилась на меня своими большими глазами.

– Ну, – потребовала я.

– Да что рассказывать, – отмахнулась мама, как будто речь шла вовсе не о двадцати девяти годах, проведенных мною во тьме неведения. – Гена тебе не отец. Мы с ним дружили в старших классах, он был сильно влюблен в меня. Безответно. Потом я уехала поступать в Ленинград, а он женился на другой нашей однокласснице. Я вернулась, родила тебя, он ушел от Ларисы и дал тебе свою фамилию и отчество, иначе бы меня заклевали белогорские сплетницы за то, что принесла в подоле из Ленинграда. Мы недели две прожили вместе, потом я опомнилась и выгнала его обратно в семью. Мы с бабушкой решили, что мне надо вернуться в институт, а тебе остаться с ней. Вся история.

– Бабушка не знала?

– Нет. Она думала, что он отец.

– То есть, что он гад. А он, получается, благородный человек.

– Угу, – легко согласилась мама.

– Как-то все у тебя просто выходит…

– Да мне всю жизнь стыдно. А когда долго стыдно, привыкаешь.

– Перед Геннадием?

– Перед Геннадием, что не любила, перед Ларисой, что увела, перед бабушкой, что соврала, перед тобой, что бросила. И перед Жозефиной – так ведь зовут девочку? – что устроила ей «Санта-Барбару» в белогорских декорациях. У нее ж небось только ленивый не спросил, почему она с сестренкой не общается. А ленивых в Белогорске мало, особенно когда дело касается чужой жизни.

– Это да. Жозефину жалко. Ей год был, когда он ушел, и год же – когда вернулся. Она и не помнит ничего, а забыть не дают. А вот в остальном тебе зря стыдно.

– Как это? – Мама вскинулась, стремясь защищать свое право быть главным злодеем Белогорска.

– Да так. Геннадий тебя любил и решения принимал сам. Лариса после той истории получила обратно мужа, и у них начался ренессанс в отношениях. До этого он с самой школы жил мечтой о тебе, а тут мечта сбылась, да как-то криво, и он пересмотрел всю свою жизнь. Стал отличным семьянином, купил дачу, дарит жене розы и возит на юг. Все у них хорошо, Геннадий даже веселый, оказывается, а Лариса смотрела на меня спокойно, без всякой злости. Идем дальше. Бабушке лучше было иметь нормального, понятного и осязаемого врага из местных, чем призрачного гонщика из Питера. Так что все логично.

– Осталась ты, – криво усмехнулась мама. – Но здесь оправданий никаких. Бросила дочь, устроила ей детство в Белогорске и фамилию Козлюк.

– А сколько тебе было лет, напомни?

– Да какая разница. Двадцать.

– Двадцать лет, почти на десять меньше, чем мне сейчас. Четвертый курс филфака. Опыт отношений – влюбленный Геннадий и призрачный гонщик. Что ж, я тебе, пожалуй, благодарна. Бабушке было хотя бы пятьдесят, а еще у нее была квартира, работа, здравый смысл и желание воспитывать ребенка.

– Но ты росла без матери до четырнадцати лет!

– И наверняка психолог, если бы он у меня был, страшно бы этому обрадовался и развил тему на пятьсот сеансов. Но – ты, конечно, не обижайся – у меня было счастливое детство. Я любила бабушку. И тебя тоже любила, и не чувствовала твоего отсутствия. Знала, что ты обязательно будешь в Белогорске на каникулы, на Новый год, на майские, готовилась, радовалась. И мы к тебе ездили на ночном поезде, и это тоже было приключение, праздник. Я помню квартиру, которую ты снимала на Петроградке, в ней предыдущие жильцы оставили старенькую деревянную лошадку с красным седлом. Я на ней каталась. Было здорово.

И тут я заметила, что мама жует пирожок с вишней и плачет. До этого сидела вся прямая-прямая, с вытаращенными глазами, а тут потянулась к пирожку от Козлюка, откусила, и сидит вытирает слезы.

– Так, женщина-праздник, хватит реветь, – сказала я как можно мягче. Я до сих пор теряюсь, когда мама плачет, и мне почему-то в ответ всегда хочется ей нагрубить.

– Это я от радости, – всхлипнула мама. – Я-то думала, всю жизнь тебе испортила, а тут, а тут…

И она заплакала уже во всю мощь, покраснела даже, и правый глаз вытерла пирожком. Трогательная и маленькая такая. Точно сейчас начну грубить!

– Ну мам! Ты бы спросила, как мне понравилось мое детство, я бы давно поделилась воспоминаниями. Тогда уж сразу вдогонку вот что скажу: я дико рада, что узнала о Геннадии. Я-то думала, тебя в жизни никто не любил. А тут – сбежал из семьи, дал байстрючке Антонине свою фамилию. Большое чувство, настоящий мужик. Одна радость. Кстати, а где твой изобретатель Валерий? Давно его не видно.

– Выгнала, – заплакала мама счастливо. – В феврале еще.

– Н-да, мы и правда редко разговариваем…

– Вы, кстати, с Кузей в тот день были у меня в гостях. Ты еще рассказала, что Вениамин с тепленькой Катериной общается. А я Валере писала, чтобы забрал свою дурацкую вафельницу. Он ее годами пытался превратить в устройство для зимнего запуска «жигулей». Не превратил. Забрал. Уехал гордо на глохнущих «жигулях».

– Синхронно, однако, – улыбнулась я. Мне было так легко, будто это мою старую заскорузлую тайну открыли ко всеобщей радости. – Значит, обе начинаем новую жизнь. Без вафельниц. И безо всяких мужиков на букву В.

– Посторонним В., – сказала мама и сунула мне в руки пирожок. Она уже совсем не плакала.

5. Родственные уши

Рано утром я проснулась у мамы с одной явной и тревожной мыслью: надо прямо сегодня поговорить с Кузей обо всех переменах, которые нас с ним ждут. Конечно, мне удобно молчать как можно дольше. Но я и так слишком много всего делала как мне удобно – беременной работала, кормящей фрилансила, в полтора года оставила ребенка со свекровью и вышла в штат на полный день, а в три года отправила в детский сад. Конечно, я радовалась, что ему там сразу так понравилось. В первый садовский день Кузя спокойно и деловито пошел строить пирамидку, вместо того чтобы рыдать и проситься к маме, как другие дети. Но радовалась я скорее за себя – ура, ребенок пристроен и не страдает, можно спокойно выпускать журналы и выгадать себе целых десять часов взрослой жизни в сутки. Потом как-то незаметно семейная логистика выстроилась так: я забираю Кузю из сада один раз в неделю, а Вениамин – остальные четыре раза. Приходила я поздно, от командировок и пресс-туров не отказывалась. Иногда меня беспокоило, что Вениамин кормит Кузю пельменями и развлекает компьютерными играми, в которые играет сам же с ребенком под мышкой, но меня тут же кто-то отвлекал – издатель, редакция, довольные и недовольные герои статей, – и пельмени отходили на десятый план. Ребенок рос обескураживающе беспроблемным. На обоях не рисовал, истерик в магазинах не закатывал, буквы выучил со свекровью, а читать научился сидя у меня на коленях и складывая по слогам мои рабочие СМС. Пара ОРВИ, краснуха, ветрянка, скарлатина, о которой мне рассказали уже после того, как я вернулась из командировки в Канны, – не хотели волновать. Бывали ангины, один раз подрался в саду с лучшим другом и выбил себе плечо, один раз упал ладонью на бутылочное стекло, заботливо оставленное на детской площадке алкоголиками, пришлось зашивать. Я жалела, обнимала, беспокоилась, дрожала в травмпункте, маниакально собирала потом все найденные на улице стекла и бросала их в урну с размаху. Но знала, что меня всегда подстрахуют – муж, свекровь, мама, воспитатели. По сути, я никогда не чувствовала стопроцентной ответственности за ребенка. А теперь все должно было измениться. Свекровь умерла два года назад. Вениамин жил в катерининской эпохе и не брал трубку. Работа закончилась. Кузины документы лежали в школе, куда он автоматически перешел после сада – они были объединены в один образовательный комплекс. Бедный мой малыш. Он разом лишился всего любимого и привычного – а для детей это синонимы. Ни папы, ни дома, где прожил всю жизнь, ни апельсинового диванчика, на котором удобно спать в обнимку с коалкой Жорой. Есть только мать между прошлым и будущим, которая толком не знает, что делать дальше.

Я вскочила с кровати, схватила мобильный, набрала номер Вениамина, потом отправила ему сообщение: «Кузя скучает, позвони, пожалуйста». Подождала полчаса, листая ленту фейсбука. Вениамин – жаворонок. Он бы прочитал, если хотел.

Я пошла в ванную – вдруг, пока медленно принимаю душ, Вениамин ответит? – и не выходила оттуда, пока мама не начала стучать в дверь. Проверила мобильный – никаких новостей.

– Привет, Кузя, – сказала я, гладя ребенка по лохматой голове. – А я вот приехала.

Кузя, в отличие от Вениамина, сова. Мог бы спать, но заулыбался.

– Привет, – сказал. – У меня новое одеяло, я его зову «облачко».

Одеяло было легкое, а пододеяльник с дельфинами пах, как и обещал производитель кондиционера, океанским бризом. Минимум – морским.

– Давай вставать? – улыбнулась я. – Бабушка печет блины и последний обещала сделать в виде коалки.

– Ура, – Кузя в пижаме подскочил на кровати. Ребенок – сова, пока мир не обещает коаловых блинов! – Надо сроч-чно умываться.

Мама на кухне пела, перевирая слова. Она, кажется, ни одной песни не знает наизусть – притом что стихи, хоть Мандельштама, хоть Тредиаковского, читает десятками и с выражением.

– Старый клен, старый клен, старый клен стучит к нам в дверь, – пела мама.

– В стекло! – возражали мы с Кузей, наслушавшиеся радио «Ретро FM», которое в этом доме выключалось только на ночь.

– …нам в дверь, – невозмутимо продолжала мама, – приглашая нас с тобою на прогулку…

– С друзьями!..

– Отчего хорошо, хорошо с тобой, поверь, – переходила мама на полную отсебятину, при этом, однако, сохраняя рифму.

– Бабушка, там не так!

– …оттого, что я иду по переулку.

– Ты идешь!..

– Я и пою – «я иду»! Кому блин с коалой?

Блин с коалой напоминал в лучшем случае блин с толстым котиком, но Кузю это не очень заботило. Он поливал коалокотика сгущенкой и был счастлив. А я сидела рядом и готовилась все счастье шести лет перечеркнуть.

– Сегодня день отдыха? – спросил сияющий Кузя, когда его отмыли от сгущенки.

День отдыха – это выходной день. По сути – день, когда я не иду на работу, Кузя так называл выходные лет с трех.

– Да, – пообещала я, и ребенок заскакал по комнате: день отдыха всегда был хорошим днем. – Только нам с тобой надо поговорить.

– Давай, – беспечно согласился Кузя и схватил коалу Жору и ежика Ежи. – А потом поедем домой?

– Кузя, мы не поедем домой, – я остановила его на ходу и попыталась усадить на диван. – Не поедем.

– Почему-у? – Я не знала, что у моего ребенка такие огромные глаза. Он всегда казался мне немного китайцем, только светленьким.

– Мы с папой разводимся. Ты будешь жить со мной, а к нему ездить в гости, – зачитала я сводку с полей.

Кузя заплакал сразу и коротко – лицо покраснело, слезы пролились сплошным потоком на коалу с ежом. Потом замолчал, вцепился в игрушки.

– У нас теперь очень хорошая квартира, большая. Там на балконе живет лохматая обезьяна с большими ушами (это правда. Тетя Света первым делом постирала ее в своей машинке).

Кузя молчал.

– Хочешь, мы поедем туда сейчас? Ты выберешь себе комнату. Там есть большие, маленькие и средние. А у меня кровать с шишечками.

– Нет.

– Не поедешь?

– Не-как-да, – произнес Кузя по складам. Он уже не плакал, просто был решительный, и нос становился все больше и краснее.

Теперь молчала я. По книжкам лучших психологов, правильная мать должна была сесть на корточки, чтобы быть с ребенком на одном уровне, обнять его, уверить в том, что мы с папой его любим, и спросить, что же он чувствует. Но я и так представляла что.

– Кузя, – позвала я. – Там все твои игрушки.

– А Кутузыч? – это был его красный плюшевый краб, храбро потерявший один глаз в детсадовской потасовке.

– Тоже там. Они пока в мешке, их надо разложить на подоконнике.

– Ладно, я поеду. Жить там не буду, разложу игрушки, и все, – предупредил Кузя. – А папа теперь живет с Катей?

– Да, – не удивилась я. – Ты ее знаешь?

– Мы были у нее в гостях. Она макароны готовила.

Макароны для Кузи даже лучше блинов. Жалко, что Вениамин не отвечает.

– Поехали тогда, – решилась я. – Прямо сейчас берем Жору с Ежи и бежим на электричку.

– Мне нужно переодеть пижаму, – суровый Кузя, вдруг ставший взрослым, меня пугал. – Пойди скажи бабушке, что папа теперь воскресный папа и мы уезжаем.

Я думала, что ребенок начнет захлопывать дверь перед моим носом лет в тринадцать. Что ж, я сама решила развестись.

Маме на кухне я тоже мешала.

– Поговорила? – спросила она и включила воду на полную мощность, так что продолжать беседу стало бессмысленно.

Один переодевается в штатское, другая моет посуду – и оба по разным причинам не хотят меня видеть. Серый дымок тайн повис над нашей семьей. У кого-то отец теперь воскресный, у кого-то не Геннадий, а кто именно – спрашивать не хочется.

Я села в прихожей на тумбочку. Звякнул мой телефон. Неужели Вениамин?

Нет, это была Жозефина Геннадьевна Козлюк, обладательница уникальных ушей. Вчера мы опрометчиво задружились в фейсбуке, и теперь она написала мне сообщение: «Привет, еду из Белогорска в Москву, тебя подкинуть до метро?»

Мне хотелось с кем-то поговорить и не оставаться при этом с суровым Кузей наедине, поэтому я ответила развернуто: «Да, 10 мин».


Увидев у подъезда Кузю, Жозефина Геннадьевна закатила глаза, буркнула «Стойте здесь» и уехала. А вернулась через пятнадцать минут со стареньким детским сиденьем.

– Могла бы предупредить, – сказала она, застегивая на Кузе ремни. – Пришлось к Артуру заезжать.

– Артуру?.. – скорее повторила, чем спросила я.

– Это мой бывший муж, у него четверо детей, – объяснила Жозефина и добавила: – Не моих.

Пристегнутый Кузя сразу отвернулся к окну и замолчал. Зато Жозефина была разговорчива.

– Я после школы пыталась поступить на химфак МГУ, но недобрала один балл и от неожиданности вышла замуж за одноклассника. Продолжила, так сказать, дело родителей, – усмехнулась она и тут же тихо, с достоинством обругала подрезавшего ее таксиста. – Год проучилась в педе, потом все же поступила на свой химфак, стала жить в общежитии на Ленгорах, а по выходным приезжать к мужу. Он меня всегда встречал с одной и той же поздней электрички в пятницу. Однажды Артур, как обычно, пришел, а я не приехала. Он меня искал, бегал по пустым вагонам, кажется, даже с милиционером. Моим родителям звонить не стал – боялся напугать. Утром все-таки пошел к ним, и дверь ему открыла я. До сих пор помню его лицо… Потом мы развелись, и в том же году он женился на очень хорошей девушке Насте. У них теперь дети, дом, красиво. Прекрасная пара. Представляешь, любят Белогорск. И общаются со мной, что уж совсем удивительно.

– По-моему, ты самое интересное не рассказала. Что ты делала у родителей?

– Пряталась, что же еще, – тут она перешла на шепот. – Влюбилась в Москве и не хотела ехать к мужу. Не смогла себя заставить. На автобусе добралась до Белогорска и потом огородами – в отчий дом. Да, я чудесный человек.

– Похоже, и правда неплохой, – поспорила я. – Так трогательно рассказываешь об Артуре и Насте. Радуешься за них.

– Это я себя так, наверно, оправдываю. Типа молодец, Жозефина, так удачно развелась! – Ее уши стали краснеть.

– А моя мама только сейчас разводится, – похвастался вдруг Кузя с заднего сиденья. Я и не знала, что он следит за нитью повествования.

Жозефина Геннадьевна могла отреагировать как угодно. Выронить руль, например. Плотоядно улыбнуться – мол, не она одна тут разбитная разведенка. Сделать Кузе замечание, чтобы не вмешивался в разговоры взрослых. Или припомнить еще разок нашу темную семейную историю. А она сказала: «Очень жаль, малыш».

И я ее в этот момент полюбила.

Но мы уже подъехали к метро, надо было отстегивать Кузю и везти его в новую жизнь.

– Слушай, – сказала я, закрыв и снова открыв пассажирскую дверь, – почему тебя назвали Жозефиной?

– Была такая Жозефина Бейкер, американо-французская танцовщица и актриса. Папа где-то про нее прочитал и очень впечатлился. А потом еще и Крис Ри выступил со своей Josephine.

– Надо же, мы писали о Жозефине Бейкер в последнем номере нашего закрытого журнала. Она, говорят, умерла от радости – вечером танцевала на столе, а утром у нее случилось кровоизлияние в мозг. А еще в честь нее назван какой-то кратер на Венере.

– Ну вот, – засмеялась Жозефина. – Значит, кратер на Венере и я.

Потом мы с Кузей смотрели, как она выруливает с неудобного пятачка, заменяющего парковку у метро, и пытается выехать на полосу, но ее никто не пропускает. Никогда не стану водить машину в этом городе.

– Мам, – спокойно сказал Кузя, когда «опель» Жозефины Геннадьевны все-таки слился с потоком и исчез из виду. – А я там коалку Жору забыл.

– Ой. Где там? У бабушки?

– Нет, в машине у тети Же. Но думаю, ничего страшного, она привезет его к нам домой, да?

Я не знала точно, занимается ли тетя Ж. доставкой коал, но что-то мне подсказывало: занимается. А еще я заметила, что Кузя повеселел. И сказал про Нехорошую квартиру «к нам домой». Тогда повеселела и я.

– Позовем ее в гости? – Я протянула Кузе руку, и он вроде не противился, даже переложил одинокого Ежи под мышку с другой стороны, чтобы удобнее было идти.

– Можно, – сказал Кузя басом. – С ночевкой?

– Это уж я не знаю.

– Ты говоришь, в нашей квартире много комнат. Значит, теперь у нас все будут всегда ночевать.

Опять – «в нашей», «у нас». Ночевать пока было особо некому, но жаловаться на это шестилетнему пророку я не стала. Повела его в метро, а вскоре уже показывала обезьяну с ушами, мешок с игрушками и кровать с шишечками.

– Если хочешь, я тебе эту кровать отдам, – пообещала я, чтобы только ребенок согласился остаться в Нехорошей квартире и не плакал больше никогда.

– Нет, я вон тот диван хочу, – сообщил Кузя и в доказательство начал на нем прыгать.

– Точно?

– И-вот-э-ту-ком-на-ту, – пропрыгал он уверенно.

Кузя выбрал светлую комнату на левой стороне, с большим окном, выходящим на Садовое. У стены стоял рыжий диван, кстати, очень удобный, под ним лежал желтый коврик – в общем, пожалуй, это была самая жизнерадостная комната. Хорошо, что именно она понравилась Кузе. Только пустовата и, может, из-за машин по утрам будет шумно – но детей такие скучные подробности обычно не волнуют.

Часа два Кузя разбирал игрушки, рассаживал их на широком подоконнике. Ушастую обезьяну он, конечно, усыновил и назвал Чу. Краба Кутузыча записал ей в лучшие друзья. Потом мы сходили в соседнее кафе, где Кузя заказал макароны, а на десерт – блинный торт. Это были первые макароны и вторые блины за день, так что день в итоге оказался вполне счастливым. Вечером мы поиграли в «свинтуса», посмотрели мультики с моего ноутбука – чего-чего, а телевизора ни в одной из многочисленных комнат не было, – а в довершение всего обнаружили в квартире выход на черную лестницу! Дверь нашел Кузя, и он же разобрался с замком, каким-то чудом его открыл и был весьма собой горд.

– Там тоже есть диван, – рассказывал он мне возбужденно, хотя я и сама только что все видела. – Но очень старый. И темно.

– Поэтому и называется «черная лестница», – поиграла и я в капитана Очевидность.

– Ничего, я вкручу лампочку, и будет Белая лестница, – пообещал Кузя, окрыленный успехом.

Место для лампочки на лестничной клетке действительно было. А еще, похоже, туда давным-давно никто не выходил. Интересно, кто вынес на черную лестницу этот одинокий, продавленный, но зато кожаный диван? Не художник ли Шишкин?

Теперь нас с Кузей объединяло тайное знание о Нехорошей квартире. Даже тетя Света, похоже, о дополнительном входе-выходе не подозревала. За вечерними сосисками, которыми я решила окончательно задобрить ребенка, Кузя предлагал все новые и новые идеи по обустройству Белой лестницы. На версии «мини-зоопарк с годзиллами и гориллами» мы решили пока остановиться. Я постелила Кузе в новой комнате старое, привычное, захваченное из Вениаминовой квартиры полосатое белье, почитала книжку про Карлсона, спела песню про снежного человечка. Немного боялась, что, как только я замолчу, ребенок опять заплачет или спросит что-нибудь про папу. Но Кузя заснул еще на втором куплете «человечка».

Я пошла на кухню, поставила чайник, посмотрела сообщения в телефоне.

«У меня ваш коал, – написала Жозефина Геннадьевна Козлюк и приложила фото Жоры, висящего на настольной лампе. – Ведет себя хорошо, бессовестно ест пряники».

6. Мама-анархия

Август начался со звонка мамы, которая ненадолго пропала с радаров после разоблачающих бесед в Белогорске.

– Я тут подумала, – начала она без предисловий, – отдай мне своего Бегемота.

Бегемот, напомню, – это моя машина, на которой я не езжу. Она так и осталась во дворе уркиного дома, куда ее поставил Лисицкий.

– А у тебя есть права? – уточнила я, стараясь не удивляться.

– У меня теперь есть права и новая работа, – деловито сообщила мама. – В Москве. Так что машина будет очень кстати.

В белогорской библиотеке мама проработала со смерти бабушки, то есть, сколько там – пятнадцать лет? И за эти пятнадцать лет от нее ни разу не поступало столько новостей сразу.

– …А еще мы с Кузей четырнадцатого едем на Кипр, я купила путевку. Сделаешь согласие на выезд? – продолжала она, как казалось, по заранее составленному списку. – Я тут недалеко, за машиной приеду часа в два, потом вместе к нотариусу, а потом – на юбилей к дяде Вите.

– Мам, остановись! – взмолилась я. – Какой Кипр, какой юбилей!

– Шестьдесят лет, – сердито уточнила мама. – Я тебе говорила еще в марте.

– Да с марта как раз и прошло шестьдесят лет. Я не собираюсь ни на какой юбилей, тем более к родственникам.

– Витя – мой единственный брат, – выдала мама, как ей казалось, железный аргумент. – А что, у тебя планы?

Планы были. Уложить Кузю, смотреть сериал, читать в фейсбуке группы с вакансиями. У мамы, кажется, теперь куда более интересная жизнь.

– Давай я тебе пока пообещаю Бегемота и нотариуса, – поторговалась я. – Приезжай к нам на «Курскую», посидишь с Кузей, пока я сделаю согласие в соседнем доме, потом вместе за машиной. Может, Вениамина встретим на районе.

– Буду в четырнадцать ноль-ноль, – по-военному закончила мама разговор.

Пока я сидела в очереди у нотариуса, позвонила тетя Ира, жена юбиляра дяди Вити, – в истерике.

– Антонина, это крайне невоспитанно – не прийти на юбилей своего же дяди! Соберутся все Яворские, а единственной племянницы, значит, не будет?

– Так я не Яворская, я Козлюк, – спокойно возразила я.

Когда единственная племянница разошлась с мужем и собиралась после 28-го числа жить на улице, тетя Ира тоже позвонила. Чтобы сообщить, что они до августа уезжают на море в Черногорию, но в их квартире на Кутузовском, к сожалению, ремонт, так что пожить там, увы, не получится. Зачем она вообще звонила, непонятно – я совсем не собиралась просить их о помощи.

– В общем, мы все-таки надеемся, что вы приедете, Илья очень ждет Кузю.

Илья – это Илюха, сын дяди Вити и тети Иры. Он, по моим подсчетам, в лихом пубертате и никакого шестилетнего Кузю, конечно, не ждет.

– Тетя Ира, тут моя очередь у нотариуса подходит, я перезвоню, – сказала я.

– Я просто Ира, – захохотала вдруг она кокетливо и громко, я даже от трубки отшатнулась. – Мы вас жде-ем!

Тетя Ира – вторая, «молодая» жена дяди Вити. Вообще-то она уже давно не девочка, но привыкла считать себя юной феей при старом муже и никак из этой роли выходить не хотела. Рассказы о том, как у нее в магазине проверили паспорт при попытке купить алкоголь, затягивались, как и ее воображаемая молодость.

От нотариуса я брела переулками, грустная. Теперь не пойти на юбилей означало спровоцировать семейную драму. Одно дело тихо забыть и забить, другое – демонстративно не явиться после звонка хозяйки вечера. Я вдруг разозлилась на маму. Это ведь она натравила на меня тетю Иру. В жизни мы не посещали семейных сборищ, а теперь вон как заговорила – «это мой единственный брат»! Мама вообще была какая-то другая. У нее даже голос разом изменился, не говоря о жизненных обстоятельствах. Водительские права, работа в Москве (которой у меня, кстати, нет), Кипр. Атлант расправил плечи, как только тайна Геннадия перестала на эти плечи давить. А ведь я сама громко прощала маму и убеждала ее забыть о прошлом и жить дальше. Вот она и зажила. И совсем не виновата, что у меня это получается хуже.

– Дур-р-ра! – услышала я. – Мор-рда стр-р-рашная!

В целом я была, конечно, согласна, но хотела понять, кто зачитал обвинительный приговор. Я огляделась: никого опасного. Две девушки в розовых форменных халатиках курят у вывески «Салон красоты Люкс Плюс». Но они тут постоянно курят, я к ним уже привыкла как к части пейзажа. Обе со сложными разноцветными прическами, ярким маникюром и стразами на ногтях. Видимо, клиенты в салон «Люкс-Плюкс» захаживают редко, вот и приходится тренироваться друг на друге.

– Кор-р-рова! – раздалось совсем рядом. – Др-р-рянь!

– Это вы мне? – уточнила я на всякий случай у курящих парикмахерш.

Девушки без улыбки взглянули на меня из-под кудрей.

– Попугай это, – нехотя объяснила одна. – Администратор наша принесла на работу. Он у нее дома всех достал.

– Обзывается постоянно, – подхватила вторая, поприветливее. – И еще орет потом: «Я пр-равду говор-рю, я за пр-равду постр-радаю!»

– Диссидент, – посочувствовала я.

– Да нет, вроде порода называется жако, – неуверенно сказала первая. – Серый такой. А вы, девушка, не хотите на брови зайти?

– Куда зайти? – не поняла я.

– На брови. Сделаем вам форму, коррекцию, красочку наложим. А то вон они у вас какие… – Она покрутила сигаретой в воздухе, изображая мои неидеальные брови.

Дома меня ждала мама с возом аргументов в пользу семейного застолья. А за дверью салона красоты – попугай-диссидент с пессимистичным взглядом на мир. Вы бы кого выбрали?

Через полчаса я уже прощалась с попугаем и сотрудниками салона. Брови мне нарисовали знатные – ими можно было, если что, отбиваться от хулиганов в подворотне, как самурайскими мечами.

– Бер-реги себя, – сказал мне попугай и нахохлился. – Дур-р-рында.

– Они вообще-то до семидесяти лет живут, – сказала грустная тоненькая администратор, кивая на серого грубияна. – Но этот столько не протянет. С таким-то характером.

Я помахала попугаю рукой, он в ответ засунул голову в колокольчик – как будто шапочку из фольги надел.

Пока я ходила по нотариусам и салонам, мама успела приготовить нам с Кузей обедов и ужинов до самого четырнадцатого числа, вымыть ванную и превратить ее в Версаль, а заодно переосмыслить свое отношение к семейным торжествам.

– Не ходи на Витькин юбилей, – разрешила она. – Нечего там делать. Я тут с Ирой поговорила по телефону и вспомнила, какая она дура. А тебе еще работу искать, насмотришься на идиотов.

– Спасибо, – обрадовалась я. – Кстати о работе, а ты-то куда устроилась?

– Да в твой институт, – мама махнула рукой в сторону черной лестницы. – Опять буду преподавать литературу.

До МГУ я год проучилась в педагогическом институте – как и сестра моя Жозефина Геннадьевна Козлюк. Я вспомнила о ней и загрустила – она так и не привезла коалку Жору и вообще пропала. А я-то успела намечтать, как мы с ней будем пить чай в Нехорошей квартире…

Зато мы отлично напились чаю с мамой и Кузей. А потом сгоняли за шампанским (Кузе досталось детское, с белыми медведями на этикетке) и еще немного напились, забыв, что кто-то из нас еще должен садиться за руль. В итоге за машиной мы так и не поехали, а на юбилей единственного брата мама явилась подготовленной, дерзкой и, по отзывам, имела там успех.

Я же, как и планировала, уложила Кузю спать, посмотрела пару серий «Аббатства Даунтон» и написала, наконец, пост о поиске работы в фейсбук. Написала и села ждать.

7. Серые будни

Реакция на мой пост в фейсбуке превзошла самые смелые ожидания. Точнее, просто ожидания – смелыми они вовсе не были, потому что я трус и самооценка у меня нулевая.

Опять оказалось, что у меня есть друзья. Виртуальные, но добрые, готовые помочь и что-то такое тайное обо мне знающие. Они репостили мое объявление и сопровождали его пирамидами лестных слов. Если до сих пор я пыталась наскрести уверенность, перечитывая собственное резюме, то теперь переключилась на чужие посты обо мне.

«Настоящий профи».

«Лучший главред, с которым доводилось работать».

«Гуру заголовков и ювелир текстов».

Даже – «портативный генератор контента».

Это все я, Антонина Геннадьевна Козлюк, ценный кадр.

«Тоньк!» – первое сообщение пришло через три минуты после публикации объявления. Я не сразу поняла, что такое «тоньк!» – звук камешка, плюхающегося в воду? Оказалось – мое имя в исполнении незнакомой девушки из фейсбука. «Тоньк! Есть крутой амбициозный стартап – портал о темноте. Нужен человек с горящими глазами. Ты с нами???»

Следующий месяц я опять помню плохо. Тогда мне казалось, что часы идут так медленно, а каждая минута доставляет столько страданий, что их я точно не забуду никогда. Но моя упрямая память сохранила лишь пару сценок из того театра абсурда, в котором мне приходилось играть.

Помню офис практически дверь в дверь с храмом Христа Спасителя и капризную женщину по фамилии Безбожная, которая хочет открыть портал про ЗОЖ и ищет главного редактора. Она смотрит на меня недоверчиво и говорит нараспев:

– Я в журналистике ничего не понима-аю и свои мысли выражаю пло-охо. Хочу быть душо-ой нашего портала.

– Хорошо, – соглашаюсь я, готовая уже торгануть собственной душой.

– Портал должен быть интеллинге-ентным. Поэтому я вас и пригласи-ила.

– Замечательно, – киваю я, радуясь, что, может, обойдется и без душеторговли.

– Интеллигентный такой хочу ЗОЖ, – повторяет Безбожная. – Не про лопаты писать, а про вумбилдинг, например.

Чтобы поспокойнее реагировать и не сболтнуть лишнего, я начала записывать в телефонные «заметки»: «Интеллигенция, лопаты, вагины».

А томная Безбожная продолжала:

– Еще хочу рубрику «Удово-ольствия».

– Флоатинг, например? – козырнула я модным словом.

– Не-ет. Вдохновляющие всякие исто-ории. Вот моя подруга взяла из приюта собаку на трех ногах, вышла с ней ночью погулять и встретила свою судьбу.

«Три ноги, судьба, удовольствие», – записала я.

– …А пианист Денис Мацуев очень любит свой рояль!

– На трех ногах? – уточнила я, рискнув пошутить.

Больше из ближайшего к Богу офиса мне не звонили.

Зато пригласили на собеседование в серое здание с разбитыми стеклами на диком юге Москвы. Добиралась я туда полтора часа. На метро, на троллейбусе, потом на «корпоративном автобусе» до КПП, где мое лицо долго сверяли с фотографией в паспорте. Собеседовали меня на пустом втором этаже, в маленькой комнате с бетонным полом. Два агрессивных дядьки в свитерах пятидесяти оттенков серого были по очереди мной недовольны.

– Журфак – это не образование! – горячился один, в землистом свитере. – Когда я работал в «Коммерсанте», мы вообще не брали никого с журфака.

– Читал я ваш журнал, – нависал надо мной второй, в свитере оттенка «грозовая туча». – Очень слабо, очень! Личность Никиты Михалкова совсем не раскрыта в интервью.

– Это было бы трудно, – согласилась я. – Потому что мы не брали интервью у Никиты Михалкова.

– Вот и плохо, девушка! – отечески качал головой Землистый.

О том, что за портал они хотят открыть на втором этаже, дядьки мне толком так и не рассказали. Сообщили лишь, что это будет масштабный проект, главная задача которого – зарабатывать деньги, поэтому им и приходится искать в команду «человека-женщину из мира глянца». Меня то есть. На прощание Туча дал тестовое задание: «Подумайте, что вы можете дать нашему проекту и изложите это на обычном листе А4. Знаете, что такое лист А4? И придумайте пятьдесят тем на первое время. Только без всяких там “ста двадцати способов выйти замуж”». А Землистый мрачно разглядывал свои ногти.

Потом был позитивный Сергей из фейсбука, который слал неконтролируемые потоки эмодзи и только иногда писал словами: «Ой, я чихнул! Так прикольно!» Сергей был богатый, торговал недвижимостью и поэтому встречи всегда назначал в разных офисах. Общую концепцию его будущего тревел-портала мы обсуждали на «Белорусской», структуру – на «Киевской», а целевую аудиторию – на «Проспекте Мира». Сергей явно тяготел к кольцевым станциям метро, поэтому я прозвала его Властелином Колец. Он к тому же был маленький, волосатый и в очень больших кроссовках.

– Антонинушка! – радовался он в фейсбуке. – У меня гениальная идея! (Много эмодзи.) На нашем портале должна быть информация обо всех странах мира! (Еще больше эмодзи.) И к каждой стране нужно придумать или найти стихотворный эпиграф! (Хохочущий котик.)

Я почти простила Властелину его милое «или найти», но потом он захотел, чтобы мы полностью приводили в статьях весь Уголовный кодекс каждого государства и зарисовывали в подробностях его транспортную сеть. Я перестала отвечать на сообщения Сергея, когда он после трехнедельных и почти круглосуточных обсуждений прислал мне презентацию проекта. В презентации была одна страница. На ней стояло название портала и указывалась целевая аудитория: «Человек Мира!!! 16–78 лет». Иллюстрацией служила фотография улыбающегося Властелина на фоне олимпийских колец.

Все остальные порталы, в которые меня пытались затянуть их создатели, слились в один – темный, безнадежный и явно ведущий в ад. Я втайне мечтала, что люди, которые производят столько безумных идей, в итоге трансгрессируют через свои порталы в другую, более подходящую им реальность, а меня наконец-то найдет нормальная работа. В издательском доме. В настоящей редакции. С людьми, которые знают, что такое лид, умеют проводить планерки и не считают смешным слово «выпред».

Я скучала по Буку и предавала его. Мне больше не казалось, что мы делали такой уж прекрасный журнал. «Notebook? – переспросили меня на одном из собеседований. – Это о компьютерах, что ли?»

Дурацкое название, дурацкая концепция, дурацкий главный редактор. Ну о чем я думала? Кому нужны длинные интервью шестидесятников на дорогой матовой бумаге, когда все тексты, а за ними и журналисты, слились в интернет? Следовало развивать сайт и соцсети, искать новые формы, отказываться от ветхозаветных представлений о структуре материалов и заголовках… Так мне и надо. «Лучший главред» без редакции. «Настоящий профи» без будущего. «Ювелир текстов», готовый сдать душу в ломбард за три рубля, да не берут.

Я сидела на подоконнике в Нехорошей квартире и смотрела в телефон вместо окна. Ждала ответа из журнала о путешествиях, единственного настоящего, реально существующего издания, которое изволило мной заинтересоваться. Они искали литературного редактора со ставкой в три раза меньше той, что у меня была в Буке. Я писала тестовое задание прямо у них в переговорке – три часа редактировала от руки текст о пустыне Намиб. Очень старалась и очень надеялась. Ничего, что зарплата маленькая – доберу фрилансом. Только бы взяли, только бы закончился морок этого жуткого августа! Я все обновляла и обновляла почту в телефоне. Пусто.

Мама с Кузей уехали на Кипр. Хорошо, что они сейчас видят синее море, а не мое серое, как свитер, лицо. И зачем те дядьки носят свитера в августе, господи?

«Мы купили дом в Эстонии!» – написала Лисицкая из Питера.

«Мы женимся в сентябре!» – написала Майка из Флоренции.

«К сожалению, мы выбрали другого кандидата», – написали из журнала о путешествиях.

«Если вы не находите работу в течение полугода, грош вам цена как специалисту», – сообщил известный бизнес- и лайф-коуч в фейсбуке.

Я медленно слезла с подоконника, дошла до кухни, там прислонилась к холодной стене, сползла по ней и ударилась копчиком о плинтус. Из-под плинтуса торчали остатки моей профессиональной гордости и внимательно меня разглядывали.

На телефон пришло сообщение. Дважды одно и то же. «Удалилась с фейсбука, потом объясню. Этот номер дал наш папа Геннадий, а ему твоя мама. Коал все еще со мной, можно мы приедем сегодня?» И подпись: «Твоя сестра Ж.».

8. Дарьина роща

Когда пьяная и неустойчивая Жозефина Козлюк позвонила в дверь Нехорошей квартиры, мой копчик почти не болел, а остатки гордости я вымела из-под плинтуса в рамках терапевтической уборки помещения.

– Добрый вечер, – сказала светская дама Жозефина. – Какой у вас прекрасный дом.

И икнула.

– Спасибо, – я тоже была ничего, воспитанная. – Проходите, пожалуйста.

Я забрала у Жозефины из рук коалку Жору и коробку с тортом «Сказка». Жору отнесла Кузе в комнату, торт поставила в холодильник. Бутылку вина, которую гостья также захватила с собой, я аккуратно и незаметно опустила в корзину с бельем. Виртуозно прятать лишнее спиртное я научилась, еще когда жила в одной квартире с алкоизобретателем Валерием.

– Хотите чаю? – продолжила я салонную беседу и, придерживая Жозефину за локоть, отвела на кухню и усадила за стол.

– Лучше кофе, – жалобно попросила она. – Двойной американо.

– Карточка «Магдалина» у вас есть? Десертик заказать не желаете? – Я увидела, что Жозефина не столько пьяная, сколько уставшая и расстроенная, а значит, сможет реагировать на шутки.

– Желаю пельменей с соевым соусом, американо и аспирин.

Удивительно, но все это в моем доме нашлось. И даже растворимый витамин С в дополнение к аспирину. Я пошла варить пельмени и кофе, пока Жозефина играла с бутылкой соевого соуса и рассказывала мне свою историю.

– В общем, я тут рассталась. С человеком.

– С хорошим?

– Думала, что да. А он теперь из моей квартиры выезжать отказывается. Говорит, что сам там клеил обои и теперь имеет право находиться в данном помещении.

– Прямо такими словами и говорит? Мне как филологу это больно слышать.

– А уж какие слова он писал обо мне в фейсбуке, тебе как филологу точно лучше не знать. Пришлось мне оттуда удалиться.

– М-да. И долго вы… долго он клеил обои в общей сложности?

– Год вместе жили. Никак не ожидала, что он может так поступить. Я купила эту квартиру, мы праздновали, бенгальские огни жгли, кошку одолжили у соседей, а потом и свою завели. Я радовалась – мое первое собственное жилье. Думала, буду приезжать к себе домой, а там меня ждет родной человек. Человек и кошка.

Жозефина заплакала теми же слезами, что я месяц назад плакала из-за пирожного «картошка». И голову уронила на стол, как Кузя делает, когда сильно огорчен.

Я твердой рукой выложила в миску пельмени, полила их соевым соусом, поставила перед Жозефиной вместе с большой кружкой кофе и рядом положила маленькое имбирное печенье с листиком.

– Давай ты поешь, протрезвеешь, и мы поедем в твое Бутово.

– А я говорила, что живу в Бутово? – заморгала Жозефина, подняв со стола голову.

– Нет, но вижу, я угадала.

– Не совсем. Технически это не Бутово, а поселок Коммунарки. Улица Потаповская Роща. Там, кстати, красиво, и не такая уж жопа мира…

– Ты прирожденный экскурсовод. Ешь, пожалуйста, пельмени, и поедем в твою рощу мира.

Жозефине Геннадьевне повезло наблюдать редкое природное явление: ураган «Антонина».

Дело в том, что я вообще-то не люблю конфликты, боюсь их и всячески стараюсь обойти, как грязный бизнесмен – налоги. Это, кстати, наглядно показал мой развод с Вениамином. Мне реально проще полчаса поговорить с человеком на балконе и уйти с кастрюлей на голове и ребенком на руках, чем ругаться, отстаивать свои права, бегать по судам и делить диваны. Но раз примерно в десять лет где-то на севере, должно быть, всходит кровавая звезда, и в меня вселяется дух Вселенской Справедливости и наполняет невиданной злой силой. Для этого достаточно, чтобы кто-то мерзкий при мне обидел кого-то слабого. Тогда вместо неконфликтной и трусливой Антонины обидчику вдруг является бесстрашная скво, миссис Хайд и миссис Халк в одном лице. В прошлый раз не повезло первокурснице. Я тогда вышла за Вениамина и съехала из общежития. А она въехала – на мое место, и пока Майки и Лисицкой не было дома, перетаскала их вещи в угол, а свои, наоборот, расставила. И тут в гости к подругам заглянула я. С первокурсницей была мама, но ураган «Антонина» это не остановило. Пока испуганная Майка с возмущенной Лисицкой топтались в дверях, я встала руки в боки, открыла рот и задвинула речь минут на десять. Смысл ее сводился к тому, что если первокурсница сейчас же не приведет комнату в первозданный вид, до второго курса может и не дотянуть. Из всей речи я помню только часть, обращенную к матери малолетней оккупантки: «Вы уедете домой, а ваша дочь останется здесь совершенно одна. Подумайте об этом». Все это я произнесла тихим, хорошо поставленным голосом. Майка утверждает – зловещим. Когда я вышла из транса, первокурсница с мамой уже быстро, как на фастфорварде, собирали свои вещи. Лисицкая и Майка давились смехом и тихо аплодировали. Я стояла вся красная и вроде бы даже вращала глазами. Повторить на бис потом не смогла, как подруги ни просили.

И вот в день, когда мне отказали в журнале о путешествиях, а Жозефина явилась в гости и расплакалась на столе, кровавая звезда, похоже, снова взошла. И повела меня своим алым лучом на улицу Потаповская Роща.

В такси я была воинственна, а у подъезда Жозефининого дома немного замедлилась. А вдруг человек, который клеил обои, – двухметровый бородатый байкер в татуировках? Жозефина высокая, а значит, ее мужчина тоже может быть крупной особью. На всякий случай я поискала взглядом на парковке мотоцикл, но вроде бы не было. Ладно, справлюсь. В крайнем случае убегу. Или закричу. Или начну читать стихотворения Роберта Фроста на английском, чтобы всех запутать. Мы поднялись на третий этаж, Жозефина молча топала за мной и пыхтела. Пельмени придали ей физических сил, но не моральных. Я позвонила в дверь и замерла. Ну вот, сейчас получу от волосатого дяди рулоном обоев по голове…

Дверь открылась резко, как будто нас давно ждали. На пороге стояла скуластая девушка в майке с изображением девочки из «Звонка» и дерзко смотрела на меня снизу вверх. Роста в ней было метра полтора.

Ничего себе. Значит, Жозефинин бывший не просто отказывается съезжать, он еще и женщину привел, маленькую, но настоящую.

Воинственность моя вернулась.

– Рада познакомиться, – сказала я, хотя никто со мной и не думал знакомиться. – Вы, должно быть, хозяйка дома?

– Угу, – произнесла маленькая женщина и зачем-то распустила хвостик, в который были собраны ее темные волосы. Получились две девочки из «Звонка». – А вы?

Настоящая хозяйка квартиры, Жозефина Геннадьевна Козлюк, понуро молчала, согнувшись почти пополам, и смотрела в сторону.

– Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, – представилась я, сгоряча перепутав Фроста с «Фаустом».

– Ах ты дрянь! – закричала вдруг полутораметровая Жозефине. – Подружку уже привела!

Жозефина быстро-быстро заморгала и сделала два шага назад. Маленькая женщина села на корточки и зарыдала.

– Пойдемте в дом, – попыталась я урезонить обеих. – Поговорим там напрямую с человеком, который клеил обои. Это же, в конце концов, дело семейное. Да и как-то не круто мужчине прятаться в глубине пещеры, пока мы в коридоре разборки учиняем. Или его дома нет?

– Он Дарья, – сказала Жозефина первые слова с тех пор, как мы вышли из такси.

– Что Дарья?

– Человек этот – Дарья. Который обои, – уточнила Жозефина. – Она не мужчина. Она вот сидит.

И указала на плачущую маленькую женщину.

– А-а, – произнесла я, как будто именно этого и ждала. – Тогда ясно. Человек-Дарья. Но сути это не меняет вообще-то. Давайте все встанут с пола и пойдут разговаривать как взрослые люди? Я, кстати, сестра Жозефины, а не подружка. Если вам, Дарья, интересно.

Дарье было интересно. Она встала на ноги – общий рост, правда, сильно не изменился – и гордо шмыгнула носом:

– Антонина, что ли? И ночевала она у вас?

– Именно так, – наполовину соврала я и вздрогнула: в ноги мне ткнулось что-то гладкое, горячее и вибрирующее. Оказалось – огромная лысая кошка. Она была розовая, ушастая и глазастая и хотела ласки, все терлась об ноги. Превозмогая ужас, я погладила ее по спине. Ощущение – будто глажу живой замшевый диван.

Ну что ж, байкер оказался женщиной, кошка – лысым диваном, но в целом все не так уж плохо. Узнав, что я ей не конкурентка, а Жозефине не любовница, Дарья приободрилась и согласилась на переговоры. Девушки пошли на кухню беседовать, а мы с кошкой сидели в единственной комнате на диване – слава богу, не замшевом, а обычном, синем, икейском. Каждая стена в комнате была поклеена разными видами обоев, совершенно между собой не сочетающимися. Кошка грелась об меня, топтала тяжелыми лапами мои колени и что-то пыталась доказать утробным мяуканьем.

– Что, у тебя тоже жизнь не удалась? – спросила я.

– Мрау, – поделилась кошка, и светло-серые глаза ее были полны печали.

С кухни доносился звонкий голос Дарьи и изредка – низкое бормотание Жозефины, которая явно не была сильна в выяснении отношений.

Наконец обе вернулись. Дарья – заплаканная и грустная, Жозефина – смущенная и бледная, но вроде довольная.

– Я пойду собирать вещи, – сказала она.

– Ты? – удивилась я. Вроде бы миссия имела противоположную цель.

– Дарья просит время до сентября, чтобы найти квартиру и съехать. Я согласилась. Поживу пока в Белогорске у родителей.

– Так на работу добираться неудобно!

– Можно подумать, отсюда удобно, – возразила Жозефина.

Дарья вскинулась и демонстративно проследовала в ванную. Кошка, побежавшая было к хозяйкам, снова прыгнула мне на колени. Наверное, я казалась ей островком стабильности в море человеческих драм.

– Ее я тоже уступлю Дарье, – кивнула на кошку Жозефина и мстительно добавила: – А обои потом обязательно переклею!

Поехали мы, конечно, не в Белогорск, а ко мне в Нехорошую квартиру. Жозефина взяла с собой большой чемодан офисных костюмов, ноутбук и косметичку размером с рояль. Улицу Потаповская Роща мы покинули молча. Дарья нас провожать не вышла, а кошка тоскливо смотрела огромными глазами, как на предательниц.

– Можно я посплю у тебя? – спросила Жозефина, втащив чемодан в прихожую.

– Ну а где еще, мы же сюда приехали, – не поняла я.

– У тебя в комнате. На раскладушке или на полу.

– Так здесь еще сто комнат, выбирай любую.

– Я плохо сплю на новом месте и буду всю ночь рыдать, а завтра на работу. А при тебе постесняюсь и усну.

Я как раз сама собиралась всю ночь рыдать из-за того, что мне на работу не надо. Может, Жозефина права и вдвоем будет если не веселее, то спокойнее. Я пошла искать ей раскладушку и белье.

Ночью мама, поймавшая в лобби отеля вайфай, прислала мне фотографии веселого Кузи на море и в аквапарке. Сказала, что купила пять бутылок оливкового масла. Спросила, нашлась ли работа. Я ответила: «Нет, зато нашлась сестра Ж.». «Так даже лучше, – отреагировала мама. – Привезу ей оливкового масла».

9. Нам крышка

Сестра Ж. задержалась в Нехорошей квартире до конца августа. Правда, переехала из моей спальни в свою – первую комнату с правой стороны. Там стояло большое раскладное кресло, накрытое пледом, и висело игрушечное ружье.

– Считай, что я консьержка или охранник, – говорила Жозефина. – И если к тебе вломятся вооруженные грабители, я их встречу с ружьем и задержу, а ты сбежишь через Белую лестницу.

Я рассказала ей о Белой лестнице, и вообще много о чем рассказала. Не стала только говорить, как сильно меня обычно смущают и стесняют посторонние в доме. Тем более что Жозефина оказалась на редкость спокойным и почти незаметным гостем. Уезжала на работу рано, возвращалась поздно, из ружья не стреляла, привозила с собой что-нибудь вкусное и обязательный набор из молока-хлеба-яиц, мылась быстро и бесшумно, сериалы смотрела в хороших звуконепроницаемых наушниках.

Мы привыкли вместе ужинать, хотя она на этом не настаивала – просто жарила какой-нибудь шикарный стейк из лосося или свежую вырезку, красиво посыпала тарелку кудрявой зеленой травой и предлагала мне угоститься. За ужином мы болтали и постоянно смеялись, пусть темы для разговоров веселыми вовсе не были. Я, например, рассказывала о том, как бесцельно хожу по собеседованиям и как Вениамин не берет трубку.

– Странно это, – повторяла я. – Почему он так себя ведет? Я его просто не узнаю. А человек ведь жил со мной семь лет.

– Так теперь он живет не с тобой, – пожимала плечами сестра Ж. – Есть такие люди – как съемные диски. Что в них загрузишь с большого компьютера, то и воспроизводят. Теперь его большой компьютер – Катерина.

– А как же Кузя? «Бывший муж» – есть такое понятие, но «бывший отец»…

– Кузю он воспринимает как часть тебя и своей старой жизни. И дело не в тебе и не в ребенке, а в примитивном устройстве Вениамина. Я такого навидалась – во! – Сестра Ж. провела рукой у горла. – С одним товарищем даже рассталась из-за того, что он не общался со своей дочерью.

– У тебя детская травма? Из-за твоего папы и моей мамы?

– У меня взрослые понятия о порядочности, и все. Тот мужчина ушел от жены ко мне. И я ему два года напоминала, когда у дочки день рождения, а когда Новый год, и подарки ей покупала. А он даже на выходные ее ни разу к нам не взял, только ездил периодически туда, обедал и уезжал. Обедал! И устраивал каждый раз при ребенке скандал, а потом мне говорил, что бывшая жена стерва. В общем, постепенно я поняла, что становлюсь фанатом его жены, а его самого совсем не уважаю. К тому же выяснилось, что с женой он не только обедал… Вернулся он к ней, короче. Я тогда хотела в клинике неврозов полежать. Говорят, в Соловьевке хорошо, тихо. А вместо этого пошла на курсы сальсы и встретила Дарью.

– Не захотела больше иметь дело с мужиками?

– Подсознательно, наверное, да. Или это боженька так пошутил.

– А с Дарьей ты была счастлива?

– Минут десять. Потом начались истерики, вечный контроль, звонки на работу, проверки, точно ли я там, скандалы на два часа, примирения на три. Однажды она во время ссоры сымитировала сердечный приступ и торжественно уехала на скорой в больницу. Потом поставила на мой ноутбук программу слежения, прочитала всю мою почту от и до, орала: «Кто этот Д., с которым ты ездила в апреле в Париж?» А я с ней туда ездила, она забыла даже. Я убеждала, оправдывалась, урезонивала, а потом мне надоело, и я уехала. Она до сих пор думает, что к какому-то Д. Ну и пусть.

– Она и меня явно в чем-то подозревает. И мечтает с тобой воссоединиться.

– А я знаешь о чем мечтаю? – улыбнулась сестра Ж. – Прийти домой – и чтобы там никого. Вообще!

– Ну я тогда пойду, – засмеялась я.

Но ушла Жозефина – в тот день, когда приехали мама с Кузей. Дарья позвонила и холодным официальным голосом сообщила, что они с кошкой освободили жилплощадь (да, так и сказала). Сестра Ж. собрала свои офисные костюмы обратно в чемодан, напекла на прощание творожных конвертиков и уехала. Я не успела расстроиться и соскучиться, потому что вернулся загорелый Кузя, стал бурно радоваться вновь обретенному коалке Жоре и дарить мне купленные на Кипре магниты.

– На бешеном холодильнике как раз ни одного магнитика! – деловито распоряжался Кузя, вешал на дверцу кипрских осликов и окружал их маленькими амфорами, корабликами и корзинами с ракушками. Холодильник был благодарен и даже, казалось, трясся более деликатно, чем обычно.

Потом мы с Кузей и мамой наскоро попили чай с творожными конвертиками и мама уехала в Белогорск на моем Бегемоте, которого Жозефина наконец-то перегнала от уркиного подъезда к нашему.

– От тети Ж. много пользы! – сделал вывод Кузя и потыкал коалке Жоре в морду печеньем.

– Да, – согласилась я. – И скоро она приедет в гости.

Я угадала: сестра Ж. приехала той же ночью. Грязная, мокрая и без предупреждения.

– Там дождь, что ли? – спросила я, пропуская ее в прихожую.

– Скорее потоп.

– Странно, я не слышала шума воды. Локальный потоп в Бутово?

– Еще локальнее – в квартире. Дарья открутила в ванной и на кухне краны, открыла воду и ушла. Залила два этажа. Оторвала и унесла крышку от стиральной машины. А, и замок поменяла еще на прощание, пришлось слесаря вызывать. Я три часа воду собирала под крики соседей. Стояла по колено в воде и уронила туда телефон.

– Господи!

– Да, видимо, Дарья возомнила себя Богом. Ветхозаветным.

– Ей срочно нужен Иисус. Только он боженьку умеет успокаивать. Она не хочет вступить в какую-нибудь секту?

– Она хочет, чтобы я сдохла. Во всяком случае, на стене написала именно это.

– Не пожалела собственные обои? Маленькая, а какая эффективная. Очень красивая история.

Пока сестра Ж. переодевалась, я варила пельмени – помнила, что они ее успокаивают. Кузя спал, не проснулся ни от звонка в дверь, ни от гремящих кастрюль. Я вылавливала последний пельмешек из воды, когда вдруг громко зазвонил мой телефон. Кто это в такую ночь? И почему я звук не выключила, балда, теперь точно Кузю разбужу. Батюшки, Вениамин! Все-таки вспомнил, что ребенок приезжает – я аккуратно сообщала ему в монологах обо всех Кузиных передвижениях и событиях в жизни, надеясь на внезапное пробуждение совести или отцовских чувств. И дождалась все-таки, ура!

– Привет, я подал на развод, – проговорил Вениамин быстро.

– Спасибо, – почему-то ответила я.

– Извещение уже два раза приходило на мой адрес, потому что ты тут прописана. Тебе надо его получить, – тут я услышала в трубке какую-то возню и шепот. – И да, еще надо, чтобы ты выписалась из квартиры. Лучше все сделать в один день. Развод шестого октября у мирового судьи на Первомайской, ты придешь?

– Не знаю, – сказала я честно. – Я так далеко ничего не планирую.

– Ну естественно, – упрекнул Вениамин. – Так я и думал. Не хочешь по-хорошему – будет по-плохому!

– Погоди, у меня действительно нет планов на октябрь. Но могу и развестись, почему нет. Извещение когда забрать?

– Первого сентября же поведешь ребенка в школу? Вот и зайди, я рядом живу вообще-то.

– То есть ты помнишь о существовании ребенка? – спросила я срывающимся голосом. Но Вениамин, по самые уши загруженный информацией с большого компьютера серии «Катерина», уже положил трубку.

Бедный Кузя. Как же больно. Боль за других, особенно маленьких, – самая сильная на свете. Кузя привез Вениамину магнитик с домиком. И был уверен, что папа придет первого сентября снимать его школьную линейку на камеру. Спрашивал, надо нам покупать учительнице букет или папа принесет… Невыносимо.

На кухне появилась сестра Ж. в халате.

– О-о-окей. Так нечестно, – она отняла у меня тарелку с пельменями, в которую я роняла крупные злые слезы. – Второй потоп за день!

– Плохой день, – объяснила я. – День, когда заканчиваются все отношения.

– Все плохие отношения, – поправила Жозефина.

– Хороших только нет. И работы нет. И друзей. И даже соевого соуса к пельменям.

– Скоро первое сентября. Новый сезон, новая жизнь. Все будет лучше, вот увидишь.

Я была уверена только в соевом соусе – в том, что его, в отличие от работ и отношений, когда-нибудь найду. Но решила не спорить с Жозефиной, пережившей настоящий потоп.

– Я одного не понимаю, – сказала я. – Зачем Дарье крышка от стиральной машины?

– Маленьким женщинам – большие сувениры, – заявила сестра Ж., мастер слоганов, и отложила мне на отдельную тарелку пять антистресс-пельменей.

10. Деточка на шаре

Тридцатого августа в Кузиной школе были сборы. Там мне сообщили, что прекрасная учительница Елена Ивановна, ради которой мы и записали шестилетнего ребенка в первый класс, уволилась и решила вместо первоклассников воспитывать внучку. А Кузиному 1-му «В» выдали нового классного руководителя – Аэлиту Константиновну. Большая, громоздкая, в фиолетовом платье с бантом, она обладала голосом в четыре октавы и всячески использовала этот дар – то басила, желая придать своим словам веса, то переходила на сверхвысокий регистр, выражая незыблемую любовь к детям. «Мои птенчики» – так она назвала свой предыдущий класс, окончивший начальную школу.

Родители одобрительно зашумели, когда Аэлита Константиновна сказала, что с первого класса расслабляться нельзя и новым птенчикам сразу будут, пусть и неофициально, выставлять оценки. «Синей ручкой», – успокоила она особо впечатлительных.

– Как говорится, ЕГЭ на носу, а нос еще сопливый, – скаламбурила учительница и высоко захихикала.

Мамам и двум присутствующим папам Аэлита Константиновна явно понравилась. Они позадавали немного дополнительных вопросов («С какого класса нанимать репетитора по математике?», «Сколько точилок давать с собой в школу?», «Можно ли синий кардиган заменить на голубой свитерок?»), получили простые, как карандаши, ответы и разошлись. А я крепко задумалась. Вспомнила, что однажды видела Аэлиту Константиновну в действии. Мы с Кузей шли тогда из сада, а она гуляла со своим классом во дворе. Я запомнила ее фиолетовое платье с бантом. Дети вместе с учительницей сформировали большой круг, и я сначала подумала, что они играют. Но в центре круга стоял мальчик – красный, растрепанный и почти плачущий. А Аэлита Константиновна вещала: «Сейчас, птенчики, каждый из вас может сказать Глебу, что о нем думает».

– Ты дебил, – сказал один из одноклассников, и остальные обрадованно поддержали его хохотом. Высокий смех Аэлиты Константиновны был хорошо различим в дружном хоре.

– Так, кто желает высказаться по делу? – подмигнула ребятам учительница.

– Глеб плохо себя ведет, играет на уроке в планшет и заслуживает бойкота! – оттараторила худосочная белесая девочка, явно отличница.

– Он забыл сменку и не выучил стих, – подсказала круглолицая брюнетка в розовой кофте, с обожанием посматривая на учительницу.

– Он просто тупо-ой! – снова закричал первый обвинитель – и опять раскаты смеха.

Мальчик в центре круга съежился, красное лицо пошло белыми пятнами, а одноклассники продолжали его расстреливать.

Я тогда хотела как-то ему помочь, отозвать Аэлиту в сторону и поговорить с ней, отрезвить, но, как обычно, испугалась конфликта. Решила, что силы неравны. Только сказала Кузе, что учительница не права. Перед мальчиком Глебом мне стыдно до сих пор.

А теперь Аэлита Константиновна будет классным руководителем у моего ребенка и однажды поставит его в круг позора. Вселенная мстит даже лучше Дарьи.

Я ехала домой и лихорадочно пыталась что-то придумать. Кузя еще маленький, ему трудно рано вставать, школа теперь далеко от дома, и дорога каждое утро будет занимать почти час. Приезжаешь, а там Аэлита Константиновна с бантом…

– Нам срочно нужна новая школа, – выпалила я с порога сестре Ж., которая приглядывала за Кузей, пока я ездила на сборы.

– Во дворе есть одна, – сразу придумала Жозефина вместо того, чтобы ахать и выспрашивать, что произошло. – Между твоим домом и домом-церковью.

– Посиди с Кузей еще час, пожалуйста, я сбегаю в ту школу и попробую выловить завуча.

– Я никак не могу, в Бутово надо ехать, мастера вызвала, – расстроилась сестра Ж. Она решила сдать затопленную квартиру, а себе снять с доплатой, но поближе к работе и без следов Дарьи. – А иди сразу с Кузей. Он крутой, любой завуч от него будет в восторге.

Я не верила во впечатлительность неведомого завуча и не знала, как объявить Кузе, что его мир продолжает рушиться и со школой, похоже, тоже ничего не выйдет.

Решила пока сказать, что мы идем есть макароны. Они его всегда успокаивали, как сестру Ж. – пельмени. Интересно, что об этом думают диетологи и детские психологи.

Мы с Кузей вышли из дома и пошли переулками в маленькое недорогое кафе, которое я по-прежнему могла себе позволить. У салона красоты «Люкс Плюс» курили девушки, которые меня не узнали. В доме-церкви опять звонили колокола. «Значит, уже три часа, – подумала я в отчаянии. – Все завучи ушли домой». И тут мы увидели чудо. Долговязую нескладную женщину с огромной связкой разноцветных воздушных шаров.

– Ого, – сказал Кузя и ускорил шаг.

Женщина остановилась у зеленой двери в старый желтый дом. Присела на одно колено и начала рыться левой рукой в сумке – искать ключи, наверное. Правая рука была занята шарами, которые норовили улететь.

– Здрасте, давайте я вам помогу! – сказал мой ребенок, который не очень-то любит общаться с незнакомыми людьми и проявлять инициативу.

– Да, спасибо, возьми, пожалуйста, шарики, – ответила женщина красивым сочным голосом, совершенно не вязавшимся с ее внешностью.

Кузя, конечно, хотел именно подержать шарики, а не открывать дверь. Стоял, вцепившись в них, и завороженно смотрел, как они колышутся в ярко-синем небе.

Странная женщина наконец справилась с дверью, широко открыла ее, чуть не ударив саму себя по лбу, и пригласила Кузю:

– Заходи, только аккуратно. Чтобы шарики не лопнули.

Меня она, похоже, вообще не замечала. Воспитанный Кузя шепнул: «Мам, можно?» – и, получив мой обалделый кивок, двинулся в дом. За ним – шарики, за ними – женщина.

– Придержите дверь, пожалуйста, – попросила она меня. Надо же, заметила!

Я послушалась, встала ближе к зеленой двери и рассмотрела на ней маленькую табличку: «Детский центр Бурато».

Скоро все люди и шарики оказались на лестнице, а по ней через небольшой коридор спустились в просторный холл с колоннами. Женщина поставила сумку на низкий голубой стульчик и объявила Кузе:

– Так, а теперь, если у тебя есть время, распутаем шарики и выпустим их к потолку.

Потом повернулась ко мне и пояснила:

– У нас завтра день открытых дверей.

Мне, может, и хотелось больше информации, но женщина помчалась помогать Кузе с шариками. Они вдвоем смеялись и подпрыгивали – соревновались, чей шарик быстрее долетит до потолка. Я стала оглядываться. Детский центр, значит. А где рисунки на стенах, фотографии с утренников, грамоты «Дана центру эстетического воспитания молодежи за успехи в эстетическом воспитании молодежи»?

Женщина вернулась ко мне с предложением:

– Простите, если я вас сильно задерживаю, но вы не могли бы тоже помочь? Пять наших педагогов закупают реквизит, второй режиссер печет кексы к открытию, а администратор выходит на работу только в сентябре. Такая суматоха. Расклейте, пожалуйста, детей по шкафам. Я дам схему.

Я поняла только, что у них есть еще и первый режиссер. И дети, которых надо приклеить к шкафу. Но Кузя в другой комнате пел, а он давно не пел от полноты и радости жизни.

– Давайте ваших детей, – сказала я и проследовала за женщиной в коридор со шкафчиками.

В большой коробке лежали кружочки с фотографиями детей, подписанные именем и первой буквой фамилии – Федя Ж., Ксюша Д. и т. д. Женщина сунула мне лист бумаги, на котором были схематично изображены шкафчики и расписано, кому какой принадлежит.

– Берете фотографию, снимаете вот эту белую бумажку, остается клеящаяся часть. Лепите на шкафчик. Все, – она взяла фото суровой девочки Тани П. и наглядно продемонстрировала мне весь процесс. – Понятно?

– Да. Справлюсь, наверное. Постараюсь не перепутать.

– Ерундень. Главное, чтобы маленьким детям попались шкафчики внизу, а взрослым – наверху.

Мне понравилось слово «ерундень». Я принялась за дело, а женщина ушла, сказав, что ей надо распаковать барабаны. Минут через пять ко мне прибежал разобравшийся с шариками Кузя и уставился на шкафчики. Я поняла: мой ребенок не против, если бы на одном из них висела фотография с подписью «Кузя В.».

Тут снова вошла женщина и сказала ему быстро:

– Я готова. И барабаны готовы. Пойдем!

– Погодите, – остановила я, решившись снизить градус абсурда. – К чему готовы барабаны и куда вы идете?

– Ну как же, чувство ритма проверим. А потом слух – на фортепиано. Вы же Русаковы?

– А вот и нет, – спокойно ответила я. – Мы Козлюк-Верховцевы.

Женщина округлила глаза. Этого она явно никак не ждала – да и кто бы ожидал!

– Ерундень, – махнула я рукой. – Мы все равно готовы и на барабанах, и на пианино, правда, Кузя? (Он быстро и радостно закивал.) Только расскажите, что у вас за центр и есть ли свободные шкафчики.

Выяснилось, что шкафчики есть. А еще есть музыка, живопись, театр и занятия для дошкольников – математика, русский и английский.

– Вы только не пугайтесь, мы тут постоянно играем, – рассказывала Марина Игоревна, странная женщина с шариками. – На африканских барабанах, пианино, гитаре, и на сцене, конечно. К концу года ставим два спектакля, старшей и младшей группы. И участвуют все дети. Кто-то рисует декорации, задник, афиши, программки, кто-то костюмы шьет, кто-то музыкальным оформлением занимается, песни разучивает или фонограммы пишет, кто-то видео снимает и монтирует, кто-то вообще ставит свет. Есть даже маленький суфлер Федя. Этому они весь год и учатся.

– На математике тоже играете? – недоверчиво спросила я.

– Конечно, – не растерялась Марина Игоревна. – В банк, магазин или кафе. Дети учатся считать деньги и заодно разбираются, как все работает. На русском и английском пишут письма и книжки, потом вслух их читают. Купюры и обложки, кстати, рисуют ребята из группы живописи.

Два спектакля и африканские барабаны! Математика, на которой не скучно! Суфлер Федя! Кто же все это придумал на простой планете Земля?

Оказалось, Марина Игоревна и придумала. Она в «Бурато» директор, основатель и загадочный первый режиссер. Я посмотрела на Кузю. Глаза его светились нетерпением – он мечтал срочно поиграть в банк, написать книгу и смонтировать что-нибудь на африканских барабанах.

– Занятия с девяти утра для жаворонков и с двенадцати для сов. Мы понимаем, некоторым трудно рано вставать, – добила меня безжалостная Марина Игоревна.

– И сколько стоит ваш «Бурато»? Пять золотых?

Марина Игоревна назвала цены. Божеские, нормальные цены. Если бы я работала в Буке и не снимала квартиру, обрадовалась бы им.

Я снова посмотрела на Кузю. Потом на Марину Игоревну. Затем вспомнила Аэлиту Константиновну и мальчика Глеба и провозгласила:

– Мы с Кузей хотели бы записаться, если ему разрешат выбрать шкафчик.

Марина Игоревна засмеялась, Кузя открыл рот, молчал и искрил счастьем. В холле появились опоздавшие на прослушивание веснушчатые Русаковы. Под потолком парили шарики и иногда тихо стукались друг о друга.

Безработная одинокая мать Антонина Козлюк мысленно записала себе в ежедневник: «Найти работу. Любую. Завтра!»

11. Завидная жизнь

Последний летний день я провела так:

1. Забрала Кузины документы из школы.

2. Сходила вместе с ним на день открытых дверей в «Бурато».

3. Сказала Майке, что не приеду к ней на свадьбу.

4. Выполнила тестовое задание на позицию выпускающего редактора в глянцевый журнал «Жизнь прекрасна».

Школьный секретарь долго ахала, утверждала, что директору совсем не до меня и документы она мне не отдаст. Я сказала, что в таком случае им придется через год отчислить моего сына за непосещаемость.

– Ему сейчас шесть лет, а мы решили, что в школу он пойдет с семи, – попыталась я объяснить.

– Тридцать первого августа решили, мамочка?

– Тридцатого вечером. Поняли, что он не готов.

– Ну и пусть растет неучем, – мстительно произнесла секретарша, отодвинула в сторону грязную чашку в чайном налете и принялась яростно заполнять наши бумаги.

Неуч Кузя, лишенный начального школьного образования, был весел и прыгуч. День открытых дверей в «Бурато» удался. Вместо нудного родительского собрания нас ждал спектакль младшей группы по «Людвигу Четырнадцатому», потрясший меня степенью профессионализма всех участников, включая суфлера Федю, а потом – чаепитие, на котором можно было задавать вопросы преподавателям. Оказалось, что африканским барабанам детей обучает настоящий седой африканец по имени Джага. С ним Кузя сразу подружился – как и с режиссером младшей театральной группы, бородатым юношей Евгением.

– Это правда, что вы вчера пекли кексы? – задала я Евгению единственный вопрос. В том, что он будет хорошо обучать моего ребенка театральному искусству, я почему-то не сомневалась: только что видела «Людвига».

– Кексы и эклеры, – поправил Евгений и застенчиво моргнул длинными ресницами.

Там же, на собрании, мы записали Кузю во все группы, которые ему понравились. Он решил ходить на математику, языки, театр и барабаны. Марина Игоревна, парившая над празднеством большой заботливой птицей, пообещала уже к ночи разослать родителям расписание занятий на 1 сентября. В подарок все дети (а также некоторые пронырливые матери) получили по летающему шарику. Кузе достался зеленый, мне – синий. Наши любимые цвета.

Днем заехала на Бегемоте моя мама и повезла Кузю в магазин покупать ему первый в жизни мобильный телефон. Сама она 1 сентября выходила на работу в университет, сильно волновалась и поэтому наши затеи с «Бурато» восприняла спокойно. «Зато близко к дому», – сказала она.

Пока они искали телефон и, подозреваю, тусовались в Макдоналдсе, я сочиняла письмо лучшей подруге. «Привет, Майка! Прости, я не смогу приехать на твою свадьбу. Не успеваю сделать визу, с деньгами сейчас очень сложно, и Кузю оставить не с кем», – написала я и тут же стерла. Все аргументы показались мне мелкими и фальшивыми. Такими они, в общем, и были. Да, с деньгами непросто, «шенген» закончился на днях, а моя мама теперь занята чаще и сильнее. Но до свадьбы еще две недели, и можно было что-то придумать, постараться. Подключить к воспитанию Кузи сестру Ж., наконец. В глубине души я знала, почему не хочу стараться и не еду. Моя подруга выходила замуж за прекрасного принца в сказочной Флоренции, а я не могла за нее порадоваться по-настоящему. Не сейчас. Стоять на обочине собственной жизни в саже и обносках и махать проезжающей мимо королевской чете – нет, это выше моих сил.

Мне было стыдно – перед Майкой, которая всегда оставалась мне чутким и добрым другом, перед ее мамой тетей Светой, которая нашла мне Нехорошую квартиру, перед Лисицкой, которой я тоже остро завидовала – ведь у нее была работа, верный Лисицкий и дом в Эстонии. Я стала часто думать о своих лучших подругах с неприязнью и досадой. Пару раз назвала их в общем чате «европейскими фифами» и с ужасом поняла, что не шучу. Они не догадывались – не подозревали, в какого завистливого монстра превратилась их подружка Антонина, она же Козлик. Нет, я не желала им зла – слава богу, до этого не дошло. Я честно хотела, чтобы у них все было хорошо. Но подальше от меня, не у меня на глазах. Пока так.

Я начала письмо Майке заново. Изложила те же лживые аргументы, добавила чуть больше сожаления, прикрепила старую фотографию, на которой мы были втроем с ней и Лисицкой, счастливые и юные. Изобразила ностальгию.

Я отправила письмо, потом – еще одно, короткое: «Пожалуйста-пожалуйста, не обижайся».

И села за тестовое задание для журнала «Жизнь прекрасна». Оно было легким – отредактировать пару новостей про какие-то эксклюзивные диваны. Раньше я искала хорошую работу, а теперь – просто работу. «Жизнь прекрасна» была прекрасна уже тем, что предлагала фиксированный оклад. Тридцатого августа я вдруг стала очень расчетливой, и тридцать первого думала только о том, как по выходным буду писать статьи ради дополнительного заработка.

Стартовала моя взрослая жизнь.

Жозефина обещала, что осенью все будет хорошо. Втайне я именно на это и надеялась. Мне казалось, что, если я сейчас приложу максимум усилий, награда обязательно придет. Начнется новый сезон в офисах и редакциях, все шумно вдруг зашевелится, начальство очнется от летней спячки, примется искать хороших сотрудников и найдет меня. А пока перекантуюсь на эксклюзивных диванах.

Я отправила тестовое задание, напоила вернувшихся маму с Кузей чаем – ужинать они после Макдоналдса не захотели. Кузя носил свой новый телефон в вытянутой руке, на ладони, как драгоценность. Мама ночевала у нас и легла пораньше, чтобы не опоздать на работу в первый же день. Жозефина, узнав об этом, решила остаться на Потаповской Роще – застеснялась.

Майка не ответила на мои письма, зато Марина Игоревна, как и обещала, прислала расписание в «Бурато» на 1 сентября. Первым Кузиным уроком были, конечно, африканские барабаны.

«Давай уже, осень, начинайся», – прошептала я. Начинайся, прекрасная золотая пора моей жизни. Я что-то устала быть несчастной.

Часть третья

1. Осень грустная

Первого сентября без предупреждения похолодало и полил дождь. Осень пришла, будто новый, присланный сверху начальник, который сразу установил свои правила.

Теперь у вас, люди, будет холодно и темно примерно до апреля. На поблажки не рассчитывайте, тихо выполняйте свой kpi, и тогда я иногда буду баловать вас маленькими премиями в виде редких солнечных дней. Сами виноваты. Вернее, виноваты ваши предки – могли бы не останавливаться здесь и дойти до Калифорнии или хотя бы Черного моря.

Ранним утром мама, как беспокойная лесная белка, бегала по Нехорошей квартире и натыкалась на вещи.

– Я не взяла ничего теплого! У тебя есть осенние ботинки? А свитер приличный, без микки-маусов? Я не могу читать лекцию о Камю в Микки-Маусе.

– Почему? «Чума» как раз про крыс.

Мама сверкнула гневными очами и помчалась искать крем для обуви. Она очень серьезно относилась к новой работе.

Когда мама наконец собралась и вышла из квартиры, выставив перед собой мой зонтик, как шпагу, веселье разом закончилось.

Кузя пришел на кухню вялый, какой-то прозрачный и, как выяснилось, горячий. Померили температуру – 38,3, и это с утра. Услышав, что первый день в «Бурато» придется пропустить, он горько заплакал. «Там сегодня будет приветственный пирог! Огромный, шоколадный, со свечками для каждого, сколько детей, столько свечек!» – жалобно сказал ребенок, взял свой новый телефон, лег в кровать и стал смотреть в потолок. Я понимала, что плачет он больше от температуры, чем от обиды и тоски по пирогу, но грустила вместе с ним и пыталась утешать:

– Может быть, завтра ты выздоровеешь, а пирог еще останется?

– Но он же уже не будет огромный, а мою свечку выбросят, – отвечал Кузя тихо и скорбно. Слезы катились ему в уши и на подушку по блестящим дорожкам.

Температура поднималась, я дала Кузе жаропонижающее и взяла телефон, чтобы позвонить Марине Игоревне в «Бурато». Но на экране уже мигало слово «Вениамин». Зачастил, однако. «Почувствовал, что ребенок заболел!» – мелькнуло у меня в голове.

– Ну ты где? – недовольно спросил бывший муж. – Сколько ждать-то? Все линейки закончились давно.

– Мы дома, Кузя заболел, – честно сказала я.

– Ну да, конечно, – усталым тоном пропел Вениамин. – Не зайдешь, значит, за извещением.

– Нет, извини, – я старалась быть вежливой. – Но ты можешь заехать и привезти его к нам, на «Курскую». Кстати, поговори с Кузей, пожалуйста.

И, не дав Вениамину опомниться, я сунула трубку ребенку. Прямо как когда-то мой любовник Семен Грановский застал меня врасплох и позвал к телефону свою жену Вику. Кажется, я быстро обучаюсь бесчестным методам.

– Папа! – закричал Кузя с такой радостью, что чуть не выздоровел.

Они поговорили минут пять, а следующие пятнадцать ребенок пересказывал мне их беседу во всех подробностях, очень многословно, громко и возбужденно.

– Папа сказал, что приедет днем! Я отправил ему эсэмэской наш адрес, и теперь мы будем переписываться! Он купил мне на Первое сентября квадрокоптер, и мы его запустим во дворе, когда я выздоровлю! А может, у меня уже нету температуры?

Температура была, хоть и ниже, чем с утра – благодаря сиропу и возвращению блудного отца.

– Ну ничего, – продолжал радоваться Кузя. – Тогда он еще раз приедет в выходные с квадрокоптером. У нас есть папин любимый чай в треугольничках? А колбаса докторская есть? А можно я сам нарежу колбасу и хлеб для бутербродов?

Потом Кузя писал Вениамину сообщения большими буквами и спрашивал, сколько еще осталось ехать. Отец отвечал, что попал в пробку. Затем отвечать перестал. Кузя из кровати переехал в прихожую и сел на калошницу. Телефон ни на секунду из рук не выпускал.

Я сама несколько раз позвонила Вениамину из кухни, чтобы Кузя не слышал. Трубку не брали. Я раскладывала на тарелке бутерброды и продолжала набирать номер как заведенная – бесполезно.

В шесть вечера зазвонил Кузин телефон. Ребенок встрепенулся, вскочил с калошницы, запинаясь, произнес: «А-алле, пап!» Потом долго молчал в трубку. Потом сказал: «Ага, ладно» – и отключился. Очень медленно пошел из прихожей в свою комнату и там лег на кровать вниз лицом.

– Что случилось? – Я села у кровати на корточки и осторожно погладила Кузю по спине. Он вздрогнул, не ответил. Высвободил одну руку – жестом попросил коалку Жору. Я принесла и еще раз спросила, что произошло.

– У папы спустило все четыре колеса, он не приедет, – устало сказал Кузя в подушку. Я увидела, что лицо его сморщилось. Мой ребенок плакал беззвучно и горько, как взрослый.

Температура снова поднялась. Позвонила сестра Ж. и сказала, что у нее тоже под 39 – видимо, они с Кузей подхватили один и тот же вирус.

– А у тебя что с голосом? – спросила Жозефина. – Заболеваешь?

Я рассказала ей, что у меня с голосом. Она обозвала Вениамина причудливым словом чухоблох и предложила приехать.

– Да нет, спасибо, – вздохнула я. – Куда ж с такой температурой. И отца ты Кузе все равно не заменишь. Скорее уж мне надо ехать к тебе с лекарствами.

– Мне все папа привез, – сказала сестра Ж. будто нехотя. – И ночевать остается. Завтра надо отсюда переезжать, я нашла на Шаболовке классную квартирку.

– А свою сдала?

– Угу. Дочке папиного друга. Она дизайнер и ремонт обещала сделать. Как-то сегодня все удачно получилось. – Жозефина, кажется, чувствовала себя виноватой за то, что у нее, в отличие от Кузи, есть нормальный отец и хорошие новости.

– Шаболовка – это отлично, – попыталась я изобразить бодрость.

– Ага. Можно на работу ездить на велосипеде.

Я представила, как высокая сутулая Жозефина в сером офисном костюме и на каблуках едет по Якиманке на велосипеде, и засмеялась уже от души. Даже передала привет Геннадию Козлюку.

Часов в семь позвонила Марина Игоревна из «Бурато», спросила, почему Кузи не было – я так и забыла ее предупредить, – поохала и сказала, что его кусок шоколадного пирога с зеленой свечкой стоит в холодильнике на первом этаже и я могу его забрать.

– Вы же близко живете? – уточнила она. – А то я могу сама завезти.

Все хотели приехать к Кузе, кроме чухоблоха Вениамина.

Вернулась из института радостная и беззаботная, как студентка, мама, выслушала меня и почти силой вытолкала на улицу за пирогом для Кузи. Мне было ее жалко – она, наверное, хотела отпраздновать свою первую после долгого перерыва лекцию, а нам не до торжеств. Надо ей цветов хотя бы купить 1 сентября – как педагогу.

Я вышла под дождь, добежала до «Бурато», поговорила с Мариной Игоревной и барабанщиком Джагой, забрала кусок пирога, заботливо упакованный в яркую картонную коробочку с супергероями. К пирогу Джага добавил от себя маленький брелок с барабаном и оригинальное пожелание для Кузи: «Расти болшой, не кушать лапшой!» Я спустилась в соседний цветочный подвальчик за букетом для мамы. Пять мелких розочек мне упаковали в огромный рулон из белой бумаги – «там же дождь, намокнут!». С букетищем в одной руке и коробкой в другой я, без зонта, который мне просто нечем было открыть, поскакала через лужи домой. И сквозь шум воды услышала вдруг знакомое: «Дур-рында!»

Под вывеской салона «Люкс Плюс», прямо на асфальте стояла клетка с попугаем. Она была накрыта фольгой для мелирования и оттого имела инопланетный вид. Будто пришелец явился к нам из космоса и решил для начала почистить перышки в салоне красоты, чтобы не разочаровывать землян своим неухоженным видом. Правила светской беседы он, однако, не доучил.

– Пр-ривет, под-р-руга, – неслось из клетки. – Ну и р-р-рожа!

На крыльце по случаю дождя никто не курил. Я с трудом открыла дверь салона и вошла внутрь.

– Там попугай у вас на улице, – сказала я двум девушкам в розовом, будто они этого не знали.

– Хозяйка велела его выбросить, – равнодушно сказала одна из работниц салона, та, что в прошлый раз делала мне брови.

– Он важную клиентку рыжей тварюгой обозвал, – добавила вторая, парикмахер, и включила фен, чтобы высушить собственные волосы.

– Да никого он не обзывает, он же не человек, – вступилась я за попугая. – Он за хозяевами повторяет. Может, у них дома был рыжий кот, отсюда и лексикон.

– Я ничего не знаю! – замахала руками мастер по бровям, уязвленная словом «лексикон». – Это попугай администратора, а у нее сегодня выходной. Завтра придет – заберет, если захочет.

– К завтрашнему дню не будет уже никакого попугая. Там дождь и холод! – увещевала я. – Давайте я с хозяйкой поговорю.

– Нам проблемы не нужны, мы его и так фольгой накрыли! – отрезала добрая девушка в розовом. – И хозяйка с клиентками напрямую не общается.

– Я вам не клиентка, – выпалила я и в доказательство угрожающе помахала букетом.

На улице взъерошенный и слабеющий попугай встретил меня ласково: «Дур-рашка сер-ренькая».

Наверное, серый кот у его хозяев тоже был. Ну или мыши.

– Тебя уволили, – сообщила я попугаю. – Мы теперь оба безработные. Сегодня ночуешь у меня, а завтра составляй резюме и летай по собеседованиям, понял?

– Кар-р-рамба! – согласился попугай.

Я взяла в правую руку клетку, в левую – Кузину коробку, под мышку сунула букет. Всю дорогу до Нехорошей квартиры попугай молчал. Умеет, оказывается.

– Это тебе на Первое сентября, – сказала я маме, когда она открыла дверь.

– Примерно такого я и ожидала, – ответила мама шепотом, принимая из моих рук клетку. – А цветы кому?

Кузя спал и вроде бы не плакал во сне. Уже хорошо. Мы с мамой провели прекрасные десять минут. Поговорили об институте, студентах и коварстве Вениамина. Она подрезала у роз стебли и почти поставила их в вазу.

Но проснулся Кузя и первым делом спросил, приехал ли папа. А получив ответ, снова лег вниз лицом. Ни пирог со свечкой, ни брелок от Джаги его особенно не впечатлили. Попугай попытался оттянуть внимание на себя, проорав на всю квартиру: «Помир-раю!» Но ребенок и его проигнорировал – а может, решил, что скандальная птица ему просто померещилась.

Мама поставила Кузе градусник и сказала, что, кажется, надо вызывать скорую и делать укол – обычные жаропонижающие уже не справлялись. Услышав слово «укол», ребенок зарыдал горше, чем по папе.

Тут выяснилось, что попугай не шутил и действительно решил помереть. Нахохлился, дрожал, дышал тяжело, периодически чихал и смотрел на меня мутным глазом.

– Его надо согреть, – сказала мама, филолог, а не биолог, и пошла звонить в скорую – для внука, а не для попугая.

Я осторожно засунула руку в клетку и протянула птице палец. Попугай доверчиво на него влез – сил сопротивляться явно не было. Я завернула серое чудище в полотенце и стала осторожно баюкать. Мама в это время сидела на кровати и баюкала плачущего Кузю.

Приехала скорая – очень юный врач или фельдшер, который разулся в прихожей и вымыл руки, чем сразу покорил мамино сердце. Кузя слабым голосом сообщил, что от укола категорически отказывается. Молодой медик вступил с ним в переговоры. Мама заворачивала бутерброды Вениамина, чтобы дать их худенькому доктору с собой. Я ходила по квартире с попугаем в полотенце.

Вдруг зазвонил мой телефон.

– Антонина Геннадьевна? Жизнь прекрасна! – сказал бодрый голос.

– Обоснуйте, – попросила я и опустилась на кровать больного ребенка, не переставая качать помирающего попугая.

– Это журнал «Жизнь прекрасна», – пояснил голос. – Мы получили ваше тестовое задание и готовы предложить вам место выпускающего редактора!

Я изобразила всю радость, на которую была способна. Нет, не при таких обстоятельствах я хотела получить благую весть о работе. Но в последние полгода мои желания и планы только смешили Бога и его Вселенную.

Распрощавшись с бодрым голосом, я передала попугая маме и пошла утешать Кузю, который вроде бы согласился на укол.

На прощание юный медик, одаренный бутербродами, сказал, что птицу хорошо бы погреть под лампой. «Только клетку накройте чем-нибудь, чтобы в глаза ему не светило», – добавил доктор и поехал лечить других больных.

Укол быстро помог – Кузя перестал пылать и плакать и вскоре спокойно уснул. Мы с мамой сидели на кухне и грели попугая лампой.

– Прямо допрос диссидента, – вздохнула я. – Светим ему в лицо прокурорской лампой за то, что наговорил лишнего.

– Назови его Андрюшей, в честь Сахарова, – посоветовала мама.

– Нет уж, лучше Исаичем, в честь Солженицына. Вон какой лохматый.

– Хор-рошо, – согласился до сих пор молчавший попугай. Кажется, ему – да и нам всем – становилось лучше.

2. Великий пост

В жизни попугая Исаича многое изменилось: под лампой он быстро поправил здоровье и теперь жил с нами. Администратор салона «Люкс Плюс», грустная девушка Лена, сказала, что вернуть его себе не может, потому что ей не разрешает свекровь, а муж во всем поддерживает свою мать.

– Свекровь, случайно, не рыжая? – спросила я.

– Немножко. А что? – встрепенулась Лена, а потом предложила оплачивать Исаичу корм и иногда встречаться с ним на нейтральной территории – в парке, например.

Мы с Кузей и Исаичем благородно отказались от денег и сказали Лене, чтобы она лучше приходила к нам в гости – пообщаться с попугаем и отдохнуть от свекрови. На лице Лены появилось мечтательное выражение и она согласно закивала. Девушек в розовом я обдала холодом и их вымученные «здрасте» проигнорировала.

Исаич был бодр, энергичен и болтлив. Летал по Нехорошей квартире и из-за ее размеров считал, что он теперь птица вольная. Ночевал, однако, в клетке, и перед сном почему-то говорил нам «бонжур-р!».

Кузя тоже повеселел. Про Вениамина больше не спрашивал, начал ходить в «Бурато» и каждый день возвращался оттуда радостный и говорливый, как Исаич. В первый же вечер сообщил:

– У меня теперь есть лучший друг!

Я хотела было позанудствовать и объяснить ребенку, что одного дня маловато для построения прочных отношений, основанных на доверии и уважении, но вместо этого спросила, как зовут друга.

– Таня, – пожал плечами Кузя, как будто других имен у друзей и быть не может.

– Ого, да это девочка! – удивилась я.

– Ты очень догадливая, – сказал ребенок. – А мы сегодня нашли Танин рюкзак. Она его где-то забыла и расстроилась. А я пошел к администратору и спросил, не видел ли кто рюкзак с лисой. И выяснилось, что мальчик Олег его забрал и закрыл в своем шкафчике, потому что перепутал. Хотя Олегов рюкзак был совсем не с лисой, а с таксой. Я поговорил с Олегом и попросил его отдать Тане рюкзак, и он отдал.

Я слушала эту потрясающую историю и с трудом узнавала своего ребенка. Кузя пошел к администратору, а потом еще и к Олегу, проявил недюжинную коммуникабельность, как в лучших резюме! Обычно мы с ним оба старались избегать лишних контактов и даже в детском магазине одинаково стеснялись позвать консультанта и спросить, где же у них стоят чертовы лего с супергероями. А тут – такая активность. Видимо, друг Таня хорошо действует на Кузю.

На маму прекрасно действовала работа в институте. Она ездила туда из Белогорска на машине, выезжала в шесть утра, стояла в пробках, но не жаловалась, а, наоборот, выглядела счастливее с каждым днем. Я вспомнила, что и раньше видела ее такой – давно, в Питере, когда она работала там, а мы с бабушкой приезжали ее навестить.

Жозефина Геннадьевна Козлюк обживала квартиру на Шаболовке и купила себе серебристый велосипед с кучей нарядных хромированных деталей. Правда, ездить на нем пока не отваживалась, но называла его «моя блестящая перспектива».

Даже у меня дела временно пошли на лад. Я, правда, боялась сама себе в этом признаться, но тихо, шепотом, когда никто не видел, а боженька не слышал, радовалась.

Во-первых, журнал «Жизнь прекрасна» позвонил мне еще раз и сказал, что готов увеличить зарплату, если меня смущает сумма и это мешает мне принять решение. Мне мешали принять решение больные дети и попугаи, но на повышение я с достоинством согласилась. И заодно на волне успеха и наглости выпросила себе один дополнительный выходной в неделю – чтобы оставалось время на фриланс.

Во-вторых, я неожиданно прославилась в интернете. Когда Исаич выздоровел, я написала про него пост в фейсбук. Просто так, чтобы снять стресс и зафиксировать некоторые этапы семейной истории. Пост набрал почти двадцать тысяч лайков, его опубликовали несколько известных блогеров, и к концу недели количество моих подписчиков возросло почти в десять раз. Тогда я написала еще один пост – по мотивам истории с Вениамином. Назывался «Папы Шредингера» – об отцах, которые вроде бы есть, а вроде и нет. Папы получили меньше лайков, но прорву перепостов и комментариев – в основном от мам, оказавшихся в той же ситуации, что и я. Внезапно обо мне вспомнило несколько женских журналов и сайтов. Один попросил колонку об отношениях, другой – эссе о детях, третий – раз в месяц делать интервью и переводить статьи о звездах. Были, конечно, предложения в стиле «а напишите нам то же, что и про попугая, только про эпиляцию», но от таких я наконец-то могла с чистым сердцем и без раздумий отказываться.

Третьей радостью стала Майка, которая тоже прочитала мои посты. Мне казалось, они получились веселыми, легкими и изящными. Но Майка позвонила мне по скайпу испуганная и с ходу начала причитать:

– Бедный Козлик, ты как? Все плохо? Чем тебе помочь?

Я сначала тоже испугалась и начала оглядываться – где там стадо несчастных козликов, напрасно блеющих «волки!»?

– Столько тоски в твоих постах, столько грусти, – продолжала Майка. – Милый, милый Козлик, прости, что я тебя бросила!

– Как же я рада тебя слышать, – повторяла я, как Катя Тихомирова в финальной сцене «Москва слезам не верит». – Ты не отвечала на письма, и я думала – все…

– Я просто расстроилась, что ты не приедешь, – оправдывалась Майка. – Это же моя вторая и самая классная свадьба, а тебя на ней не будет!

– Третья, – засмеялась я. – Третья свадьба. Ты забыла Нурлана.

На втором курсе журфака Майка тайно, поспешно и по большой любви вышла замуж за парня, с которым познакомилась в студенческой поликлинике. Нурлан нелегально жил у нас в комнате два месяца, потому что в его общежитии охрана была более строгая и неприступная. Молодожены отделились занавеской и начали выяснять отношения. Выяснили довольно быстро, муж съехал обратно в свое общежитие, а штамп о браке с Султановым Нурланом Ерлановичем остался в Майкином паспорте. Перед Новым годом она подошла ко мне в ужасе:

– Завтра еду к родителям на каникулы. Они найдут этот чертов штамп и убьют меня!

– У вас что, паспорт дома проверяют при входе в квартиру? – шептала я. Лисицкая активно недолюбливала Нурлана, поэтому к беседе допущена не была.

– Папа поедет на вокзал брать мне обратный билет. Откроет паспорт и… – У Майки даже зрачки расширились от ужаса.

Ночью мы совершали преступление. Взяли Майкин, советский еще, паспорт, аккуратно отогнули скрепки, вытащили страницы с семейным положением и обменяли их на страницы из моего паспорта – тогда чистые и незамужние.

– И почему я так боялась папу? – с горечью спрашивала уже сегодняшняя Майка с экрана моего компьютера. – Вот дурочка.

– Дядя Слава был строгий. Хоть и добрый.

Мы помолчали, потом проговорили часа полтора. Майка рассказывала о Марко, о его большой семье, о том, как они всей компанией по воскресеньям ходят в ресторан и едят флорентийский бифштекс, и пробуют блюда друг у друга с тарелки, и совершенно не в состоянии произнести ее простую фамилию – Шишкина.

– Я всегда говорила, что хочу итальянскую семью. Но не думала, что все сбудется так дословно.

– Я тоже писала тексты про шестидесятников, но не думала, что у меня будет собственный попугай-диссидент, – засмеялась я. И попросила: – Покажи мне свое платье!

Прощаясь, Майка сказала:

– Козлик, не грусти. Жизнь наладится. Когда-нибудь мы над всем этим посмеемся, вот увидишь.

Пока мне хотелось плакать – от нежности и благодарности моей подруге Майке, которая чудесно выглядела в своем белом платье, но все равно думала о других.

3. Пеленгас уполномочен заявить

В день, когда Майка выходила замуж за Марко, я вышла на работу в журнал «Жизнь прекрасна».

Располагались они в хорошо знакомом месте – на той же улице, что и Бук, прямо через дом. Я решила, что это добрый знак.

Грязная дверь с выпадающим замком и следами пломб мне понравилась меньше. Внутри обнаружились три маленькие комнатки. На двери одной из них висела табличка: «Директор, основатель, идейный вдохновитель, главный редактор Пеленгас Г. Г.».

В крошечной прихожей красивая девушка с высоким хвостом била кулаком по кофеварке.

– Сожрала последнюю капсулу! – ругалась красавица. – А новые теперь не пришлют, бартер закончился! Не могу больше здесь работать, не могу!

И, обогнув меня, нервная девушка вылетела из редакции в коридор. По виду – плакать.

Я осторожно постучала в дверь директора и вдохновителя. Потом, не получив ответа, подергала – заперто.

– Вы к кому? – услышала я знакомый бодрый голос, зазывавший меня на работу.

– А Пеленгас скоро будет? – уклончиво ответила я молодой и снова красивой блондинке. – Я новый выпускающий редактор.

– Ой, вы Козлюк? – обрадовалась блондинка. – А Пеленгас на Мальдивах. Но вы все равно проходите. Компьютер на вас есть.

Я вошла в соседнюю с директорской комнату. Там обнаружилась третья красавица – веселая брюнетка с огромными черными глазами. А у Пеленгаса Гарри Гоговича – или как его там – тонкий вкус.

– Здравствуйте, меня зовут Дина, – представилась брюнетка. – Я редактор.

– А я Антонина, очень приятно. Выпускающий. Вроде бы.

Дина звонко засмеялась:

– Вот ваш стол. Компьютер подключат через часик, да, Линочка?

Блондинка Линочка закивала и ушла в третью комнату. Мы с Диной остались вдвоем. Над моей головой трещала, гудела и дергалась лампа дневного света. Сесть я не решалась и в том, что кто-то подключит старый неповоротливый компьютер с засаленной клавиатурой, была совсем не уверена. Скорее всего, существа, которые умели его подключать, давно вымерли.

– Вы не волнуйтесь, скоро привыкнете, – пообещала Дина. – Все сначала пугаются.

Я решила привыкать. Поставила сумку на край стола и села в кресло. Кресло немедленно уехало вниз, и столешница оказалась у меня почти на уровне подбородка.

– А где остальная редакция? – спросила я Дину из-под стола.

– Инна сейчас поплачет в туалете и придет, – Дина кивнула на стол, заваленный журналами Vogue и Harper’s Bazaar. – Она арт-директор, делает верстку. А больше никого нет.

Значит, Инна, Дина и Лина. Магически зарифмованные красавицы. Будем считать, Антонина им подойдет в качестве четвертого мушкетера. Вошла уставшая от слез девушка с высоким хвостом – видимо, Инна. Лампа загудела с особым отчаянием.

– Здрасте, – буркнула Инна. – Вы выпускающий? Сочувствую.

Я посидела немного молча. Потом попросила Дину, как самую приветливую, показать мне журнал «Жизнь прекрасна».

– Ой, не надо, умоляю! – закатила глаза Инна. – Мне очень стыдно, это позорище арт-директора!

– Симпатичная обложка, – соврала я. Инна задышала, как астматик, и начала тереть пальцами брови.

На обложке красовалась дама в кудрях и декольте, похожая на шальную императрицу. Прямо по ее выразительной груди шел вынос: «Голливудские холмы: отдыхаем на них в Калифорнии!».

– Кто это? – спросила я потрясенно.

– Это клиентка, – охотно объяснила Дина. – Хозяйка сети клиник пластической хирургии. Она купила обложку.

– И холмы тоже купила? И не против, что на них кто-то отдохнет?

– В Калифорнию ездили Пеленгасы, а я написала за них статью, – призналась Дина.

Итак, уже не Мальдивы, а Калифорния. Виртуальные Пеленгасы множились, а я так и не понимала, что мне делать и зачем меня наняли.

Вошла беленькая Линочка и позвала Дину обедать. Та пригласила и меня. Я была рада покинуть странную редакцию, звенящую лампу и хронически расстроенную Инну хотя бы на время. Мы пошли в дешевую столовую на первом этаже. Там, за большими порциями рыбы в маринаде, девчонки разговорились.

Оказалось, Пеленгас Г. Г. – женщина. Галина (снова рифма!) Глебовна. Она действительно их главный редактор и действительно предпочитает проводить время в Калифорнии и на Мальдивах со своей большой семьей пеленгасов и пеленгасиков, а оттуда руководить процессом. Бизнес она создала сама с нуля и очень этим гордится. Сотрудничает с разными клиниками, магазинами и салонами красоты, те дают рекламу и иногда выкупают обложки. На это журнал и живет. Помимо редакции в «Жизни прекрасной» есть рекламный отдел – два менеджера, но они появляются в офисе, только если там появляется Галина Глебовна, а значит, нечасто. Наверняка менеджеров зовут Нина и Зина. Линочка занималась всем – от документооборота и выбивания из клиентов бартерного кофе до поиска сотрудников. Но и она не знала, почему гражданка Пеленгас взяла меня на работу.

– Думаю, сегодня будет Большое Письмо, – сказала Дина. – Вот и выясним.

Когда мы вернулись с обеда, Большое Письмо от начальства уже пришло. Мой компьютер так и не работал, поэтому я читала указания Пеленгас с монитора Дины под непрекращающиеся стоны Инны: «Я больше не могу-у-у!»

Вечером я вышла из редакции задумчивая и серая. Позвонила сестре Ж., которая целый день спрашивала, как дела.

– Ну что? – спросила сестра. – Ты где?

– В девяностых, – ответила я. – Лампа трещит, компьютер воет и греется, на ковролине пятна – возможно, кровь бывших сотрудников. И я восемь часов переписывала пресс-релизы о шикарных диванах – ты не поверишь, сколько на свете шикарных диванов с каркасом, выполненным из натурального шпона! А потом я ваяла из воздуха интервью пластических хирургов. Интервью велено выдумывать самим или брать из других журналов, а потом переставлять в них слова и утверждать с клиентом. Я уже написала сегодня про нос и круговую подтяжку лица, завтра – грудь и липосакция. И что-нибудь про Кубу еще, потому что начальница туда собирается в октябре. Пока же она с Мальдив шлет письма с ценными указаниями: «Антонина, не забывайте, мы – лакшери!!!» А между тем в логотипе «Жизнь прекрасна» буквы Ж и П стоят рядом. Короче, я работаю в «ЖП».

– Красиво. А ты что же, сегодня журнал увидела первый раз? В ларьке его не покупала, чтобы ознакомиться?

– Пыталась ознакомиться. Но «ЖП» не продается в ларьках. Лежит в люксовых салонах красоты и диванов, а также в элитных клиниках по отрезанию носов. Меня туда не пускают.

– А сайт?

– У них нет сайта! Говорю же, девяностые.

– Ох, – только и сказала сестра Ж. – Русский бизнес, бессмысленный и беспощадный. У меня, кстати, есть французский коньяк и шотландский виски. Приезжай на Шаболовку.

– Выпей за меня побольше, а я за Кузей и спать. Давно так не уставала.

– Понимаю. Тяжело забивать гвозди микроскопом, – посочувствовала Жозефина, тоже, между прочим, рифмующаяся со всеми сотрудницами «ЖП», и попрощалась.

Я украдкой посмотрела на двери здания, в котором мы делали Бук. Из подъезда выходили люди, много людей. Они казались мне счастливыми – у них была настоящая нормальная работа. Я заметила в толпе арт-директора «ЖП» Инну. Она шла по улице в сторону метро, и ее было не узнать. Покинув ненавистный офис, Инна преобразилась – лицо разгладилось, в глазах появился блеск, а в походке – легкость. Я нашла свое отражение в луже. Нет, никакого лакшери. Хорошо, что сегодня пятница. Впервые за десять лет официальной карьеры я, как лучшие представители офисного планктона, обрадовалась пятнице и тому, что завтра не нужно на работу. Тоже веха.

Где-то во Флоренции Майка Шишкина стала синьорой Ломбардо.

4. Все пропало!

По пятницам я больше не работала – Пеленгас назначила этот день моим дополнительным выходным. Кстати, за три недели в «ЖП» я так и не увидела свою начальницу. С Мальдив она проследовала на Сейшелы, а оттуда через Париж на Кубу. Мы подружились в фейсбуке и через него в основном общались. Галина Глебовна писала мне сообщения в мессенджер, а вот фотографии, к сожалению, не выкладывала, даже в купальнике, – так что я не знала, как она выглядит. В письме редактора ее фото тоже не было – только размашистая роспись.

На работе я по-прежнему переписывала русским языком пресс-релизы про элитные диваны, премиальные курорты и капсульные коллекции носков, редактировала чужие тексты о пластической хирургии и вычитывала весь номер вместо корректора, которого Пеленгас нанимать отказывалась. Планом номера заведовала Галина Глебовна, только она имела право вносить в него изменения с Кубы. Тем не менее называлась я почему-то выпускающим редактором.

– Ей просто нравится это словосочетание, – объяснила Дина. – Я вообще редактор отдела культуры, хотя у нас нет никаких отделов и о культуре мы не пишем. А тебя она взяла, чтобы хвастаться. Сейчас на рынке бардак, можно задешево взять хорошего редактора и всем рассказывать, что в вашем люксовом журнале работают настоящие профессионалы. Вот увидишь, тебе даже первую зарплату вовремя и целиком дадут! Чтобы сразу не сбежала.

Зарплату с опозданием на три дня привез тихий низенький мужичок. Я думала, водитель, а оказалось – муж Пеленгас по фамилии Иванов. Он молча раздал конверты, сказал: «Будьте здоровы!» – и уехал, явно не на Кубу.

Девочки принялись сравнивать содержимое конвертов. Дина оказалась права – полную сумму выдали только мне, остальные получили по десять тысяч, а Линочка – всего пять.

– Ненавижу их, ненавижу! – металась по комнате Инна.

– Тебе хотя бы за август заплатили, – утешала ее Дина. – Мне до сих пор должны.

Линочка стояла, нахмурив лоб, и что-то высчитывала. Потом сказала:

– Ну ничего. Сегодня ребенка в садике вкусно накормят, а дома можно и гречку.

У Линочки был четырехлетний сын Юрка и съемное жилье в Зябликово. Работала она с девяти утра до шести вечера, и Пеленгас со всех морей следила, чтобы Линочка не дай бог не задержалась на обеде. Я предложила ей поделиться зарплатой, но, видимо, как-то неубедительно – она отказалась и даже испугалась меня немного. К счастью, закончился рабочий день и я побежала в «Бурато», стараясь гнать от себя образ мальчика Юрки, который будет ужинать пустой гречкой.

– Завтра пятница? – спрашивал довольный Кузя по дороге домой. – День отдыха?

– Ага. Не совсем отдыха – буду писать статьи, – отвечала я.

– Все равно хорошо!

Кузя целые дни проводил в «Бурато» и даже не просил забрать его пораньше, но очень радовался тому, что я жду его дома, а не на работе. Я тоже была благодарна судьбе за то, что нахожусь в «ЖП» всего четыре дня в неделю, а не пять, как остальные. Пятницы я начинала ждать уже в воскресенье вечером.

– А почему ты не отнесла на новую работу мою кружку с зайцем? – спросил Кузя, когда мы ужинали (макаронами с креветками, а не пустой гречкой).

– Не хочется что-то, – призналась я. В «ЖП» зайцу было делать явно нечего. Я даже трудовую книжку туда забывала отнести, хотя Линочка постоянно напоминала.

– Р-р-работа др-р-рянь! – прокомментировал попугай Исаич и сел Кузе на голову.

Следующую неделю я почти не спала. Во-первых, мне неожиданно заказали несколько срочных статей и приходилось писать их ночами, не дожидаясь пятницы. Во-вторых, в «ЖП» случилась сдача номера и мы сидели допоздна – сказывалась разница во времени между нами и Кубой. В пятницу утром я вычитала все файлы pdf и мы наконец отправили номер в типографию. Поспать удалось часа полтора.

В «Бурато», куда сомнамбулическая я привела Кузю, было шумно. Дети переодевались, визжали и бегали, мамы общались между собой. До меня доносились обрывки разговоров:

– …если температурит, нужно натереть самогоном, у мужа есть же самогон?

– …у мелкой колики, надо в церковь сходить.

– …я давно колю ботокс, и обычно все гладко проходит.

– …записывай: четыреста грамм муки грубого помола! Грубого, это важно…

Я, как обычно, в этих милых беседах не участвовала. Даже не познакомилась толком ни с кем. Мне всегда было сложно общаться с другими родителями. На их фоне я казалась себе ненастоящей мамой, самозванкой, которую вот-вот разоблачат. Мне нечего было сказать ни о самогоне, ни о ботоксе, ни о коликах грубого помола. А им вряд ли интересны мои проблемы на работе и новые фразы, которые освоил балагур Исаич. Я обычно молча стояла в углу, смотрела в телефон и ждала, когда Кузя переоденется и прибежит прощаться. Другой угол занимал чей-то папа с грустным лицом, такой же необщительный, как я. Мы даже с ним здоровались – а потом снова утыкались в телефоны.

В моем телефоне зазвонил скайп.

– Антонина, привет! Это Макс! – сказал бывший арт-директор Бука. Я привычно понадеялась, что он сейчас предложит мне работу получше «ЖП» и мучения мои закончатся. – Приходи завтра вечером нас послушать в парк «Красная Пресня», в клуб «22.20».

– Кого послушать? – разочарованно уточнила я. Ну вот. Никакой работы. Опять.

– Нашу группу! – А вот Макс был воодушевлен. – Я тебе рассказывал же. Группа «Недоволанд». У нас первый концерт в клубе, хочется, чтобы побольше народа пришло.

То есть меня для массовки зовут. Ну и ладно – Макс никогда не отличался предупредительностью, но вообще-то он добрый. И группа, может, хорошая, и сестра Ж. как раз предлагала сходить на какой-нибудь концерт, и мама обещала посидеть с Кузей в субботу.

– Какой клуб, повтори, пожалуйста! «21.30»? «15.15»?

Но Макс уже отключился, чтобы дальше обзванивать массовку. Я растерянно посмотрела в трубку, ища ответа.

– Двадцать два двадцать, – раздельно произнес грустный папа из угла. – Клуб называется «22.20», концерты начинаются в это же время. Легко запомнить.


Домой я шла в приподнятом настроении. Даже казалась себе красивой впервые за полгода. Еще немного текстов – и выходные! Целых два. Сходим с сестрой Ж. выпить кофе в какое-нибудь залитое светом кафе с некрашеными деревянными столиками, а потом на концерт, в клуб, ровно в 22.20. Будем слушать музыку, закажем по ледяной «маргарите» в правильном бокале, с припорошенным солью ободком. А в воскресенье посмотрим с Кузей кино – сначала дома, а потом в кинотеатре. Да, два кино и два выходных. Вот так прекрасна жизнь без «ЖП»!

Дома я на кураже сочинила два текста подряд – пост в фейсбук о том, как пережить осень, и статью в журнал о том, где путешествовать в ноябре. Пока ждала лайков к посту и ответа редактора из журнала, прилегла на кровать поверх одеяла и половинкой одеяла накрылась. Дома еще не топили, холодный ветер дул с такой силой, что подрагивали стекла. Дын-дыдын. Моя комната была выстужена до основания, а обогреватель стоял у Кузи. «Надо, конечно, сходить принести, и купить второй», – вяло думала я. И не шевелилась. Лежала тихо-тихо, не чувствовала ни рук, ни ног, только от долгого сидения за компьютером ныла шея. Угол одеяла нежно касался щеки. Я закрыла правый глаз, а левый держала открытым – засыпать было никак нельзя, через полчаса идти за Кузей в «Бурато». Правому глазу было так хорошо. И щеке с одеялом тоже. Левым глазом я увидела в телефоне, что пришло письмо от редактора. Первые слова были «Спасибо, все отли…», дальше я читать не стала. Раз «все отли», я посплю. Буквально полчаса. У меня хорошее чувство времени, я никогда не просыпаю и встаю за три секунды до будильника. Левые веки, верхнее и нижнее, счастливо потянулись друг к другу, сомкнулись, как двери роскошного мягкого лифта, и я полетела в темноту.


Проснулась резко, дернув ногой – видимо, опять во сне куда-то бежала. Начала отбиваться от одеяла, пытаясь его сбросить. Во рту было неприятно сладко, как всегда после дневного сна, и голова гудела. Пока я воевала с одеялом, уронила на пол телефон. Подняла, посмотрела время: тридцать две минуты. Когда закрывала левый глаз, было ноль-две. Проспала, значит, четко полчаса. Я сползла с кровати и, припадая на одну ногу, которую умудрилась отлежать, потащилась в ванную умываться. Темно-то как. Совсем уже осень. Парадокс: солнца нет, а оно светит и даже заходит – по крайней мере, разницу между днем и ночью я пока замечаю.

Умывшись, я снова посмотрела в телефон – не звонил ли кто, не писал ли, не предложил ли, например, работу, максимально далекую от «ЖП».


Непринятый вызов только один, от мамы, в 19.45.

Я открыла кран, зачерпнула ладонью холодной воды, медленно провела рукой по лицу, глотнула пару капель. И резко задышала. Как в 19.45?! А сейчас тогда сколько?

Схватила телефон мокрой рукой, с трудом разблокировала, тупо уставилась на цифры. 20.34. Двадцать! То есть половина девятого. А я должна была забрать Кузю из «Бурато» в шесть.

Сердце ухнуло так сильно, что я едва устояла на ногах.

Пока пыталась натянуть в прихожей ботинки, пока искала ключи, оказавшиеся на своем обычном месте, под зеркалом, где я, конечно, догадалась посмотреть в последнюю очередь, – прошло, кажется, еще лет сто. Я вывалилась на улицу в полную темноту, споткнулась о порог, ругнулась и понеслась вперед. Бежала нестерпимо долго. Мимо церкви, мимо салона «Люкс Плюс», мимо загадочной темной усадьбы с побитыми окнами, и старого НИИ, и цветочного магазина, и нарядного отельчика – и как это мне раньше казалось, что «Бурато» прямо рядом с нашим домом? Пока спешила, звонила Кузе на новый его мобильный и думала, как объяснить все ребенку, три часа ожидающему беспутную мать на очередной калошнице. Но его телефон был вне зоны действия сети. Ничего, добегу и скажу правду, Кузя умный и многое понимает, особенно в последнее время. Наконец я очутилась у знакомого приземистого домика. Подергала дверь – закрыто. Опять подергала. Прочитала вывеску: все еще детский центр «Бурато». И постучала, и заглянула в темные окна. Нет, там никого не было, и главное – не было Кузи.

Сердце перестало ухать, оно просто встало.

Я всегда считала себя человеком, который в критической ситуации мыслит ясно и конструктивно. Сначала делает, а потом уж волнуется.

Но у запертой двери детского центра я начала рыдать, захлебываться и топать ногами. И бегать туда-сюда по улице, и тыкать рукой с телефоном в небо – грозить Богу. «Что, – завывала я, – тебе мало было отобрать у меня работу, друзей и нормальную жизнь? Кузя тебе понадобился? Как мелко и некрасиво. Он же маленький и любит коалок, а ты!»

Я остановилась, заплакала уже тише. Привалилась к двери, закрыла глаза, посчитала до трех. С Богом на связь выйти вряд ли получится. Кузин телефон все еще был вне зоны действия. Надо звонить куда-то еще. Маме? Она сразу умрет, и у меня будет еще меньше родственников. В милицию? Раньше надо было набирать ноль-два, а сейчас что? Какие-то три новые цифры. Лисицкая говорила, что у нее в Питере квартира с тем же номером.

И я позвонила Лисицкой.

– Ольга, какая у тебя квартира? – Я никогда не называла Лисицкую Ольгой.

– Э… двухкомнатная. Номер – сто двенадцать. Козлик, что случилось? Ты в Питере? Внизу? Домофон тоже сто двенадцать. Я сейчас открою.

– Я в Москве, Кузя пропал, не могу говорить, – произнесла я скороговоркой, нажала отбой и глубоко вздохнула. Лисицкая всегда внушала мне спокойствие за полсекунды. Это она тот человек, который в критической ситуации мыслит ясно и конструктивно, а не я.

Вместо милиции я позвонила Марине Игоревне из «Бурато».

– Все поняла, – сказала Марина Игоревна тоном опытного доктора. – У нас сегодня первый день вышла новый администратор Гуля. Дети, уходя, отмечаются у нее. Я свяжусь с Гулей, все уточню и перезвоню вам. Ждите.

Мне было приятно услышать «ждите». Это означало, что я уже чем-то занята, а не просто бегаю по району как полоумная.

Пока мы говорили с Мариной Игоревной, ко мне пыталась пробиться Лисицкая. Я не стала перезванивать – боялась пропустить звонок с новостями от администратора Гули. В телефоне замигал незнакомый номер.

– Алло! Алло! – взволнованно кричала женщина, будто по межгороду в восьмидесятые. – Это Бодомгул! Бодомгул! Мне Марина звонила. Ваш мальчик длинноволосенький? В желтой кофте с говорящим мылом?

Я зависла на секунду.

– Да! – догадалась я. – Довольно лохматый. В голубой кофте с желтым Губкой Бобом.

– И имя у него необычное, да? – уточнила Бодомгул.

– Кузя. Его зовут Кузя.

– Да-да-да! – рассмеялась с облегчением администратор. – Все в порядке, я его видела. Он ушел с папой!

5. Мальчик, который вышил

Вениамин взял трубку с первого гудка и весело сказал: «Слушаю внимательно». Я от неожиданности даже отпрянула и забыла, что собиралась сказать.

– Алло, – вспомнила я. – Скажи, пожалуйста, Кузя у тебя?

Я старалась говорить спокойно и вежливо, как будто ничего странного не происходило.

– Кто это? – спросил Вениамин.

Меня вдруг захлестнул совсем уж неуместный гнев. В игры будет со мной играть, притворяться, что не узнал. Или, может, он забыл, кто такой Кузя, и об этом спрашивает?

– Дай ребенку трубку! – прорычала я, забыв, что собиралась быть милой и всепрощающей, чтобы мне только отдали Кузю и мы с ним в воскресенье посмотрели кино дома, а потом в кинотеатре, и чтобы вернулась простая мирная жизнь с планами на выходные.

– Ты ненормальная, – заорал Вениамин, который теперь-то меня узнал. – Что тебе надо от меня!

– Ты забрал Кузю из «Бурато»? – спросила я. – Бодомгул сказала, что он ушел с папой.

– Я сейчас вообще не понял, что ты сказала. Какой Мурат! Какой богомол ушел с папой! Пьяная, что ли?

– «Бурато» – детский центр, где Кузя занимается. Бодомгул – администратор. Ты клянешься, что не забирал ребенка?

– Я тебе никаких клятв давать не собираюсь, – заговорил Вениамин новым и таким заносчивым тоном, что я сразу поняла: это начались показательные выступления для подоспевшей Катерины Х. – Ты, например, так и не выписалась из квартиры.

– Так у тебя Кузя или нет? – Я снова говорила спокойно. Мне нужна была информация, а не победа в споре.

Вениамин, видимо, прикрыл трубку рукой, чтобы посоветоваться, потому что воцарилась глухая тишина. Но потом сквозь нее я все-таки услышала женский шепот: «Скажи ей, что отдашь ребенка, если она выпишется… а что такого!»

– Я тебе перезвоню, – быстро сказал Вениамин и отключился. Мне показалось, что в голосе его звучала беспомощность.

Но где Кузя? У них или не у них? А я проверю. Приеду туда и все выясню. И убью на хрен Катерину Х. Это лучше, чем стоять посреди улицы и трястись от страха и возмущения.

Я быстрым шагом пошла в сторону метро. По дороге, еще раз шесть безуспешно набрав номер Кузи, позвонила сестре Ж. и дала ей адрес Вениамина в Перово, попросила встретить меня там.

– Что случилось? Что брать с собой?

– Паспорт и вилы. Объясню на месте.

– Окей. Может, такси тебе вызвать лучше? На метро долго.

Как и все автомобилисты, сестра Ж. не верит в метро, а любую машину считает машиной времени.

– Нет, здесь ехать минут двадцать с одной пересадкой. Не надо такси.

И тут такси поехало прямо на меня. Я бежала по Садовому, а оно вдруг стало сворачивать во двор на скорости. Огромное, желтое, хищное, страшное. Не успею – поняла я, бросилась на колени и закрыла лицо рукой с телефоном, ожидая удара.

Удара не было, визга тормозов я тоже не услышала. Услышала радостный крик:

– Мама!

И увидела, что из такси вылезает Кузя и машет мне рукой и рюкзаком.

Я сидела на асфальте и тупо смотрела желтой машине прямо в морду. На морде был изображен конь.

Кузя подбежал и попытался меня поднять. У него это на удивление легко получилось. Потом я поняла, что с другой стороны меня тянет кто-то посильнее шестилетнего мальчика.

– Здравствуйте, – сказал незнакомый улыбающийся мужчина. – Что это вы сидите тут одна. Не ушиблись?

А я вцепилась в Кузю и качалась туда-сюда. Кажется, сказала спасибо, но точно не помню. Почувствовала, что по шее у меня, обгоняя друг друга, бегут слезы. Уже по шее, значит, давно реву, подумала я равнодушно.

– Ты на такси катался? – спросила я своего утерянного ребенка.

– Нет, на мустанге! – гордо сообщил Кузя. – Меня Танин папа забрал.

– Танин папа, – повторила я. – Ясно. Мустанг – это лошадь.

– «Мустанг» – это машина, – втолковывал мне Кузя, как маленькой. – Мы ездили в Макдоналдс и в гости к Тане. Мы с Таней вышивали, потому что мужских игрушек у нее нет. Зато я вышил коалку.

И Кузя торопливо стал рыться в рюкзаке.

А я узнала Таниного отца. Это был грустный папа из «Бурато», который рассказал мне утром о клубе «22.20». Улыбка преображала его лицо, подсвечивала, делала совсем другим.

Таню я тоже заметила. Очень серьезная, даже мрачная девочка с длинными распущенными волосами. Сейчас она стояла чуть позади отца, будто пряталась за ним, в руках держала белую коробку.

– Спасибо, – сказала я Таниному папе резко. – Ребенка привезли, меня не убили. Сколько хорошего сделали за день. Но лучше бы сразу позвонили и сэкономили мне моток нервов. Кузя, пойдем.

Кузя растерянно посмотрел на меня, потом на Таню с папой. Помахал им неуверенно. Вздохнул, застегнул рюкзак, так и не вытащив оттуда вышитого коалку, пошел впереди меня к дому.

Танин папа, лицо которого уже покинула улыбка, пожал плечами и открыл дочке дверь в «мустанг». Его ребенка сегодня никто не похищал.

Я двинулась за Кузей, который шел все быстрее. Когда догнала, поняла, что он плачет.

– М-мы т-т-торт купили! Я об-бещал, что теп-перь к нам в гости поедем, чай пить будем, я попугая хотел показать, Б-белую лестницу и а-а-абезьяну Чу!

Так вот что за коробка была в руках у Тани. Торт.

– Кузя, Танин папа поступил неправильно. Он должен был мне позвонить и сказать, что забрал тебя. Я очень волновалась, искала, с ума сходила.

– Мы тебе сто раз звонили! – выпалил Кузя и еще ускорился. Может, ну его, театр, отдать ребенка в секцию спортивной ходьбы? – Аппарат! Абонента! Выключен!

– Да вот мой телефон, работает! – Я показала Кузе экран. – И все время работал. Ты правильный номер набирал?

– А мой телефон сел. Мы звонили по номеру, который у администратора в книжке записан. И я, и Танин папа. Много раз! А потом к дому ходили, но двор был закрыт, а у меня нет ключа от подъезда. Танин папа сказал, что поедем поедим, а потом вернемся, мы есть очень хотели.

И тут я все поняла.

Две недели назад я сменила себе и Кузе номера телефонов на более красивые. Перешла к другому оператору из экономии. А администратору оставляла старый номер, еще в начале сентября, когда собирали контакты родителей. Не такой красивый. И уже, увы, неработающий. То-то Вениамин меня не узнал и так обрадовался…

– Кузя, постой! Ну не обижайся.

Ребенок повернулся ко мне с сердитым лицом:

– Я не обижаюсь! Я воз-мущ-щен!

И так он это искренне и внушительно басом произнес, что я засмеялась. И схватила его за рюкзак, остановила, обняла.

– Понимаю тебя. И очень рада, что ты нашелся. Не убегай больше, ладно?

– До восемнадцати лет я буду жить с тобой, – проворчал Кузя, вроде бы уже не такой возмущенный. – Я обязан.

Мимо по Садовому проехал желтый «мустанг». Ни Таня, ни ее папа в нашу сторону не посмотрели. Грустно. Надеюсь, я не лишила Кузю лучшего друга.

– В понедельник я куплю торт, подойду к Таниному папе и приглашу их в извинительные гости, хочешь? Или позвоню ему прямо сейчас.

– Не надо звонить. Он за рулем, – сознательность у Кузи зашкаливала. – А вот торт купи сегодня. Я уже настроился.

Мы пошли за тортом, купили «Муравейник». Попугай Исаич встретил нас криком «Р-ребята, р-р-адость какая!».

Позвонила и приехала сестра Ж.

Позвонила Лисицкая и надавала мне по ушам за молчание.

Позвонила Марина Игоревна и передала привет от Бодомгул.

Вениамин не звонил. Но поздно вечером прислал явно вымученное, победившее в долгих баталиях между совестью и Катериной СМС: «Ребенок не у меня».

И не спросил, где он, нашелся ли. Единственный из всех не поинтересовался. Ребенок не у него. Нет у него ребенка.

Ну, у меня зато есть. Спит в комнате с обогревателем, вышивку с коалой повесил на стену. Так пока и поживем.

6. Чувствуйте себя как дама

Субботним вечером мы с сестрой Ж. кружили по темному парку «Красная Пресня» и искали клуб «22.20». Чтобы иметь возможность выпить в клубе свою законную «маргариту», Жозефина оставила машину дома и поехала на метро, что приравнивалось к подвигу.

– Ты не представляешь, как там душно! – ворчала сестра Ж., скача через лужи. – И куда люди только прутся в субботу на ночь глядя?

– Не представляю, – ответила я сразу на всю тираду, хотя в метро мы ехали вместе. – Но люди явно собрались не в клуб «22.20», потому что этого чертового клуба просто не существует.

– Позвони своему Дэну, спроси, где конкретно в парке они будут играть.

– Не Дэну, а Максу. И я уже пробовала звонить, не отвечает он. Наверное, настраивает гитару или сам настраивается перед концертом.

– Жаль, что мы не сможем оценить его усилия, потому что поэтично умрем в парке, в груде осенних листьев. Это вот что вообще? – Сестра Ж. уцепилась за какой-то столб с цепями.

– Написано, что это корзина для диск-гольфа и сюда нельзя класть посторонние предметы. Но лично для меня это ничего не проясня…

– Простите! – закричала сестра Ж. и бросилась наперерез одинокому бегуну. – Вы не знаете, где здесь клуб?

Бегун схватился за тренированное сердце, но путь нам честно указал. Выяснилось, что клуб все-таки находится рядом с парком, на Мантулинской, а не прямо в нем. Красивое торжественное здание а-ля сталинский ампир. Мы его проходили, когда спешили от метро, но никакой вывески не заметили, да и особняк показался нам слишком роскошным для того, чтобы там играли начинающие рокеры вроде Макса.

Мы вбежали в фойе и сразу услышали вдалеке музыку. Видимо, концерт уже начался.

– Девочки, курточки сдаем! – звонким голосом приказала из гардероба изящная старушка с аккуратной прической.

Мы послушно протянули ей пальто, взяли холодные железные номерки. За стойкой гардероба на маленьком столике я заметила белый фарфоровый чайник, вазочку с печеньем «Юбилейное» и книгу «В поисках утраченного времени».

– Приятного вечера, – сказала старушка ласково.

– И вам с Прустом тоже, – улыбнулась я и кивнула на «Юбилейное». – Жаль, печенье не то.

Старушка тихо засмеялась:

– Да уж. Но оно прекрасно справляется со своей задачей. Возвращает меня в мое личное утраченное время. Я, знаете ли, несколько моложе Пруста и его мадленок.

Мне захотелось остаться в гардеробе и побеседовать со старушкой пару часов, как я, бывало, сидела с бабушкой за чаем и слушала ее бесконечные истории. Но сестра Ж. и звуки электрогитар звали меня в глубины клуба «22.20». Пришлось остаться в собственном времени.

– Шумно тут, – с удовольствием сказала сестра Ж. – Как в вашем метро!

И шагнула прямо в гущу народа. Я потянулась за ней, как безмолвный вагон за паровозом. Не люблю толп, теряюсь в них – иногда в самом буквальном смысле. Вот и сейчас отстала: сестра Ж. исчезла из вида уже секунд через шесть. Я начала оглядываться, искать среди танцующих голов ее, блондинистую, с гордым профилем, но не находила. Отлично. Буду смотреть на сцену. Там у меня, по крайней мере, должны быть знакомые.

– А у нас мальчик!.. – заорал мне в ухо какой-то мужик. Я хотела упасть замертво, но узнала Колю, дизайнера из Бука. За недолгое время, что мы не виделись, он отрастил хипстерскую бороду. И похоже, стал отцом.

– Поздравляю! – прокричала я. – Леля тоже здесь?

Коля посмотрел на меня как на безумную – ну да, конечно, молодые матери нынче ходят на рок-концерты с младенцами, и покачал головой:

– Нет, у нее завтра встреча с подругами. Мы по очереди ведем социальную жизнь.

Я услышала «сексуальную жизнь» и энергично закивала – от смущения. В этот момент на меня сзади кто-то прыгнул и завизжал. Оказалось – Рита, выпускающий редактор Бука. Да у нас тут прямо встреча выпускающих выпускников.

– Антонина, ты прекрасно выглядишь! – уверяла Рита, хотя из-за плотности потока не могла протиснуться вперед и видела меня только сзади. – Пойдемте за столик, там Калерия Поликарповна пробует текилу!

– Я сестру потеряла, – неуверенно произнесла я.

– Вот и хорошо! – не унывала Рита. – Очень по-индийски. Я даже не знала, что ты ее нашла. Как раз расскажешь!

И мы пошли к ним за столик, там обнимались с Калерией Поликарповной, смотрели фотографии Колиного сына со дня рождения до сегодняшнего утра, слушали Риту, уверявшую, что Макс дико талантливый музыкант, – ну и немного слушали самого Макса, который прыгал по сцене и кричал в микрофон красивым дрожащим голосом. Меня спросили, как дела у Майки и Лисицкой, а вот о том, как дела у меня, почему-то так и не спросили. Впрочем, я не очень хотела рассказывать о разводе и «ЖП», поэтому почти не обиделась. Потом Рита все-таки поинтересовалась, нашла ли я работу, но тут группа устроила перерыв, к нашему столику подошел уставший и счастливый Макс, и мы начали его поздравлять.

Я проверила телефон – нет ли сообщений от сидевшей с Кузей мамы или от сгинувшей на танцполе Жозефины Козлюк. Не было. Я заволновалась, оставила свою бывшую редакцию обсуждать гитарные соло и пошла искать сестру Ж. Может, она уехала уже? Совсем нехорошо, тогда получается, что я ее бросила, найдя новых старых друзей. Что-то у меня в последнее время плохо с характером и этикой. То Жозефину потеряю в клубе, то Таниному папе нахамлю. Вот он, кстати, сидит в черной майке.

Так, погодите. Как это сидит?

– Попалась! – весело крикнула материализовавшаяся из бара Жозефина. В руках у нее было два правильных бокала «маргариты». С солью на ободке, лаймом и зонтиками.

– Погоди, – зашептала я. – Вот там мужик сидит, он может быть Таниным папой?

– Вполне! – согласилась сестра Ж. не глядя. – И даже Васиным дедушкой. А кто это?

Ну да, Жозефина ведь не видела ни папу, ни его Таню, и в истории с похищением Кузи участвовала только дистанционно, по телефону.

Я взяла коктейль и задумалась. Интересно, можно подойти к незнакомому мужчине и спросить, возил ли он маленького мальчика к себе домой вышивать? Наверное, лучше не надо.

И тут предполагаемый Танин папа мне кивнул и улыбнулся. А может – даже скорее всего – и не мне. Но по улыбке я его узнала окончательно. Поэтому, глубоко вздохнув и выставив перед собой бокал, двинулась извиняться. Не буду тянуть до «Бурато», поговорим сейчас как взрослые люди, без детей, без обиняков.

– Добрый вечер, – сказала я хрипло, низким голосом. Во мне от волнения иногда просыпается внутренний Боярский. – Простите меня. Приходите на торт.

Но, во-первых, слова мои потонули в завывании гитары и одобрительном гуле толпы – группа «Недоволанд» как раз вернулась на сцену. А во-вторых, я увидела, что Танин папа сидит не один, а с молодой красавицей. Такой красавицей, что мой внутренний Боярский рявкнул «тысяча чертей!» и поклонился. Бывают женщины, которым глупо завидовать. Да я и вообще не умею завидовать внешности – ну, разве что какая-нибудь счастливица вдруг без усилий похудеет на два размера и начнет этим хвастаться. Я знаю, что в самом профессионально накрашенном и причесанном виде еще тяну на «красивая», а обычном, умытом – на твердое «симпатичная», и меня это, честно, устраивает. Поэтому настоящими красивыми людьми умею любоваться. Но – издалека. Подходить к ним и приглашать их кавалеров на торт все-таки не стоит. Пусть я и не имела в виду ничего, кроме попытки вернуть своему сыну лучшего друга.

Я ринулась на другой конец клуба, наморщив лоб: усиленно делала вид, что о чем-то внезапно вспомнила. Сестра Ж. в очередной раз меня догнала:

– Куда ты все время уносишься?

– Там Танин папа сидит с Таниной мамой, – объяснила я. – И мама такая, знаешь, как Барби-принцесса на фоне советских лупоглазых кукол.

– Ага, понятно. Мне, кстати, так и не купили настоящую Барби. Только подделку.

– И мне. Мою звали Диана.

– А мою Кристина.

Мы чокнулись «маргаритами» за наше трудное детство и решили все-таки послушать концерт. В этот момент группа «Недоволанд» запела медленную и очень лиричную песню на английском (я распознала слово «baby»), и толпа на танцполе стала распадаться на молекулы. Сестру Ж. увел танцевать крепкий и гордый юноша сантиметров на двадцать ниже ее ростом. Мне она отдала свой пустой бокал, и я решила отнести его в бар, чтобы не маяться у стены в ожидании, что кто-нибудь и меня пригласит.

– Спасибо, – сказала я красивому бородатому бармену. Я заметила, что в их клубе все бармены и официанты были симпатичными и небритыми – и бороды им шли куда больше, чем, например, Коле. – Можно мне еще одну «маргариту»? Голубую.

Бармен невозмутимо кивнул. Принял, значит, заказ, без ненужного кокетства. Я влезла на высокий табурет за стойкой, представляя, какой грациозной могла бы казаться со стороны, если бы на меня хоть кто-нибудь обращал внимание.

– А добрый вечер, – сказал Танин папа и оказался на соседнем табурете. Куда ловчее меня уселся – привычным движением. Махнул бармену, и тот так засуетился, что стало заметно, насколько он юн и неопытен, хоть и бородат.

– Здравствуйте, – ответила я, слава богу, нормальным голосом. – Вы меня узнаете? И придете к нам на торт? Ребенок волнуется и ругается.

Дался мне этот торт, а. Прямо навязчивая идея.

– Узнал, да. И я помню, что вы сюда собирались. Я же вам название клуба подсказал.

Вопрос про торт он проигнорировал. Но и не злился вроде бы. И подошел ко мне один, без своей красавицы. Один-два в пользу Антонины.

– Здесь половина моей редакции собралась. Некоторые даже выступают, – я кивнула в сторону сцены.

– А, вас Дэн пригласил?

– Макс, – я улыбнулась, потому что сестра Ж. сегодня уже путала имена Макс и Дэн. – Максим Зырянов, солист этой группы. Раньше работал в моем журнале, пока его не закрыли.

– Я знаком с гитаристом, и он как раз Дэн. Тоже бывший журналист, кстати. У него закрыли целый телеканал.

– Да, наша профессия очень творческая и непредсказуемая. Журналисты теперь работают где угодно, кроме журналистики. В основном мутируют в пиар-менеджеров. Но некоторые хотя бы поют.

– Вы тоже поете? – Он забрал у бармена голубую «маргариту» и аккуратно поставил ее передо мной.

– Нет. Только иногда ору. На незнакомых людей, – я снова попыталась извиниться и вернуться к теме торта. – А вы?

Танин папа улыбнулся и принял у бармена, присевшего в глубоком книксене, бокал эля. Я бы, конечно, не поняла, что это эль, а не пиво или кола, но бармен торжественно произнес: «Ваш эль!» Бармену, похоже, нравятся мужчины. Или этот конкретный мужчина.

– Я не пою, – меж тем отвечал Танин папа на мой вопрос. – Хотя раньше очень хотел. Но не получилось.

– А чем занимаетесь? Какие все-таки здесь бокалы красивые. Идеальные просто! – сказала я без перехода.

– Спасибо, это я выбирал бокалы.

– Как это?

– Я здесь работаю. Это наш клуб.

Ничего себе! Ну хотя бы понятно, почему бармен не выходит из книксена. «Наш клуб». Их с красавицей, значит. То-то она там что-то с серьезным видом втолковывает официанту у входа.

– Так что скажете? – спросил Танин папа.

– Отличный клуб! – похвалила я. – И бокалы отличные, и «маргарита», и даже музыка. И бороды у официантов совпадают.

– Это прекрасно. Но я спросил, хотите ли вы зайти в гости.

Ну да, а я пропустила приглашение, разглядывая его красивую жену.

– Сейчас в гости? К вам? Домой? Без ребенка?

– Да, – Танин папа смотрел на меня прямо, без улыбки. И тут меня обожгло: я ему что, нравлюсь?! Он в этом смысле зовет меня к себе? Или он еще что-то успел сказать, пока я отвлекалась на красавицу Барби? Например, что у него дома есть коллекция бокалов, журналов или телеканалов и он хочет мне их срочно показать? Но и в этом случае, получается, нравлюсь. А так не бывает. Не нравлюсь я людям, у которых есть красавицы. И вообще, господи, я тысячу лет никому не нравилась, примерно с эпохи женатого Семена Грановского, переставляющего в коридоре тапочки. Я даже не думала об этом – что у меня может быть настоящий (в физическом, а не лирическом смысле) мужчина. Думала о том, как успеть на развод с Вениамином во вторник, как отпроситься из «ЖП» на четверг, чтобы сходить в «Бурато» на концерт африканских барабанов, как найти еще подработку и где взять второй обогреватель. О судьбах журналистики еще думала и новом романе Джонатана Франзена. А о своих возможных романах – нисколечко.

Мне захотелось броситься Таниному папе на шею и расцеловать. И он, вероятно, даже был не против, раз звал меня к себе домой.

– Спасибо, – сказала я с чувством. – Но…

– Привет! – появилась из ниоткуда сестра Ж. – А я уже уезжаю. Завтра в четыре идем с Кузей в кино, помнишь? В ваш «Атриум». Здрасте! (Это она Таниному папе.) Пока! (Это уже мне.)

И Жозефина Геннадьевна Козлюк сделала на прощание особенное лицо, по которому я прочитала: если тебя приглашает в гости мужчина, иди, дура. Не знаю, как я это поняла, но поняла все, включая «дуру». И, помахав рукой сестре Ж., смело заявила Таниному папе:

– А давайте. В гости так в гости.

И увидела, как он улыбнулся – обрадовался.

Я сбегала попрощаться с редакцией. Подверглась объятиям распробовавшей текилу Калерии Поликарповны. Услышала от Риты долгожданное и приятное «ну как же, ты еще не рассказала ничего о себе!». Посмотрела порцию свежих фотографий Колиного сына – скучающая Леля слала их сплошным потоком и уверяла, что их мальчик меняется каждую минуту. «Думаю, она имеет в виду, что тебе пора домой!» – поделилась я с Колей родительской мудростью и пошла в гардероб, где мы договорились встретиться с Таниным папой.

– О, Мадленка! – обрадовалась мне старушка. – Как концерт?

– Прекрасно, – честно ответила я, дрожащая от коридорного холода и непривычного хорошего настроения. – А ваше чтение?

– Тоже неплохо. Я последний раз читала Пруста в институте. И конечно, ничего не поняла. Знаете ли, студенты еще не умеют толком ностальгировать.

– Согласна. Я и «Анну Каренину» лучше бы сейчас впервые прочитала, а не в девятнадцать лет.

– Да, каждый должен дождаться своего поезда! – подмигнула старушка и ловко достала мое пальто.

Пальто у нее перехватил Танин папа, появившийся из темноты. Подал мне его – правильно, так, что я, не корячась и не приседая, попала в рукава, и отсалютовал гардеробщице. Она в ответ покачала головой – как мне показалось, одобрительно. В холл вышла красавица Барби, изобразила извинения, прижимая идеальную тонкую руку к груди, поманила Таниного папу, передала ему какую-то папку. Потом они расцеловались – слава богу, в щеку, и он вернулся ко мне. Немая сцена заняла секунд двадцать, за это время старушка успела сунуть мне пару печений в салфетке. Видимо, чтобы я не шла в гости с пустыми руками.

Танин папа открыл передо мной дверь – я почему-то не сомневалась, что он это сделает, – и мы оказались на улице. Я вдохнула холодный октябрьский воздух, в нем чудился запах цветущей вишни. М-да, а мне всего лишь подали пальто и открыли дверь. Балованная я девочка, однако.

Припаркованного желтого «мустанга» нигде не было видно.

– Мы на метро поедем или на такси? – спросила я приглашающую сторону.

– А давайте пешком попробуем, – сказал Танин папа. Взял меня за руку, и мы перебежали пустую улицу Мантулинскую. – Все, пришли.

– Так вы прямо здесь живете? – удивилась я.

– Нет, все-таки я живу в доме. Вот в этом. На шестом этаже.

Мы оказались во дворе, состоящем из двух старых домов. Я машинально посчитала этажи – их было пять, а Танин папа сказал, что живет на шестом, чего быть никак не могло… Я хотела было поделиться этой математической гипотезой, но отвлеклась. Посреди двора рос огромный старый дуб. И при виде этого дуба меня охватило странное ощущение. Будто я здесь уже была. Даже не так – я здесь буду. Буду еще много раз, и стану ходить мимо дуба и трогать его шершавую кору, и перепрыгивать лужи осенью, и ругаться, что асфальт не чистят от снега, зимой, и выбегать в тапочках в соседний магазин летом, и здороваться с бабушками на лавке, а то и с мамами на детской площадке. Подобное со мной уже было – когда я впервые приехала к Вениамину в ту квартиру, где сейчас Катерина Х. сушила грибы. Я ничего такого, конечно, не сказала Таниному папе. Зато мы уже давно перешли улицу, а руку мою он не выпускал.

Тогда я задала вопрос, который хотела задать еще в клубе:

– Вы живете с Таней и женой?

Танин папа засмеялся (и все равно не выпустил руку!):

– Интересная версия. «Дорогая, я дома, вот девушку привел, ты на кухне посиди». Нет, жены нет, а Таня с няней.

И снова, коварный, открыл передо мной дверь!

Мы вошли в старый лифт, из которого через щели было видно улицу, и поднялись на шестой этаж. Действительно шестой! В пятиэтажном доме. Сразу от лифта шло несколько ступенек к единственной на этаже квартире. Все ясно. Танин папа живет в башне. Как добрый дракон.

«Жены нет» – это «жены нет дома» или «я не женат»? – терзался впечатленный башнями параноик внутри меня. Но терзался молча и просил его не выдавать. Ладно, посмотрим, что Танин папа сделает с тапками, когда я буду уходить.

Но тапок в квартире не было. Зато была настоящая музыкальная студия в маленькой светлой нише. И кухня с блестящим электрическим чайником, внутри которого ездило на микролифте заварочное ситечко. И примерно двадцать сортов чая, черного и зеленого, и французский багет, и не менее французский паштет, и помидоры черри, пахнущие помидорами (странно, что не цветущей вишней).

Я робко выложила на сверкающую поверхность кухонного стола печенья от бабушки-гардеробщицы.

– Чем богаты. Но насчет торта я не шутила. Приезжайте с ответным визитом.

– Это вам Анна Иосифовна дала? – спросил он, в который уже раз проигнорировав вопрос торта.

– Вероятно. Женщина в гардеробе. Мы подружились на почве любви к Прусту.

– Да, она любит читать ночами и путешествовать. А ее сестра Дора Иосифовна – детей. Поэтому часто помогает мне с Таней. А Анна вот работает в клубе, и это самая высокооплачиваемая гардеробщица Москвы. Они с Дорой живут этажом ниже.

– Удобно! Таня сейчас как раз у них?

– Нет, с другой няней, – улыбнулся Танин папа и ничего больше не объяснил.

Он разлил по высоким синим чашкам чай – я выбрала единственный знакомый, с чабрецом, – ловко сделал мне бутерброд из багета и паштета, включил в студии музыку. Негромко, но слышно. То ли рок, то ли джаз.

– Это джаз-рок, – ответил он на мой вопрос. – Группа Steely Dan.

– Я, конечно, такую не знаю, – вздохнула я.

– Да я сам о ней случайно узнал. В детстве нормальных пластинок в магазинах не было, и мы ходили на бульвар ими нелегально меняться. Однажды какой-то спекулянт всучил мне пластинку группы Scorpions. Я пришел домой, поставил и удивился – надо же, какой необычный альбом. Никакого тебе Wind of Change, красивый бодрый джаз. Группа Scorpions прямо выросла в моих глазах. А потом я заметил, что под наклейкой «Scorpions» есть еще одна – «Steely Dan». Обманул меня спекулянт. Зато с тех пор это моя любимая группа. Жалко, что у нас в клубе они вряд ли выступят.

– А вы что же, и группы сами возите? Не только бокалы закупаете?

– Закупаю бокалы не я, а администратор Лена. Она по хозяйственной части. Выходила в холл, отдавала мне документы, видели ее?

Еще бы не видела! Так сильно видела, что теперь вовсю ликую: Барби – это не его жена!..

– …в общем, Лена администратор, а мы с Риббентропом – владельцы, ну и я еще арт-директор. Давно вместе работаем. А с Риббентропом вообще дружим всю жизнь.

– С Риббентропом! Дружите! – Я немного подавилась хрустящей корочкой багета.

– Да, на самом деле его зовут Боря и он еврей. Риббентроп – прозвище. Мы сидели как-то классом на истории, и учитель читал лекцию об эпохе постсталинизма. Не по учебнику, а по собственным записям – тогда как раз стало можно и модно составлять альтернативные версии школьной истории. И вот учитель монотонно читает: «На место Сталина претендовали: Маленков, Молотов и… Боря, что ты смеешься, дополни!» Боря услышал слово «Молотов» и автоматически ляпнул: «…и Риббентроп!» Учитель не смог читать дальше, ржал вместе со всеми. А Боря стал Риббентропом навсегда.

– Бедный еврейский мальчик! Обиделся, наверное.

– Вы его еще увидите, он не очень бедный. И не очень обидчивый. Хотите еще бутерброд?

Я хотела бутерброд, следующий альбом группы Steely Dan и познакомиться с Борей-Риббентропом. А мне к бутерброду налили еще чаю из ездящего ситечка (Эллочка, я тебя понимаю!) и выдали плед, хотя на кухне было не так уж холодно.

– Я часто окно открываю. Квартира маленькая, нужно проветривать. Таня любит спать в студии на диванчике, так что туда сквозняки не доходят. Но гости, бывает, мерзнут.

Потайной параноик вяло поинтересовался, часто ли у Таниного папы бывают гости и особенно гостьи, но угомонился, разомлевший под пледом.

– А у нас огромная квартира, – похвасталась я. – Комнаты с произвольным количеством углов, черная Белая лестница и свободолюбивый попугай. Зря вы не хотите приехать в гости.

– Я хочу, – ответил он. – Просто вы как будто все время извиняетесь, а уже давно не за что. Я ведь тоже родитель. Понимаю, как вы перепугались. Теперь вот возьму у вас номер телефона. Буду звонить и, может быть, иногда забирать обоих детей, если это удобно. И вообще буду звонить.

Опять он улыбнулся этой своей преображающей лицо улыбкой, и мне плакать захотелось. Слишком нереально все это было, не со мной, не для меня. Я – это «ЖП», элитные диваны, бросающий трубки Вениамин, уехавшие друзья, закрытые журналы, перечеркнутые жирным крестом годы карьеры и семейной жизни, тоска и неизвестность, засасывающие в воронку. А здесь у него все так красиво, уютно и устроенно. Дом-башня под самым небом. Интеллигентные бабушки-соседки, готовые посидеть с обожаемой дочерью, лучший друг, любимое дело, красавица-администратор. Чайник – и тот с лифтом. О чем нам вообще говорить, когда (если) он (не чайник) позвонит?

– Вы ведь все еще журналист, как я понял из рассказов вашего ребенка, – ответил Танин папа на мои мысли. – Где работаете? И где бы хотели? Какую музыку слушаете, если вообще слушаете? Любите ли кино всегда или только по воскресеньям? Что еще любите? И кто та девушка, с которой вы идете смотреть завтра фильм? Я немного поговорил о себе, потому что хотел, чтобы вы нормально чаю выпили. А теперь бы вас послушал.

И я стала рассказывать. О том, что люблю английских актеров, потому что, когда они играют, на них приятно смотреть – прямо как на детей. О том, что в музыке не разбираюсь, слушаю старенькое – Queen, например. О том, что люблю капучино с плотной нежной пеной, но кофе варю в старой турке, потому что так привыкла. О «ЖП», о Вениамине, о Буке, Лисицкой и Майке. О Жозефине Геннадьевне Козлюк и наших сложных полуродственных связях, о тете Свете, Нехорошей квартире, попугае Исаиче, маме. О том, как рада, что Кузя ходит в «Бурато», и как благодарна Марине Игоревне за ее сказочное появление с шариками. О том, что совсем не знаю, где бы хотела теперь работать, потому что привыкла, что на работе мне, взрослому человеку, всегда было интересно и весело так же, как детям в «Бурато», и будни раньше проходили на одном дыхании, а теперь каждый вдох дается с трудом, и я не уверена, что в журналистике что-то изменится в ближайшие годы, а чем еще заняться, я не придумала, поэтому по утрам просыпаюсь с ощущением потери.

Он осторожно погладил мою ладонь и, глядя в сторону, сказал тихо:

– Какая маленькая у тебя рука.

Пожалел.

Потом мы еще пили чай и говорили по очереди. Оказалось, что они с неведомым Борей-Риббентропом учились в ИСАА, на филологическом отделении, причем Боря – на престижном японском, а Танин папа – на вьетнамском, и взяли его туда в основном из-за хорошего слуха.

– Ведь ИСАА через дорогу от журфака! – удивлялась я. – Наш курс часто в вашу легендарную столовую ходил. Мы могли видеться.

– Не могли. Я знаю, сколько вам лет – у вас очень разговорчивый сын. Так что в столовую мы ходили в разное время – с промежутком в десять лет. Но зато я бывал в вашем общежитии. Приезжал туда разговаривать с вьетнамцами на вьетнамском. Больше не мог придумать этому чудному языку никакого применения. Причем те вьетнамцы были сектантами из странной околохристианской церкви, в свою веру обратились уже в МГУ. Мы ели лапшу и беседовали о Библии.

– На вьетнамском?

– Ну, насколько могли. Нас с Борей даже на церковную свадьбу пригласили. Женился украинский парень на вьетнамке, они все друг друга звали библейскими именами. То есть вместо Тараса Проценко и Нгуен Мин Тяу в брак вступали Моисей и Руфь. Однако они там все стояли кружком и радостно распевали песню: «На Украине жил молодой Тарас Проценко-о! На Украине жил! На Украине жил! И не знал, что во Вьетнаме жила его любовь Нгуен Мин Тяу!» – Танин папа спел все это весело и даже мелодично. – Отец жениха удивлялся, что свадьба полностью безалкогольная и упорно нудел «горько!». Отец невесты был в шоке и всем своим видом оскорблял чувства верующих. А во время клятвы оскорблял по-вьетнамски. Я это понял и перевел Боре, тот захохотал. В общем, свадьба удалась.

Я рассказала о собственной свадьбе, на которой Вениамин зачем-то после загса потащил меня на руках через мост, хотя я активно сопротивлялась, но быстро устал и, отдыхая, усадил меня дрожащими руками на перила. Далеко под мостом текла бурная река. Я боюсь высоты. В общем, если бы свидетель не подхватил меня вовремя, это был бы очень короткий брак.

Танин папа наклонился ко мне и поцеловал. Осторожно, в щеку. И в губы потом тоже. И оказалось, что целоваться с ним так же хорошо и интересно, как разговаривать.

Но мы все равно до четырех утра в основном говорили. Я рассказала, что не знаю, кто мой настоящий отец, и маму об этом не спрашиваю, потому что она сейчас слишком счастлива для таких бесед. У Таниного папы, как выяснилось, в семье тоже все непросто.

– Моя мать из Воронежа, а отец – из Белграда.

– Из Белгорода? – переспросила я.

– Нет, из Белграда, он серб. Они с мамой познакомились по переписке, студентами. Была такая практика в странах Варшавского договора.

– И тебя они тоже сделали по переписке? Была и такая практика? – Где-то между поцелуями мы окончательно перешли на «ты». И под пледом теперь сидели вдвоем, а окно открыли настежь.

– Практически. Отец приехал в Союз, они встретились в Москве, и мама на него сразу за что-то обиделась. Она… мм… сложный человек, которого каждый может обидеть. Отец вернулся в Югославию, мать – в Воронеж. Обо мне она ему сообщила, только когда простила. Письмом, конечно. Мне уже было четыре года. Отец срочно примчался, дал мне свою фамилию и отчество, настаивал, что хочет общаться.

– И вы общаетесь?

– Да. Причем на английском. Оказалось, что папа не может выучить русский язык.

– Да они же похожи с сербским! Даже интонациями.

– Это отца и сбивает с толка. Он все понимает, но когда пытается говорить, путает слова, сбивается и злится.

– Так не бывает! – Я смеялась в голос.

– Хочешь, добью? Угадай, кто папа по профессии.

– Ну?

– Переводчик. Японист. Перевел на сербский всего Мураками.

– А-а-а! – Я выбралась из пледа, но не из рук Таниного папы. – А в его переводах нет слов «ошметки» и «плюхнулся»? В русском варианте – прямо через строчку.

– Не знаю. Надеюсь, нет. Папа у меня интеллигентный. Но его болезнь оказалась заразной, я сербский тоже не знаю. Зато Боря говорит с моим отцом на японском. Плохо, но уверенно.

В дверь кухни вдруг просунулась голова. Черная, носатая и кудрявая.

– Танька спит, – сказала голова. – Я за едой. Есть у тебя что-нибудь в холодильнике?

Я совершенно не удивилась. Даже не пошевелилась. Ну голова. Ну хочет есть. Ее можно понять. Если уж можно понять все остальные чудеса, происходящие сегодня со мной в районе парка «Красная Пресня».

– А вот и наша няня, – сказал Танин папа. – Заходи, Риббентроп.

7. Друг индейца

– …а потом мы пошли в гости к этому Боре. И сидели там еще часа два, – рассказывала я на следующий день сестре Ж. – Боря живет в том же подъезде этажом ниже. Они, оказывается, квартиры специально рядом покупали так, чтобы на работу в клуб ходить пешком. Правда, Боря в клубе почти не появляется, а когда появляется, никто не верит, что он хозяин. Он когда-то выкупил у Лужкова аренду на пятьдесят лет вперед, но быстро потерял к идее интерес. У него много других бизнесов. Точно не поняла каких. Но квартира впечатляющая – длинная, как будто из двух состоит, дорогая-богатая, с вензелями и лепниной. Посреди комнаты лежит свернутый в трубочку персидский ковер и стоит огромная люстрища, как в Большом театре. На стене – картина Айвазовского, как утверждается, подлинник. На кухне – вилки из чистого серебра и мраморная скульптура коня в человеческий рост, на него полотенца вешают. Боря говорит не замолкая, а друг его только улыбается.

Сестра Ж., которая просто приехала смотреть кино, во все глаза смотрела на меня.

– Не замолкая, угу, – она покачала головой. – Не то что некоторые.

– Ну прости! – заламывала я руки. – Еще немного осталось. Танин папа тоже помимо клуба много всего делает. Сводит звук в своей студии. Помогает молодым группам. Концерты устраивает и гастроли. И на радио программу ведет о рок-музыке. Мне кажется, я ее даже слышала однажды.

– А могли бы мы его называть как-то иначе, чем «Танин папа» или «Борин друг»? Есть у него имя?

– Черт! – Я даже помолчала. – Не знаю. Вроде бы есть отчество и фамилия, которые ему дал сербский отец. Но я не спросила какие.

– Провела с мужчиной ночь и не спросила, как его зовут. Ветреная барышня Козлюк, девица легких нравов.

– С двумя мужчинами! – уточнила я. – Они меня потом на такси домой отправили, Боря со мной ездил, а Танин папа остался с Таней. О!.. Когда он вызывал такси, сказал, что его фамилия Гойко! По буквам произнес. А Боря разок назвал его Петровичем. Хм, получается, сербский папа – Петя, что ли?

Я озадачилась, а умная сестра Ж. позвала Кузю:

– Ребенок, тебе Таня не говорила, как зовут ее папу?

– Папу Гоша, маму Саня, – прокричал Кузя из своей комнаты. – Мама живет в Санкт-Петербурге. Временно.

– Очень ценная информация, – подмигнула Жозефина. – Теперь мы знаем все. Гоша – это, видимо, Георгий. Значит, Георгий Петрович Гойко его зовут. Открывай фейсбук!

– Зачем?!

– Поищем его. Георгиев Гойко не может быть много. Это тебе не Иван Петров.

– Ох, в таких случаях хорошо быть Антониной Козлюк. Нас мало.

– А еще лучше – Жозефиной Козлюк. Открывай!


В фейсбуке мы нашли только Георгия Гейко. И на нашего он был максимально не похож.

– Гоша еще может быть Юрием, – не сдавалась сестра Ж. – Помнишь? Он же Гога, он же Жора, он же Юра.

– Жора – это вообще коала, – сопротивлялась я.

– Ищи Юрия Гойко! – приказала неумолимая Жозефина.

Я отыскала ей целых пять штук. Но они все были не из Воронежа и не из ИСАА. А один, без фотографии, вообще не заполнил профиль.

– Будем считать, это он. Просто, может, человек ненавидит соцсети.

– Нет, – недовольно сказала сестра Ж. – У него есть одна запись, гадкий экстремистский перепост. Не читай.

Расследование зашло в тупик.

– Да неважно, – сказала я. – Все равно, если мужчина мне нравится, я не могу звать его по имени. Такая странная особенность психики. Когда я однажды пришла домой с работы и сказала мужу «Вень, ставь картошку!», сразу поняла, что разлюбила его.

– А если надо человека позвать? Из другой комнаты или в толпе окликнуть?

– Ну, скажу «эй». Или буду махать руками.

– Эффективная тактика, – заключила сестра Ж. – А в кино мы идем сегодня? Ребенок уже полчаса одевается. Ребенок!

– Иду-у! – протрубил Кузя. – Я потерял штаны.

– Помаши им руками и скажи «эй»!

На фильм мы все-таки опоздали. Пропустили все трейлеры и рекламу и не успели купить попкорн.

– Надеюсь, хотя бы титры посмотрим полностью! – ворчал Кузя, фанат титров. По-моему, он каждый раз надеется, что после них покажут дополнительный мультик.

Увы, не показали. Да и имеющийся мультфильм был странным – про безумного кролика, владеющего кун-фу. Жозефина все мужественно проспала. Зато мне написали с неизвестного номера: «Привет! Таня спрашивает, можно ли сегодня приехать к вам поиграть. И Боря тоже».

Узнав об этом, сестра Ж., собиравшаяся было домой, мигом рассобиралась: «Я должна это видеть!» Я попыталась ее отговорить и проныла, что не люблю всяческие смотрины и неловко себя чувствую в большой компании, но Жозефина сказала, что компанию она как раз планирует сократить: «Буду ходить с Борей курить, спрошу хоть, как его друга зовут».

– Ты же не куришь!

– Для дела – курю. Я пиарщик. Половина успеха нашего бренда основана на моей способности оказываться в курилке с нужными людьми.

– Тогда ты покупаешь торт.

– Я сделаю лучше. Испеку свои фирменные брауни и выдам их за твои фирменные брауни! А потом и тебя выдам – замуж. Не успеешь с прошлым мужем развестись.

– Ты мне точно сестра, а не мать? Внуков еще попроси, новеньких, с иголочки.

Так, вяло переругиваясь, мы дошли до дома, и по дороге незаметно купили все ингредиенты для брауни. Отступать было поздно. «Уже едем», – написал мне человек, чей номер я сохранила в телефоне как «Танин папа». И на сердце у меня сделалось тепло, как летом.


Ночью я лежала в кровати без сил. Да, одна. Оказывается, от радости тоже можно устать, особенно если ее давно не было. Теряешь навык, быстро напиваешься счастьем, и оно валит тебя с ног. Мне было так хорошо, что почти плохо. И сон не шел, и мысли сбивались в кучу, как стадо упрямых овец, которых никак не пересчитать.

Я встала и пошла на кухню мыть посуду. Но оказалось, что сестра Ж. ее уже незаметно вымыла перед уходом. И здесь провал. Все слишком чисто, слишком правильно. Я села за стол, положила на него голову и попыталась сладко зарыдать. Но и это не получилось, слез не было. Зато удалось разозлиться на себя. Когда я такой стала? Почему вместо благодарности судьбе я теперь испытываю тревогу и только и жду, что все у меня непременно отнимут и превратят в тыкву?

Тыква. Что-то знакомое и приятное. Воспоминания о вечере снова зашевелились, заиграли, зазвонили в свои хрустальные колокольчики.

Не тыква это была, а дыня. Высоченный и шумный Боря по прозвищу Риббентроп привез с собой ярко-желтую тяжелую дыню. А еще прошутто, моцареллу, страчателлу и мортаделлу. Кухня Нехорошей квартиры превратилась в филиал Италии в России, попугай Исаич крикнул «бр-раво!». Боря воспринял это на свой счет, загордился, засунул внушительный нос в наш припадочный холодильник и спросил, есть ли что-нибудь горяченькое.

Из потенциально горяченького в холодильнике оказался суп с фрикадельками, сваренный вчера мамой. Фрикадельки обрадовали Борю, словно Карлсона. Он потребовал себе большую тарелку супа, а сестре Ж. бесцеремонно приказал резать дыню.

Таня, войдя в нашу квартиру, застеснялась, замкнулась и спряталась за отца. Даже на Кузю, к которому приехала по собственной инициативе, поначалу не реагировала. Кузя растерялся и стоял на месте, не зная, как поступить. Я попыталась было развеселить девочку, задавая дурацкие вопросы, но она смотрела в пол и отвечала односложно. Тогда Танин папа сделал странное. Сказал детям: «Запрыгивайте!» Они мгновенно разулыбались, разбежались, прыгнули на него с двух сторон, уцепились, как коалы, и он потащил их в Кузину комнату играть в твистер.

– Левая рука, правая нога! – раздавалось оттуда, и за этим следовали взрывы смеха, детского и взрослого.

Боря-Риббентроп между тем доел вторую тарелку супа. Жозефина Геннадьевна Козлюк нарезала дыню, красиво разложила по тарелкам прошутто-мортаделлу и скомандовала Боре:

– А теперь ты достанешь из духовки брауни и разрежешь их.

Он ее послушался, хоть и покосился печально на оставшийся в кастрюле суп. Равенство полов было восстановлено.

Я все это время ничего не делала. Ну, суп только разогрела. А так – сидела себе за столом напротив Бори, подперев рукой щеку, и улыбалась, даже не пытаясь претендовать на роль хозяйки дома или хорошей матери.

Танин папа вернулся, а с ним – преображенные веселые дети. На столе уже стояло блюдо с огромным количеством брауни – старательный Борис порезал его на кусочки размером со спичечный коробок. Кузя и Таня быстро выпили чаю, сделали кораблики из мортаделлы, съели по пирожному и заторопились играть дальше, уже безо всяких пап.

Мы вчетвером остались продолжать итальянский пир. Боря сбегал на улицу: он забыл в машине пакет с чиабаттой и тремя бутылками – оливкового масла, пино гриджо и кьянти. Я достала неидеальные разномастные бокалы и поломала чиабатту – проявила гостеприимство. Танин папа, страдающий без музыки, нашел в необитаемой гостиной старый проигрыватель и несколько виниловых пластинок. «О, Matia Bazar! – обрадовался он. – Молодец Шишкин, хороший, наверное, художник был». Игла опустилась на пластинку, и вечер стал совсем итальянским, если не считать фрикаделек, которые Боря воровато вылавливал из кастрюли. Впрочем, слово «фрикаделька» тоже наверняка итальянское по происхождению.

Пока Боря ел, остальные могли говорить. И мы говорили – вспоминали детство, студенчество, работу, которую приятно вспомнить. Оказалось, что мы все вчетвером были на концерте группы Kraftwerk в 2004 году. Даже музыкально аполитичная я, которую взяли туда вместо загулявшей подруги, согласилась, что концерт получился крутой.

Дыня закончилась, а вино нет. Две исторические личности, Риббентроп и Жозефина, пошли курить на балкон.

И тогда мы с Таниным папой остались вдвоем. Но не бросились друг другу в объятия, как можно было подумать и как я успела себе намечтать, а замолчали. Будто бежали-бежали и споткнулись. Оставалось только дышать. И чтобы не дышать слишком громко, я спросила:

– Хочешь, покажу тебе Белую лестницу? Кстати, как тебя зовут?

Он благодарно улыбнулся и сказал:

– Гойко. Лестницу – хочу.

И мне стало все понятно. Конечно, Гойко – это имя, а не фамилия. А Гоша – уменьшительное. Гойко Митич – так звали югославского актера, игравшего американских индейцев. Говорят, он был очень популярен у старшего поколения.

– Все правильно, – сказал Гоша (уже не просто Танин папа). – Моя мама смотрела все его фильмы, и, кроме Гойко, не знала никаких сербских имен.

– И папа твой тоже Гойко?

– Нет, Горан. Но когда я родился, она, как ты помнишь, была на папу обижена и в честь него называть сына не стала бы. Лучше уж в честь Чингачгука.

– А Петрович…

– Фамилия. Правильно ударение на первый слог, но невозможно же это всем каждый раз объяснять. А до четырех лет, пока папа не приехал, я по документам был Гойко Петрович Максимов, с мамиными отчеством и фамилией.

– Максимов Гойко! Как будто грассирующий Максим Горький!

Мы снова нормально разговаривали. А потом и нормально обнимались на Белой лестнице, на черном диване, оставленном и продавленном предположительно художником Шишкиным и его возлюбленной. Ни дети, ни взрослые, ни даже попугаи нас не беспокоили. Казалось, на Белой лестнице время останавливается, а пространство захлопывается, закрывается от чужих глаз.

– Хорошее место, – заметил Гоша. – Здесь так спокойно.

– Могло бы быть еще и красиво, – вздохнула я. – Но мы все не придумаем, как бы обустроить Белую лестницу. Это кажется нерациональным – в квартире столько комнат, зачем еще одна. Но я сюда частенько прихожу просто так, на диване посидеть. Заземлиться.

– Понимаю, – он погладил меня по голове.

А меня никто не гладил по голове с прошлой жизни. Я даже не знала, как ему на это ответить.

– У тебя тоже есть такое место? Твой клуб? Или студия?

– Кипр, – невозмутимо сказал он.

– Ого. Весь Кипр?

– Не весь. Но там есть волшебные места. Очень разные. Берешь машину и катаешься.

– А я думала, Кипр – это для бабушек с маленькими внуками. Пляжный отдых, олл-инклюзив. Кузя как раз с бабушкой там и был. А я ни разу.

– Давай съездим, – не удивился Гоша.

– Когда?

– Когда угодно. Там всегда хорошая погода. И солнце.

Всегда хорошая погода и солнце. Это не на Кипре, мне казалось. Это с Гошей так.

А мне завтра на работу в «ЖП», а послезавтра – разводиться с Вениамином. Такие планы во вселенной за пределами Белой лестницы.

– И что мы будем там делать? – желая все срочно испортить, задала я глупейший из известных вопросов. – На твоем Кипре.

– Ездить на машине, как я уже сказал. Есть. Спать. Гулять. Смотреть на фламинго, – перечислял Гоша.

Там еще и фламинго, господи. Не получилось ничего испортить.

У меня теперь, похоже, есть мужчина, который улыбается, когда я вхожу в комнату. И новый друг Боря-Риббентроп, два метра красоты и жизнелюбия. И я еду на Кипр. На этой ноте должны были закончиться самые длинные и изматывающе радостные выходные в моей жизни. Но, проводив гостей, я сидела ночью на кухне, пыталась заплакать и думала, что все это обязательно заберут у меня, нелепой Антонины Козлюк, и надеялась робко, что не заберут. Ведь он гладил меня по голове и сказал, что мы увидим фламинго.

8. Новый Роман

В понедельник я проснулась спокойная, без предчувствия беды. Ночной морок рассеялся. Все, включая фламинго, теперь казалось настоящим, хотя ночью я погуглила и выяснила, что они прилетают на Кипр ближе к зиме, и, следовательно, мы с Гошей в этот раз можем их не застать. Мы с Гошей! В этот раз! Оценили степень моего оголтелого оптимизма?

Причина была простой и очень тупой – я придумала себе зарок и отвлеклась на него. Решила так: если за сегодняшний день, никуда не подглядывая, вспомню названия пятидесяти американских штатов, то все сбудется, все будет хорошо. И уже за завтраком вспомнила четырнадцать штук! Ну не молодец ли я?

В «Бурато» я видела Гошу всего полсекунды – они с Таней опоздали, а я спешила на работу в «ЖП», куда должна была явиться прямиком с Кубы легендарная начальница Пеленгас Г. Г. Но и это меня не расстраивало.

Двадцать один – Аризона. Двадцать два – Орегон. Двадцать три – Вашингтон. Вашингтон, округ Колумбия, не считаем.

Пеленгас приехала и сразу начала демонстрировать, что она в «ЖП» начальник и без нее все развалится. Бегала между редакцией и рекламным отделом, раздавала указания и Была Недовольной.

Внешне она оказалась большой женщиной с очень черными бровями. Задевала столы и роняла степлеры.

– Переснять! – сказала она про готовую съемку моды. – Я это совсем не так себе представляла. Ну и рожи тут у вас!

Тридцать – Техас. Рифмуется с «Пеленгас». Тридцать один – Северная Дакота. Тридцать два – Южная Дакота.

Съемкой занимались Дина и Инна. Инна, конечно, побежала в туалет плакать, а Дина осталась урезонивать начальство:

– Мы же с вами обсуждали концепцию, Галина Глебовна, и присылали вам луки, и вы все одобрили.

– Я не могла одобрить эту жуткую бабищу! Шавка какая-то с фабрики-кухни, ни породы, ни стати. У нас лакшери, а это что!

– Модель вы тоже утвердили.

– Не могла я ее утвердить! – Пеленгас так громко крикнула, что сломанная лампа на потолке загудела с удвоенной силой.

– Да вот же письмо от вас! – Дина полезла в свой компьютер.

– Что ты мне тычешь этим письмом. На день уехать нельзя. Нет, это никуда не годится!

– Ладно, – спокойно сказала Дина. – Будем переснимать. Но придется второй раз платить стилисту, визажисту, фотографу и модели.

Аргумент оказался решающим. Платить Пеленгас не любила, это я еще в день зарплаты поняла. Вопрос с фэшн-съемкой быстро замяли, но энтузиазм босса перенесся на меня:

– А где зубы?

– Чьи? – уточнила я.

– Интервью о протезировании. Рекламное. С владельцем клиники «Глаз», – брови нависли надо мной.

– Клиника «Глаз» занимается стоматологией? – Я решила не удивляться.

– Не «Глаз», а «Клац». «Клац-клац»! – продолжала начальница полный смысла диалог. – Ты совсем не в теме, я смотрю. Не знаешь наших рекламодателей.

Я действительно была не в теме. Но выразила готовность разобраться в вопросах протезирования, связаться с клиникой и поговорить с доктором.

– Какое там поговорить! – махнула рукой Пеленгас. – Зачем. Да и не умеет он говорить. В релизиках поройся. У меня были где-то, посмотри на сервере в папке «Пеленгас 15», или «Важное», или «На потом». А лучше возьми наше старое интервью про отбеливание и сделай то же самое, но про протезирование.

– Это довольно сложно, – зачем-то сказала я.

– Знаешь, дорогая, – ноздри Пеленгас раздулись, – надо или работать, или не работать. У тебя испытательный срок, напомню. Лина, ты починила мою кофеварку, я хочу латтэ?!

Тридцать шесть – Мэн. Тридцать семь – Канзас. Опять рифмуется с «Пеленгас». Но Элли возвратится с Тотошкою домой.

Я села изобретать протезирование, а Пеленгас шумно печатала на компьютере письма (клац-клац), вздыхала и проговаривала их вслух: «Уважаемый Ашот Арутюнович… а, нет, я уже писала “с уважением”, хватит его уважать…»

Через час она уехала, предупредив:

– Завтра у меня педикюр весь день!

Дина принесла мне зефир в шоколаде и сказала:

– Ты не расстраивайся. Она как стихийное бедствие. Прошлась, раскидала степлеры – и на педикюр. Теперь мы ее не скоро увидим».

Сорок один – Аляска. Сорок два – Гавайи.

Позвонил Гоша. Он теперь так и высвечивался в телефоне – «Гоша». Я немного полюбовалась его именем и ответила.

– Привет! – сказал он весело. – А я нашел нам билеты на Кипр. И апартаменты в Ларнаке прямо на набережной. Только в эту пятницу, ничего? Мама сможет ребенка забрать до конца выходных?

Мама могла. И даже скан загранпаспорта у меня в телефоне нашелся. Через пять минут Гоша написал: «Все, купил!» Я позвонила ему – просто так, поблагодарить, услышать голос.

Сорок восемь – Небраска. Сорок девять – Вайоминг. Что же осталось?

Я сочинила довольно приличное интервью с владельцем стоматологической клиники. В нашем материале он представал умным и тонким собеседником, о бизнесе рассказывал с любовью и выше протезирования ставил только свою семью.

Но последний американский штат никак не вспоминался. Я еще раз пересчитала – увы, только сорок девять. Попыталась мысленно расположить штаты с запада на восток. Вроде бы все на месте, но одного все же не хватает. Какого? Даже Айдахо есть.

Я схитрила, написала сестре Ж.: «Важно! Говори не думая. Первый американский штат, который приходит тебе в голову?» Это ведь не считается подглядыванием. Она ответила: «Филадельфия?» Ну, я же сама сказала – не думая! Филадельфия – это город, а штат – Пенсильвания, и он у меня был записан вторым после Калифорнии. Эх.

Я еще немного поработала. Вдруг переписывание пресс-релизов натолкнет меня на мысль. «Данное средство с содержанием витамина С действует в 67 раз эффективнее, чем сам витамин С. Оно также слегка дезинфицирует». Слегка дезинфицирует. Хорошая новость для бактерий. И плохая – для разжалованного витамина С.

«Революция в контрацепции! – читала я дальше. – Еще никогда ОК не были такими безопасными для женского организма!» ОК. А, это оральные контрацептивы. Окей.

Погодите-ка. ОК. Что-то знакомое, важное. Что-то еще так обозначается. Да! Да! Вспомнила! Теперь все точно будет хорошо! Я чуть не расплакалась от радости над пресс-релизом противозачаточных таблеток, а ведь они обещали, что никаких побочных эффектов не будет.

Я взяла телефон и написала сестре Ж.: «Оклахома!!!» И подбросила телефон вверх, еле поймала. Спасена, братцы, спасена. Будут мне фламинго.

А на телефон пришло сообщение. От Романа Львовича Крутова, моего преподавателя, журналиста и книгоиздателя, чей спецкурс я когда-то посещала и бросила, потому что отправилась рожать Кузю. Господи, что пишет Крутов? Неужели работу предложит? У него прекрасное издательство, хорошие книжки выпускают. Мне теперь что же, во всем будет везти?!

Я не дыша открыла сообщение. Оно гласило: «Оклахома? Мне теперь на А?»

О боже. Я перепутала. Вместо Козлюк Жозефины отправила свою Оклахому следующему в адресной книге – Крутову Роману. От него пришло второе сообщение: «Допустим, Алабама. А кто это?»

Точно, у Романа Львовича нет моего нового номера. Да и меня он наверняка забыл, шесть лет прошло, мало ли у него студенток перебывало на спецкурсе. Надо позвонить и извиниться – решила я. Поступлю как взрослая. Выйду хотя бы в коридор, пять минут проведу без пресс-релизов и протезирования.

– Алло, добрый день, Роман Львович! А – Арканзас! То есть это Антонина Козлюк, ваша бывшая студентка. Я тоже на А. Простите, ошиблась номером. Но вы, скорее всего, меня не помните, так что…

– Антонина! – Голос его моментально потеплел. – Конечно, помню! Как твои дела?

– Да… нормально. Работаю. Редактором в журнале, – ему ведь не обязательно знать, что именно я редактирую.

– Прекрасно, прекрасно. Талант, значит, не расплескала, умница. Всегда знал, что из тебя получится отличный редактор. – Ох, не то вы знали, Роман Львович. – Антонина, а кстати, ты сильно загружена? Подработку, случайно, не берешь?

– Беру! – не задумываясь, ответила я и хлопнула ладонью по стене. Все-таки сегодня мой день, определенно. Оклахома, я люблю тебя.

И тогда Роман Львович произнес очень простые слова, которые вроде бы не должны были разрушить ничью жизнь:

– Тогда слушай. Мне тебя прямо литературный бог послал. Мы сейчас осваиваем рынок нон-фикшн. Так надо. И один автор пишет книгу о том, как открыть свой бизнес. Журналист с телевидения. Пишет неплохо, но, увы, как телевизионщик. У него получается большой сюжет, а не книга. А редакторов у меня мало, и все заняты. Ты могла бы взяться, направить его, добавить тексту литературности? За гонорар, конечно. Я тебе доверяю, а человеку с улицы нет. Автора зовут Антон Поляков, возможно, ты слышала это имя, он довольно известный журналист, работал на…

Антон Поляков. Антон. Сердце мое дернулось, забилось, как старый будильник, и встало намертво.

Чертова Оклахома.

9. Святой Антоний

Когда-то мне было семнадцать лет. Я окончила школу, сходила на выпускной и поехала поступать на факультет журналистики МГУ. Мама считала, что лучше штурмовать филологический – там-то настоящее образование. Но мне нравилось здание журфака на Моховой. Оно казалось центром жизни, островом радости и свободы, хорошо удаленным от Белогорска. Вот настоящий Московский университет – чувствовала я, и не нужны мне ваши золотые Воробьевы горы. В общем, я вырезала семь своих статей из газетки «Вечерний Белогорск», с которой сотрудничала в школе, получила от редактора, маминого приятеля дяди Вахтанга, характеристику («Антонина пишет легко, образно, по-взрослому…»), взяла аттестат с пятерками и отправилась подавать документы.

И там сразу влюбилась. Прямо перед дверью приемной комиссии.

Раньше со мной такого не случалось. В школе у меня, конечно, были мальчики – один из них, кстати, остался в Белогорске, звали Денис Давыдов, как поэта и героя Отечественной войны 1812 года. Я и в подъезде целовалась, и в подушку плакала, и стихи писала о том, что никто меня не понимает, а «снег на фоне фонарей – это титры любви твоей и моей». Все как положено, прививки по возрасту. Но в любовь с первого взгляда я не верила – да и какая любовь с первого взгляда, если знаешь всех с первого класса!

А на журфаке меня для начала ударили столом. Энергичному и сильному старшекурснику надоела толпа абитуриентов у двери приемной комиссии. Он вытащил из кабинета тяжелый стол, перевернул его столешницей вперед, набычился и двинул на нас с криком «Отошли отсюдова на десять метров!». Я было начала думать о том, как на журфак мог поступить человек, говорящий «отсюдова», но мысль не закончила, потому что получила столешницей по ногам. Чуть не упала, инстинктивно отпрянула в сторону, к стене. А там уже стоял молодой человек. Перекладывал в своей папке документы, шевелил губами, серьезный такой, сосредоточенный, ни на толпу, ни на общее возмущение, ни лично на меня никакого внимания не обращал. Ну я и влюбилась.

Он, конечно, был красивый. Высокий, смуглый, темноглазый, с ресницами, от которых на лице лежали тени. И в очень белой рубашке с закатанными до предплечья рукавами.

В кино есть такой прием: на экране много людей, но камера «ведет» одного героя, и зрители только его и видят. Я с той секунды у стены не видела никого, кроме парня в рубашке. Чуть не забыла, что пришла поступать.

Он тоже был абитуриентом, документы сдавал прямо передо мной. Так я и узнала, что его зовут Антон Поляков – увидела папку с именем на столе усталой девушки из приемной комиссии. Заговорить с ним я не могла физически. Только постоянно оглядывалась по сторонам, искала его, находила и падала, падала, падала куда-то вниз.

Пошли экзамены. Сначала творческий конкурс – сочинение на относительно вольную тему и собеседование с комиссией, потом основные – новое сочинение, по школьной литературной программе, и английский. Я ездила, сдавала, писала про Татьяну и Онегина, ходила узнавать результаты, даже волновалась. Но в голове все время звучало: Антон, Антон, Антон, как будто все белогорские электрички разом научились выстукивать это имя тяжелыми своими колесами. Антон тоже сдавал экзамены. На сочинении он сидел передо мной, я умудрилась заглянуть в его работу и увидела, что у него еще и почерк красивый, понятный. Из сплошных достоинств состоял человек.

Он поступил, а я нет. Недобрала один балл. Стояла у двери факультета, смотрела в вывешенные списки и не верила. Как же так, почему у меня тройка с четверкой за Татьяну с Онегиным, если я как раз переживала то же, что героиня, – «ты чуть вошел, я вмиг узнала, вся обомлела, запылала и в мыслях молвила: вот он!».

«Тема раскрыта не полностью» – такой вердикт вынес проверяющий моему сочинению. По русскому мне поставили четыре, потому что вместо «запылала» я написала «заплыла».

Мама, в прошлом преподаватель литературы, возмущалась и уговаривала меня подать апелляцию. Но я отказалась. Расстроилась, сникла, испугалась конфликта – на показе работ один грозный профессор буквально швырнул в меня моим сочинением со словами «А что вы хотите, внимательнее надо быть, это МГУ, а не ПТУ!». Школьный аттестат с пятерками тоже никого не впечатлил, не помог. На платное отделение у нас с мамой не было денег.

Когда я приехала забирать документы, у памятника Ломоносову перед зданием факультета шумела группа поступивших. Они были взволнованны, шутили, смеялись, обсуждали ближайшие планы – где брать направление в общежитие, какие книжки прочитать за лето, чтобы не вылететь на первом курсе. Счастливые беззаботные люди, заслужившие право на беззаботность. Среди них был Антон – в синей рубашке, а не в белой. Она ему шла еще больше. Я быстро прошла мимо них и двинулась к метро. Меня догнал раскат смеха – кто-то, наверняка Антон, удачно пошутил, но мне показалось, что они смеются надо мной.

Я поступила в педагогический институт на филфак. Становиться учителем я не собиралась, хотела пересидеть там год и получше подготовиться к МГУ. Институт про себя звала чистилищем. Экзамены сдала легко, получила комнату в общежитии на ВДНХ, подружилась с соседками, близнецами из Таганрога. Училась без особенного напряжения – в чистилище оказались отличные преподаватели литературы, а с однокурсницами, влюбленными в книги девочками, было интересно разговаривать, гулять по Хамовникам, где находился корпус филфака, и сочинять хором стихи – то гекзаметром, то с древнерусскими оборотами. По выходным я ездила в Белогорск, там встречалась с Денисом Давыдовым. Он тоже учился в Москве, в каком-то странном платном институте, которых тогда много развелось, и среди недели был всегда занят. Скоро я узнала, чем именно – моя лучшая белогорская подруга Юлька рассказала. Забежала в гости одолжить плеер. Плохо скрывая волнение и, что меня поразило, радость, сообщила:

– Антонина, я твой близкий человек и должна говорить правду. Денис тебе изменяет с другой. Он привозил ее сюда и шел с ней за руку. Я ее видела. Очень стильная девочка, они хорошо смотрятся…

И Юлька оглядела меня с любопытством. Я поняла: девочка я не стильная и нет у меня уже ни бойфренда, ни лучшей подруги Юльки.

Коварный Денис Давыдов был разжалован из героев и отправлен в отставку по телефону, я немного поплакала для порядка, вернулась в чистилище и стала мечтать об Антоне, мальчике в рубашке. Я и так-то его не забывала, при живом Денисе Давыдове. Но свои чувства держала про запас, в законсервированном виде, как помидоры, на которых надо продержаться зиму. Была спокойно уверена, что это любовь, но не спешила вытаскивать ее на свет божий: пусть полежит, окрепнет, вот поступлю на журфак – и тогда…

Что будет тогда, я слабо представляла. Понимала, что у Антона миллион красивых умных (и поступивших!) однокурсниц, но почему-то не считала это проблемой.

Следующим летом я снова приехала на Моховую с документами. И на этот раз все получилось: поступила. Писала не про Татьяну с Онегиным, а про Наташу с Пьером. Может, в этом секрет. Или в педагогическом институте я набралась литературного опыта и уверенности и поняла, какие сочинения нравятся московским преподавателям. Уходить из чистилища было жалко. Я вообще не очень люблю перемены, да и люди там были хорошие, а здание факультета – красивое, с колоннами и амфитеатром. Соседки-близняшки плакали, когда я забирала вещи, и сделали мне на прощание торт из вафельных коржей с двумя видами сгущенки. Но Антон, то есть журфак, был мечтой, и я к ней устремилась.

В сентябре я заселилась в общежитие МГУ на улице Шверника – легендарный ДАС, Дом аспиранта и неведомого стажера, в комнату на седьмом этаже второго корпуса. Познакомилась с новыми соседками – Майей Шишкиной и Ольгой Барац, впоследствии Лисицкой. С ними у нас тоже случилась любовь с первого взгляда – вторая подряд и к тому же взаимная. Майка была трогательная и юная, поступила на журфак в шестнадцать лет, в ужасе разглядывала исписанные дасовские стены и инфернально длинные коридоры, поначалу часто плакала и хотела к маме – тетя Света еще жила на Севере. Барац-Лисицкая, дама с историей, приехала из Питера, где бросила юридический факультет аж после четвертого курса. «Передумала», – коротко объяснила она в наш первый общий вечер за распитием чая с рижским бальзамом. Бальзам ей подарил настоящий взрослый (и даже женатый!) мужчина Лисицкий. Он примчался за ней из Питера, бросив все, включая жену, – нас с Майкой это очень впечатлило. Ольга принимала его ухаживания, но держалась холодно, а значит, с достоинством: говорила, что в Питере он разводиться не собирался и теперь должен заслужить ее доверие.

В первом корпусе ДАСа был магазин, где продавали то, что могли купить студенты. Яйца и сосиски поштучно, например, и алкогольные коктейли «Хуч» из-под прилавка. Однажды днем я пошла в магазин за молоком (и «Хучем»), а на обратном пути в обложенном кафелем и пропахшем хлоркой коридоре между корпусами увидела Антона. Узнала по фигуре и рубашке – на этот раз серой. Замедлила шаг, сорок раз умерла, потом воскресла и проследила за ним.

Вернулась к себе, поставила молоко и коктейль на стол, взяла первый попавшийся учебник и, невозмутимая и сосредоточенная, пошла в комнату Антона. Постучала, услышала шаги. Они точно совпадали с ударами моего сердца.

Антон открыл дверь, уже не в рубашке, а в домашней майке, но все равно красивый.

– Добрый день, – вопросительно улыбнулся он.

Я вас люблю, чего же боле, что я могу еще сказать?

– Здравствуйте! – сказала я. – У вас нет учебника Прохорова «Введение в теорию журналистики»?

– Э… кажется, нет.

– Отлично! А у меня есть!

И я помахала книгой. Надеюсь, кокетливо. Антон улыбнулся, отошел от двери, пропуская меня в комнату.

К вечеру я уже была его девушкой.


Когда у человека сбывается большая и яркая мечта, он в ней часто разочаровывается. Понимает, что не такой уж она была большой. Так, на троечку. Летишь к сверкающему золотому дворцу, как муха на телевизор, а вблизи дворец оказывается в лучшем случае позолоченным. Видны все трещины, все сколы. Там ржавчина, тут паутина, и на окнах грязь, и цветы в горшках искусственные, и хочется прорыдаться и найти себе новый дворец и новую мечту.

Так вот, ничего подобного я не испытывала. Ну вообще! Была страшно благодарна судьбе и оглушительно счастлива. Каждый день просыпалась и думала: надо же, как все получилось. У меня есть Антон. Настоящий, живой, даже лучше, чем в мечтах. За прошлый год в университете у него не появилась девушка, хотя определенно должна была, – и это тоже чудо. Он выбрал меня. Вернее, согласился с моим выбором, когда я, вооруженная учебником Прохорова, пришла знакомиться. Эта книжка теперь лежала у меня в тумбочке в верхнем ящике и имела статус, приближенный к Библии.

Майка однажды попросила:

– Одолжи мне учебник по прохерне! – Фантасмагорический курс «Введение в теорию журналистики», изобретенный профессором Прохоровым, студенты поголовно и, увы, заслуженно называли прохерней.

– Ох. Ну ладно, бери, – сказала я, поколебавшись, загробным тоном. Я не хотела жадничать, в общежитии даже последнюю сосиску делили на всех, но боялась, что Майка потеряет мою священную книгу так же, как теряет все, что попадает ей в руки, – от ключей до бабушек. (Однажды она действительно забыла свою бабушку на вокзале! Встретила с поезда, забрала у старушки чемодан, отвела ее в туалет, а сама преспокойно уехала с чемоданом в маршрутке. «Просто наша маршрутка редко ходит», – оправдывалась Майка. «А бабушка зато медленно!» – бушевал Майкин папа. Ох, тогда все, все были живы и зачем-то ссорились…)

В общем, учебник Прохорова не потеряла даже Майка – только немного залила его кофе. А Антон на нашу первую годовщину подарил мне новое издание с надписью: «Книга, которая не рассказала мне, что такое журналистика, но показала, что такое любовь». Он был романтичным, мой Антон.

Ночевали мы то у него в комнате, то у меня. В зависимости от того, где было меньше соседей. Мои девчонки иногда уезжали – Майка к бабушке, неохотно простившей ей историю с вокзалом и чемоданом, Барац-Лисицкая – на работу в рекламное агентство и к хитрому Лисицкому, снимавшему квартиру прямо около ее офиса. Антон жил со своим одногруппником, панком Митей, который часто не приходил домой вовсе, а когда приходил, ничего не слышал – или нам так хотелось думать. Спать вдвоем на маленькой кровати казалось нормальным и привычным. А летом, после сессии, все соседи разъехались по родителям, и мы жили одни, как настоящая семья. Сдвинули две кровати, поставили их спинками к стене. Получился один большой king size. И два счастливейших месяца.

Антон ездил домой редко. Его мама и две младшие сестры жили в городе Воткинске, в Удмуртии. Отец умер – как я поняла, от воткинской водки, денег не хватало, просить у мамы на билет Антон не мог, и устроиться на хорошую работу пока тоже.

Он мечтал о телевидении. Это была его идея фикс. Ему хотелось работать в кадре, чтобы мама однажды увидела его на экране и услышала, как он говорит в микрофон: «Антон Поляков, специально для программы “Такие-то новости”». Эту тайну я узнала от него в одну из тех минут, когда ближе становиться уже некуда и вы делитесь самым сокровенным, самым стыдным. Я в ответ сказала Антону, что хочу за него замуж.

Все казалось логичным – мы любим друг друга, давно встречаемся (год), взрослые люди (по девятнадцать лет, я на полгода старше), имена у нас трогательно совпадают, а живем почему-то не вместе и вынуждены скрывать от соседей свои чувства за покрывалами, перегораживающими комнаты.

Но Антон жениться не собирался, о чем мне честно и сообщил.

– Я хочу купить квартиру, встать на ноги, помочь маме и сестрам, и только тогда заводить свою семью, – сказал он незнакомым безапелляционным тоном. – Это случится не раньше двадцати девяти лет. Если мы тогда еще будем вместе, я с удовольствием на тебе женюсь. А пока мне нужно найти работу.

Из всей его тирады я тогда услышала только одно – «если мы будем вместе» с упором на «если». Это был удар по моему выстраданному и, как мне казалось, выстроенному счастью. Я помолчала, оглушенная, а потом устроила Антону скандал на всю ночь. Кричала, что в двадцать девять лет я уже буду старухой, что он меня гадко использует, что ему со мной, дурочкой из общежития, удобно проводить время, готовясь к блестящему будущему, и он явно не собирается меня туда с собой брать. Чем больше я орала, тем холоднее и отстраненнее он становился, просто каменел с каждым моим словом. На обвинения не отвечал, успокоить не пытался.

– Я для тебя ничего не значу! – бросила я последний, как мне тогда казалось, убийственный аргумент и, закрыв лицо руками, но подглядывая сквозь пальцы, стала раскачиваться из стороны в сторону. Я очень хотела, чтобы он обнял меня, назвал одним из сотни нежных прозвищ, которые были у нас в ходу всего десять минут назад, и возразил: конечно, значишь, ты что!

– Конечно, значишь, – сказал он тихо и твердо. – Просто не всё.

В тот момент я поняла, что закрывать лицо руками без толку. Придется смотреть правде в глаза. Он приехал в Москву, чтобы поразить маму Галю (само собой, ее звали именно так) и город Воткинск. Меня в изначальном плане захвата столицы не было, я сама пришла. И теперь уже не способна уйти, потому что люблю до дрожи каждую его клеточку и завишу от этой любви, как астматик от ингалятора. Я не могла без Антона жить. А он без меня мог. И хотел купить квартиру. Имел право, в общем-то.

Мои слезы высохли. Я подвинулась к Антону, взяла его руку в свою. Он не возражал.

– Ладно, – сказала я. – Давай поищем тебе работу, а потом разберемся.

Он вздохнул с облегчением, заметно подобрел, выключил напугавший меня режим отчуждения. Назвал малышом – не слишком лично, но ласково. Заверил, что, конечно, мы наверняка будем вместе все предстоящие десять лет, а как только у него появятся деньги, он снимет платную комнату на пятом этаже ДАСа, и нам не придется прятаться от соседей. Тогда оживилась уже я. Пятый этаж – это, конечно, не замуж, но в сложившихся обстоятельствах тянет на приз. И мы стали вместе мечтать о том, чтобы Антон нашел хорошую работу.

А пока взялись за плохую, обещая друг другу, что это временно. Предложений, на первый взгляд, было много – студенты журфака, даже дневного отделения, всегда работали, и руководство факультета это молчаливо, а иногда и вслух, одобряло. Считалось, что университет должен дать нам фундаментальные знания, а не научить журналистике, которой, в принципе, научить нельзя. Идите, пробуйте, пробивайтесь. Вот вам спецкурсы главных редакторов и полезные знакомства, вот доска объявлений о стажировках и отдел практики. Сможете зацепиться – молодцы. Только на лекции не забывайте заходить и экзамены иногда сдавать.

Но зацепиться было, честно говоря, особенно не за что. Во всех приличных местах (читай – настоящих редакциях), куда мы отправляли фантазийные, полные несуществующего опыта резюме, нам отказывали. Летние стажировки на телевидении проходили весело (нас отправляли снимать сюжеты о том, как в Подмосковье революционным способом моют коров), но заканчивались ничем – спасибо, детишки, сочините себе сами отчет о практике и бегом учиться. На радио часто искали ведущих. Мы несколько раз записывали демокассеты со своими голосами, но по телефону нам вежливо и неизменно отвечали: к сожалению, ваш голос не подошел. Чем мы с Антоном только не занимались следующий год. Засовывали листовки под дворники машин. Обзванивали конторы, изготавливающие пластиковые окна, для интерьерного каталога. Искали экспертов по лечению акне для затрапезного журнала о косметике. Редактировали брачные объявления для желтой газеты. Продавали водку на фестивале рекламы. Встречали в аэропорту гостей международной конференции (я потеряла одного йеменца и металась по Шереметьево, а за мной бегал активный израильтянин Женя и кричал, что с йеменцем в одной машине ни за что не поедет).

Жили мы между тем хорошо и весело. Часто ходили в театр по входным билетам, реже – в кино и кафе, с каждого заработка покупали друг другу маленькие подарки. Бравировали неудачами и соревновались, кто из нас ниже пал. Я считала пиком своей карьеры работу секретаршей у вьетнамского бизнесмена, продававшего противотуманные фары. Офис у него был в зеленом сарайчике на диком севере Москвы, и однажды по дороге туда я заблудилась в зарослях борщевика. Антон тем летом работал няней у рыжей лохматой морской свиньи по имени Чак Норрис. Знакомые знакомых уехали на два месяца к морю, и Чака надо было кормить и содержать в чистоте. Ключ от их квартиры в Лефортово, что примечательно, нужно было каждый раз брать у соседки, согнутой пополам старухи, а потом ей же сдавать. Так знакомые знакомых хотели обезопасить свое жилище – чтобы никакие студенты у них не ночевали и не показывали свину плохой пример. Почему они не попросили соседку кормить Чака или не отдали его Антону в общежитие, не знаю. Возможно, свинья была против.

В конце августа вьетнамец меня неожиданно уволил. Пряча глаза, объяснил, что его жене не нравятся мои короткие юбки, а она как раз беременна. Жену я видела всего раз, юбками ничего лишнего сказать не хотела, но в тайне обрадовалась – прогулки по борщевику меня порядком утомили. Я получила деньги и поехала в общежитие. Ночевать мы должны были у Антона в комнате – последний раз перед возвращением его соседа. По дороге я купила в одной палатке курицу гриль, а в другой – два глянцевых розовых помидора. Хотела отпраздновать мое увольнение, зарплату и окончание лета. Пришла, накрыла стол и села ждать Антона.

Курица остывала, радость меркла, а он все не приходил. Мобильный – мы подарили друг другу одинаковые дешевые телефоны на дни рождения – был выключен.

Антон вернулся в час ночи, веселый, непривычно довольный, с сумасшедшими, полными энтузиазма глазами. Схватил меня на руки прямо на пороге:

– Ты не поверишь, Нафаня!

Он меня так звал, Нафаней. Когда очень любил.

– Меня взяли на работу! На телевидение! Корреспондентом! Это новая программа расследований, выходить будет на втором канале, ее делает маленькая независимая студия. Помнишь оператора Пашу, мы с ним на стажировке ездили снимать сюжет про мытье коров, смеялись еще? Он же из Воткинска. Теперь работает в этой студии. Запомнил меня, порекомендовал. Сегодня было собеседование с руководителем программы, умный такой лысый мужик, и я ему вроде понравился. Испытательный срок – три месяца. Корреспонденты сами разрабатывают темы и пишут сценарии! Серьезная журналистика, Нафань! Мне повезло наконец-то!

Я сидела у него на руках, обнимала за шею, целовала глаза, любовалась им. Мой прекрасный мальчик, долго искал, настрадался. Как давно я не видела его таким счастливым – наверное, никогда.

А моя жизнь с той ночи изменилась. Закончилась сказка про девочку, которая однажды пришла с учебником и исполнила свою мечту. Как я сейчас понимаю, последний раз в эпохе Антона я была счастлива, когда покупала ту злополучную курицу. Мелковато, да.

Начался учебный год – у меня и работа – у Антона. Он теперь почти всегда был там. В командировках, на летучках, на интервью, в кадре. Не со мной. Мы редко ночевали вместе. Во-первых, панка Митю отчислили из университета, а вместо него в комнату заселили двух первокурсников-домоседов. Во-вторых, ночами Антон теперь писал сценарии. А я писала за него рефераты – не хотела, чтобы его тоже выгнали. Он благодарил, говорил, что его Нафаня – самая лучшая. Но потом быстро переходил на телевизионный сленг: синхрон, закадр, стендап. Я слушала и злилась.

Я вообще тогда стала очень злой. И подозрительной, и ревнивой. Запоминала все обиды, все нарушенные обещания и обязательно предъявляла счет. Особенно меня бесили его командировки. Когда Антон после долгого отсутствия приходил ко мне, неосторожно радостный, и пытался поцеловать, я отстранялась от него, выходила в коридор и там зачитывала полный список претензий. Столько-то раз не позвонил, хотя мог. Столько-то раз недостаточно тепло ответил на мои сообщения. Завтра опять идет на летучку, где наверняка встретится с Этой Лизой – так звали второго корреспондента, к которой я ревновала с особым рвением.

Он оправдывался, довольно подолгу. Потом замолкал. Потом уходил. Я бежала за ним по коридору и просила остановиться. Он не спорил, разворачивался, раскрывал объятия. Я просила прощения, а затем – жениться на мне, желательно завтра. Он терпеливо объяснял, что пока не готов, и испытательный срок на работе еще не закончился. Я кричала, что сама чувствую себя на испытательном сроке – будто не гожусь ему в жены, не то что Эта Лиза. Он снова уходил и уже не реагировал на призывы вернуться.

Я бежала в свою комнату, кидалась на кровать, рыдала. Ненавидела себя такую, не узнавала, но не могла остановиться. Майка гладила меня по спине, Лисицкая молча делала чай и сердито капала туда бальзам. Потом мы с Антоном мирились, что-то обещали друг другу, но он опять уезжал, и все повторялось заново.

Закончился испытательный срок, Антона взяли в штат, дали приличную зарплату. Первый выпуск программы мы смотрели вместе. «Антон Поляков, специально для программы, Которую Ненавидит Антонина», – сказал он в микрофон, как мечтал. В кадре он выглядел еще лучше, чем в жизни. После титров спросил:

– Нафаня, ну как тебе?

Нафане было плохо. Я чувствовала, что он уходит в свое зазеркалье, а я остаюсь на просоленной слезами односпальной кровати – плакать о том, что было, и мечтать о том, как буду гладить ему рубашки лет через десять. Но я его поцеловала, поздравила, и мы три часа обсуждали каждый кадр программы.

Характер мой испортился окончательно. Я злилась уже не только на Антона, а на всех вокруг. На его коллег – за то, что отбирают его у меня. На Лисицкую – за то, что ломается и не выходит за любящего и самоотверженного Лисицкого, который хочет жениться! На Майку – за то, что уже побывала замужем за Нурланом, легко развелась и не живет у московской бабушки, а вечно торчит в комнате и не дает нам с Антоном побыть вдвоем.

– Нафаня, у меня для тебя сюрприз! – сказал он однажды вечером.

Оказалось, меня приглашают на новоселье – Антон переехал в отдельную комнату на пятом этаже. Он приготовил торжественный ужин – купил курицу гриль в той же палатке. Потом мы почти всю ночь разговаривали, как когда-то давно, и не только разговаривали, но и ни разу не поссорились. В комнате были светлые обои, новая нарядная кровать с легким одеялом и пушистой подушкой, зато не было соседей. Я уснула у него на плече, а пока засыпала, слышала, как он целовал меня в макушку.

Утром Антон налил мне чаю и спросил, хочу ли я клубничного варенья.

– Откуда варенье? – поинтересовалась я, зевая и не чувствуя еще своей погибели.

– Мама привезла, – легко ответил он.

Его мама Галя приезжала в общежитие, но он нас не познакомил – вот что я выяснила. А выяснив, спросила: «Значит, я недостаточно хороша для твоей матери?» – и говорила еще долго. Обо всем наболевшем.

– Видимо, нам надо расстаться! – гордо резюмировала я, воззрившись на него в ожидании ответа и опровержения.

– Да. Ты права, – устало произнес Антон, помолчав. – Надо.

А потом, будто скороговоркой, добавил:

– Я полюбил другую девушку. На работе. Лизу. Прости меня, пожалуйста.

В тот день началась зима. И длилась, и длилась, и не заканчивалась.

К другим людям потом пришла весна и даже, говорят, лето, но я такого не помню. Дышала разреженным холодным воздухом, каждый вдох – боль, но к этому тоже можно привыкнуть. Прожила год замороженной, вялой и покорной. Девушка-сугроб. Всех слушалась, со всем соглашалась.

На свидания, например, ходила. Со всеми подряд. У меня вдруг обнаружилось много поклонников. И в университете, и вообще в мире. Даже капитан Шустриков с военной кафедры университета пытался завлечь армейскими анекдотами. Люди обожают сугробы – иначе зачем бы такое количество народа регулярно ездило из одной холодной страны в другую холодную страну кататься на травмоопасных горных лыжах.

Был какой-то Леша. И Саша был, и Сережа, и два Димы. Я прямо стала чемпионкой Москвы по мужчинам с банальными именами.

Леша принес мне на день рождения мобильный телефон, и я расплакалась. Он думал, от умиления и благодарности, а я просто представила, что старый телефон, подаренный Антоном, придется заменить.

Саша упорно водил меня в кино, и я каждый раз там засыпала – я вообще в тот год полюбила спать и отключалась в любой момент. Даже 300 спартанцев не смогли меня разбудить.

С двумя Димами я встречалась параллельно. Чтобы не путаться, видимо. Но все равно путалась – забывала, что и кому рассказывала и что рассказывали мне. Спросила у одного из них, как поживает его сын. «У меня нет детей», – сказал озадаченный Дима. «Ты уверен? А почему?» – спросила я участливо.

Сережа ездил на подержанном трясучем китайском внедорожнике. Однажды, высаживая меня на углу перед ДАСом, гордо уточнил: «Может, к подъезду подкатить? Чтоб девки в общаге видели, что тебя на джипе привезли». И после этого я с ним еще два раза встречалась! В общем, не очень была разборчива в связях.

Зато мне стало везти в профессиональном смысле. Раньше я с трудом искала работу, теперь она меня сама находила. Целая лавина заказчиков сошла в тот год на уютный сугроб Антонины. Я расшифровала несколько интервью с писателями, актерами и режиссерами для одной культурной телепрограммы, подружилась с редакцией и стала работать там в административной группе и ездить на съемки. Меж тем глянцевые журналы начали заказывать мне статьи. Майка устроилась в один из них ассистентом отдела красоты. Ее, помимо прочего, обязали искать новых авторов, и она меня незамедлительно нашла. Главному редактору понравилось, что про целлюлит и морщины я пишу с юмором, меня порекомендовали еще в несколько изданий, а вскоре стали передавать из рук в руки как надежного автора. Появились деньги, я купила себе компьютер, чтобы писать еще больше статей и делать еще больше расшифровок.

Антона я почти не видела. Притом что мы продолжали учиться на одном факультете и жить в одном доме.

Следующую зиму я встретила со своими девчонками у нас в комнате. Мы делали генеральную уборку.

– Как много изменилось за год! – радовалась Майка, которую только что повысили до младшего редактора. – У всех теперь серьезная жизнь. Мы с Козликом по-настоящему работаем, Лисицкая вообще начальником стала, а летом замуж за Лисицкого выйдет!

– Выйдет и снова войдет, – хмурилась Ольга, которая по-прежнему не стремилась к официальному браку, но уже позволяла называть себя Лисицкой.

Я молчала и машинально терла подоконник: не замечала особых перемен. Как была зима, так и осталась.

– А скоро Новый год! Все вообще будет по-новому! – продолжала Майка, намывая полы. – Я просто чувствую, что произойдет что-нибудь волшебное. Козлик, ты тоже чувствуешь? Вымой тряпку, пожалуйста, не хочу по чистому идти.

Я отвлеклась от подоконника и послушно пошла в ванную. Стояла там долго, смотрела, как тряпка постепенно намокает и тяжелеет от воды, отжимала ее, снова держала под краном. И впервые за год что-то чувствовала. А именно: если Майка ошибается и в ближайшее время не произойдет ничего волшебного, я умру. Умру, и все. Перестану дышать вечной мерзлотой, растворюсь, пропаду, утеку грязной водой в какое-нибудь отверстие. Не будет наконец-то никакой Антонины. И я отдохну.


На следующий день Майка заболела. Лежала с высокой температурой в очень чистой комнате и жаловалась: «А меня ведь Майк в кино позвал! На вторую “Иронию судьбы”! Теперь все! Какая гадость этот ваш Новый год!» Лицо ее кривилось – от обиды, досады и оттого, что она с детства не умела глотать таблетки, запивая их водой, и теперь мучительно пережевывала горький парацетамол.

– А в какой кинотеатр вы собирались? – спросила я, великий утешитель.

– А мы не в кинотеатр, а сюда, к нам, на тринадцатый этаж. Какой-то дядька приносит пиратские DVD и показывает за деньги. Майк с ним дружит, так что ему бесплатно! – сказала Майка с гордостью. Майк, в миру Миша с биофака, был ее недавно обретенным бойфрендом, и она тогда восхищалась им по каждому поводу.

Тут в дверь постучали. Оказалось, что это как раз Майк пришел за дамой сердца, чтобы вести ее смотреть кино в плохом качестве.

Увидев Майка, Майка (да, мне тоже сложно, терпите – теперь у нее муж Марко!) начала на глазах угасать.

– Привет… – прошелестела она из-под одеяла, и рука ее, потянувшись было к любимому, повисла плетью. Худенькая белая рука, такая беззащитная. Майк бросился ее целовать:

– Малышка, ты болеешь?!

– Та (это было «да»). Бумаю, в кидо бойди де подучидся (это была плохая имитация насморка). Посидишь со мной (а это насморк чудесным образом прошел)? Козлик, а ты, может, сходишь за нас на фильм?

Я поняла, что особого выбора у меня нет. Майка намерена лечиться любовью, и не по-товарищески будет прерывать процесс выздоровления. Когда-то у меня тоже был человек, с которым я мечтала остаться вдвоем.

– Ладно. Только расскажите подробно, куда идти и что говорить.

– Это очень просто! Скажи, что ты от меня! – обрадованно заорал доктор Майк, забыв, что находится у постели страждущей девы. – Тринадцатый этаж, комната 1306. Там увидишь, уже люди собираются на сеанс. Мужика, который показывает кино, зовут Вениамин.


В тот день на сеанс «Иронии судьбы. Продолжение» никто, кроме меня, не пришел.

Мы с кинооператором – на самом деле, системным администратором – Вениамином смотрели фильм вдвоем, в полной тишине. Потом он пригласил меня к себе в гости, в Перово. Там мы посмотрели еще несколько экранных копий разного кино, выпили вина, съели много бутербродов с докторской колбасой. Еще Вениамин познакомил меня со своей мамой, милой старушкой Лидией Ивановной, которая глядела на меня с надеждой и как будто боялась спугнуть.

Новый год мы встречали втроем. Лидия Ивановна приготовила салаты и бутерброды с икрой, мы смотрели «Иронию судьбы» – старую.

Первого января Вениамин сказал: «Ну что, переезжаешь ко мне? Сколько можно ждать».

Первого февраля он спросил: «Выйдешь за меня замуж? Если выйдешь, брошу курить».

И поехал в Белогорск знакомиться с моей мамой и просить у нее моей руки.

Первого марта мы подали заявление в загс. Забронировали для банкета кафе «Василек» на соседней улице. Хозяйка заведения в слове «блюда» ставила ударение на «а». Свадьба состоялась в мае.

– Ох, маяться будете, – качала головой Лидия Ивановна, но было видно, как она довольна.

– Стоило уезжать в Москву, чтобы оказаться в кафе «Василек», – вздыхала моя мама, и было заметно, что она недовольна.

– Козлик всех обскакал! – смеялась Майка, которая собиралась замуж за Майка в августе.

Лисицкая молчала, курила в стороне о чем-то своем. Они с Лисицким поженились только через год, и тихо, без свадеб.

Я ходила в белом платье и неудобных белых туфлях на низком каблуке (чтобы не казаться выше жениха) и все время улыбалась. Мои мечты сбывались. Меня позвали замуж, познакомили с мамой, представляли всем женой. Вениамин настаивал, чтобы я прописалась в его квартире, и обижался, что из-за лишней возни с документами не хочу брать его фамилию.

Я любила его за это. Тонула в благодарности и нежности. Он казался мне волшебником, который пришел из ниоткуда и оптом выполнил все мои желания. Новогодние чудеса происходят, даже если ты девушка-Козлюк.

Через месяц Вениамин снова закурил. Точнее, выяснилось, что он и не прекращал. Также оказалось, что он говорит «звОнит», «ложит», «повешай» и «разбувайся».

Через два месяца я узнала, что перед самой нашей свадьбой они с мамой Лидией Ивановной сходили к нотариусу и оформили друг на друга дарственные на их квартиру – чтобы я не вздумала на нее претендовать.

Я спросила мужа, почему он мне не доверяет. Он ответил, что это было условие Лидии Ивановны: он ищет в общаге жену, прописывает ее и всех будущих внуков, но не дает прав (он сказал «правов») на квартиру. В этот момент мимо с высоко поднятой головой проплыла гордая свекровь – явно подслушивающая. Ее план сработал.

Вечером я сделала тест на беременность, потом еще четыре штуки. Все подтвердилось.

Я хотела уйти от Вениамина и жить в Белогорске, и моя мама, несмотря на пугающее повторение семейной истории, согласилась, что это хорошая идея.

Но Вениамин приехал в Белогорск, привез коробку пирожных «картошка», всерьез просил прощения и обещал, что, как только ребенок родится и чуть подрастет, мы переедем на съемную квартиру. Что у нас обязательно будет маленькая девочка Аня, и он ее уже любит – а меня любит еще сильнее.

Я вернулась в квартиру, на которую не претендовала. Свекровь вела себя тихо. Мы поладили, забыли обиды, по субботам играли в лото.

– Только бы Анютка дотерпела до весны! – говорила Лидия Ивановна. Мне ставили срок родов двадцать восьмое февраля.

Первого марта родился мальчик. Не Анютка, конечно, но все и так обрадовались. Нянчились с младенцем наперебой, вскакивали к нему ночами, спорили, кто будет купать, а кто – играть. Мне почти не давали сына в руки, зато давали учиться, писать диплом, сдавать экзамены и работать. Вениамин увлекся ролью отца так же, как когда-то ролью мужа. Давал ребенку с ложки его первое пюре и смешно, синхронно с ним, открывал рот. И светился счастьем.

Дальше вы все знаете.


А, нет, не все.

Во-первых, зимой, на факультете, уже весьма беременная, я опаздывала на лекцию по русской литературе и с разбегу налетела на высокого человека в черной рубашке.

– Простите! – сказали мы хором.

Это был Антон Поляков. Он оглядел меня внимательно. Заметил то, что нельзя было не заметить. И я увидела, что у него дрожат руки.

– Нафаня, – произнес Антон чужим голосом, который, наверное, хотел казаться веселым и непринужденным. – Привет. Вижу, у тебя все хорошо.

– Нормально, – ответила я. – Да, ничего. Живу. А ты?

– Работаю, – он отвернулся. Господи, ну не плачет же железный дровосек!

– Молодец. Ты теперь постоянно в телевизоре, – растерянно утешила я. – С Лизой все сложилось?

Он улыбнулся (спокойно и жутко) и сказал:

– Не было никакой Лизы. То есть была, но у нас ничего не было. Наврал я тебе. Хотел работать, а ты хотела замуж и мешала. Вот и все. Пока, Нафаня, прости меня.

И ушел.


А во-вторых, Кузю на самом деле зовут Антон.

Верховцев Антон Вениаминович – так я записала его в свидетельство о рождении. Вениамин хотел назвать сына Сашей, в честь всех мальчиков города Москвы. Но я сказала, что, раз уж у нас не получилась Анютка, надо выбрать максимально похожее мужское имя.

В Кузю он превратился позже, когда чуть подрос, стал лохматеньким, деловитым, хозяйственным – и полюбил мультик про славного домовенка и его лучшего друга Нафаню.

10. Ром-баба

– …Антон Поляков. Я дам ему твой номер, ладно? Парень вроде бы адекватный, – обнадежил меня Роман Львович Крутов и попрощался.

А я отредактировала еще пару релизов и пошла к метро. По дороге все время заглядывала в телефон, ждала звонка с незнакомого номера. Но дождалась только сообщения от Вениамина: «Развод завтра в 12 часов, 7-я Парковая улица. За тобой заехать?» Какой заботливый. Наверное, хочет убедиться, что не сбегу. Я представила, как мы с полубывшим мужем, весело болтая и подпевая «Нашему радио», мчимся в суд. К свадебным машинам привязывают кукол в белом платье, а чем, интересно, украшают автомобили, которые едут на развод? Куклами вуду? «Доберусь сама, спасибо», – ответила я. И проверила еще раз телефон: не-а, никаких новостей из прошлого.

Наутро я пошла и развелась с Вениамином. Почему-то накрашенная и одетая в его любимое платье. Ну как любимое – то единственное, которое он однажды похвалил. Я подумывала еще и туфли на каблуках надеть, в качестве манифеста «да, я всегда была выше тебя», но не захотела ковылять в них между Парковыми улицами. Да и нет у меня туфель на каблуках.

Меня удивило, что судья, разводившая нас, была в настоящей черной мантии. Хорошо, не в парике. Вениамин надел костюм – свой единственный, свадебный. Пиджак был ему маловат и топорщился на животе. Во что облачилась прятавшаяся в машине Катерина Х., я не разглядела – но хотя бы понятно теперь, кем украшают авто для развода. Все, выпуск модного обозрения – как и свой брак – считаю законченным. Когда совершенно неженатый Вениамин после суда садился в машину, по «Нашему радио» Кипелов орал: «Я свободен!»

Они уехали, я двинулась в сторону метро по бульвару. Пыталась раскачать в себе печаль или ностальгию, осознать, что большой кусок моей жизни только что признан государством неудавшимся. Но грустно мне не было, а было только холодно. Я зашла в первую попавшуюся кофейню, которая делила помещение с магазином нижнего белья. В витрине красовалось объявление: «Купи трусы, кофе в подарок!». Коллаборация века – так бы это назвали в журнале «Жизнь прекрасна». Я попросила платный капучино, села в углу на неудобный высокий табурет, нашла розетку и воткнула в нее зарядку от телефона. Он тут же зазвонил.

– Добрый день. Антонина? – спросил голос, который я никогда не забывала.

Я дернула шнур, задела им стакан с кофе, зарядка с грохотом упала на пол, кофе пролился на любимое платье Вениамина, табурет стал угрожающе крениться.

– Да, – сказала я, с трудом вернув равновесие. – Привет. Это именно я.

И Антон тоже меня узнал.

Долго охал, извинялся, говорил, что издатель Крутов почему-то не сообщил ему фамилию редактора.

– Как прекрасно, что это ты. Я так рад тебя слышать! – улыбался Антон в трубку. – Ты сейчас где?

– В кофейне, – ответила я, решая, раскрывать ли информацию о магазине трусов.

– А я во Франции! – Ну конечно. – Прилетаю в четверг вечером, а в воскресенье у меня командировка в Корею.

– Северную? – с надеждой уточнила я.

– Что? – не понял он. – В Москве я буду только в пятницу и субботу. И на субботу уже кое-что запланировано… Если ты свободна, мы могли бы встретиться в пятницу вечером.

Юридически я уже полчаса свободна. Практически – еду на Кипр с Гошей.

– Да, давай в пятницу, – сказал кто-то бессовестный моим голосом и закашлялся. – Предварительно.

– Отлично! Напишу, когда прилечу, выберем место. Буду ждать встречи. Мне так много нужно тебе рассказать! Целую, пока.

Пока мы разговаривали, кто-то несколько раз звонил мне по второй линии. Наверное, Гоша, думала я, закон жанра как-то требовал его появления. Но это были мама и Жозефина – хотели спросить, удачно ли я развелась. Я рассказала им про судью в мантии, Катерину и Кипелова, а про Антона не рассказала. Потом, оглушенная и смирная, поехала на работу. Вносила правки в вымышленное интервью со стоматологом. Редактировала текст о моде, который написала дочка Пеленгас по имени Алина, пробующая силы в журналистике (на фразе «блузки, рассшитые поэтками» я представила себе много маленьких поэтесс, которые, вместо того чтобы сочинять стихи, день и ночь пришивают пайетки к чужим кофтам, и мне стало их жалко). Сидела под гудящей лампой и расхваливала на чем свет стоит роскошные люстры ар-деко и ар-нуво. И думала, что мне делать – в пятницу и дальше.

Когда я пришла в «Бурато» забирать Кузю, которого зовут Антон, я надеялась, что за Таней приедет ее папа Гоша, улыбнется мне – и все сразу станет понятно и хорошо. Но Таня вышла, тихо, исподлобья со мной поздоровалась, а потом увидела милую кругленькую старушку и радостно побежала к ней с криком «Бабушка Дора!». Дора Иосифовна, няня Тани, сестра гардеробщицы Анны Иосифовны, поняла я.

– Ты моя хорошая! – приговаривала старушка-колобок, заботливо поправляя на Тане куртку. – А папа сегодня поздно будет, у него много дел на работе, надо все закончить перед поездкой.

Перед поездкой. Отлично. Мне показалось, что Дора Иосифовна смотрит на меня неодобрительно, и я изо всех сил постаралась сделать кроткое лицо. Прибежал Кузя, сунул мне в руки розовый конверт и сразу начал уговаривать:

– Мам, можно я пойду? Таня идет, и вся группа идет, там будет квест, а потом английское чаепитие. Мам, можно?

Я открыла конверт, в нем было приглашение на день рождения девочки Лизы. Лизина мама – самая активная мама во всем «Бурато», и они с дочерью до смешного похожи, обе крепкие громкие блондинки с прической «одуванчик», которая была популярна у советских пластмассовых кукол. Помимо чаепития и квеста на празднике обещались аниматоры в костюмах гвардейцев Букингемского дворца. Видимо, сама Лиза будет в наряде королевы, а в подарок получит корги. Приглашение было написано по-английски. Время проведения – Wednesday, 17 p. m.

– Добрый вечер! Ну что, вы пойдете завтра на этот раут? – Ко мне подкатилась кругленькая няня Дора Иосифовна с таким же приглашением и заговорщически подмигнула. – Вы же Антонина, правильно?

– Нет, – вздохнула я. Разочаровывать Дору Иосифовну теперь, когда я ей вроде бы нравилась, совсем не хотелось. – То есть я, конечно, Антонина, но мы не пойдем. Я работаю.

Кузя и Таня хором заныли, но бабушка-колобок Дора Иосифовна уже спешила на помощь.

– А я вот не работаю, – радостно сообщила она. – И с удовольствием отведу обоих детей на праздник, а потом – к себе домой на Мантулинскую. Вы можете забрать ребеночка от меня после работы?


Из того самого дома, охраняемого большим дубом, где я провела самые счастливые часы этого года – которые теперь собиралась предать. Лучше бы я сама была маленькой, пошла на детский день рождения, а потом в гости к Доре Иосифовне, и ела бы там горячие плюшки (не может бабушка такого формата не печь плюшки), и обсуждала с ее сестрой, Анной из гардероба, печенье «мадлен» и Пруста. Что-то я стала слишком взрослая даже в мечтах. И много думаю о мучном…

– Да, конечно, я заберу ребеночка, – ответила я. – Спасибо большое от нас двоих!

– Троих, – сказала Таня. Кажется, она впервые обратилась лично ко мне и впервые же мне улыбнулась. Красивая у нее улыбка, такая же, как у папы.


Гоше я весь вечер отвечала на сообщения в обычном режиме. Как будто и нет никакого Антона и его пятницы. Я еще ничего не решила – успокаивала я себя и свою совесть. Только что развелась, опять же, а это стресс. В таком состоянии трудно мыслить ясно и быть объективной. Вот завтра поговорю с кем-нибудь взрослым и умным и сделаю выбор.


На следующее утро выяснилось, что умные люди со мной общаться не собираются.

Я отвела Кузю в «Бурато» и попыталась разослать близким тихие сигналы SOS.

Лисицкая долго не читала мое сообщение «Можешь поговорить?», а потом ответила коротко: «Дорогая, прости, оч занята». Майка написала, что они с Марко, его мамой и еще тысячей человек плывут на круизном лайнере в сторону Бермудских островов, поэтому связь у них предсказуемо пропадет. Моя собственная мама вообще не взяла трубку. А сестра Ж. взяла, но на приглашение приехать вечером в гости и обсудить нечто важное виновато ответила:

– Я иду в театр с Борей.

– В какой? – тупо переспросила я, почему-то пораженная этой новостью в самое сердце.

– В Большой, конечно. Это ж Боря, он не может иначе. Я тут нашла в шкафу два платья, которые сойдут за вечерние, пытаюсь их на себе застегнуть и надеюсь, что хотя бы бриллианты не обязательно надевать.

– А что смотреть будете, оперу или балет?

– А от этого зависит, нужны ли бриллианты?

– Нет, я просто так интересуюсь. Как культурный человек.

– А я не знаю – как бескультурный. Скорее всего, оперу. В балете молчат, Боря такого не любит. Посмотри, пожалуйста, в интернете, что у них там сегодня в Большом показывают?

Я открыла ноутбук, изучила репертуар:

– «Риголетто». Опера.

– Это про что? Про макароны?

– Про шута, которого погубило его же коварство. Грустная история.

– Понятно. Надену черное платье и вуаль с бубенцами. А у тебя вообще все в порядке? О чем хотела поговорить?

Но я не стала рассказывать Жозефине правду. С Борей она, значит, встречается. То есть точно будет на стороне Гоши. Эх, война еще не началась, а я уже делю всех друзей на лагеря и записываю сестру Ж. в предатели…

– Ничего серьезного, – соврала я. – Просто работу ненавижу (а это уже не соврала).


Итак, все меня бросили. И теперь я знала, что идет вечером в Большом театре, но не знала, как быть со своей жизнью.

Я отработала смену в «ЖП», забрала Кузю от Доры Иосифовны, прошмыгнув мимо дуба, как мелкий воришка, выслушала в метро миллион историй о дне рождения Лизы (корги ей не подарили; она каталась по детскому клубу в карете, запряженной тремя корги), почитала ребенку, отказавшемуся после гостей и чаепитий от ужина, английскую книжку «Пятеро друзей и Оно», уложила его спать и сама рухнула на диван – думать.

Из взрослых дома был только попугай Исаич. Я налила ему воды в поилку, себе – вина в бокал и принялась размышлять.

– С Гошей я провела два дня, а с Антоном – два года, – начала я.

– Пр-р-равильно! – подтвердила птица.

– Но Гоша хороший, – привела я понятный попугаю аргумент. – А Антон разбил мне сердце.

– Кр-р-расавицы, – пропел Исаич. Вот кого надо было брать в Большой театр.

– С другой стороны, поначалу все они хорошие, – я неожиданно перешла на диалект белогорских бабушек. – Гошу я совсем не знаю. А уже собралась с ним за границу. Что он за человек? Где, например, его бывшая жена, Танина мама?

– На р-речке, на-р-речке, на том бер-р-режо-очке, – попугай, кажется, решил, что у нас караоке.

– Ох, – я отхлебнула сразу половину бокала. – Кстати о бывших. Я думала, что знаю мужа Вениамина. И провела с ним больше времени, чем с Антоном и Гошей, вместе взятыми. Но он оказался полон сюрпризов.

– Да здр-равствует сюр-пр-риз! – проорал музыкально одаренный Исаич, пританцовывая.

– А если подумать, кругом знаки, – продолжала я. – Я только что развелась с Вениамином, и тут же возник Антон. Буквально из ниоткуда. Как будто моя личная история развивается по спирали, и сейчас снова виток имени Антона, а у нас появился шанс на этот раз закрутить что-то стоящее. Мы выросли. Ему двадцать девять, и как раз тогда он собирался жениться. Он теперь знает, что терять людей больно. А я – что без любимой работы так же тяжело, как без любимого человека. Потом – меня наняли редактировать его книгу, его текст. Может быть, не только текст? Может быть, мы сможем разобраться со всем, что он натворил в жизни? Исправить ошибки, переписать неудачные отрывки, сочинить финал? Сделать вместе что-то важное. Доказать, что Антон и Антонина – это не просто красивое сочетание имен, а отличный работающий тандем. Правда, если уж придерживаться литературных метафор, с Гошей я бы тоже могла написать книгу. Новую, с нуля, с самого начала, и, судя по всему, довольно интересную. Да, имена Антонина и Гойко не особенно рифмуются, зато Козлюк-Петрович – сильный писательский псевдоним. И не стану врать, будто бы я ни разу за время нашего знакомства его на себя не примеряла. Только почему же я так боюсь ехать на Кипр? Неужели это обычный страх чистого листа?.. Впрочем, для настоящего страха и повода-то нет. Во всяком случае, мне его никто не давал. Один мужчина напоил чаем, посидел со мной на черной лестнице и позвал на Кипр. Другой объявился через шесть лет и пригласил в кафе, потому что свободен в пятницу. А я хожу тут, знаки ищу, сюжеты выдумываю. Дур-ра. Правда, Исаич?

– Бутер-р-бр-р-род, – изрек попугай, наклонив голову.

Ну а вы что хотели, это птица. Она иногда отвечает невпопад.

Я помолчала, прошла с бокалом из одного конца комнаты в другой. И почувствовала вдруг, будто на меня вылили ушат смертельной усталости. Глаза закрывались, руки немели, слова в голове цеплялись друг за друга, царапались, ломались и отказывались складываться в предложение. Вино – плохой суфлер, зато хорошее снотворное. Что ж, я так ничего и не решила. Ну и пусть. Завтра придумаю. Или никогда.

Я упала в кровать, натянула на себя одеяло – спряталась. Из последних сил поблагодарила попугая за помощь.

– Ром-баба, – четко ответил он.

– Да, я романтическая женщина! – согласилась я и выключила свет.

11. Мне по барабану

Утром я проснулась и решила, что поеду на Кипр. Потом приняла душ и поняла, что останусь в Москве. После первой чашки кофе я снова собралась в путешествие с Гошей, а после второй, купленной у работы, – на свидание с Антоном.

В редакции мне стало не до любовных переживаний. Неожиданно прервав курс педикюра, туда заявилась Пеленгас. Как потом выяснилось – за забытыми туфлями. На работе в это время была только секретарь Линочка, остальные опаздывали. Точнее, не опаздывали, а просто ехали к тому же часу, что и всегда. Но Пеленгас, привыкшая сама отсутствовать в офисе и руководить процессом с дальних островов, была неприятно поражена рокировкой и принялась усердно наматывать на руку ускользающую власть.

– Я что, одна здесь работаю? – этими словами она встречала каждого появившегося в обшарпанных дверях сотрудника. И начинались раскаты грома.

Последней пришла я. К тому же с кофе. Все уже сидели тихие и умытые прошедшей грозой. В районе стола Инны уютно пахло корвалолом. Лицо Дины выражало агрессивное смирение.

Пеленгас встала во весь рост, шумно вдохнула ноздрями воздух, и я поняла, что сейчас меня унесет смерч. Ну зато не нужно ничего решать про Кипр – мелькнуло в голове, которую я мысленно втянула в плечи.

– Прекрасные зубы, – произнесла Пеленгас. – Отдавай.

Я видела свою начальницу всего второй раз в жизни, но уже научилась ее понимать. «Хорошее интервью со стоматологом, – хотела сказать Галина Глебовна. – Мне звонили из клиники и подтвердили рекламную полосу в номер. Так что можно отдавать материал на верстку. Ты принесла мне немного денег, поэтому я тебя сейчас, так и быть, не убью».

Я улыбнулась, кивнула и села на свое место. Даже кофе отхлебнула бесстрашно. Инна посмотрела на меня с завистью, Дина – с восхищением. Пеленгас влезла в туфли, за которыми приехала, и, чуть припадая на правую ногу, пошла их разнашивать – вечером у нее намечалось торжественное мероприятие.

– Молодец, Антонина, – сказала она в дверях, морщась от боли. – Я помню, что тебе сегодня нужно уйти пораньше, у твоей дочери соревнования?

– У сына концерт, – согласилась я. – Уйду в шесть. Спасибо, Галина Глебовна.

Когда Пеленгас похромала ругаться в рекламный отдел, Дина воздела руки к небу.

– Как ты это делаешь! – шепотом закричала она. – Меня один раз отпустили к врачу и потом вычли из зарплаты!

Инна закатила глаза:

– Да просто Антонина на испытательном сроке и звезда интернета. Поэтому временно в любимчиках. Вот увидишь, что будет к Новому году.

Я пока не знала даже, что будет к пятнице, и решила Инну переключить:

– У тебя, кажется, были какие-то вопросы по верстке?

– В тексте есть перенос «пропорци-ональный», это нормально?

– Нет, если текст не о старообрядческом сексе. Старообрядцы дают нам рекламу? Тогда давай попробуем что-нибудь сделать.

И мы погрузились в работу.

Когда в пятнадцать минут седьмого я выбегала из офиса, Пеленгас и ее туфли уже давно ушли, а мне названивала мама. Она тоже спешила на Кузин концерт в «Бурато» и тоже опаздывала.

– Ты в метро? – кричала мама.

– Почти.

– Насколько почти?

– В десяти минутах.

– Ого! Еще далеко! И у тебя странный голос.

– Не волнуйся, я резвая.

– Точно? Там же дети, – непонятно переспросила мама, и у нас пропала связь. Потом выяснилось, что она услышала «я трезвая».

Всю дорогу я бежала. Бежала и думала о мужчинах. На вдохе – о Гоше, на выдохе – об Антоне.

С Гошей мы столкнулись в дверях. Кажется, в этом городе никто не приходит вовремя на концерты африканских барабанов.

– Привет, – улыбнулся он и придержал мне дверь. – А ты мне сегодня снилась.

«А я напилась вина, так как не хочу ехать с тобой на Кипр, поэтому спала без снов».

– Была осень, не грязная, как сейчас, а красивая. Я пошел в лес фотографировать разные листья и встретил тебя. Ты сказала, что знаешь в этом лесу родник с очень вкусной водой. И позвала меня к этому роднику. Мы пришли, ты наклонилась, набрала воды в пригоршню и говоришь: «Вот, пей!» А я вижу, что в руках у тебя пусто, ничего нет. Но ты все равно настаиваешь, что есть, и отличная вода: «Да ладно тебе, пей». Странный сон.

«Да ладно тебе, все хорошо, нет никакого любовника из прошлого, не собираюсь я встречаться с ним в пятницу вместо того, чтобы гулять с тобой у моря».

Я как-то по-другому отвечала Гоше. Шутила, что поздновато у них отключили воду. Обещала изучить карту родников Москвы. А сама очень хотела взять его за руку – и чтобы другой рукой он погладил меня по голове. Это бы все решило. Но мы пришли на детский концерт, нужно было вести себя прилично.

– Все-таки здорово, что ты мне снилась, – сказал он. – Я был рад тебя видеть.

На секунду дотронулся до моих волос и опять улыбнулся. Через меня будто молния прошла, я дышать перестала. И хорошо. Временно никаких «Гоша на вдохе, Антон на выдохе».

Мы вошли в зал. Он был полон – пришло слишком много народу. Люди возились, шумели, пересаживались. Толстый усатый дядька пытался уместиться на голубом детском стульчике. Мы с Гошей сели в последний ряд, с краю. Через весь зал пробежал взволнованный преподаватель барабанов Джага, замахал руками – юные артисты то и дело выглядывали из-за кулис, корчили рожи и рушили торжественность обстановки. Появилась Марина Игоревна в веселом оранжевом свитере, уверенным тоном предложила гостям освободить первые ряды для детей, и все снова стали двигаться и грохотать мебелью. Озираясь, в зал на цыпочках вошла моя мама.

– Это еще не барабаны гремят? – осведомилась она. – Я успела!

Мама с интересом скользнула взглядом по Гоше, он поднялся и указал ей на свой стул – уступил, а сам встал к стене, потому что мест уже не хватало. Мама кивнула, изобразила руками то ли благодарность, то ли извинения. Я завертела головой, чтобы найти Гошу и сказать ему что-нибудь хорошее, но тут погас свет, и синий занавес пополз вверх.

– Начинаем наш концер-р-рт! – объявила Марина Игоревна в манере попугая Исаича.

И на сцене застучали барабаны, а я увидела сосредоточенного, очень взрослого Кузю.

Концер-р-рт был замечательный. Даже начинающие – наша группа шестилеток – не выглядели начинающими. А уж старшая группа и вовсе лупила по барабанам как профи. Все четко, красиво, ритмично и очень музыкально. Непонятно, как Джаге удалось всего за полтора месяца так подготовить детей.

За барабанными номерами шли театральные – дети показывали отрывки из старых, обкатанных спектаклей и несколько новых сценок, выученных осенью.

Кузя с Таней играли Табаки и Шерхана. Я едва узнала голос своего ребенка, изображающего подлого шакала, – видимо, занятия сценической речью тоже не прошли зря. Таня вела себя как настоящий тигр и ничем не напоминала саму себя – стеснительную девочку, которая любит прятаться от всех и всего за папой.

Когда эта парочка, сопровождаемая нарастающим гулом барабанов, удалилась со сцены, я хлопала до боли в ладонях, и не как мать, а как обычный честный зритель, пришедший на хороший спектакль.

– С ума сойти! – сказала мама, наклонившись ко мне. – Уж насколько я ненавижу самодеятельность, но здесь все серьезно и профессионально. В этом вашем «Бурато» работают чистые гении.

Чистые гении Марина Игоревна и Джага стояли у боковой стены, бледные и взволнованные (да, африканец Джага тоже побледнел и я прекрасно это видела). Марина Игоревна беззвучно произносила с детьми весь текст, Джага отбивал рукой ритм. Второй режиссер, бородатый юноша Евгений, находился с артистами за кулисами и только раз выглянул в зал – нашел глазами свою беременную жену, которая вела у дошкольников английский, просиял и снова пропал. Я была уверена, что беременная жена Евгения не стала бы писать на приглашениях 17 p. m. В «Бурато» все лучше, чем в остальном мире, потому что их работа имеет смысл – куда больший, чем, например, моя работа в «ЖП».

Концерт закончился, Кузя с Таней вышли на первый в своей жизни поклон. Мой ребенок уже перевоплотился обратно, поэтому прыгал от радости – как Кузя, а не как Табаки. Таня поклонилась и с серьезным видом протянула обе руки стоявшим по бокам партнерам – чтобы повторить выход. Ее послушались: у девочки явно задатки режиссера.

Родители шумной толпой хлынули к сцене, куда уже поднялись преподаватели. Откуда-то взялись цветы, каждый актер получил по букетику. Моя мама тоже побежала поздравлять внука с премьерой, а я обернулась. Гоша все еще стоял у стены, грустный. Видимо, как и я, не любит толпу. У нас много общего. И дети. И «Бурато». И дуб, и шестой этаж пятиэтажного дома, и Белая лестница.

Может быть еще и Кипр.

Я шагнула к Гоше.

– Прости, – сказала я. – Я не могу завтра поехать.

Ничего не изменилось. Он не упал в обморок, не схватился за сердце, не осыпал меня проклятиями. Просто огонек в его глазах погас. Для меня там выключили свет. Насовсем.

У нас много общего. И дети, и дуб, и лестница, и наши лучшие друзья вместе слушают шута Риголетто.

Но завтра я пойду встречаться с Антоном, потому что больше мне некуда идти. Потому что Кузю зовут Антон, а меня – Нафаня. Потому что фантомные боли от той любви до сих пор меня мучают. Нет в роднике воды, ты прав. Только что мы видели спектакль, где дети играли честно, как взрослые. И я тоже не хочу врать.

Я соврала, конечно. Сказала, что у мамы форс-мажор и она никак не может посидеть в эти выходные с ребенком. На ходу придумала ей внезапные лекции и студентов, которые придут на пересдачу. Сочинила подробности – фамилии воображаемых студентов были Чураев и Мамаев. Извинилась. Выразила сожаление – и правда сожалела.

Гоша отвечал, что все понимает и ничего страшного. Кивал головой в такт моей лжи. Принимал извинения. Даже утешал – сказал, съездим в следующий раз.

Но я видела, что следующего раза не будет.

Не-а. Погас огонек.

Подбежала Таня, запрыгнула на папу, затараторила что-то о концерте.

Я медленно пошла к сцене, раздвигая толпу, – искать Кузю и маму. Не хотела, чтобы мама вернулась и случайно сообщила, что в выходные совершенно свободна от студентов чураевых.

– Ну как! – вцепился в меня Кузя.

И я поздравила его, а потом его друзей, и преподавателей, и Таню, которая приехала обратно в гущу событий на своем папе. Танин папа на меня не смотрел.

Потом было всеобщее чаепитие, а после него мы с мамой и Кузей пошли домой. Ребенок выспрашивал, что нам в концерте понравилось, а что нет, и окунал нас в мир закулисья – рассказывал, как пропал один из барабанов, как Таня запуталась в костюме Шерхана, а сам Кузя забыл все слова и на ходу придумал новые.

– Мы весной будем играть полный спектакль по «Маугли». Называется «Время полной луны», – сказал ребенок очень серьезно. – Меня уже утвердили на роль Табаки. А Шерхана, скорее всего, будет играть другая девочка, потому что Таня пробуется на Багиру.

«“Утвердили”, “пробуется”. Вот и появился в нашем доме актер», – думала я.

– Ты грустная, – констатировала мама, когда мы пришли в Нехорошую квартиру и артист побежал мыть руки к ужину.

Я не стала спорить. А она – выпытывать подробности. Только уточнила:

– Кузя завтра все еще едет ко мне?

И я кивнула. Мне хотелось в пятницу вечером побыть одной. Или – не одной.


Ночью в своей комнате я поставила заряжаться давно севший телефон.

На него бегом, звякая друг за другом, начали приходить сообщения.

Одно было от Гоши, отправленное до концерта: «Вылет изменили, самолет в 16.20 из Шереметьева. Могу заехать за тобой в час, выпьем в аэропорту кофе. Кстати, ты мне снилась сегодня».

Второе – от Антона: «Привет! Сорри, в пт срочная встреча, можем пересечься в сб с утра обсудить книгу? Либо после Кореи».

Обсудить книгу после Кореи.

Шут Риголетто снова пострадал от собственного коварства. В некоторых сюжетах ничего с годами не меняется.

Я стерла оба сообщения, с размаху бросила телефон на подушку. Из глаз хлынули злые слезы, которые, однако, быстро иссякли. Я тяжело вздохнула, медленно, волоча за собой кандалы несчастной любви, подошла к кровати, взяла телефон в руки и написала: «Ок, суббота подходит. Где и когда?»

12. Матрасные слова

Матрасы.

Вот чем занималась в пятницу женщина, которая должна была то ли лететь к морю, то ли встречаться с первой любовью в кафе. Дни, от которых слишком многого ждешь, всегда получаются пустыми – ожидания давят так сильно, что в итоге все разрушают.

В пятницу утром мне позвонила Пеленгас и голосом нежной людоедки порекомендовала выйти на работу. «Я знаю, мы договаривались, что по пятницам у тебя дополнительный выходной, но вчера ты ушла рано, а здесь жуткий завал. Услуга за услугу», – напомнила начальница. Я мысленно пообещала себе сделать на лбу татуировку «Никогда ничего не просите, особенно у тех, кто Пеленгас», взяла зонт и поплыла на улицу. Ночью выпал снег, а теперь прямо по нему шел дождь, готовил нам ледовое шоу. Всеобщее телевизионное помешательство на фигурном катании не прошло для природы бесследно – скоро мы будем добираться на работу по льду, а вместо зимних сапог организованно закупать коньки.

Пеленгас в редакции не было, и никакого жуткого завала, конечно, тоже. Был маленький текст про матрасы, который я могла бы отредактировать и в следующий понедельник, и в следующем году, и в следующей жизни – и он бы все равно не стал лучше. «Блок независимых пружин», – читала я, и в этой фразе мне чудилось что-то политическое. Как и в решении Пеленгас вытащить меня на работу в выходной.

– Я же говорила, скоро она тебя разлюбит и ты станешь такой, как все! – сказала довольная Инна. Инна работала на Пеленгас уже десять лет, громко страдала, плакала в туалете по полдня, но не увольнялась.

Я решила не реагировать, достала из сумки несколько разноцветных пачек кофейных капсул, которые купила еще в выходные. Раньше капсулы присылали в редакцию по бартеру, потом бартер закончился, и кофеварка грустно стояла в углу без дела. Инна больше всех жаловалась на отсутствие кофе, и мне хотелось ее взбодрить.

– О, обживаешься, – хмыкнула Инна. – Уже и кофе сюда носишь. Засасывает трясина.

Я редакционный кофе не пила – ходила в маленькое кафе через дорогу, там дышалось лучше и можно было полчаса в день побыть вдали от Жизни Прекрасной.

– Угощайтесь, – сказала я Инне и Дине. – Здесь разные ароматы, есть карамель и орехи.

– Как будто это что-то изменит, – ответила Инна.

А я вернулась к нашим матрасам. «Благодаря уникальному наполнителю данного матраса ваше тело примет любую форму», – обещал пресс-релиз. Мое тело хотело принять форму маленького паровозика и укатиться за горизонт.

– Ты не обижайся на нее, – тихо сказала мне Дина, когда Инна гордо вышла, и в предбаннике зашумела обрадованная кофеварка. – Она злая, потому что несчастная. Здесь все злыми становятся.

И, опровергая свои слова, положила мне на стол конфету «Красная Шапочка». Не верю я, что человек может стать злым или добрым от печали или радости. Какой есть, таким и остается – чем в него ни брось. Правда, злые люди, обретя счастье, бонусом получают еще и килограмм самодовольства и принимаются учить других жизни и открывать им неведомые миры. Помню, была у нас в одном женском журнале редактор М. Такая злобная, что от нее цветы вяли. Каждую минуту кого-нибудь с видимым удовольствием обижала, била по больному без промаха. Все говорили: бедняжка М., мужчины у нее нет и счастья в личной жизни, вот и злится. Через год мужчина появился, чудесный, любящий, любимый, да еще богатый. Сделал М. предложение в Париже, встав на одно колено, подарил кольцо с мегабриллиантом. На свадьбу позвали всю редакцию. Ассистентке Оле, студентке с самой маленькой зарплатой, М. вручила приглашение так: «Ну ты постарайся только что-то приличное надеть! Не с рынка». В общем, М. хотела, чтобы на коленях стояли вообще все, а не только жених. Зато мы потом долго за глаза называли ее Несрынкой.

Пока я думала мизантропические думы, текст про матрасы закончился, и рабочий день тоже, не говоря уж о конфете.

Я пошла домой, в пустую квартиру. По дороге наступила в лужу и сломала зонт. В метро проехала свою станцию, вышла, села в обратный поезд и снова проехала. Книжки с собой не было, телефон от холода сел, хотя был заряжен на 46 %. Хотела купить моцареллу и руколу, не нашла. Вспомнила, что Лисицкая мне так и не перезвонила за два дня и даже не знает, что я развелась – полгода назад такое казалось немыслимым. С сестрой Ж. я не хотела разговаривать – боялась вопросов про Гошу и рассказов про Борю, да и она притихла, чем раздражала меня еще больше. Дома я постирала Кузины вещи в два захода, съела вместо моцареллы вареную картошку и полбанки консервов. Думала открыть бутылку шампанского, но испугалась, что выбью себе глаз, а к Антону завтра приду с похмельем, фингалом и словами: «А вот ты совсем не изменился!» Сварила кофе, он сбежал из турки и залил плиту. Хотела посмотреть сериал – не было интернета. Мой звонок был очень важен для провайдера целых двадцать минут.

Вымыла посуду, отбила кружке ручку. Устала бороться со злом и легла в постель. На матрас, да. Четыре часа не могла заснуть – кофе сбежал не весь, – ворочалась, думала о несчастных людях, в основном о себе.

Короткая глава получилась, правда?

13. Именем короля

Холодным субботним утром я шла от метро «1905 года» в сторону квартала модных кафе. «Давай позавтракаем вместе», – сказал Антон, и я, конечно, согласилась: «Хорошая идея!» Кролик удаву наверняка то же самое отвечает. Я шла и дрожала – то ли от мороза, то ли от волнения и страха, то ли от злости на себя. Встать в субботу в восемь утра, чтобы позавтракать на другом конце города, – идея лучше некуда! На Мантулинской улице мне нужно было повернуть налево. Клуб «22.20», Гошин дом и дуб оставались справа.

Кофейню, в которой захотел встретиться Антон, я нашла почти сразу, хотя у нее была малозаметная вывеска и темные стекла. Нашла и встала у двери соляным столбом. С ужасом поняла: не войду, ни за что. Ноги подкашивались, сердце билось где-то в горле, а перед глазами расплывались написанные на доске мелом малопонятные слова «лавандовый раф». Имя бариста, наверное.

Господи, что я здесь делаю, а?

Я тронула деревянную ручку двери – скорее чтобы не упасть, чем войти. Развернулась и приготовилась бежать. Но дверь открылась, и за локоть меня, все-таки падающую, подхватил Антон. Бородатый и в клетчатой рубашке.

– Привет! – сказал он. – Не уходи, ты правильно пришла.

Я хотела возразить, но вовремя поняла: он имеет в виду, что я пришла в правильное кафе, а о моих сомнениях и планах побега не знает. Поэтому я просто сказала «привет» и шагнула внутрь. Сдалась.

Внутри оказалось много народа – удивительно для такого раннего часа в субботу и для такого неприметного кафе. Публика была яркая, красивая, жизнерадостная, хорошо одетая и уверенная, что лавандовый раф – это очень важно. Мне снова захотелось исчезнуть.

Но Антон провел меня к угловому столику у окна, взял мою куртку, аккуратно повесил на вешалку. Подвинул мне кресло, сам сел на деревянную табуретку. Потом вскочил вдруг, наклонился и порывисто меня обнял.

– Как же я рад! – сказал он. – Я тебя через стекло заметил. И сразу узнал! Ты совсем другая и все равно такая же.

С тех как мы расстались, я приобрела 10 кг жизненного опыта и перестала краситься в блондинку. А он, если не считать бороду и смелую клетку на рубашке, почти не изменился.

– Я тоже рада, – честно ответила я. – Но очень хочу кофе. Меня, знаешь ли, по-прежнему тошнит по утрам.

Глаза Антона округлились, и я вспомнила, что последний раз он видел меня беременной.

– Нет-нет, – замахала я руками. – Мне всего лишь нужен кофеин. Не выспалась, я же поздно ложусь.

– Да нет, я просто думал, что ты жаворонок, – улыбнулся он, будто извиняясь. – Выбирай, конечно, кофе.

И положил передо мной меню, полное волнующих слов: лунго, харио, аэропресс.

Он меня помнит, но совсем не знает – поняла я. Для Антона я как это меню – вроде бы буквы знакомые, но что они означают, когда складываются вместе, ни черта не ясно.

Конечно, раньше я казалась ему жаворонком. Просыпалась, когда просыпался он, жила в его ритме, старалась дышать потише и с ним в унисон. Это было легко и совсем не больно – любовь действовала как анальгетик. А потом прошло семь лет, и я так же легко согласилась встретиться с ним в несусветную рань после двух часов сна. На автомате, по привычке – привычке любить Антона и зависеть от него. Он и не знал, что меня тошнит от недосыпа – откуда ему это знать, разве в 20 лет можно вообще произнести слово «тошнит» при любимом человеке!

Я поняла это все, пока читала меню и выясняла, что некоторые кладут в кофе огурец.

– Капучино, – объявила я. – Самый большой. Без огурца.

И захлопнула бы меню, если бы оно было книжечкой, а не листом шершавой бумаги, пришпиленной к деревяшке.

Когда мне принесли кофе, мы наконец стали разговаривать. Неловкость пропала, страх ушел. Но у меня было странное ощущение – что я одновременно участвую в беседе и вижу ее со стороны. Как будто я отправила на встречу с Антоном своего официального представителя, который задает вопросы, выслушивает ответы, правильно реагирует на все реплики, вовремя улыбается, кивает головой, рассказывает о себе. А в это время я, настоящая Антонина, вишу над столиком невидимым облаком и наблюдаю. И грущу.

Мой официальный представитель слушал Антона.

Живет в дальних Химках, недавно купил квартиру. К нему приехала младшая сестра, учится в Вышке, завела кролика и бойфренда, о которых нельзя рассказывать маме Гале. Бойфренд – прораб, делал у Антона ремонт. Кролик любит прыгать с дивана. Антон временно на фрилансе. Раньше работал на телевидении корреспондентом – сначала в расследовательской журналистике, потом в новостях, потом на бизнес-канале. Даже вел собственную программу об экономике. На канале сменилось руководство, старую команду уволили, передачу Антона закрыли. Он собирается вернуться в новости – знакомые обещали устроить на центральный телеканал, ждет вакансию после Нового года. А пока ездит в пресс-туры по разным странам, пишет статьи в тревел-журналы – одним из них руководит его бывший лысый начальник из программы о расследованиях – и продает им свои фотографии. Вот решил написать книгу о том, как строить бизнес, – за время работы на деловом канале разобрался в теме, познакомился с кучей предпринимателей.

Настоящая Антонина-облако понимала: он фотографирует и пишет книгу, потому что его не пускают в кадр. Тоскует по своему телевидению, хочет обратно и глушит тоску как может. Бедный мальчик. Отличная мы все-таки были пара – два зависимых человека, один от работы, другой от любви.

Кафе заполнялось все новыми модными посетителями, и многих из них Антон знал. Они подходили, здоровались с ним, некоторые обнимались и целовались. Он в ответ с готовностью улыбался – специальной улыбкой, в которой было чуть больше энтузиазма, чем хотелось бы. Я вспомнила, как раньше ненавидела эту улыбку для нужных людей. Мне тогда казалось, что он меня ею предает.

А он просто налаживал связи и делал карьеру.

Мы заказали еще кофе, и мой официальный представитель рассказал Антону о том, как я живу без него. Получалось, что неплохо живу. Работаю в журнале, воспитываю сына, люблю читать и смотреть кино.

– Надо же, твоему ребенку уже шесть лет. Скоро в школу. Как его зовут?

– Кузя, – ответил мой официальный представитель.

В этот момент Антонина-облако с тихим звоном растаяла в воздухе.

А я снова стала собой. И ясно поняла: больше я ни капельки от Антона не завишу.

Это было удивительно – мне даже хотелось себя ощупать, убедиться, что я все еще живая и настоящая. Так, говорят, бывает с людьми, когда они просыпаются после серьезной операции и понимают, что у них теперь не болит то, что долго болело.

У меня больше не болел Антон.

Именно поэтому я не сказала ему, что назвала ребенка в его честь: это казалось лишним, да и вообще неправдой. Также поэтому я не стала ввязываться в спор о телевидении и говорить, что в наше время и в нашей стране работать там просто стыдно. Моя зависимость излечилась, а его – нет. Зачем обижать человека.

Мы еще часа два завтракали. Говорили о его будущей книге – это не очень интересно.

Потом поехали ко мне и не выходили из моей квартиры до утра – это уже интереснее.

Не знаю, зачем я это сделала.

Немножко ради девочки по прозвищу Нафаня – она еще скучала по Антону, а у меня в тот день то и дело случались раздвоения личности.

Немножко ради самого Антона – он казался очень одиноким, и мне хотелось его утешить.

Немножко, как ни смешно, ради Гоши – чтобы наша с ним поездка на Кипр отменилась не просто так.

Ну и наконец, Антон был красивый мужчина, нравился мне, и борода ему шла.

Для того чтобы провести с кем-то ночь, совсем не обязательно захлебываться от любви к нему и умирать от ненависти к себе – вот главное открытие октября.

Утром Антон рано встал – нужно было ехать сначала в Химки, потом в Корею. Ходил по квартире босиком в одних джинсах, шутил, варил кофе. Высокий, стройный, смуглый. Я им любовалась.

В дверях я крепко его обняла, потерлась носом о ткань рубашки, подпрыгнула и поцеловала в ухо.

– Пока, Антон! – сказала я.

Я не могу произносить вслух имена людей, в которых влюблена. Антона я назвала Антоном впервые за одиннадцать лет нашего знакомства.

И он уехал.


Оставшись одна, я медленно побрела в комнату, где всего неделю назад мы большой компанией детей и взрослых ели Жозефинины брауни и Борину чиабатту.

С тех пор лет сто прошло. А я вон сколько успела: развестись с мужем, переспать с бывшим любовником, разрушить едва начавшиеся отношения, отредактировать текст про матрасы.

Квартира показалась мне вдруг необычайно огромной и пустой. И моя жизнь – тоже. Но меня это почему-то не пугало. Скорее озадачивало, удивляло. Мне было интересно, что дальше.

Я пришла на кухню. На столе стояла чашка, из которой Антон пил кофе. Одинокая такая.

Когда мне было девятнадцать лет, я думала, что в двадцать девять наконец-то выйду замуж за Антона и тогда начнется мое престарелое тихое счастье.

Вениамин говорил, что, когда Кузя пойдет в школу, надо будет родить второго ребенка – чтобы я ушла в декрет и у меня было время на младенца и первоклассника. Это тоже должно было произойти в этом году.

Семен Грановский разводился с женами раз в семь лет. Значит, сейчас как раз пришла очередь его жены Вики. Где-то и он ходит, свободный и вечно виноватый, ждет моего звонка. Возможно, ночует в квартире с правильно выставленными тапками – более новые квартиры он обычно оставлял женам.

Мой школьный парень Денис Давыдов в одиннадцатом классе утверждал, что к тридцати годам уедет в Америку и возьмет меня с собой. Тридцать ему исполнилось позавчера – я помню все дни рождения всех бывших. Пока он не покинул даже Белогорск. Работает там в автосервисе.

Столько вариантов у меня было – и ни один не сбылся. Хожу по квартире художника Шишкина, вытаптываю себе новую точку отсчета.

Я вышла на Белую лестницу. Села на диван, погладила его старую кожаную обивку.

Взяла телефон, написала Гоше сообщение: «Я на Белой лестнице. Давай ты снова сюда приедешь?» Ни на что не надеясь, отправила. Просто почувствовала, что надо.

Еще надо сделать на Белой лестнице ремонт, придумать, что здесь можно устроить: библиотеку детских книг, кабинет зельеварения, мини-театр, комнату ссор и примирений, зону для тех, кому нужно отоспаться. У меня не очень хорошо с пространственными решениями, но место явно волшебное, лучшее во всей квартире, обидно, что простаивает, что нет там никакой жизни, а есть только старый диван.

«А зачем?» – ответил мне Гоша. Я обрадовалась: не ожидала, что он вообще прочитает мое сообщение.

«Пока не знаю», – честно написала я. Могла бы придумать что-то более мотивирующее, но именно придумывать-то и не хотелось. Я и так сожалела о том, что наврала ему в «Бурато». О том, что не поехала на Кипр и полчаса назад проводила Антона, поцеловав в ухо, не жалела. Вот такая у меня теперь загадочная совесть.

Я вернулась с Белой лестницы в квартиру, в большой мир. Вымыла Антонову чашку и стала жить дальше.

Часть четвертая

1. Chemical Sisters

Осень пролетела как один большой желтый лист – впрочем, над листопадами преобладали снегопады. Я забыла, что когда-то в Москве было лето, а в моей жизни не было Пеленгас, пресс-релизов и фальшивых интервью.

Я купила теплый черный пуховик – во-первых, постоянно мерзла, во-вторых, у него была веселая розовая подкладка с мультяшными хрюшками. «Маме в куртку подложили свинью!» – смеялся Кузя, а я радовалась, что ребенок шутит с филологическим уклоном.

Пеленгас решила, что нашей редакции необходимы еженедельные планерки по скайпу. Назначила она их на пятницу – и пятница перестала быть моим дополнительным выходным. Планерки проходили в разное время – оно зависело от того, в каком часовом поясе находилась Пеленгас. Мы с Диной, Инной и секретарем Линочкой были обязаны оказываться на связи, а Линочка – еще и вести протокол собрания и утверждать его с начальницей. Зарплату мне теперь давали так же, как и всем, – изредка и по чуть-чуть. В ответ на напоминания о деньгах Пеленгас злилась и требовала переписывать пресс-релизы по много раз.

Я, конечно, искала другую работу. Знакомые то и дело устраивали мне собеседования, но я не устраивала потенциальных нанимателей. В интернет меня не брали из-за отсутствия опыта, а в журналы – из-за того, что опыта было слишком много. «Ой-ой, вы же главредом работали!» – покачала головой одна сотрудница отдела кадров так, будто уличила меня в чем-то неприличном. «Понятно, что к нам вы устраиваетесь на время, пока не найдете что-нибудь получше. У вас явный оверквалификейшн!» – доверительно сообщила она мне и возражений, конечно, не приняла.

Еще больше мне понравилось на другом собеседовании. Мрачная женщина, завернутая в пуховый платок, сказала:

– Вы у меня сегодня шестнадцатая. Я жутко есть хочу. Все равно нас скоро закроют, вам оно надо?

И больше ни одного вопроса не задала.

Главный редактор одного амбициозного портала для родителей написал мне длинное и очень теплое письмо с большими буквами. Заканчивалось оно такими словами: «Поймите, Антонина, я сам Вас читаю, а Ваш пост про Попугая считаю Гениальным. Но на Нашем сайте могут работать только Лучшие! С приветом, Олег».

Олег с приветом заставил меня поплакать, признаюсь. А сестру Ж. – отменить очередной театр с Борей. Они к тому времени уже посетили МХТ, «Мастерскую Фоменко», «Гоголь-центр» и две оперы в Большом. Вместо третьей оперы Жозефина слушала мои завывания: «У Олега на сайте работают лучшие, а я работаю на Пеленгас! И сегодня сочинила пять тысяч знаков про увеличение пениса. Мужчины столько о нем не сочиняют!»

Жозефина Геннадьевна шумно сопела – сочувствовала. А потом, как бы в продолжение темы, сказала: «А я не могу с Борей спать, и мне стыдно».

У меня даже слезы высохли:

– Почему не можешь? Мм… из-за Дарьи?

– Да нет, при чем тут Дарья, – отмахнулась Жозефина, под Дарьей подразумевая всех женщин мира. – Просто Боря очень хороший.

А, понятно. С хорошими сестра Ж. спать не может. Это у нас семейное.

– Мы после прошлой оперы поехали ко мне на Шаболовку. Ясно, в общем, зачем. И я была готова. Заранее испекла пирог с рыбой. Боря, конечно, по дороге из театра еще где-то устриц купил и шампанского, он с пустыми руками ходит разве что в душ. Ну вот, приехали. Шампанское выпили, устриц съели. Он ко мне наклоняется – и тут я понимаю, что сейчас нужно будет с ним целоваться. Губами. А я не могу! Никак и ни за что! Меня даже не секс испугал, а именно поцелуи. Очень это, знаешь ли, личное.

– Знаю, – подтвердила я. – И что в итоге?

– И ничего. Он все понял. Остаток вечера мы ели пирог с рыбой и говорили о детстве. А потом спали в обнимку, как друзья. Пирог отличный получился, мой фирменный.

– У тебя все пироги фирменные, – похвалила я сестру.

– Ну да, – грустно сказала Ж. – Я же химик по образованию. Понимаю, что и как смешивать. А с Борей вот химии не получилось…

– И все равно он снова повел тебя в оперу! – сказала я, страшно в тот момент обожая Борю.

– Да. Говорю же – он хороший. И нам с ним хорошо. Если не надо целоваться.

Тогда я рассказала Жозефине о Гоше и Антоне. До этого полтора месяца умудрялась не проболтаться, а тут все выложила.

– Н-да, – воодушевилась сестра Ж. – Ты у нас, значит, тоже женщина коварная. И что твой Антон теперь? И что Гоша? Боря мне ничего не говорит. Точнее, говорит, что Гоша в отъезде, без подробностей.

– Гоша в отъезде, да. В перманентном. Сначала уехал с дочкой куда-то, вероятно, на Кипр, потом один – в Воронеж, к своей маме. Сейчас он то ли в Лондоне, то ли в Нижнем Новгороде. И я все это от Кузи узнаю в основном. А за Таней Дора Иосифовна приходит.

– Не пишет тебе Гоша, – то ли спросила, то ли заявила Жозефина Геннадьевна.

– Пишет иногда. Очень мало и странно. «Нашел классный отзыв посетителя кофейни: “Отличный кофе. Как будто ты и не в Воронеже!”» Что это значит?

– Наверное, он и сам не решил, – пожала плечами Жозефина.

– Ну да. Я однажды позвала в гости. Он сказал: «Что-нибудь придумаем, когда буду в Москве». И с тех пор в Москве принципиально не бывает. Да я его уже и помню-то плохо. Пытаюсь представить лицо – и не могу.


Мы с Жозефиной помолчали – каждая о своем жителе дома на Мантулинской улице.

– А Антон? – спросила она наконец.

– Антон ко мне как раз приезжал, – призналась я, и тут Жозефина взглянула на меня с капелькой осуждения. – Пару раз. Три раза. Когда мама Кузю к себе забирала. Не смотри на меня так, мы его книгу обсуждали. В том числе.

– А теперь?

– У мамы много работы, она занята в выходные. А при Кузе… нельзя обсуждать книгу.

Когда Антон последний раз остался ночевать, это было немного похоже на историческую реконструкцию. Мы будто усилием воли воссоздавали былую страсть, работали над отношениями, которые закончились в прошлом веке. Антон к тому же сбрил бороду и сразу помолодел на десять лет. Закрыв за ним дверь, я испытала облегчение и вприпрыжку побежала мыть посуду.

– Завтра зима, – сказала я сестре Ж. – Помнишь, ты обещала мне, что осенью начнется новая прекрасная жизнь?

– Ну? – переспросила Жозефина и ссутулилась больше обычного.

– Новая все-таки началась. Прекрасную оставим за скобками. Наобещай мне, пожалуйста, чего-нибудь на зиму.

– Это еще зачем? – сказала Ж. с досадой. Она не хотела отвечать за мое будущее.

– Мне важно чего-то ждать, – призналась я.

– А если не дождешься? – отпиралась сестра.

– Ничего, менять планы несложно. Сложно жить без планов. Ну, прогнозируй, я слушаю!

Жозефина подумала немного, прокашлялась и возвестила самым низким из своих голосов:

– Нормальная у тебя будет зима. Живенькая.

2. Зимовье дверей

Первый день зимы я провела на кладбище.

Я всего лишь хотела заплатить тете Свете, Майкиной маме, за Нехорошую квартиру – мы договаривались, что буду переводить ей деньги в первый день каждого месяца. Но в этот раз они почему-то вернулись мне на счет. И я ей позвонила, чтобы разобраться в финансовых вопросах.

– Тонечка, ребенок, ты помнишь! – обрадовалась тетя Света.

Я и не знала, что квартплата для нее так важна.

– Конечно, тетя Свет. Как иначе.

– Слушай, а может, ты тогда со мной съездишь? Славке будет приятно.

Так, Славка – ее умерший муж. Наверное, надо связаться с Майкой и попросить ее внимательнее мониторить состояние матери.

– Давайте съезжу, конечно! – сказала я вслух. – Где встретимся?

– Прямо на месте, у входа. Ты же была на похоронах? – Ага, значит, она их помнит, уже легче. – А вообще лучше я тебя сама отвезу на кладбище! Заеду через полчаса, если ты дома.

– Я дома, – уверила я. – Притворяюсь больной.

Мы с сестрой Ж. в последний день осени выпили две бутылки мерло за живенькую зиму. От красного вина у меня всегда болит голова, так что с утра пришлось взять отгул за свой счет и выслушать напоминания Пеленгас об испытательном сроке, который я могу и не пройти. В общем, к поездке на кладбище я была готова как никогда.

Тетя Света приехала минут через пятнадцать, когда моя таблетка от головной боли еще не начала действовать, а сама я бегала в домашних штанах и искала рабочие – то есть уличные.

– Как у тебя уютно! – начала восхищаться тетя Света. Она ни разу не была в Нехорошей квартире с того дня, как сдала мне ее. – Здесь как будто светлее стало. И шторы на кухне какие интересные! Умничка!

Я ничего особенного в квартире не делала, разве что, да, повесила найденные в кладовке интересные шторы с домиками, прибралась и чуть переставила мебель, но почувствовала себя одновременно дизайнером и квартиросъемщиком года. Такой тетя Света человек – умеет радовать других, хотя сама приехала с красными глазами и явно плакала. Я быстренько напоила ее чаем с печеньем, которое утром испекла не подверженная похмелью Жозефина, и мы поехали на дальний восток Москвы. До кладбища добрались, что удивительно, без пробок. Долго шли к нужному участку, тетя Света впереди, быстрым шагом, я сзади с купленными у ворот букетами живых роз – пластиковые тетя Света отвергла.

– Ну вот, пришли, – сказала она наконец. – С днем рождения, родной.

И я увидела фотографию дяди Славы на памятнике. А под ней – даты жизни с маленькой черточкой между ними. Сегодня ему бы исполнился пятьдесят один год.

Дядя Слава на черно-белом фото был веселый и молодой.

– Какой у него нос длинный, – произнесла тетя Света с любовью. – Фамильный! Майка всегда радовалась, что хотя бы ей он не передался.

Я взглянула на соседнюю могилу и снова увидела фамильный нос. Художник Шишкин Николай Иванович, хозяин Нехорошей квартиры. Умер за два года до своего сына. И сегодня у него тоже день рождения.

– Они раньше вместе праздновали. Пока не поссорились, – печально сказала тетя Света. – Приходило много народу, умнейшие, интереснейшие люди: художники, писатели, театральные актеры. Друзья Николая Ивановича. Когда он ушел от жены к своей учительнице или горничной, многие из них его не поняли – как и Славка. А сейчас уже почти все умерли…

Мы помолчали. Тетя Света плакала, не стесняясь, а я и не хотела, чтобы она стеснялась.

– Смотрите, а кто-то сегодня уже приходил, – заметила я.

На обеих могилах лежало по две гвоздики, а у художника – еще и маленький белый колпачок в красную полоску.

– Учительница, наверное, – предположила тетя Света. – Она после смерти Николая Ивановича написала Славке письмо, но я не знаю, что там было, он его разорвал и выбросил. И вообще хотел, чтобы его с матерью похоронили, а не с отцом…

– А вы?

– А я вообще не хотела его хоронить. Никогда! – Тетя Света снова заплакала, но быстро совладала с собой. – Мать на Троекуровском лежит. Нам разрешения не дали. Да и характер у нее был такой, что мне спокойнее, когда Славка с отцом. Майка вон бабушку боялась как огня, не хотела жить у нее, в общежитие попросилась. А дед, Николай Иванович, вообще-то был добрый человек и мягкий. Развод для него – настоящий поступок. Во имя любви! Жена ему этого, конечно, активно не прощала. Впрочем, о мертвых или хорошо, или ничего…

– Я слышала, что у этой фразы есть продолжение – «ничего, кроме правды». Иначе, получается, мы и о Гитлере должны сонеты слагать.

Тетя Света засмеялась от неожиданности:

– Да уж. Никогда не знаешь, когда разговор зайдет о Гитлере.

А я заметила, что ее руки побелели от холода. Предложила ускориться с возложением цветов и пойти еще выпить где-нибудь горячего чаю или кофе.

Мы доехали на машине до метро, втиснулись в ближайшую «Шоколадницу». Когда юная официантка наконец ушла, озвучив все спецпредложения и уточнив, что кофе приносить сразу, а не в марте, тетя Света наклонилась ко мне, прищурившись:

– Ребенок, давай про любовь поговорим. Не все же о смерти и нацистах. У тебя кто-нибудь есть? Выглядишь хорошо.

– Спасибо, но нет, – ответила я с некоторым сожалением. – А у вас?

– Ты что! – Тетя Света махнула рукой, будто отгоняя демона. – Я старая. И слишком люблю Славку.

Она не сказала «любила».

– Никакая вы не старая. А прическа и вовсе новая, очень вам идет. И дядя Слава был бы рад, если бы кого-то встретили.

– Ничего подобного! – засмеялась тетя Света. – Дядя Слава был чертов ревнивец. Сидит там на облаке и следит за мной. Зырит. Если что, поразит молнией. Нет, я всегда знала, что замуж один раз выхожу. Если сейчас кого и жду, то внуков. Но твоя подруга Майка и ее муж Марко вместо этого пока присылают мне деньги. Откупиться от бабушки хотят!

– Ой, кстати! – вспомнила я. – Я же пыталась вам сегодня деньги за квартиру перевести, а платеж не проходит. Что-то с картой.

– Срок действия истек, может быть. Мне эту карту еще Славка заводил…

И она, кажется, опять собралась плакать. Да что ж такое.

– Тетя Света! – решительно заявила я. – А давайте так. Будем с вами встречаться каждый месяц первого числа и пить кофе. В любой «Шоколаднице». И я вам буду передавать деньги лично, торжественно и без посредников, пока у меня не истечет срок действия. Идет?

И тетя Света передумала плакать. Ура! Умею же, если постараюсь.

– Отлично! – сказала она, заулыбалась. – Давай! Только я сразу нарушу нашу традицию. Первого января буду во Флоренции. Майка и Марко меня приглашают вместе встречать Новый год.

Обожаю слово «приглашают»! Есть в нем свет, надежда и праздник. Особенно если его произносит тетя Света, которой наконец-то не так грустно в день рождения мужа.


Когда я вернулась с кладбища и выпила вторую таблетку от головной боли, мне позвонила Марина Игоревна, директор «Бурато».

– Антонина Геннадьевна, я недавно курила на улице и видела вас, извините, – сказала она странным глухим голосом. – Вы не могли бы сейчас прийти в «Бурато»?

– Что-то с Кузей?! – испугалась я и села на калошницу.

– Нет-нет. У Кузи барабаны. А у нас тут все сломалось. В общем, вы мне нужны, если не очень заняты.

Обычно Марина Игоревна более многословна и обходительна. Наверное, и правда все сломалось. Я снова натянула только что снятые уличные штаны и побежала в «Бурато».

– Вот, – кивнула она, встретив меня у входа. – Полюбуйтесь.

Дверь в зал, где недавно проходил концерт африканских барабанов, не висела на петлях, как полагается, а стояла прислоненная к стене.

– Старшая группа, это стадо бизонов, сегодня ее снесло, когда бежало на репетицию по вокалу. Хорошо, что никто не пострадал. А также Петя Русаков оторвал дверцу у своего шкафчика, потому что разозлился на маму. А в комнате, где хранятся инструменты, дверь теперь грохает как пушка, похлеще барабана. А в мужском туалете сломался замок, и Евгений Альбертович был там заточен целую перемену. Все в один день! И именно сегодня Гуля не вышла на работу.

Марина Игоревна говорила уставшим, обреченным голосом. Из-за дверей или из-за администратора Бодомгул, не знаю.

– В общем, я вызвала слесаря. Он обещал прийти час назад и все еще идет. Мне пора на репетицию к бизонам, а встретить его некому. Сможете?

Конечно, я смогла. Я же сегодня специалист по утешению печальных женщин.

Слесарь, невысокий жилистый мужичок, явился, как только Марина Игоревна ушла к старшей группе, оставив меня на администраторском посту.

– Привет! – махнул он мне. – Я Виталий. Чего делать-то надо?

Я указала ему на дверь – точнее, на все двери, пострадавшие от дверной лихорадки первого зимнего дня. Он слушал внимательно и все время переступал с ноги на ногу или вертелся. Витальный такой Виталий. После каждой моей фразы он удивленно вскидывал брови и повторял:

– Оттакота! Ага!

«Вот так вот», – переводила я про себя его околояпонские комментарии.

Потом слесарь пошел работать, а я собиралась почитать найденную на столе администратора книгу (Дарья Донцова. Название – «Вечный двигатель маразма»). Но оказалось, что витальный Виталий не может быть один, он постоянно меня подзывал, что-то спрашивал, кивал головой, рассказывал истории из жизни и заканчивал их неизменным «оттакота!».

Впрочем, мастером он оказался хорошим, и работал быстро. Починил замок в туалете и шкафчик темпераментного Русакова, утихомирил дверь в барабанную комнату.

– А вот с этим я один не справлюсь, оттакота, – причмокнул Виталий, махнув рукой в сторону зала. – Завтра еще раз приду, с сыном. Он у меня рукастый и здоровый. Посадим вашу дверь обратно, не боитесь.

Вернулась Марина Игоревна, после репетиции чуть более уравновешенная. Поблагодарила Виталия за работу, проводила его, заплатила, выслушала пару историй и вернулась. Взглянув на меня, снова расстроилась:

– Ох, что же делать без администратора! Третий человек уже увольняется. Без предупреждения причем. Сложно, понимаешь ли, им. Бодомгул хотя бы позвонила, сказала, что нашла работу няни ближе к дому. И там, говорит, ответственности меньше, чем у нас. Ребенок-то один… Главное, когда нанимаю их, все объясняю подробно, рассказываю, какие обязанности, повторяю как попугай, а толку!

Попугай – осенило меня. Точно!

– Марина Игоревна, ждите здесь! – приказала я. – Я сейчас.

Выбежала из «Бурато» и помчалась вверх по улице. У салона «Люкс Плюс» курили две знакомые мне девицы в розовом, а с ними еще одна, новенькая. Я молча раздвинула их кордон и прорвалась внутрь.

Администратор Лена, бывшая хозяйка попугая Исаича, робко со мной поздоровалась и сразу привстала со своего места, как перед строгой учительницей.

– Вы хотели бы записаться на процедуры? – спросила она. – У нас с сегодняшнего дня предновогодние скидки на перманентный макияж.

Девицы в розовом, благоухая сигаретами и царапая стены нарощенными ресницами, ввалились в салон.

– Лена, пойдемте со мной, – сказала я. – Там человеку плохо, нужна ваша помощь.

Девицы открыли рты с перманентным макияжем, Лена без возражений начала надевать куртку и даже почти сразу ее правильно застегнула.

– Что, помирает кто-то? – с надеждой спросила одна из девиц.

– Секрет! – разочаровала я ее. – Читайте о нас на первых полосах газет.

«Пф-ф», – сказала девица, обиженная словом «читайте».

А мы с Леной уже бежали в «Бурато». Она шумно вдыхала морозный воздух, а на выдохе пыталась задавать вопросы:

– Кому плохо? Что нужно сделать?

– Лена, а что же вы в гости к попугаю не заходите? – спросила и я. – Собирались же.

– Вы адреса не оставили. Я решила, что так и задумано, – о да, я богиня гостеприимства. – К тому же попугай наверняка считает меня пр-р-редателем. Он вам ничего такого не говорил?

У Лены есть чувство юмора, а не только робость и красивые глаза. Это хорошо.

Я пропустила ее перед собой в «Бурато», придержала тяжелую (и, слава богу, пока исправную) дверь. В холле носились дети – только что закончились какие-то занятия. Марина Игоревна стояла в углу и смотрела поверх их голов.

– Это Лена, – представила я ей Лену. – Она пришла к вам на собеседование. У нее есть опыт работы администратором.

– В основном негативный, – добавила Лена и улыбнулась, осторожно и нежно перенаправив в сторону маленького мальчика, который вбежал прямо в нее, испугался и забуксовал. Первый раз я видела, как она улыбается.

И Марина Игоревна заулыбалась тоже.

В общем, как я и думала, оказалось, что работой администратора в салоне «Люкс Плюс» Лена не слишком дорожит. Зато умеет все, что нужно, хорошо обращается с документами и платежками и не боится детей.

– В «Бурато» люди куда приятнее, чем у вас там. И маленькие, и большие, – сказала я, когда мы шли обратно в салон «Люкс Плюс», чтобы уволить оттуда Лену.

– Это не так уж сложно, – вздохнула она.

Девицы в розовом, подтверждая ее слова, выпустили дым нам в лицо.

Лена остановилась, подумала секунду и пошла внутрь – не стала объясняться с коллегами. А я задержалась. Сообщила девицам: «Уходит Елена. Нашла новую работу. От метро, правда, дальше, и клиенты неплатежеспособные, даже макияж не делают».

– А эпиляцию?! – ахнула новенькая сотрудница.

Но я загадочно улыбнулась и пошла в салон – в качестве Лениного телохранителя. Хозяйка «Люкс Плюса» была на месте, я с ней даже познакомилась. Близнец Пеленгас, даже брови такие же. На столе у нее лежал журнал «Жизнь прекрасна». Так вот кто наша целевая аудитория! Лену она в итоге прокляла, но отпустила. Сказала, что за декабрь ей платить не будет.

Вечером Лена пришла в гости – я все-таки сообщила ей наш адрес. Попугай Исаич заорал: «Пр-р-ривет, кор-р-рова!» – и сел ей на голову. Не держал, значит, зла.


Вечером, когда я выпила уже третью таблетку, позвонила тетя Ира, жена маминого брата.

– У Ильи двойка по английскому! – скорбно начала она. Илья – это их сын Илюха. – Ты должна ему помочь.

Последнее тетя Ира могла и не добавлять – она всегда разговаривала так, будто все ей что-то должны. Я уточнила, что все-таки случилось.

– Ну помнишь, мы оплатили твои каникулы на Мальте? – спросила она.

Это были языковые курсы с погружением. Мама отправила меня туда летом между десятым и одиннадцатым классами, взяв в долг у всех, кто мог участвовать. Тетя Ира с дядей Витей дали десять тысяч – и тринадцатый год мне об этом напоминали.

– Вот, пришла пора отрабатывать, – шутливо сказала тетя Ира, хотя не шутила. – У Ильи летом ОГЭ.

– Ого! – Я думала, Илюхе лет двенадцать, а получается, он уже взрослый.

– Да, он заканчивает девятый класс. Плохо заканчивает! Ему необходим репетитор! А ты как раз сейчас в стесненных обстоятельствах, развелась, снимаешь жилье, – перечисляла она мои достижения. – И не подумай, я, конечно, намерена тебе платить, мы же родные люди!

Последняя фраза своей логичностью меня прямо восхитила. Я попыталась объяснить, что репетиторством никогда не занималась, высоких баллов на ОГЭ гарантировать не могу и оплаты не достойна. Но тетю Иру, твердо решившую меня облагодетельствовать, было не остановить.

– Я тебя прошу! – ледяным тоном потребовала она. – Сделай что-то для семьи. Хотя бы проверь его уровень. Ты же где-то у Курского вокзала живешь? Илье удобно добираться – с Кутузовского по прямой.

Тетя Ира при каждом удобном случае напоминала, что живет на Кутузовском. А мое Садовое кольцо она только что назвала вокзалом. Мне стало смешно.

– Пусть приезжает в пятницу часов в восемь, – сказала я миролюбиво. – Сделаю что-нибудь для семьи.

И продиктовала адрес Нехорошей вокзальной квартиры.


Так в первый зимний день у меня появился ученик и традиция пить кофе с тетей Светой, у Марины Игоревны – пара дверей и администратор, у Лены – новая работа и старый друг. Никто временно не плакал.

– И я не буду! – сказала я, еще раз проверив телефон: сообщений нет.

Сегодня утром я видела Гошу. Он со мной поздоровался, а другого ничего не сделал. Потом я написала ему, что хотела бы встретиться. Сообщение было прочитано – и проигнорировано. Видимо, больше я никому не снилась.

Но не плакать же из-за этого.

3. Английский пациент

В ночь с четверга на пятницу я, изнемогая от ненависти к себе, писала статью про любовь в журнал для взрослых женщин. Тема «15 признаков счастливого брака» звучала как насмешка, но мне обещали хорошо заплатить, и я пожадничала. Дотянула до последнего, поклялась негодующему редактору, что к утру вышлю текст, и мучилась каждую секунду, сочиняя эти треклятые признаки и то и дело называя их призраками. В семь часов утра я напечатала «15-й признак: у вас обоих плохая память», отправила редактору статью и, опустив одеревеневшие руки, упала лицом на клавиатуру. За окном было, как и положено, темно, зима посыпала город специями из мелко смолотого снега.

Я приняла душ, чтобы не уснуть прямо за столом, поставила будильник на одиннадцать – Кузе надо было в «Бурато» к двенадцати, а Пеленгас назначила нашу скайп-сессию аж на роскошные два часа дня – и, предвкушая, как просплю целых три часа пятнадцать минут, положила голову на подушку и свернулась под одеялом уютным клубочком.

И тут позвонили в домофон.

А потом еще раз. И еще.

Клубочек, постанывая, размотался и покатился к двери.

– Это тетя Ира и Илья, – бодро сказал железный голос. – Мы не опоздали!

Я нажала кнопку и открыла дверь, не в силах спорить. Ну да, я сказала, чтобы Илюха приезжал в пятницу часов в восемь. Любой человек, который меня хотя бы немного знает, понял бы, что я имею в виду восемь вечера. Но тетя Ира не любой человек.

И она уже сняла свои модные ботильоны и критиковала мою Нехорошую квартиру:

– Надо же, какая темная прихожая! – качала она головой. – А зачем ты повесила эти шторы? Они же убогие. Сейчас можно купить итальянские не очень дорого. Элегантно и благородно.

Тетя Ира из Брянска, поэтому «г» произносит скорее как «х». Убохие шторы надо было заменить на элехантные и блахородные, недорохо. Я затосковала по тете Свете, которой мои шторы, да и я, пару дней назад нравились безо всяких условий.

– Ну мам, – забасил неизвестный голос из темноты. – Прекрати.

Я увидела длинную фигуру у входной двери. Фигура выражала скорбь.

– Илюха? – уточнила я.

Черные глаза посмотрели на меня сквозь челку. Похоже, Илюха родился уставшим.

– Зови его, пожалуйста, Ильей, – приказала тетя Ира, которую вроде бы отпустила тема штор. – Он уже взрослый человек. Проходи, малыш, не стесняйся.

Взрослый человек-малыш шагнул на свет. В жизни я видела много мрачного. Белогорск поздней осенью. Фильмы Ларса фон Триера. Фрески Гойи. Заброшенный завод игрушек. Илюха, он же Илья, их все превосходил. С его кроссовок шестидесятого или семидесятого размера текла грязь. Руки сжимали старый потертый гитарный медиатор. Плечи торчали как две серые скалы.

– У меня как раз йога здесь недалеко, в «Артплее», – щебетала тетя Ира, у нее получалось «йоха». – После вашего занятия Илья может ехать в школу сам, я сегодня отпросила его с ОБЖ. Школа на Кутузовском, добираться недалеко. Оплачивать я буду раз в месяц по итохам. Если результат будет, поховорим о повышении. Худ?

– Гуд, – перешла и я на английский, чтобы тетя Ира поскорее ушла на йогу. – Спасибо!

Я часто говорю спасибо в значении «уходите», но люди этого, к счастью, не понимают, и отправляются на йогу довольные собой. Тетя Ира еще пару раз напомнила, что живет на Кутузовском, и отбыла.

Мы с мрачным подростком остались вдвоем – плюс спящие каждый в своей комнате Кузя и Исаич.

– Снимай ботинки, – сказала я Илюхе. – Would you like a cup of coffee?[1]

– Yes, please, – ответил он. – Especially if you mean coffee and a sandwich.[2]

И оставил свои огромные кроссовки на калошнице.

А я пошла варить кофе и искать что-нибудь для бутерброда. В холодильнике нашлась колбаса, а в дальнем кухонном ящике – тостер. Древний, но работающий.

Аппетитно запахло поджаренным хлебом. Илюха сел за стол, накрылся челкой. Я поставила перед ним кофе и тарелку с бутербродами. Он набросился на них, не теряя мрачного достоинства. Медиатор аккуратно положил в карман. Я тоже выпила кофе, но еще сильнее захотела спать.

– Ты что, не завтракал? – спросила я по-английски, когда молчание затянулось, а желание завернуться в скатерть и, положив голову в сахарницу, уснуть стало нестерпимым.

– Завтракал, конечно, – раздался сквозь хруст густой русский бас. – Гранолой с медом.

– Ненавижу мед, – поежилась я.

– Me, too, – парировал Илюха. – But who cares.[3]

– А сериалы любишь? – Меня вдруг посетила великолепная для хмурого утра идея.

– Смотря какие.

– И какие?

– «Доктор Хаус» люблю. «Обмани меня». «Воздействие», – назвал он три мои любимых сериала.

– А Blindspot не смотрел? «Слепое пятно».

– Нет, – мрачно обрубил он и спрятался за кружку с кофе. – Он новый.

– И я нет. Давай ты посмотришь первые две серии на английском и расскажешь мне, что понял. Только не обманывать! – Он оскорбленно отбросил челку. – А я посплю.

Я сделала ученику четыре дополнительных бутерброда, налила вместо кофе более педагогичного горячего шоколада, дала свой ноутбук и показала, где храню скачанные серии (еще один гневный взгляд из-под челки).

– Пока, – сказала я, зевая. – Выбирай любую комнату и смотри там кино. Проснусь – проверю.

И снова забралась под манящее, теплое, многообещающее одеяло.

Будильник сдернул его с меня ровно в одиннадцать. Шатаясь и плохо соображая, я пошла в мир. Откуда-то раздавался веселый детский смех. На него я и пошла. И очутилась в комнате с левой стороны от холла. Я звала ее Тайной комнатой, потому что туда просто так было не попасть – в нее вел маленький изогнутый коридорчик, резко и неожиданно сворачивающий налево.

В Тайной комнате стояла старая цветастая раскладушка. На ней восседал мрачный Гарри Поттер – Илюха с ноутбуком. Кузя примостился рядом на маленьком, забрызганном краской малярном табурете. Он хохотал.

– Мам! – пригласил он меня к ноутбуку. – Там голая тетя в татуировках!

И чуть не упал с табурета от смеха.

– Ну, ваш сын примерно передал содержание предыдущих серий, – сказал Илюха, схватил Кузю под мышки и посадил на раскладушку рядом с собой. – Вам рассказать это на английском?

– Расскажешь за третьим завтраком, – предложила я. – Омлет с сыром тебя вдохновит?

– А можно мне шоколадные подушечки? – заскакал на раскладушке легкий Кузя. – У меня только первый завтрак!

– Ох, мне бы подушечку, – ответила я и побрела в кухню. – Можно даже не шоколадную.

– Я тебе дам! – пообещал Кузя. – Но только одну!

Мы позавтракали, особенно Илюха, я отвела Кузю в «Бурато», а вернувшись, застала подростка за мытьем посуды. Попугай Исаич качался рядом, на вешалке для полотенца, и даже молчал.

– Красивую брюнетку обнаружили на Таймс-сквер в большой сумке. Все ее тело покрыто татуировками, одна из них содержит имя агента ФБР Курта Веллера, сурового мужика с добрым сердцем и раненой душой, – сообщила мне Илюхина спина гундосым голосом переводчика Володарского. – У девушки стерта память, она ни фига не помнит, поэтому ее называют Джейн Доу и зачем-то берут с собой в поле. Начинается расследование, и выясняется, что каждая татуировка Джейн таит в себе определенный смысл и помогает раскрыть нераскрываемые дела, а сама Джейн умеет стрелять и убивать без оружия, но не помнит, почему так крута. Отдел ФБР под руководством Веллера берется за расшифровку татуировок. Самая классная там – девка по фамилии Паттерсон, айтишник. Я смотрел на английском, клянусь своей бородой.

– Ох, лучше бы аннотации на всяких кинопоисках писал ты, а не все эти люди, – сказала я. – И я тебе верю. Не верю только, что у тебя уже борода. И что у тебя двойка по английскому – тоже. Ты же прекрасно говоришь, грамотно и даже с нормальным произношением. Откуда двойка, как так вышло?

Илюха домыл последнюю вилку, задвинул бедром ящик с приборами, брызнул на Исаича водой. Повернулся ко мне и посмотрел исподлобья, но так, что я увидела: глаза-то у него зеленые, а не черные.

– Борода – следствие гормональных изменений в организме. К тому же пока это, скорее, бороденка. Двойка – следствие тотального непонимания между мной и учительницей по английскому. Но в это вы вряд ли поверите.

– Продолжай, – зевнула я, не обращая внимания на провокации.

– Однажды я сказал «кэнт» вместо «кант». С американским акцентом. У нее самой акцент в лучшем случае дорогомиловский, но от других она требует британского. Она высмеяла меня перед классом и сказала «езжай в Америку». Я согласился, но уточнил, что правильно – «поезжай». С тех пор я не могу с ней разговаривать на английском. И вообще ни с кем не могу. Я молчу, она ставит двойки. Называйте это языковым барьером. Или психологической травмой.

– Угу, молчишь. Травма, – повторила я, не удивившись. – Будем лечить. Кстати, почему со мной ты не молчишь?

Он снова спустил жалюзи челки и сказал с максимальным американским акцентом: «No fear»[4].

И тогда я тоже перешла на английский.


Мы договорились заниматься по пятницам, но в следующий раз Илюха явился ко мне уже во вторник. С медиатором в руке и наушниках огромного размера на шее.

– Теперь у нас занятия три раза в неделю, – заявил он и снял кроссовки. – Вторник, пятница, воскресенье. Вчера получил две четверки по английскому, мать впечатлена нашими экспресс-результатами. Ничего, если я тут посижу у вас на раскладушке?

И пошел в Тайную комнату слушать музыку, вроде бы на английском. Через два часа вышел, попросил бутерброд и кофе, вымыл за собой кружку и тарелку, надел кроссовки и уехал. В пятницу бутерброды с кофе в термосе я уже сама поставила ему под дверь.

Мы с Кузей и Исаичем быстро привыкли к Илюхе и почти его не замечали. Тайную комнату переименовали в Илюхину сычевальню. Когда он оттуда выползал, кормили. Когда надевал кроссовки, прощались. Когда, на ходу теряя килограммы мрачности, желал обсудить с нами свою музыку и объяснить, например, чем Брайан Джонсон отличается от Брайана Джонса, слушали и внимали, а я из чувства педагогического долга задавала английские вопросы. Он, однако, получил еще несколько четверок, и тетя Ира позвонила мне, чтобы поблагодарить: «Конечно, у него на Кутузовском элитная школа, но ты тоже справляешься!» Потом она полчаса рассказывала, как на занятиях по йоге ее приняли за юную студентку, потому что у нее очень нежные пятки, а я в это время делала к Илюхиному приходу сэндвичи. Я уже знала, что он больше всего любит горячие, те, что в американских сериалах называются grilled cheese и неправильно переводятся как «жареный сыр».

4. Семь пятниц

А на официальной работе все было хуже некуда. Точнее, я каждый день думала, что некуда, но всегда находилось куда.

На четырнадцатое декабря Пеленгас, загорелая после очередной Шри-Ланки, назначила новогодний корпоратив. В понедельник после работы.

– А у Антонины будет двойной праздник, – намекнула начальница, подмигивая мне внушительной левой бровью, и тут же раскрыла карты:

– Закончится испытательный срок!

– Я думала, он уже закончен, – возразила я. – Три месяца было на прошлой неделе.

– Да-а, – Пеленгас показала мне козу. – Но первые семь пятниц ты не работала. Так что испытательный срок продлился на недельку. Но в понедельник – официально все! Мой тебе подарок к Новому году!

И захохотала от собственного великодушия.

Корпоратив она организовала в одной из башен Москва-Сити, причем на первом этаже. Просто заказала на всех стол в ресторане. «Намутила бартер! – похвасталась Пеленгас. – Но на определенную сумму. Так что я вам вышлю меню, а вы выберете, что будете есть, и отправьте мне до вечера. Устриц не брать!»

Я машинально ткнула в какой-то салат и дешевую рыбу и начала редактировать текст про элитные обои. Я хотела назвать его «Дому стены помогают», Пеленгас – «Роскошь во всем!», а клиент – «Великолепные уникальные шикарные обои, от нашей фирмы, сделают ваше жилище, истино премеальным». Мне предстояло найти компромисс. Семь пятниц. Ну ок.

Девочки в редакции корпоративу обрадовались. В понедельник принесли с собой невесомые платья и тяжелые косметички. К концу рабочего дня наша комната заполнилась веселым щебетом, будто весна наступила. Инна, Дина и Линочка по очереди бегали в туалет – не плакать, а крутить себе локоны. В коридоре пахло лаком для волос и нагретыми щипцами. Лампа завывала еще сильнее, чем обычно, – тоже хотела праздника. Только я никак не могла ощутить душевный подъем. Тихо сидела и переписывалась с пиарщиком обоев. Совместными усилиями мы свели количество слов в элитном заголовке к шести, но я продолжала торговаться.

– А где твое платье? – теребила меня Дина. – Переодевайся уже!

– Так пойду, – отвечала я, к ее ужасу. С моей точки зрения, я уже пришла достаточно нарядной – в брюках вместо джинсов и подобии блузки вместо свитера. Все черное. Я бы с удовольствием вообще пропустила корпоратив и пошла домой, но Пеленгас намекнула, что в ресторане раздаст нам конверты с зарплатой.

Зарплаты особенно сильно ждала секретарь Линочка. Ее сын Юрка заказал на Новый год большой набор лего «Звездные войны» с роботом R2D2, написал об этом в письме Деду Морозу и каждый день уточнял, дошло ли оно. Линочке очень хотелось, чтобы дошло.

В ресторан мы решили ехать в складчину на такси – девочки боялись отморозить плохо прикрытые платьями коленки. За нами приехал человек с татуировкой «Вася» на лысом черепе. Скромно представился Колей. На заднем сиденье его раритетной «девятки» не оказалось ремней безопасности, зато нашелся половник, клетчатый советский термос без крышки, пила, молоток, ржавая велосипедная цепь, мешок сушеного зверобоя и книга об аквариумных рыбках. Мы разгребли это богатство, с трудом расселись. Застенчивый Коля-Вася смело дернул рычаг переключения скоростей, рванул вперед, выскочил на дорогу и сразу резко перестроился вправо, а потом влево. Дина на переднем сиденье ударилась головой. Я вцепилась в мешок зверобоя как в подушку безопасности, Инна закатила глаза, а Линочка просто ойкнула.

– Не боись! – приказал Коля. – Ща домчу вас в лучшем виде.

Однако, когда мы все-таки добрались до ресторана, наш вид трудно было назвать лучшим. Скорее, изрядно помятым, будто мы вернулись из экспедиции на Марс, где подвергались перегрузкам и лишениям. Выходя из машины, Дина держалась за голову.

– Девчонки, нет ли чего-нибудь холодного приложить, а то шишка будет! – пожаловалась она.

– Могу дать свой кастет! – галантно предложил Коля-Вася.

Мы, заблаговременно шатаясь, вошли в ресторан, который, судя по физиономиям официантов, считал себя не менее элитным, чем обои.

– Вас ожидают? – недоверчиво спросила девушка-хостес.

Но «ожидать» пришлось нам. Девочки из рекламного отдела приехали на следующем такси. А Пеленгас опоздала почти на час, и без нее нам даже воды не предложили – просто посадили за пустой, накрытый по всем правилам стол с хрустящими салфетками.

Наконец начальница явилась – в ярко-красном сверкающем платье и с очень вечерним макияжем, под руку с супругом. Царственно кивнула нам и уселась во главе стола. Ее тихий незаметный муж по фамилии Иванов примостился рядом на краешке стула, готовый в любой момент сбежать.

– Валера, бабло! – приказала Пеленгас.

Иванов встрепенулся, полез во внутренний карман серенького пиджака, извлек оттуда несколько мятых конвертов.

– Я же знаю, что деньги для вас главное! – пожурила Пеленгас. – Вон Антонина каждый день спрашивает, где ее ноябрьская зарплата. Лучше бы вы работали с таким же энтузиазмом… Впрочем, сегодня праздник, не буду ругаться.

И заулыбалась кроваво-красными губами, щедрая и всепрощающая.

Нам раздали конверты. Я, не стесняясь, пересчитала купюры. Половину долга за ноябрь мне все-таки отдали. Здесь, в «ЖП», это можно считать новогодним чудом.

Рядом со мной сидела Линочка. Она выглядела испуганной, лицо шло красными пятнами. Считать чужие деньги я не люблю, но тут машинально сунула нос в ее конверт. Там сиротливо лежали три тысячи рублей. Одна из них – двумя тертыми пятисотками. Вот чем Дед Мороз ответил на письмо Юрки.

– Ну что, выпьем, что ли, шампанского? – предложила Пеленгас.

К ней танцевальным шагом ринулся официант. Одну руку он держал за спиной – так, будто ему прострелило поясницу. Он налил Пеленгас и ее мужу дорогого французского брюта. Потом куда-то убежал и вернулся с другой бутылкой, отечественного производства и качества, – для нас, некоронованных особ.

Пока оседала пена, Пеленгас произносила речь. Что-то о том, как желает нам всем, а особенно себе, успеха и процветания и как мы будем в следующем году успешно процветать. Я не слушала, думала о Линочке и роботе R2D2.

Потом принесли салаты – и устрицы для Пеленгас. Она поливала их лимоном и шумно всасывала, как неисправная раковина воду. Муж Иванов ковырял салат оливье и пытался сложить из горошка букву Г.

– Ужасно вкусно! – сказала мне Линочка. – Я таких огромных креветок никогда не видела.

И сфотографировала свой «цезарь» на телефон – так, чтобы в кадр вошел красивый бокал с шампанским. На память.

– Для вас дорада? – спросил меня официант с больной спиной, когда тарелки из-под салатов унесли и наступило время горячего. Линочку он элегантно обошел.

– Да, пожалуйста, – сказала я и тронула Линочку за плечо: «А тебе?»

Линочка снова пошла пятнами, покачала официанту головой, а мне ответила шепотом: «Галина Глебовна попросила меня не заказывать основное блюдо. В личной беседе. Это дорого для компании».

В личной беседе.

Попросила.

Галина, мать ее, Глебовна.

Линочку, которая приходит раньше всех, работает больше всех, а на обед приносит себе перловку в лотке. У которой ничтожная зарплата, да и ту не дают. Которая одна воспитывает своего Юрку и нежно говорит с ним по телефону, забирает его из садика последним и не купит ему лего на Новый год. Которая так радовалась сегодняшнему празднику и надела свое выпускное платье, которое пришлось ночью ушивать.

Ей нельзя заказать даже несчастную дораду, потому что компании дорого, компания должна процветать.

Это как пнуть щенка. Как не пожать протянутую руку. Как выхватить стул, на который человек собирался сесть.

Ураган «Антонина» закручивался где-то внутри меня с бешеной скоростью.

– Предлагаю игру! – возвестила Пеленгас, постучав вилочкой из-под устриц по бокалу. – Каждый из нас скажет тост. Он должен содержать слова «жизнь прекрасна, потому что…». Так мы проявим лояльность бренду и пожелаем друг другу счастья в новом году. Валера, тост!

И пока Иванов, делая мхатовские паузы и утопая в деепричастных оборотах, пытался изобразить, как прекрасна его жизнь с Пеленгас, я сидела и подсчитывала.

Мне отдали половину ноябрьской зарплаты. Второй половины не видать, и декабрьской, конечно, тоже. Ок. Что я смогу заработать фрилансом? Сейчас у меня четыре колонки и пара статей в месяц. Плюс Крутов и книга Антона. Плюс тетя Ира и Илюха. Плюс переводы про живые йогурты, которые мне обещала сестра Ж., если станет туго. А еще предлагали переписывать чью-то жену, которая решила вести блог о материнстве. Работа не слишком приятная – как плохую гречку перебирать. Ковыряться в сложных несогласованных конструкциях, выбрасывать многоточия, сгребать мысли в одну небольшую ровную кучку. Но жить можно и платить за квартиру и «Бурато» тоже. Если сложить Крутова, тетю Иру, йогурты, колонки и материнство, получится моя зарплата в «ЖП». Даже чуть больше, при условии, что йогурты не скиснут через месяц.

И я за паршивый зарплата этот гадюка терпеть буду? Который старуха колодец положил?

– Антонина, мы ждем! – повела мощным плечом Пеленгас. – Ты придумала тост? Почему твоя жизнь прекрасна?

Я медленно встала. Сегодня 14 декабря, значит – День восстания декабристов. Вот и я выхожу на свою Сенатскую площадь спустя сто девяносто лет.

– Да, я все придумала, – произнесла я, глядя в бокал, а потом подняла голову и посмотрела прямо в глаза Пеленгас. – Моя жизнь прекрасна, потому что я ухожу из вашего журнала, Галина Глебовна. Так получилось, что вы не прошли испытательный срок.

Я медленно-медленно выпила шампанское, ни с кем не чокаясь, аккуратно поставила бокал на стол, учтиво поклонилась вытаращенным глазам Пеленгас, встала и пошла к выходу.

Сильно накрахмаленная салфетка со стуком упала с моих колен на пол.

5. Новый кот

На улице меня окатило холодом – и настоящим, и нервным. Впрочем, подобие восторга я тоже ощущала. Вот сдам номер, отработаю положенные две недели – и свобода! Никакой гудящей лампы, грязной двери, лихих девяностых. И зарплаты никакой, но я даже завтра об этом не подумаю. Лучше подумаю, как добраться домой.

Можно вызвать такси, но там опять ржавые цепи, кастеты, зверобой – у меня сейчас нет на это сил. До метро недалеко, но холодно. Пешком далеко и еще холоднее. Мама у меня дома с Кузей. Может быть, Жозефина Геннадьевна Козлюк еще не спит?

Телефон зазвонил, и это была именно сестра Ж.:

– Привет! У тебя есть с собой очки? – быстро спросила она.

– Да!

– А ты в них на себя похожа? – уточнила Жозефина с надеждой.

– Говорят, нет. А если распущу волосы, то точно нет. Меня преподаватель по экономике всегда отмечала как отсутствующую, если я приходила в очках и без хвостика.

– Отлично! – возликовала сестра Ж. – Ты вообще где?

– В шикарном ресторане в Москва-Сити, конечно, – оскорбилась я. – Только что уволилась.

– Это ты молодец. Уходи оттуда. То есть никуда не уходи, я выезжаю. Будем спасать кошку.

Я решила не задавать дополнительных вопросов. В конце концов, сестра собиралась увезти меня из ресторана, где Пеленгас в кроваво-красной помаде жаждала крови. К тому же спасти кошку должен раз в жизни каждый приличный человек. Почему бы не сегодня.

Я закуталась в пуховик, отошла с дороги и стала ждать.

Жозефина приехала через пятнадцать минут, лихо припарковалась, замигала фарами и замахала руками. Видимо, неизвестной кошке требовалась очень скорая помощь.

Я прыгнула на пассажирское сиденье и уставилась на сестру: что случилось-то?

– Так, – зачитала она список требований. – Надевай очки. Распусти хвост. Лезь в мои сапоги. И отрепетируй какой-нибудь акцент. Сможешь?

– Хосподи, конечно, – сказала я голосом тети Иры. – А какой у тебя размер сапох?

– Тридцать восемь.

– У меня тридцать девять, так что я еще и хромать буду, надо?

– Не переигрывай! – предупредила Жозефина, стаскивая сапоги и надевая мои угги.

И мы помчались в ночь, в Верхние Лихоборы.

Сестра притормозила у серой многоэтажки, окруженной точно такими же серыми многоэтажками, и решила наконец объяснить мне мою роль:

– Ты, во-первых, скульптор из Ростова, во-вторых, Алиса. Это любимое Дарьино имя.

– Дарьино? Твоей бывшей Дарьи? – Я поправила вцепившиеся в меня сапоги.

– Да, – сурово ответила она. – Чудесное совпадение. А скульптор – любимая профессия Дарьи. Ты увидела объявление в фейсбуке и всегда мечтала завести лысую кошку. Чтобы ее лепить. То есть ваять. Ясно?

– Лысую кошку?! – закричала я голосом доктора Ватсона. – Вашу лысую кошку, которая похожа на замшевый диван? С серыми глазами…

– Не глазами, хлазами! – перебила жестко Жозефина. – Выходишь из образа. Не верю!

– Так объясни мне роль! – разозлилась я, будто капризная театральная прима. Сестра Ж. ссутулилась, как басовый ключ, и, глядя четко в руль, описала ситуацию:

– Сегодня я увидела в фейсбуке перепост о продаже кошки-сфинкса. Или, говорят, вы ее купите, или мы ее усыпим, потому что у хозяев страшная аллергия. Кошку я сразу узнала. Такую скорбь в глазах ни с чем не перепутаешь, к тому же бантик ей на шею Дарья покупала при мне. Я посмотрела исходный пост, и его составила дама, с которой сейчас живет Дарья. Дама – поэтесса. Автор сборника «Чахлые чакры». Людей не любит, животных тем более. Не работает, но зарабатывает как может.

– Просит, значит, поэтического убежища, – подытожила я, все еще влекомая ураганом «Антонина».

– Даже требует. Кошка им надоела, у Дарьи теперь другие интересы, и вот решили зверя благородно сбагрить. Но мне его не видать, как ты понимаешь, даже за миллион долларов. Поэтому я попросила Борю сделать мне на скорую руку фейковый аккаунт. Он назвал его Алисой Космодамианской, накидал туда фотографий очкастых женщин и скульптур, от настоящего не отличишь. Мы должны встретиться сегодня, сейчас. Я просила помочь коллегу, которая дала фотографии для аккаунта, но она заразилась от дочки ветрянкой. Тебя Дарья один раз видела, но с хвостиком и без очков. Кошка тоже видела, но никому не скажет. Справишься?

Я сделала лицо Робин Гуда, которого спрашивают, плачет ли он при виде лука.

– Харантирую! – поклялась я и пошла в адских сапогах навстречу Верхним Лихоборам.

Когда мы с лысой кошкой ехали обратно в лифте, я поняла, что она лысый кот. Было не сложно – я просто держала ее на руках кверху пузом, а она мурлыкала изо всех сил. Мужским густым басом. Лезть в переноску отказалась.

Мой акцент, заправленный в Жозефинины сапоги, имел успех. Дарья меня не узнала, поэтесса, разодетая в перья и фольгу, вообще не заметила, только деньги схватила чахлой анемичной рукой. Зато я увидела, что в гостиной у них каждая стена поклеена разными видами обоев. Наверное, элитными.

Береги крышку от стиральной машины, поэтесса!

– Твоя кошка – мужик! – предупредила я сестру, отнимая у нее свои угги.

– Не худшая новость дня, – парировала Жозефина. – Мы отвезем тебя домой. Заночевали бы, но попугай, наверно, против.

– Попугай всегда против, – согласилась я. – Это его принципиальная позиция. А настоящий кошачий корм у тебя есть?

– Теперь будет, – задумчиво сказала сестра. – Куда деваться. Бог дал зайку, даст и лужайку. Кот, тебя теперь зовут Зайка, имей в виду.

Кот никак не отреагировал: он привык к превратностям судьбы, но еще не привык к смене пола. Мурлыкал себе, грел салон и мои колени.

Мы подъехали к дому, в котором светилось одно окно – мое, в Нехорошей квартире. Мама всегда меня ждала.

– Я рада, что ты уволилась, – вспомнила вдруг Жозефина.

– А я пока не знаю, рада ли, – честно сказала я. – Но попробую. Пока, Зайка!

И оставила их вдвоем.

6. Слава блогу

Утром я была совсем не рада. Проснулась в ужасе – всю ночь мне снился тягучий кошмар, в котором за мной гонялись убийцы с красными арбалетами и кричали, что жизнь прекрасна. Пошла в ванную, смыла с себя наскоро дурной сон и вспомнила, что реальность от него не слишком отличается. Ураган «Антонина» стих, но остались принесенные им разрушения.

Работы нет, денег нет, все лучшее уже закончилось, а худшее, конечно, впереди. Я не чувствовала себя победителем, мне было страшно, зябко и тошно. Произносить пламенную речь на воображаемой Сенатской площади оказалось куда веселее, чем теперь ждать казни.

Впрочем, учитывая то, каким выдался год, я уже привыкла к вечной мерзлоте, дурноте, страху перед будущим и тоске по прошлому. Так себе коктейль, но пить можно. Даже не зажмуриваясь. Проглотила – и уже как будто легче. Надо вставать и что-нибудь делать по чуть-чуть. Хотя бы самое простое.

Например, посмотрю, написала ли мне Пеленгас. Хочет ли она, чтобы я пошла и сдала номер или не желает меня больше видеть.

В телефоне было два сообщения. Одно – от Линочки: «Привет! Галина Глебовна просила передать, что за сдачу теперь отвечает Дина, сдай ей, пожалуйста, дела до конца дня».

Второе – от банка: «На ваш счет зачислена куча денег, мы сами в шоке!»

Это был счет, на который Пеленгас обычно кидала маленькую «белую» часть зарплаты. Теперь там красовалась сумма, четко равная оставшемуся долгу за ноябрь и половину декабря.

В недоумении я позвонила Дине – сдавать дела. Она сначала говорила официальным шепотом – видимо, кралась по редакции, оккупированной Пеленгас.

– Привет, – наконец, завизжала Дина в полный голос. – Ну ты дала вчера! Мы все так тобой гордимся! Ты нас так вдохновила! Ну, меня и Инну. Ты прямо спартанец… то есть Спартак!

– Да уж, – криво улыбнулась я. – Карл Маркс игриво назвал Спартака «самым великолепным парнем в античной истории».

– Ты реально самый великолепный парень в истории «ЖП». Кстати, мы теперь ее тоже так зовем. «ЖП»! Ты наш герой. Ты нас освободила!

Я хотела напомнить Дине, что они все-таки не рабы, но тут она поведала кое-что интересное:

– А я вчера вечером так осмелела, что напугала Пеленгас еще сильнее. Когда ты ушла, я сказала: «Ой, у Антонины много подписчиков в фейсбуке, она теперь напишет гневный пост о журнале и нас всех опозорит». Ну, ты понимаешь, кого «нас». А Галина Глебовна, как ни странно, боится за свою репутацию. Считает, что она у нее есть. В общем, сегодня Иванов приехал с новыми конвертами, и нам выдали еще немножко денег. Даже Линочке! Правда, она сразу начала лебезить перед Пеленгас, чуть не кланялась, мне аж противно стало…

Что ж, значит, не всем нужна свобода. Зато понятно, откуда золотые горы на моем счете.

Я поблагодарила Дину за раскрутку своего блога среди пеленгасов, рассказала, что, где и как в текущем номере, пожелала ей в новом году новую работу и попрощалась – с ней и журналом «Жизнь прекрасна». Навсегда.


– Слышал? – гордо спросила я попугая Исаича. – Я Спартак!

– ЦСКА – чемпион! – возразил он.

– Не за тех болеешь, в ЦСКА даже буквы Р нет, – пристыдила я Исаича.

– Сер-рдцу не пр-рикажешь! – парировала вредная птица и улетела куда-то во тьму.

А я, вдохновленная богатством и успехом, решила испечь Кузе на завтрак оладий. Выяснилось, что из всех продуктов для них есть только сода, и то потому, что она есть во всех домах. Мою, скорее всего, покупал еще художник Шишкин. Время сбегать в магазин было, но я боялась, что Кузя проснется, не найдет меня и испугается, так что идея с оладьями осталась идеей. Впрочем, я все равно не особенно умею их печь.

А вот переводить тексты, например, умею. И редактировать всякий бред тоже, спасибо «ЖП». Поэтому я сначала напомнила о себе сестре Ж. и спросила, как дела у кота Зайки. Жозефина пообещала в ближайшее время осчастливить меня переводной презентацией творожков и сказала, что Зайка как раз лопает один из них, потому что они тоже прогуливают работу и валяются на диване в тепле, уюте и мурчании.

Затем я позвонила Милане, будущему автору блога о материнстве. Изъявила желание редактировать ее тексты. У Миланы оказался очень высокий голос и очень низкий порог восторга. В экстаз ее приводило буквально все:

– Ой, Тонечка! Я так рада, что вы согласились! Это чудесно! Когда вы можете приступить? Прямо с Нового года? Великолепно! А раньше, например, завтра? Прелестно! Я как раз нашла еще стилиста и фотографа, и локацию для съемочек, в среду у нас маленькая планерочка. Предлагаю собраться в каком-нибудь милом местечке (она назвала ресторан, куда, кажется, пускают только на золотых «бентли»), обсудим концепт. Детки – это прекрасно, я уверена, нас ждет успех! У вас есть детки? Мы уже купили десять тысяч (подписчиков в инстаграм, а не деток, как выяснилось позже). Это очень полезный экспририенс для мамочек. Первую съемочку я хочу сделать в стиле бохо. Знаете, струящиеся ткани, цветочки, браслетики, очень красиво! Я потом подробно опишу стилисту, чего бы я хотела, а вы сможете отредактировать? Су-упер! У меня так много идей, так много…

Так много она говорила своим высоким голосом, что у меня зазвенело в голове. Я поняла основную мысль: главное – съемочки и то, насколько прелестна Милана в браслетиках, а вовсе не тексты и тем более не дети. Я легко согласилась на планерочку в среду и получила первое задание: придумать новому блогу имя.

– Я бы хотела как-то прославить супруга, он финансирует проект, – попросила Милана. – Пусть в названии будет представлена его фамилия. Его зовут Эдуард Кармашкин.

– Принято, – серьезно сказала я, стараясь не смеяться. Значит, Милана Кармашкина. Ну кто же еще.

Мы тепло распрощались, Милана прислала мне вдогонку еще десять-пятнадцать аудиосообщений в ватсап, в которых подробно описывала детали стиля бохо и свои планы по завоеванию инстаграм-рынка. Звала меня по-прежнему Тонечкой.


Я накормила Кузю завтраком, отвела в «Бурато», поболтала там с администратором Леной, которая сделала удачную новую стрижку (надеюсь, не в салоне «Люкс Плюс»). На улице, у блестящего «мерседеса», неожиданно столкнулась с Борей-Риббентропом, который в этот день выполнял обязанности Таниной няни. Огромный, носатый, в черном пальто, занесенном снегом, он был похож на королевского пингвина.

– А Гойко в Сочи уехал, – сообщил Боря запросто, хотя я и не думала спрашивать.

– Отличный выбор в декабре, – отреагировала я.

– В декабре все отличный выбор, что не Москва, – засмеялся Боря. – Мой голос крови просыпается именно зимой, так и тянет в Израиль. А тебя нет?

Меня уже даже к твоему другу, кажется, не тянет. А последний раз из Москвы я выезжала в Питер, летом. И от питерского климата кровь стынет, а не разгоняется.

Все это я подумала, а сказала почему-то другое:

– Вчера моя мама опять сварила суп с фрикадельками. Помню, тебе понравился. Хочешь, заходи, угощу.

Вот такой я теперь человек. Никуда не езжу, зато принимаю полузнакомых гостей.

Боря супу обрадовался, съел две тарелки. Потом приехал Илюха – я и забыла про него. Он зыркнул на Борю, решив, видимо, что это мой хахаль, и, не здороваясь, пошел в свою сычевальню. Я вспомнила, что не купила ничего для Илюхиных бутербродов, и побежала в магазин, оставив Борю наедине с третьей тарелкой супа. Когда вернулась, под дверью маялся Антон. В прошлый раз он забыл у меня зарядку от ноутбука, а сегодня оказался на собеседовании неподалеку, на улице Казакова, и зашел на удачу. Удача ему улыбнулась, а я нет. Но в квартиру, конечно, впустила.

На кухне уже два человека ели суп – Илюха вышел из сычевальни, не нашел бутербродов и от неожиданности согласился на предложение Бори разделить с ним трапезу.

Увидев Антона, Илюха решил, что это мой второй хахаль, помрачнел сильнее обычного и натолкал в рот фрикаделек.

Я принесла Антону зарядку. Он сказал, что у меня очень взрослый сын. Я спросила, которого из них он имеет в виду. Илюха заржал, цокая медиатором. Боря поприветствовал Антона словом «шалом» и предложил преломить с ними фрикадельки.

В общем, через полчаса мы все вместе играли в бумажки на лбу. Суп закончился. В моем телефоне то и дело тренькали аудиосообщения от Миланы. Я подумала, что, пожалуй, идея сменить Пеленгас на Кармашкину была похожа на идею эмигрировать из Хиросимы в Нагасаки. Боря сбегал в «мерседес» и притащил оттуда ящик бордо, головку домашнего сыра и (клянусь!) горячие вафли с кленовым сиропом. Стало очень уютно.

На лбу у Илюхи была приклеена бумажка «Царевна Лебедь». У Бори – «Моисей». У Антона, спасибо Илюхе, – «Брайан Джонсон». Я понимала, что Антон, скорее всего, сегодня уже не уйдет, и пыталась угадать, кто же я, подглядывая в зеркало напротив. Илюха немедленно меня разоблачил и написал новую бумажку. В старой я была Ким Ир Сен. В новой – Ким Чен Ир.

Антон выпил два бокала бордо и стал жаловаться на сестру и ее бойфренда-прораба:

– Он и на Новый год собирается к нам прийти. Я уже вообще не знаю, куда себя девать в собственной квартире. До этого всегда уезжал в праздники на море, а тут, вероятно, работать придется второго января, если все сложится со Вторым каналом, – и он мечтательно замолчал.

– Ну к нам приезжай, если что, – сказала я, тоже употребившая бордо. – Делов-то.

Тут Боря-Риббентроп-Моисей, бордо не пивший, резко засобирался на срочную деловую встречу, хотя Брайан Джонсон себя еще не угадал.

Я вышла его проводить, подала пальто. Он оделся, обнял меня и шепнул на ухо: «Гойко лучше!» Потом вручил синюю коробку датского печенья, случайно оказавшуюся в кармане пальто, и уехал. В прихожей остался запах его парфюма. Классный такой, мужской. Жаль, что сестра Ж. не может с ним целоваться.

Я вернулась на кухню. Предложила оставшимся участникам игры вместе придумать название для материнского блога мадам Кармашкиной, обожающей стиль бохо.

– Блогоматерь, – сказал Илюха, которому не дали бордо.

– Бохоматерь, – сказал Антон, который наливал себе четвертый бокал.

– Гор-ре мне, – сказал религиозный попугай Исаич. – Ер-ресь! Невер-рные!

Я отправила Илюху смотреть сериал и делать пробники к ОГЭ, Антона – в деревню, в глушь, к прорабам.

Вымыла посуду, навела порядок на кухне, а заодно – в двух комнатах, куда раньше даже не заходила. Нашла стопку старых рок-пластинок («Слова: П. Маккартни» – было написано на одной из них), сунула Илюхе под дверь.

Сбегала за Кузей, поздоровалась с Дорой Иосифовной, бабушкой-колобком, которая пришла за Таней. Она угостила меня треугольными пирожками с рисом и яйцом и почему-то погрозила пальцем. Я осмелела и спросила Таню, не хочет ли она, чтобы я заплела ей косичку – ее прекрасные темные волосы сильно лезли в глаза. Таня нахмурилась, отказалась, а потом вдруг передумала и даже села ко мне на колени. Я от радости заплела целых три косички – ни у кого из девочек «Бурато» столько не было.

Дора Иосифовна предложила всем вместе выпить кофе в кафе, оплетенном гирляндами, за углом. Заказала лавандовый раф мне и себе, чтобы я не выпендривалась и попробовала. Вкусно, черт побери.

С трудом расцепив детей, которые играли в дурацкие слова (это как в города, только вместо городов смешные слова вроде «тюфяк» – «костоправ» – «вотчина»), мы разошлись по домам. Таня радостно скакала – так, чтобы подпрыгивали все три косички одновременно.


Илюха, гордый обладатель новых старых пластинок, открыл нам с Кузей дверь и предложил посмотреть «Свинку Пеппу» на английском. Исаич весьма натурально хрюкнул и присоединился. Когда я начала влюбляться в папу Свина, пришло дымящееся восторгом сообщение от Миланы: она выбрала название для своего материнского блога. Я застыла в ожидании, как перед уколом. Из всего списка вариантов Милане приглянулось то, что я отправила последним, для количества – «Чудо в кармашке» (@chudo_v_karmashke на языке инстаграма).

На улице пошел снег сплошной мерцающей стеной.

Это был лучший рабочий день в моей жизни.

7. Безнадежная ситуация

Одну неделю, одну планерочку и сто снегопадов спустя я сидела с ноутбуком на кухне и расшифровывала интервью, которое Милана дала самой себе по поводу запуска «Чуда в кармашке». Она прислала мне аудиофайл и попросила срочно сделать из него текст для приветственной страницы.

«Вопрос (Милана так и произносила вслух: “Вопрос”!): Как появилась идея проекта? Ответ Миланы: Однажды я почувствовала, что во мне что-то шевелится. Это была новая жизнь, озарившая мою жизнь особым удивительным светом…»

На планерочке в ресторане присутствовали, помимо меня, фотограф, продюсер съемок, визажист, стилист с чемоданом одежды, подруга Миланы – начинающий ювелир с сэмплами своих изделий, и двое детей с уставшей няней. За четыре часа мы сильно продвинулись. Во-первых, Милана выбрала браслетики и одну шляпу. Во-вторых, ее старший сын Елисей укусил официанта за ногу. В-третьих, было решено, что Милане как руководителю необходим личный ассистент. В-четвертых, после долгих прений определили дату запуска – 2 марта. По этому поводу младший сын Миланы Гордей устроил салют из салата – закидал всех свежими помидорами.

– А теперь работать! – захохотала мадам Кармашкина. – Собирать материальчик. У нас всего два месяца, а в новогодние праздники я уезжаю кататься на лыжках. Тонечка, ты как мой биограф должна придумать, как это обыграть в проекте!

Значит, я биограф. Надо вставить это в резюме. Биограф и обыгрыватель лыжек – редкая специализация.

И вот сидела я, расшифровывала фантазии Миланы на тему «Чужого», предвкушала, как буду все это редактировать незаметно для нее – чтобы не ранить чувства работодателя, и старалась не унывать. Да, теперь Милана атакует мой ватсап в любое время дня и ночи и требует то прослушать интервью, то придумать хештег к ее фотографии с хорьками, то просто выбрать один кадр из фотосессии в браслетиках. Да, говорит она плохо, а пишет еще хуже. Да, она в жизни не работала, поэтому сейчас неумело играет в бизнес-леди – например, периодически спохватывается и напускает на себя начальственную строгость.

Но все это ерунда, если сравнить ее с той же Пеленгас. Милана не злая, не жадная (в ресторане, который явно был по кармашку только ей, она за всех в итоге и заплатила), не заставляет меня ходить в офис и не пересчитывает мои пятницы. Почти фея. А сравнивать эту работу с нормальной – с Буком, например – я себе запретила. Хватит уже. Так всю жизнь протоскуешь по эскимо за 11 копеек и умрешь от голода, не желая признавать перемен. Поезд ушел, так радуйся, что успела в нем немножко прокатиться.

«Закончилась для тебя журналистика! Распродали!» – сказала я сама себе, взяв пример с Миланы. И улыбнулась кривенько в ответ.

В эту секунду зазвонил телефон:

– Антонина, добрый день. Вам удобно говорить? Меня зовут Наталья, я представляю издательский дом…

Настоящий издательский дом представляла Наталья. Такой же большой, как тот, что выпускал Бук, и располагался там же, в Марьиной Роще – через дорогу от Бука и справа от «ЖП».

Меня пригласили на собеседование в женский журнал. Известный и довольно хороший, прямой конкурент того, в котором я когда-то начинала глянцевую карьеру, уж простите мне это смешное высокопарное выражение. Они искали главного редактора. По телефону сообщили, что их издатель – мой личный фанат и хохочет над моими постами в фейсбуке. Также похвалили Бук и сказали, что это был самый качественный журнал в своем сегменте. Потом назначили встречу с тем самым фанатеющим издателем – прямо на завтра, на удобное мне время. Я выбрала 15.00, чтобы потом успеть за Кузей.

Вот так бывает в жизни, даже в моей. Минута – и ты уже не биограф лыжницы Миланы, а уважаемый журналист в своем сегменте.

Я на автопилоте закончила расшифровку интервью, отредактировала его так, что самой понравилось – похвала всегда придавала мне скорости, – и отправила мадам Кармашкиной. Судя по количеству ответных поцелуйчиков в ватсапе, Милану моя работа тоже устроила. Ну либо она просто не успела прочитать файл.

Я решила никому не рассказывать о завтрашнем собеседовании. Отчасти потому, что слабо верила в реальность происходящего – отвыкла от хороших новостей. Отчасти потому, что устала уже всех разочаровывать. Возьмут меня на работу – отлично, сочтем это предновогодним чудом и отпразднуем. Не возьмут – я переживу, а близким не придется в сотый раз сочинять утешения.

Главное, не надеяться. Не на-де-ять-ся. Надежда вредна, она заманивает за угол, обещает показать кое-что интересное и оставляет тебя голой и уязвимой.

Лучше пойти и заняться простыми безопасными делами. Разгрузить стиральную машинку, например. Зарядить подсевший от Миланиных сентенций ноутбук. Смолоть кофе к приходу Илюхи. Отвлечь злую судьбу и не дать ей втюхать себе еще одну, даже слабенькую надежду.


Сегодня утром в «Бурато» я вытирала потекшую под снегом тушь и заметила в зеркале, что Танин папа Гоша на меня смотрит. Дольше, чем обычно смотрят на человека, к которому вы абсолютно равнодушны. Он не знал, что я его вижу, и задержал на мне взгляд. И что же? Я не сделала никаких выводов. Ни одного! Потому что это моя новая стратегия – не надеяться, не надумывать и не заигрывать с реальностью. Только факты и конкретные предложения могут заинтересовать обновленную Антонину Козлюк.

Опять зазвонил телефон. Что, еще кто-то хочет сделать меня главным редактором? Не надеяться, не надеяться!


– Слушай, – пробасила в трубку сестра Ж. – Завтра Боря устраивает вечеринку у себя дома. Позвал меня, но мне неловко идти одной из-за нашей с ним… ситуации. Приходи тоже, а?

– Так меня не приглашали, – возразила я.

– Вообще-то технически он сказал «приводи подругу с фрикадельками, если хочешь». А я хочу!

– Это, конечно, лестно. Но думаю, главное слово там «фрикадельки», а их готовит моя мама, которую я давно не видела. Она дико занята на работе, и с Кузей тоже завтра не сможет остаться, – честно перечислила я все причины манкировать приглашением. – Прости.

– Угу, – вздохнула Жозефина. – Ну ладно.


Через пять минут она перезвонила, очень довольная:

– Все решено! Я договорилась с Борей. Приходите с Кузей. Там будет Таня и ее няня Дора Иосифовна, она займется детьми.

А Таниного папы, значит, не будет, раз девочка при няне. Увидел меня в зеркале, испугался и убежал.

– Хорошо, – сдалась я. – Давай сходим. А повод какой? Завтра двадцать третье декабря. Раннее католическое Рождество в еврейском доме?

– Нет. Люстра! – торжественно объявила сестра Ж.

– Люстра, – повторила я.

– Ну да. Боря ее повесил, наконец. Ту самую, шикарную-огромную. Она года два на полу у него лежала.

– Тогда понятно. Люстра – серьезный конкурент младенцу Иисусу. И какие дары ей нести?

– Не знаю, что любят люстры. Наверное, висеть и светить, – легкомысленно предположила Жозефина. – Значит, у нее все есть. Купи чисто символическое что-то – бутылку вина, например.

У меня дома еще стоял почти целый ящик бордо, принесенный Борей, так что вино в качестве подарка отпадало. Ладно, что-нибудь придумаем. Схожу на собеседование, заберу Кузю и поедем с ним поздравлять люстру. Не самый безумный план для конца безумного года имени потерянной надежды.

8. Анна на шее

Издателя, который зачитывался моим фейсбуком, звали Филипп. У него была идеальная щетина, дорогие сверкающие очки и просторный стеклянный кабинет в конце коридора. Пока я туда шла, меня провожали десятки глаз, в основном женских. Редакции здесь сидели все вместе в опенспейсе. Я слышала обрывки разговоров – «А пруф из репро пришел?», «Кать, у меня выкрик не помещается!», «Хайрез я заказала бильдам» – и чуть не плакала. Так, оказывается, соскучилась по обычной редакционной жизни и нормальным человеческим словам. Я хочу здесь остаться. Не разочаровывай меня, Филипп в красивых очках.

– Добрый день, Антонина! – Филипп вскочил из-за огромного офисного стола, протянул мне теплую сухую руку для знакомства. – Очень рад, что вы смогли прийти. Хотите чаю, кофе? Может быть, капучино?

И так внимательно посмотрел на меня, ожидая ответа, будто я должна была изложить ему план спасения при апокалипсисе.

Я выбрала кофе, черный. Не хватало мне еще молочных «усов» или проблемы «куда деть чайный пакетик». Я и так немного скованно чувствовала себя в блестящем кабинете Филиппа – пришла как есть, в уггах и сереньком, решила не корчить из себя топ-менеджмент. Филипп быстро сказал в телефонную трубку: «Два американо, пожалуйста», и предложил мне сесть на кожаный диван в центре кабинета. Сам занял кресло напротив. Тут в дверях появилась девушка с очень короткой стрижкой и в уггах, как у меня. Нерешительно помахала листами бумаги:

– Фил, посмотришь варианты обложки? Извините.

– Конечно! – встрепенулся Филипп. Разложил листы на стеклянном столе между диваном и креслом.

– Что скажете? – повернулся он ко мне.

Девушка с короткой стрижкой заметно напряглась. Еще бы, сейчас незнакомая тетка начнет критиковать ее обложку.

– Я пас, – улыбнулась я. – Но мне нравится белая.

Все с облегчением рассмеялись – я угадала и с тоном, и с вариантом.

– Белая явно лучше! – подтвердил Филипп.

– Я же говорила! – задиристо сказала девушка со стрижкой. – Спасибо вам. Фил зачем-то просил сделать красную и оранжевую.

Она подмигнула мне, собрала свои листы и побежала, понесла благую весть в редакцию. Мне понравилась и девушка, и все три обложки, и то, что люди здесь ходят в уггах и называют начальство на «ты». Напряжение спало, стеклянный кабинет показался мне уютным и безопасным местом.

Принесли кофе, и мы с Филиппом начали обсуждать работу. Разговор пошел легко. Филипп задавал уместные вопросы, а я точно знала, что и как на них отвечать, – и даже ни разу не покривила душой. Мы обсудили журнал, его проблемы и возможности развития. Поговорили о целевой аудитории, бюджете на авторов и картинки, распространении, дизайне, контенте, о том, какие рубрики можно было бы ввести, каких колумнистов привлечь, как наладить взаимодействие с интернет-версией. Сайтом занималась отдельная команда, и Филипп, в отличие от многих медиаменеджеров последних лет, не собирался запрягать в эту повозку редакторов принта и погонять их хлыстом kpi.

Я впервые за долгое время осознавала, что говорю с профессионалом – и чувствовала профессионалом себя. То, что я умею, было нужно Филиппу, и он всячески это подчеркивал. Хвалил меня и мои тексты, соглашался, что ни в коем случае нельзя экономить на корректорах, слушал, склонив голову и ловя каждое мое слово, делал меткие замечания, удивлял эрудицией.

– Что ж, у меня вопросов нет. Но, наверное, вас интересует зарплата, – коротко улыбнулся он, выпрямившись и показывая, что начинается разговор о серьезном. – Могу дать столько-то. На руки. Торгуйтесь!

Я о деньгах почти забыла – слишком увлеклась беседой и с тоской ждала, когда же мне выдадут длиннющее тестовое задание и скажут, что нужно еще пройти три собеседования и психологический тест – нарисовать козу. Вместо этого мне предложили зарплату, которую я получала в Буке почти год назад. И соцпакет. И умного начальника.

Но я и тут умудрилась все испортить.

Я спросила: «А где ваш действующий главный редактор?»

Филипп поскучнел и на секунду отвел глаза. Вздохнул и медленно, подбирая слова, объяснил:

– Она должна выйти из декрета в январе. Родила летом, но рулит всем на удаленке. Рулит не очень хорошо, как видите, – он кивнул мне заговорщически, но я даже не моргнула. – Если мы с вами сейчас договоримся, я пойду к генеральному и постараюсь его вразумить. Он и сам видит проблемы, но пока колеблется, боится увольнять молодую мать. Мне просто нужно предложить ему четкий вариант, замену. Я смогу вас продать, не волнуйтесь. Он любит людей из фейсбука с крепким принтовым опытом.

Да. Кто ж их не любит. Кстати о фейсбуке – у нас с этим главным редактором 80 общих друзей. Я знаю ее в лицо, миловидная блондинка, зовут Аня, обожает фотографироваться, в отличие от меня.

Если я соглашусь на предложение Филиппа, Аню уволят. Она, конечно, получит хорошую компенсацию и сможет провести какое-то время с маленькой дочкой – я знала, что у нее дочь, из того же фейсбука. Потом деньги все равно закончатся и она начнет искать работу. Работу, которой нет – и это я уже не из фейсбука знаю. Аня будет ходить по собеседованиям, переписывать свое резюме под каждого нового работодателя, делать тестовые задания в стол, придумывать концепции для дурацких порталов, выслушивать от эйчаров, что для простого редактора она слишком квалифицирована, а для непростого – слишком молодая мать. Каждый раз надеяться и терять надежду, и веру в себя терять, и любовь к профессии.

Зато Антонина Козлюк сделает из ее хорошего журнала очень хороший. Точно справится. Наверняка Аню это утешит.

– Я подумаю, – сказала я Филиппу, вставая с кожаного дивана, к которому успела привыкнуть. – И напишу вам.


Как жалко-то, господи. Шанс на миллион. В уггах ходят. На корректоре не экономят. Эх.


Филипп смотрел на меня сквозь красивые очки, и глаза его были грустными. Мы прощались, как пара влюбленных в аэропорту. Короткий роман закончился, впереди ждали привычные серые будни.


– Да, конечно, – произнес он. – Буду ждать вашего письма.

«Спасибо за встречу, мне очень у вас понравилось. К сожалению, я все обдумала и поняла, что пока не готова уходить с фриланса по семейным обстоятельствам» – вот что Филипп получит сегодня вечером или завтра утром. И я не буду уточнять, чьи семейные обстоятельства имею в виду.


Лучше пойду на Борину вечеринку, профессионально там напьюсь и покачаюсь на люстре.

9. Семья под дубом

Когда я вышла на улицу, уже стемнело. Долго мы с Филиппом разговаривали. Снег, как назло, перестал – с ним было бы светлее. Я обогнула соседнее здание, в котором Галина Глебовна Пеленгас и ее крепостные готовили очередной номер журнала «Жизнь прекрасна», и побрела к метро. Вообще-то я собиралась сделать на пороге «ЖП» селфи с выставленным средним пальцем, но передумала. Не чувствовала я себя победительницей.

Казалось бы, поступаешь правильно, все решила – имей мужество этому порадоваться. Но никакой радости я не испытывала. Так, смесь досады и жалости к себе.

Если бы я не спросила, где их старый главный редактор.

Если бы они сначала уволили Аню, а потом начали искать меня.

Если бы Аня решила посидеть в декрете еще года два.

Но нет, все произошло именно так, как это всегда происходит с Антониной Козлюк в этом году. У Ани сильный ангел-хранитель, а моему на меня плевать. Он позволяет мне ходить бездумно по планете, собирать ложные надежды и тут же спотыкаться и ронять их в грязь. Очередная вдребезги – а ему хоть бы что.

Я спустилась в метро. Женщина в форме, ругаясь, чинила автомат по продаже билетов. Монеты сыпались, и звон стоял, как в казино. Только никто не выигрывал.

Мне позвонила Дора Иосифовна, сказала, что уже в «Бурато» и может заодно с Таней забрать Кузю, если уж мы все скоро встретимся на Мантулинской. Было плохо слышно – у нее там кричали дети, а у меня – взрослые, ломившиеся на эскалатор в час пик. Я съехала вниз, а потом снова поднялась наверх. Раз за Кузей спешить не нужно, пойду куплю подарок люстре. И толпа в метро как раз схлынет.

Я помнила, что где-то на Марьиной Роще видела магазин, полный люстр. Он всегда сиял и сверкал, когда я проезжала мимо него в машине Вениамина – муж любил отвозить меня на работу, пока не обрел счастье с Катериной.

Магазин был открыт, люстры, светильники, торшеры, лампы и бра горели во всю силу. Можно поставить в центре мира огромную новогоднюю елку и развесить на ней все эти мегашарики. Будет очень красиво, праздник будет.

– Что подыскиваете? – осведомился серьезный продавец-консультант в полосатой рубашке с зеленым галстуком.

– Пока не знаю, – призналась я. – Чем можно обрадовать люстру?

Ни один мускул не дрогнул на лице продавца:

– У нас есть лампочки. Хорошие, светодиодные. Какой размер у вашей люстры?

– Большой. Типа XL. Она роскошная.

– Понимаю. Но какие лампочки она носит?

Я позвонила сестре Ж., попросила прояснить вопрос с калибром лампочек. Жозефина, оказывается, как раз ехала с Борей в машине. Я услышала, как она что-то бубнит, прикрыв трубку, и удивленный Борин возглас: «Е27, а что?»

Оказывается, светодиодные лампочки не так уж дешевы. Я боялась, что на карте у меня не хватит средств, и пританцовывала от волнения. Мой непробиваемый продавец долго упаковывал лампочки в картонную коробку из-под списанного в утиль светильника, а сверху еще и фиолетовый бант привязал. Все без тени улыбки.

– Карту, – сказал он мне на кассе так, будто просил скальпель.

Я протянула карточку, ввела ПИН-код, операция прошла без осложнений. Поблагодарив невозмутимого продавца, поехала с лампочками в гости. Вагон метро сильно трясло. Люди сидели и стояли, качались в такт поезду, везли куда-то свои жизни. Один старичок, покосившись на мою нарядную коробку, спросил, где я купила такой красивый торт.


У Бориного дома по-прежнему рос большой дуб. Изменилось только одно: раньше это был Гошин дом. И тогда мне казалось, что я буду часто сюда приезжать – ошиблась, подумаешь. Не впервой.

Я погладила холодную кору – на удачу, наверное – и поднялась на пятый этаж. Позвонила в неприступную Борину дверь.

Открыла мне Жозефина и сразу, не дав толком угги снять, потащила на кухню. Пытаясь освободиться от левого валенка и не уронить коробку с хрупкими лампочками, я пропрыгала за ней на одной ноге.

– Что случилось-то? – спросила я, когда сестра сильными ручищами приперла меня к кухонной стене. Спросила шепотом, потому что у Жозефины был странный вид – таинственный и немного виноватый.

– Слушай, – начала она. – Тут такое дело…

Но договорить ей не дали, потому что в кухню ввалился веселый Боря, обрадовался и попытался меня обнять:

– Привет-привет, какая ты молодец, что приехала!

– Погоди, подарок сомнешь, – протестовала я.

– Так пойдем в гостиную, вручишь свой подарок! Все уже здесь, ждем тебя.

И повел меня за руку вон из кухни. Сестра Ж. ухватила другую мою руку, но, будто передумав, отпустила меня. «Черт с тобой», – сказала. Вот те на.

Вслед за Борей я вошла в гостиную, размерами напоминающую каток на Красной площади. Люстра торжественно светила с потолка, позванивала хрустальными висюльками. Под ней обнаружился огромный, богато накрытый стол, а за ним много народа. Мой ребенок, например. И Таня, и Дора Иосифовна, и ее сестра Анна Иосифовна, королева гардероба и любительница литературы, в синем платье с камеей. И красавица-администратор из клуба «22.20», не помню, как ее зовут. И лохматый мужик с бородой, и лысый мужик с бородой, и три рыжих парня.

И Гоша. Сидит, улыбается как именинник. Не мне, правда, а красавице-администратору.

– Ну, что стоишь, – Боря легко подтолкнул меня. – Поздоровайся с виновником торжества.

Ладно, такие здесь, значит, правила. Все всерьез. Я подняла глаза к люстре, помахала ей одной рукой, сделала книксен.

– Добрый вечер! – произнесла я максимально громко и значительно и еще поклонилась для верности.

Все гости замолчали и воззрились на меня – наверное, я самую малость переигрывала.

– Так, дари скорее подарок – Гойко, возьми у нее коробку – и давайте садиться! – проговорил Боря и умчался. В гостиную бочком втиснулась сутулая сестра Ж., зыркнула воровато. Видимо, на кухне она пыталась предупредить меня насчет Гоши, но не успела. Я ободряюще улыбнулась ей – ничего страшного, мне все равно.

А Гоша уже вышел из-за стола и ждал, когда же я отдам ему коробку для люстры.

– Вот, – сказала я очень независимым тоном. – Там лампочки. Е-27. Надеюсь, это хороший подарок.

– Ладно, – произнес Гоша спокойно, но озадаченно. Развязал бант, заглянул в коробку. – И правда лампочки. Спасибо. Это… очень нужная вещь.

И, поставив нужную вещь на крышку рояля, подвел меня к столу.

– Познакомься. Таню, Анну Иосифовну, Дору Иосифовну и своего сына ты знаешь. Справа Лена, наш администратор, – он указал на красавицу.

– Да, точно, Лена, – вспомнила я вслух и сразу похвасталась: – А я знаю другого администратора, и ее тоже зовут Лена!

– Всех зовут Лена, – вздохнула Лена, протягивая мне руку. – Надеюсь, вы не будете нас путать.

Интересно, она в курсе, что отличается от всего населения Земли несусветной красотой?

– Я Паша, – почти закричал лысый мужик с кудрявой бородой и подвинулся, чтобы я села рядом с ним. – Павел Серов.

– Наш с Риббентропом друг, – уточнил Гоша. – Из Воронежа. Там дальше группа «Рыжие» из Калининграда. Будут сегодня выступать в клубе.


Со всей страны люди приехали на праздник люстры. Умеет Боря-Риббентроп создавать инфоповоды и развлекать публику.

– Бородатый человек у окна – наш звукорежиссер Хан, – закончил Гоша представление.

– Звукоинженер, – поправил лохматый Хан и больше не произнес ни слова.


– А почему ж вы, девушка, такая бледная и грустная? – спросил меня Паша из Воронежа. Он-то был разговорчив. – Солнца в вашей Москве не хватает небось. Серотонина. И что-то я имени вашего не расслышал.

Я серьезно отрекомендовалась:

– Серотонина Козлюк. Очень приятно.

Паша завис, а Гоша улыбнулся, на этот раз вроде бы мне.

– Вы на такси приехали? – поддержал светскую беседу Павел. – Дорого у вас?

– На метро, дешево, – ответила я. – Не люблю таксистов. Нервные, руль держат плохо, слушают дурную музыку и не могут помолчать. Я и сама такая же, но хотя бы осознаю это и машину не вожу.

Пришел Боря, принес штопор с вензелями – по виду платиновый. Все задвигались, потянулись к бутылкам и еде. Дора Иосифовна через стол уточнила у меня, можно ли Кузе газировку. Кузя возмущенно гарантировал, что, конечно, можно. Таня попросила папу сделать ей коктейль из колы и фанты. Звукоинженер Хан молча хлопнул шампанским. Красавица Лена протянула мне бокал – у нее оказался лишний (конечно, к некоторым природа стабильно щедра!). Паша спросил, белое вино я буду или красное, а пока положил в мою тарелку гору крабового салата. Решил, значит, ухаживать. Прекрасно. Павел Серов из Воронежа. Уеду к нему, мы объединим финансы, усилия и фамилии, откроем закусочную «Серенький козлик».


– Дорогие друзья! – Боря, только было усевшийся, снова встал во весь рост. Он почти задевал люстру головой. – Нам пора выпить. У всех бокалы наполнены?

Дети нестройным дуэтом закричали, что да, у всех.

– Отлично, – продолжал Боря. – Я хотел бы произнести первый тост. На правах хозяина и автора идеи. Я очень рад, что все вы побросали свои дела и явились сюда в середине рабочей недели, некоторые даже из других городов. И вас можно понять! Мы все семья, и повод великолепный.

– Ага, – перебил его бородатый Паша. – А в следующем году и отмечать нельзя! По русской традиции.

Да, в России не принято каждый год праздновать водружение люстр. Удивительно.

– Тебе виднее, Паш, мы с Петровичем больше по нерусским традициям, но я все-таки договорю, – Боря задумался, посмотрел наверх, на люстру, собрался с мыслями. – Тост посвящается тебе, мой друг. Лучший друг. Главный в моей жизни.

Я опустила глаза в тарелку. Вот это уже неловко. Фарс какой-то – называть люстру лучшим другом в присутствии настоящих друзей.

– Мы познакомились, когда я стукнул тебя в песочнице лопаткой, а ты меня в ответ – ведром…

Это как?!

– …и с тех пор не сделали друг другу ничего плохого. Я всегда мог на тебя положиться. Не знаю никого прямее, честнее и порядочнее, чем ты. Любой из присутствующих подтвердит – ты человек без подвоха.

Человек?!

– …Сегодня тебе тридцать девять лет. Поздравляю тебя с этим и умолкаю, пока никто не зарыдал. С днем рождения, дорогой Гойко!

– Что? – ахнула я тихо, а на самом деле очень громко.

Жозефина, сидевшая рядом, опустила руку на мое колено и прошептала: «Ну прости!»

Гоша чокался с гостями, принимал поздравления. Я тоже оторопело протянула в его сторону бокал. Дзынь.

Пока все засыпали именинника добрыми словами и пожеланиями, Жозефина и Паша в стереорежиме, с двух сторон пытались мне что-то втолковать. Было трудно сосредоточиться, в голове шумело, вино я выпила залпом.

– Я весной открываю магазин саженцев. Всякое там будет, и помидоры разные, и георгины. Уже и помещение снял, а мать моя продавцом встанет, она в растениях разбирается. Дело верное, дачники точно набегут! – это Паша говорил.

– Я просто хотела, чтобы ты пришла. А ты бы не пришла, если бы знала про его день рождения. Люстру реально недавно повесили! – а это Жозефина.

Мне очень хотелось их остановить, как-то выключить обоих.

– Назовите магазин «Побеги из Шоушенка», – предложила я ему.

– Ненавижу тебя, – сказала я ей.

Они замолчали, обдумывая мои слова. Я стряхнула с одного колена руку Жозефины, с другого – руку Павла (оказывается, он ее уже там пристроил) и медленно пошла на кухню. Можно, конечно, запрыгнуть в угги и умчаться в Нехорошую квартиру переживать позор, но здесь мой ребенок. Коварная Жозефина все предусмотрела.

А вот, кстати, и она. Вошла тяжелой поступью, разъяренная, с раздувающимися ноздрями. Пихнула меня на барный табурет.

– Хватит истерить! – приказала сестра Ж., которую мне в тот момент совсем не хотелось называть сестрой. – Не за что тебе меня ненавидеть.

– Конечно, – легко согласилась я. – Просто ты не хочешь целоваться с Борей, а бывать на его вечеринках хочешь. И тебе удобнее ходить туда со мной. Ну, как в клуб с некрасивой подружкой. Поэтому ты решила выставить меня идиоткой – некрасивые подружки для этого и нужны. Я только что поклонилась люстре и вручила имениннику восемь светодиодных ламп.

Выстрелом грохнула входная дверь.

– Идиотка! – подтвердила Жозефина мои слова. – Я могу ходить на вечеринки одна. Я не хочу, чтобы ты была одна. Ну натворила ты дел с этим своим Антоном. Закрыла гештальт. Бывает. Теперь, для равновесия, сделай что-то умное. Пойди поговори с Гошей. Он же тебе нравится.

– Нет, не нравится! – выпалила я. – Совсем даже не нравится. И он меня… подавляет своим равнодушием.

– Он просто взрослый. И честный – человек без подвоха, как Боря и сказал. Нет, он не будет за тобой бегать и отвечать на многозначительные СМС, туманы твои руками разводить. Ты сказала «нет», и он это понял как «нет». Ему, блин, тридцать девять лет, как мы выяснили.

– Да. А мне почти тридцать! Это тоже до фига!


– Ах, деточка, хотела бы я вас поддержать в этом заблуждении.

В кухню вошла гардеробщица Анна Иосифовна. Налила себе воды, поправила камею на платье. Стройная, гибкая, с царственной осанкой. Я невольно залюбовалась ею – наверное, в молодости она была такой же красивой, как администратор Лена. В клубе у Гоши работают самые эффектные женщины Москвы. А я там не работаю.

– Мне уже пора уходить, девочки, – сказала Анна Иосифовна. – Концерт через час, нужно подготовиться, открыть гардероб.

– Вас проводить? – Я с надеждой рванулась вперед.

– Нет, моя умница. У меня три кавалера, юных и веснушчатых, как весна. Группа «Рыжие», слышали таких? Если нет, услышите сегодня в 22.20.

Сестра Ж. взяла у Анны Иосифовны стакан, поставила под кран, быстро вымыла.

– Что сегодня читаете? – спросила я.

– Данте, «Божественную комедию». Ад – это очень смешно, когда тебе больше тридцати лет. До свидания, дорогие мои мадленки.

И пошла. Я заметила, что она в замшевых туфлях с пуговками. Три рыжих кавалера, должно быть, понесут ее до клуба на руках.

– Напишите на гардеробе «Оставь одежду, всяк сюда входящий»! – крикнула я ей вслед. Она подняла изящный кулачок и показала знак «ок».


Мы с сестрой Ж. снова остались вдвоем. Я ее немножко ненавидела, но очень хотела обнять. Мы молчали.

– Зря я все затеяла, – тускло произнесла она наконец и села на соседний табурет. – Получается, он тебе не нравится.

– Гоша? Нет, – я была рада, что она меня поняла. – Абсолютно.

Сестра Ж. кивнула.

– Позови его, – попросила она. – Я ему все объясню и извинюсь.

Позвать из другой комнаты. Сказать: «Гоша, подойди, пожалуйста, моя сестра поведает, почему на твоей вечеринке так много лампочек и антонин».

Я открыла рот и не смогла ничего такого произнести. Споткнулась на слове «Гоша». Не получается называть его по имени, будь ты еще раз проклята, Жозефина Козлюк, любимая моя сестра, мерзко улыбающаяся с табурета.

– Что такое? – тихонько уточнила она. – Не выходит? Но он же абсолютно тебе не нравится. Кстати, он за бокалами для шампанского пошел. К себе в квартиру. Один.


И я побежала. Стукнула ее легонько по затылку, валенки свои надела и побежала.

Несколько ступенек всего, тут особо не разбежишься. Вот она, башня дракона, квартира на шестом этаже пятиэтажного дома. Маленькая, однокомнатная, со студией, где записываются бедные рыжие музыканты и любит спать девочка Таня, которой я плела косички.

Самые счастливые часы этого года прошли здесь. А что, 23 декабря, можно уже подводить итоги.

Я лежала тогда под распахнутым окном, укрытая пледом, меня расспрашивали, слушали, целовали и поили чаем с зелеными травами и голубыми цветами. Говорили, что у меня маленькая рука, имея в виду, что я красивая и нежная и заслуживаю только хорошего.


– Привет, – сказала я. – С днем рождения.


Гоша стоял у окна спиной ко мне, что-то высматривал.

– Привет. Там экскаватор-папа учит экскаватора-сына убирать снег, – сказал он.

Я подошла к стеклу. И правда – два оранжевых экскаватора, маленький и большой.

– Ты за бокалами для шампанского? – вежливо поинтересовалась я и тут же забыла о вежливости. – А пофиг. Прости, что не поехала с тобой на Кипр. Надо было поехать. Но мне пришлось разбираться со старой любовью, и теперь она наконец заржавела… Я сегодня отказалась от прекрасной работы с лучшим в мире начальником. У него очки блестят, волосы блестят, кабинет блестит и щетина четко трехдневная, как в сказке. И он зовет к себе. А другой такой работы у меня не будет. В лучшем случае – «дружная команда энтузиастов», которая высоко ценит офисные смузи и печеньки, пишет слово «трибьют» через «е», делает пять ошибок в слове «Боуи», путает артрит со стрит-артом и боится в жизни только спойлеров к «Игре престолов». Их религия – ягоды годжи: говорят, это какой-то особенный барбарис, Санта-Барбарис. Творчество в презервативе, резиновая женщина, изображающая настоящую, – вот моя перспектива. Когда я открываю очередной безграмотный пост их СММ-щиков и критикую его, я чувствую себя человеком, который один идет под зонтиком, когда дождь уже закончился. Старой себя чувствую. Сериал Newsroom закрылся год назад, и тогда же для меня закрыли журналистику. А мне и тридцати нет, понимаешь? Я хотела сделать много классного. Впрочем, век у меня сразу не задался. Моя бабушка Аня умерла в 2000 году, и дальше все пошло не так.


Потрясающе, я здесь десять минут, а уже говорю о смерти и презервативах. Гойко Петрович, Танин папа, меня не перебивал. Сжимал в ладонях два высоких синих бокала. Большие у него, кстати, руки. Не зря ему мои показались маленькими.


– Ты правда ненавидишь такси? – спросил он. – Совсем на нем не ездишь?


Понятно. Он хочет меня выгнать, отправить поскорее домой после этой прочувствованной речи и внезапного появления с лампочками в коробке.


– Да нет. Езжу, конечно, вызывай, – ответила я. И сползла спиной по батарее вниз, села на пол. Батарея была раскаленной. Стало тепло, потом горячо.


Гоша подвинулся ко мне, поставил бокалы на подоконник:

– Я тут подумал. Вот пойдем мы с тобой в кино. Потом надо будет обсудить фильм. В ресторане, наверное, или кафе. А я люблю мальбек, особенно к стейку, но вечно за рулем. Придется, значит, опять пить только чай, а потом везти тебя домой. Такая проблема. Надоел мне чай.


И Гоша взял мою, условно маленькую руку в свою, точно большую. Тогда я отлепилась от батареи, распрямилась в три приема и встала перед ним, ткнулась лбом ему в шею.


Когда целоваться уже не было сил и руки у обоих гуляли и дрожали, он сказал:

– Сегодня концерт. Рыжие настраивают инструменты.

Я пристроила голову под его подбородком и постановила:

– Встретимся внизу, под дубом. Через тридцать минут.

Гоша пораспутывал немного витую резинку в моих волосах и уточнил:

– Угу. Под каким дубом?

– В вашем дворе. – Я хотела, чтобы гости, приглашенные Борей на Гошин день рождения, все-таки пообщались с именинником. – Огромный дуб, монументальный. Буду там ждать.

– Ладно, – согласился Гоша, улыбаясь мне в затылок и целуя мои волосы. – Только это тополь.

10. Елки-моталки

Я люблю искусственные елки. Они не пахнут хвоей – но, по-моему, пахнут праздником. Вместо снега на них лежит антресольная пыль, зато какое счастье их оттуда, сверху, доставать. Искать безопасную устойчивую табуретку, страховать друг друга, размахивать руками, командовать – ой, не упади, ой, чуть левее, ой, я ловлю. Знакомая коробка наконец спускается вниз, вы любовно протираете ее мокрой тряпочкой, открываете – и вот она, радость встречи. Давно не виделись. За год все обычно забывают, как именно собирать вашу елку, и устраивают небольшой инженерный мозговой штурм. Стоят, смешные, у каждого в руках по елкиной лапе, и пытаются эти лапы приделать к стволу. Потом, когда лего-дерево собрано и стоит голенькое в ожидании украшений, все проверяют гирлянды – ура, светятся! – и бережно распаковывают игрушки. А помнишь, тот синий шарик мы купили в Ленинграде. А это бабушкина сова, аккуратно, ей сто лет. А где же золотые шишки, я вижу только серебряные! А на макушку что, звезду или синюю сосульку? А конфеты вешать? Несите клей, у котика ус отклеился…

И потом, когда праздники проходят, искусственную елку, родную, достойно потрудившуюся, с почетом провожают в отпуск на антресоли – до новой встречи. А с настоящими поступают не слишком по-дружески.


В Белогорске у нас была дедушкина елка. Старая, немножко кривобокая, но любимая. Дедушка Андрей, муж бабушки Ани и отец мамы и дяди Вити, умер за год до моего рождения. Поэтому я знала его исключительно с лучшей стороны – по старым снимкам и бабушкиным рассказам. Считалось, что моя мама – папина дочка. А я – копия дедушки Андрея. Мне слабо верилось, что я похожа на седого бородатого дядьку с фотографий. Зато он был нашим семейным моральным компасом. «Дедушка бы одобрил!» – говорила бабушка, если мы с мамой ее радовали. «Дедушка бы огорчился», – если расстраивали. Все вещи, когда-либо купленные дедушкой Андреем, не выбрасывались и имели статус реликвий. Кривая елка в том числе. Пока бабушка была жива, мы встречали Новый год в Белогорске. Все вместе – бабушка, мама, я, дядя Витя с первой женой и старшими детьми, а потом и с тетей Ирой, бабушкины ближайшие подруги с мужьями и внуками – шумно и довольно весело. Наряжали елку, раскладывали подарки. Мне их, кстати, традиционно приносил не Дед Мороз, а резиновый пес Бака, мамина детская игрушка. Баку ей привез из Югославии папа – а значит, к моим подаркам дедушка Андрей тоже имел отношение. Потом бабушки не стало, компания наша распалась, а кривая елка осталась. Мама до сих пор наряжает ее, а пес Бака сторожит.


В первый Кузин Новый год мы с Вениамином купили искусственную пушистую сосну с белыми кончиками. И вслед за ребенком, учившимся говорить, стали звать ее Ёё. Подросший Кузя сажал под Ёё всех своих зверей и каждому жителю этого новогоднего ковчега дарил по конфете.


Когда мы с Вениамином разводились в суде, я спросила, можно ли нам с Кузей забрать Ёё в Нехорошую квартиру. И услышала: «Здрасте, мне самому елка нужна!» Я не очень удивилась – Вениамин, в принципе, вел себя последовательно с первого дня нашего расставания. А главным Гринчем в истории я все равно считаю Тараса, бывшего мужа моей коллеги Ляли, который бросил ее под Новый год с двумя дочками-близняшками и вывез из дома все, включая серебряные ложечки, подаренные девчонкам на первый зуб. «Эти ценности мы нажили в браке!» – заявил Тарас, и имел в виду ложки, а не детей.

Короче, к Новому году мы с Кузей остались без Ёё, а Вениамин с Катериной – наоборот.

Кузя, по счастью, не очень расстроился. Новая квартира, новая жизнь, Новый год – пусть и елка будет новая, так он рассуждал вслух, и я его не переубеждала.

Но за новой елкой надо было куда-то ехать, а я не успевала – к концу года на меня опрокинулся воз срочного фриланса. Даже сестра Ж. прислала двадцатистраничный перевод про творожки.

– Сдай двадцать восьмого и сразу получишь деньги! – мотивировала она меня. – Много.

В общем, после эпохальной вечеринки с участием люстры у меня совсем не осталось времени на личную жизнь. Ходить в кино нам с Гошей было некогда. Обниматься тоже. Мы встречались в «Бурато», сдавали туда детей и вынужденно расставались: меня ждали переводы и статьи, его – подготовка к новогодним мероприятиям в клубе.

Зато мы много переписывались. Я все хотела спросить, где он собирается встречать Новый год, но не решалась. Ну скажет он, что едет к Таниной маме в Питер, чтобы Таня отпраздновала с обоими родителями, и что я буду делать? Плакать? Нет уж, пусть хоть что-то приносит мне радость, а вопросы оставлю на потом.

Вечером 28 декабря елки так и не было, зато я доделала перевод, отредактировала его и отправила Жозефине. Гоша позвонил, спросил, как успехи с творожками. Я похвасталась переводом и тут же пожаловалась на недостаток елок в помещении.

29 декабря мы с Кузей зашли из «Бурато» домой, потом вдвоем сходили в магазин за открытками для Марины Игоревны, Джаги и остальных преподавателей, а когда вернулись, в Кузиной комнате стояла коробка с новой яркой елочкой. И еще две коробки с игрушками и гирляндами. Ребенок одурел от счастья. Мало того что елка – так еще и настоящее чудо! После «Бурато» он заглядывал в свою комнату, и там ничего не было, а я постоянно находилась у него на глазах и никак этот фокус провернуть не могла.


Так мы с Гошей и комплектом запасных ключей устроили Кузе волшебство.


30 декабря в «Бурато» был карнавал и конкурс по поеданию снежного пирога (его традиционно испек второй режиссер Евгений). Пока дети под управлением Деда Мороза Марины Игоревны и Снегурочки Джаги водили хороводы в стиле панк, взрослые накрывали стол в Снежной комнате.

– Где ты будешь встречать Новый год? – спросил наконец Гоша, передвинув стол в центр.

– Дома, – ответила я. – С мамой и Кузей. А ты?

– В клубе, я всегда в Новый год там. Работаю. Будет два концерта и вечеринка, играют классные британцы и дуэт из Ялты, талантливый. Подумал, вдруг у тебя нет планов и ты хочешь прийти.

– Хочу, – я вообще в те дни постоянно хотела к нему. – Только не могу. Маму уже пригласила, и ей не с кем больше отмечать.

– Понятно, – вздохнул он. – Ну ничего, увидимся тогда второго января.

– Второго? – сразу расстроилась я.

– Да, первого я повезу Таню к ее маме в Питер, мы так договорились. Отвезу и сразу обратно. К тебе.

И хотя нас могли увидеть дети, которые пока ничего не знали, Гоша быстро поцеловал меня в висок.


И стало мне легко и радостно. Он сказал: «К тебе». Дома нарядная ядрено-зеленая елка по имени Ёлыч. Кузя видел чудо. Завтра придет мама. Мы включим «Иронию судьбы», сделаем пару салатов. И будет у нас спокойный, тихий семейный Новый год. Дедушка бы одобрил.

11. Дедушки с мороза

Утро 31 декабря было тихим, как и планировалось.

Я пришла в кухню, сварила кофе, который даже не попытался сбежать из турки, и, пока пила его, лениво составляла список покупок. Собиралась сбегать в магазин до приезда мамы. Или даже сходить – спокойно, неторопливо, как взрослая женщина, у которой все схвачено.

Список получался коротким. Свежий огурец, соленый огурец, зеленое яблоко, майонез для оливье. Детское шампанское Кузе, взрослое нам. Мандарины, виноград. Багет. Остальное вроде бы есть. Мама обещала привезти уже готовую селедку под шубой, красную икру и пирожки. На троих – более чем достаточно.

Кузя еще спал, попугай Исаич сидел верхом на клетке и что-то мирно курлыкал. Я оделась и пошла в торговый центр через дорогу. На нулевом этаже у них был, да и сейчас есть, большой супермаркет. Скорость моя сильно отличалась от средней скорости других покупателей. Люди бегали по торговому центру в поисках последних подарков, целеустремленные и подавленные одновременно. Казалось, тысячи Золушек разом потеряли хрустальные туфельки и теперь пытались их отыскать, чтобы вернуть себе сказку. До двенадцати ночи оставалось двенадцать часов, и магия чисел, похоже, действовала на всех угнетающе. Мимо меня пронесся мужчина, обмотанный шарфами. Штук пять на себя навертел, все с этикетками. За ним спешил юноша с огромной игрушечной обезьяной в руках. Из-за нее ему ничего не было видно, поэтому они с обезьяной постоянно налетали на людей и извинялись. Прохожие вместо «ничего страшного» говорили «с наступающим» и, пригнувшись, тащили дальше свои разноцветные пакеты с подарочными пижамами, трусами, носками, пушистыми тапочками, шоколадными фигурками, чайными наборами, силиконовыми ковриками для выпечки, держателями для бутылок, чехлами для телефонов и бомбочками для ванны.

В супермаркете я быстро управилась. Не нашла виноград, зато отхватила последний багет, к тому же горячий. Пока шла к кассе и думала, откусывать ли хрустящую корочку или вспомнить о концепции взрослой женщины, снова увидела мужчину в пяти шарфах. Он стоял в отделе посуды и методично складывал в корзину все кружки с новогодней символикой. Кого-то сегодня ждет безумное чаепитие.


Я вышла на улицу с одной мыслью: вот бы по дороге шампанское охладилось, а батон нет! Падал ангелоподобный, прозрачный и тихий снег – решил добавить москвичам новогоднего настроения. Я медленно двинулась в сторону подземного перехода, вдыхая свежий, но не слишком холодный воздух и улыбаясь снежинкам. От батона все-таки откусила. Подарки маме с Кузей купила давно. «Иронию судьбы» скачала. Теперь только терапевтически резать оливье и ждать маму. Хорошо-то как.


А потом позвонил Гоша.

– Привет, – начал он. – Прости.

Что? Не приедет ко мне никто второго января? Закончилась радость, опять?

– Да, – сказала я упавшим голосом и остановилась посреди улицы.

– Помнишь, я рассказывал тебе о дуэте из Ялты? – продолжал Гоша, не заметивший никакого трагизма. – Они сегодня должны в клубе выступать.

– Ну, – я чуть приободрилась. Явно дело не в том, что меня хотят бросить в сугроб.

– В общем, они только сейчас приехали в Москву. И заблудились в районе Курского вокзала. Их там высадили, что ли, я не понял. Ты дома? Не могла бы созвониться с ними и отправить прямо в клуб? На такси. С таксистом можешь не разговаривать, – услышала, как Гоша улыбнулся.

Я и сама развеселилась:

– Конечно. Дуэт? Там мужчины или женщины?

– Сергей и Марина. То ли брат с сестрой, то ли муж с женой, это тайна. Я дам тебе телефон Сергея.

– Отлично, давай. Найду я твои White Stripes из Ялты, – пообещала я.


Сергей по телефону немного заикался. Надеюсь, вокалист у них не он. А может, просто волнуется парень – приехал в чужой город и сразу заблудился, да еще с сестрой или женой.

– Сергей, где вы? – я старалась воздействовать на него своим непоколебимым спокойствием.

– М-мы… Зд-десь такая лестница… – не помогал мне Сергей.

– Что вы видите? Кафе, банк, магазин, название улицы?

– Лестницу, – настаивал Сергей.

Тут трубку у него, видимо, вырвала вторая участница дуэта:

– Добрый день, меня зовут Марина Подоляк, – нараспев поздоровалась она. – Мы стоим на лестнице между двумя высокими домами, лестница ведет к дому поменьше, возможно, школе. Внизу странное здание, над подъездом что-то вроде церковного купола, а напротив…

– Ясно, – остановила я. – Вы у моего дома. Стойте там, сейчас я подойду.

Я побежала в переход со всех ног – будто Сергей с Мариной могли куда-то исчезнуть. Но они не исчезли. Стояли у школы, вытягивали шеи. Молодые, худые и трогательные. Марина прижимала к себе футляр со скрипкой, Сергей, увидев меня, поставил на землю огромную старую сумку.

А чуть позади них нашлась толпа таких же юных и трогательных – человек десять. И контрабас. И еще много разных музыкальных инструментов, на которые садился снег и сразу таял.

– Вы все – дуэт? – спросила я Марину, определив в ней лидера.

– Угу, – застенчиво ответила девушка. По телефону она казалась бойкой. – Сергей и Марина Подоляк с оркестром. Сережа пишет музыку, я пою и играю на скрипке, а ребята на остальном… Это плохо?

Я оценивала ситуацию секунд тридцать. И все это время смотрела на Маринины тонкие коленки в фиолетовых колготках. Подозреваю, под колготками ноги уже тоже отливали синевой.

– А кто вас тут высадил? – уточнила я у дуэта с оркестром.

– Дядя Коля, – ответила Марина, и тут заговорили сразу все хором.

Дядя Коля привез их вместе с инструментами из Ялты на своем микроавтобусе. Обещал устроить жить к каким-то родственникам, но родственники не ждали столько народу (а кто бы ждал) и принять компанию отказались. К тому же ребята в дороге умудрились разойтись с дядей Колей в политических взглядах – точнее, заявили, что политика их не интересует, а интересует только музыка, что разозлило горячего дядю Колю, желавшего срочно и на месте решить крымский вопрос.

В общем, жить им теперь негде, как доехать с контрабасом до клуба, они не знают, а ели они последний раз под Воронежем, километров пятьсот назад.


– Их одиннадцать, – сказала я Гоше по телефону. – Одиннадцать человек плюс контрабас. Ну, или виолончель, я еще не разобралась, мальчик это или девочка.

– Как одиннадцать? – повторил Гоша. – Я их в Коктебеле нашел два года назад. Вдвоем. Играли у моря, она на скрипке, он на гитаре.

– Однако за время пути команда могла подрасти, – я смеялась, сама не понимая, чему смеюсь.

– Ничего себе, – Гоша тоже улыбнулся, правда, нервно. – И где они сейчас?

– У меня дома. Сергей Подоляк принимает душ. Марина Подоляк играет с Кузей в «камень-ножницы-бумагу». Остальные переодеваются и таскают инструменты.

– Так. Я попробую найти им гостиницу. Это непросто 31 декабря, но можно. Боря, как назло, уехал к родителям в Израиль с моими ключами от своей квартиры. Долго объяснять, в общем. Потерпи немного. И извини меня, пожалуйста.

– Да ладно тебе, – беспечно сказала я. – Пусть оставят вещи у меня. Места много, а ночью они все равно выступают. Приедут потом, поспят. Надо сейчас придумать, как им доехать до клуба. И накормить еще – они молодые и очень голодные. Я, кстати, опять бегу в магазин. Не волнуйся, все хорошо.

– Ладно. Не буду, – согласился Гоша, помолчав. – Спасибо тебе. Я перезвоню, как только найду им автобус или самолет.


Когда я снова вернулась из магазина с огромными пакетами еды, дуэт из одиннадцати человек сосредоточенно резал на кухне оливье. Маленький плотный трубач (он еще на улице представился Гришей и заявил, что играет на валторне) чистил горячую картошку – ее они сварили в мое отсутствие. Он обжигал пальцы и все время ойкал.

– Хорошо, что ты не пианист, – сказала я и отняла у него нож. – Разбери, пожалуйста, сумки.

Марина Подоляк была грустная и заплаканная. Сергей Подоляк с достоинством молчал. От них за версту разило ссорой. Значит, муж с женой, а не брат с сестрой.

В кухню прибежал взволнованный Кузя:

– Мама, беда!

Я застыла с картофелиной в руке. Что еще!

– Группа сегодня играет в клубе, а у них до сих пор нет названия! – возмутился Кузя.

Я посмотрела на хмурых лидеров бэнда. Они слаженно кивнули. Нет названия, увы.

– Давайте придумаем? – предложила я, и Кузя очень обрадовался.

– «Одиннадцать друзей О»! – крикнул плотный валторнист Гриша. Видимо, давно хотел подать эту идею.

– А почему О? – возмутилась Марина, шмыгнув носом. – На О у нас только ты, Орешкин.

– Ну и ладно, – обиделся Гриша Орешкин. – Сама предложи что-нибудь.

– «Соул земли», – откликнулся Сергей Подоляк и посмотрел на Марину Подоляк умоляюще. – П-правда, мы не с-соул играем, но з-звучит красиво.

– Красиво, – согласилась Марина. Начала, значит, его прощать.

– «Фей-парад!» – выдал окрыленный поддержкой Сережа. – П-потому что М-маринка у нас фея!

Посыпались идеи:

– «Роза жизни». В честь крымской розы. А чё, у моей бабушки красивые в саду!

– «Шоу Рма»! На плакатах будет круто выглядеть!

– «Омар Халяль» тогда! Я, например, по происхождению мусульманин! А по убеждениям нет…

– «День сырка»! Это хотя бы весело.

– Камон, хватит игры слов! Может, просто «Одноразовые конфеты»?

– А п-почему все п-про еду? Давайте п-поэтическое что-нибудь. «Фетиш и тютчиш», нап-пример. Зря я стихи п-пишу, что ли!

– Да не надо так сложно. Можно просто – «Подонки».

– Это ты за себя говори, Женя.

– Да слово смешное! – оправдывался высокий длинноволосый Женя, бог контрабаса.

– Тебе и слово «поползень» смешное!

– Конечно! Там же попа! – радостно вступил Кузя.

– Не, ну правда. «Подонки». Отлично же, йоу.

– «Поддатые подонки». Или лучше – «Поддатые подданные».

Марина, окончательно простившая Сергея и оттого веселая, сказала в полной тишине:

– Мне слово «подонки» напоминает слово «поддоны». Помните щиты на трассе?

Все зашумели – помнили. Пока они ехали из Ялты в Москву, вдоль дороги повсюду рекламировали какие-то загадочные поддоны. И не простые, а б/у.

– Выглядело как «Поддоны БУ!» – объяснила мне Марина. – Как будто сейчас выскочат из оврага и напугают.

– Поддоны Бу! – зарыдал от смеха Кузя. – Бу! Поддоны!

– А круто, кстати, – сказал серьезный Гриша. – Я бы сразу запомнил. И публике можно орать: «Поддоны!», а они нам – «БУ!».

Так Кузя утвердил дуэту из одиннадцати человек и одной виолончели (это была она) название.

Мы дорезали оливье, которым я и накормила растущие организмы, на десерт выдав им гору бутербродов, бочку чая и три коробки пирожных. Достала из одной кладовки несколько матрасов, из другой – гору благоухающего временем постельного белья со старомодными розочками и колокольчиками и отправила музыкантов заправлять одеяла в пододеяльники. Сама встала мыть посуду и ждать Гошиного звонка.


А потом позвонила мама.

– Мы едем, – коротко сказала она. – Жди.

Мы с пирожками, радостно подумала я. Сейчас вся ялтинская молодежь отправится в клуб играть концерт, а мы с мамой и Кузей все-таки встретим Новый год. Втроем, как и хотели. И даже оливье немножко осталось после импровизированного фестиваля «Нашествие».


А потом позвонила мама – уже в домофон.

– Это мы, – повторила она. – Открывай!

Надо ей сказать, чтобы поменьше общалась с пирожками, подумала я и открыла дверь. Сейчас еще удивлю ее историей про группу «Поддоны БУ!», вот она ахнет!


Я вышла встречать маму на лестничную клетку – хотела помочь с сумками.

Но из лифта мама вышла без сумок. Гордая и красивая, она проследовала к нашей двери. А за ней, груженный пакетами, пакетиками, разноцветными авоськами и даже одним синим рюкзаком, пошел мужчина. Высокий, худой, с темными глазами навыкате, похожий на очень сильно эволюционировавшего верблюда.

Поставив сумки у входа, мужчина выпрямился и протянул мне длинную руку:

– Владимир Леонидович Наташин, – отрекомендовался он. – Я понимаю, это неожиданно.

Неожиданно – это одиннадцать человек, впихивающих сейчас одиннадцать подушек в одиннадцать наволочек. А незнакомый мужик, который явился ко мне под Новый год в образе мудрого верблюда, – это… это…

Мама снимала пальто и шапку в прихожей. Сняв, отдала Владимиру Леонидовичу Наташину. И начала стаскивать сапоги. Молча, разве что не насвистывая. Выражала, значит, равнодушие к течению жизни.

– Мам, – позвала я. – А мам.

– Да? – Она отвлеклась от левого сапога. – Молния опять заела, снег забился.

– Мам, – повторила я. – Ты обещала приехать с пирожками. В крайнем случае – с селедкой под шубой. Других планов вроде не было.

– Были, – пожала мама плечами. – Как видишь. И селедка, кстати, тоже приехала.

– Тоже, – откликнулась я. – Ну ладно. Проходите. И вы, и селедка.

Владимир Леонидович повесил свою куртку на крючок в прихожей, поставил высокие коричневые ботинки рядом с мамиными сапогами, очень ровно, и обернулся ко мне:

– Извините, Антонина, но лучше я все сразу скажу. Это не первый мой брак.

И кивнул на маму.

– Брак, – я снова повторяла за людьми слова. О, как мне хотелось сесть на калошницу и улететь на ней в Сингапур или на острова Фиджи, даже не пристегиваясь! – Не первый. А какой, второй?

– Мм… Да. Я сделал Лене предложение. Она согласна. Мы собираемся пожениться в феврале.

Лене. Лена – это моя мама. Всех зовут Ленами, и администраторов, и матерей.

– Фер-рзь бьет слона! – возвестил прилетевший попугай Исаич. Наверное, освоил шахматы, пока я бегала по магазинам, кормила людей и выдавала мать замуж.

Исаич сел на плечо Владимиру Леонидовичу и зацепил когтем петлю на его синем свитере, появилась дырка. Владимир Леонидович не смутился, повернулся к попугаю и бережно вытащил лапу из свитера.

– Так вот, – сказал он мне. – Я врач. Лор-врач. Работаю в Москве. У меня есть дочка Женя, сын Алеша и трое внуков. Я считал, что нам с вами нужно было раньше познакомиться, но Лена просила подождать.

Лена, которая просила подождать, независимо пялилась в стену. Там у нас вбит отличный бледно-розовый крючок для сумок.

– Значит, Наташин, – произнесла я. Попугай Исаич удивленно глянул одним глазом на Владимира Леонидовича – надо же, странная фамилия. – То есть, когда вы женитесь на маме, будете Владимир Ленин.

– Владимиром Лениным, – поправила мама. – Ты же знаешь падежи.

Я и забыла, какой противной бывает эта женщина-филолог.

– Ага, падежи знаю, – подтвердила я. – А вот твоего будущего мужа – нет. И никто его не знает, благодаря твоей любви к тайнам.


Тут в прихожую прибежал счастливый Кузя, бросился на незнакомого Владимира Леонидовича Наташина и повис на нем, уронив тапки.

– Дедушка Володя! – закричал он. – А ты принес свою змейку?

Мама будто очнулась и, схватив меня за руку, как в детстве, когда нам надо было купить что-то в магазине по талонам, решительно пошла на кухню.

– Не волнуйся только, – сказала она скороговоркой. – Змейка – это советская игрушка, вроде кубика Рубика. Володя ее сохранил, починил и научил Кузю делать из нее собачку.

– Да, его змейка волнует меня больше всего. А всякие детали – типа откуда он взялся и зачем на тебе женится, – это ерунда, – я поставила на плиту турку, налила в нее воды, включила газ.

– Взялся с сайта знакомств, еще в феврале. Очень хороший человек. Счастливые браки, чудесные дети, которые его любят, миллион пациентов, которые ему названивают днем и ночью.

– С сайта знакомств?! – Я услышала только это.

– Ну да. Ты же сама мне профиль заполнила, помнишь? Володя был первым, кто мне написал. Мы встретились и сразу удалились с этого сайта.

– В феврале! – До меня постепенно доходило. – Так вот почему изобретатель Валерий был отправлен на дачу. А ты получила права, поехала на Кипр и нашла работу в Москве. Господи, мам, это так банально!

Мама села на подоконник и начала смотреть в окно. Ну да, банально, не поспоришь.

– Говори что хочешь, – она дерзко откинула челку. – Кузе он нравится, например.

– Кузя с ним знаком, – возразила я. – А я только пять минут назад открыла дверь в вашу новую жизнь. Зато теперь понимаю, почему ты была так сильно занята на выходных и так часто принимала экзамены в неурочное время.

Мама качала ногой. Мои обиды она не собиралась воспринимать всерьез – это уж точно.

– Второй брак, – вспомнила я. – Он любит жениться?

– Третий, – безжалостно уточнила мама. – Он просто пытается тебе понравиться. Первый раз женился в институте, на однокурснице. Потом в сорок лет, на коллеге. С женами сохранил нормальные отношения, даром что живут они в разных городах. Последний раз развелся восемь лет назад. Сейчас ему пятьдесят восемь, можешь не высчитывать. Родился 4 октября 1957 года.

– Первый искусственный спутник Земли, – заметила я.

– Первый нормальный спутник твоей мамы, – поправила она.

Закипела вода в турке. Кофе я положить забыла, так что теперь у нас был только кипяток. И немножко оливье. И сумки лор-врача Владимира Леонидовича.

Я поплелась в прихожую.

Владимир Леонидович сидел на калошнице. Кузя примостился рядом на полу. В руках у него была птица фламинго, сделанная из игры «змейка». Птица попугай все еще ревниво терзала лапой синий свитер.

– Проходите, пожалуйста, – сказала я. – Будем пить горячую воду.

– Я уважаю новогодние традиции этого дома, – ответил Владимир Леонидович, легко подхватил весь багаж и пошел в кухню.


Полчаса спустя происходящее в Нехорошей квартире выглядело как финальный эпизод сериала о зомби-апокалипсисе.

В кухне, прямо на разделочном столе, сидел мамин жених Владимир Леонидович и тонким длинным пальцем тыкал в свой телефон. Вокруг скопилась толпа юных прозрачных людей. Они махали руками и кричали «бас» или «валторна». Владимир Леонидович на них не реагировал, иногда останавливал жестом – чтоб сразу не съели. Внизу, под раковиной, сидел Кузя на принесенной из комнаты подушке. Когда группа «Поддоны БУ!» начинала кричать слишком громко, он хватал Владимира Леонидовича за штанину и командовал:

– Make love, not war![5]

Судя по счастью на лице валторниста Гриши, именно он научил моего сына этой фразе. Мама крошила новый оливье как заправский Росомаха.


А дело было так. Владимир Леонидович, бегло поздоровавшись с нашим распространенным дуэтом, моментально вникнув в ситуацию и не выказав никакого удивления, взялся за телефон.

– У моей дочки Жени трое детей, – сообщил он мне. – И муж Дима.

– Это ее первый муж? – не удержалась я.

– Да, – Владимир Леонидович умел не поддаваться на провокацию. – И у него маленький бизнес – грузовые перевозки.

– Еще бы, – вредничала я. – Трое детей.

– У них, конечно, есть минивэн, – не моргнул карим глазом Владимир Леонидович. – Но нам же нужно что-то посерьезнее.

И он указал на группу «Поддоны БУ!». Им по-прежнему не на чем было ехать в клуб. Гоша звонил мне из аэропорта, где встречал английскую группу, и сказал, что в пять вечера вызовет им пять такси и будет молиться, чтобы водители испытывали личную приязнь к валторнам.

Зять Дима прислал Владимиру Леонидовичу короткое сообщение: «17.00, две машины на внутр. стор. Садового, контакт – Фаттах». И номер Фаттахова телефона.

Группу «Поддоны БУ!» сдуло ветром в гостиную, где они разместились вместе с матрасами и инструментами. Наверное, побежали настраивать гитары и чистить содой трубы. Марина громко пела – кстати, красиво.


Я забросила Марине свою косметичку и вернулась на кухню, где моя мама, та самая, что собиралась замуж, выкладывала селедку под шубой в хрустальную салатницу, оставшуюся после художника Шишкина в его серванте.

– Ладно, – сказала я. – Не такой уж плохой твой Леонидович, спутник Земли. Сейчас ребята уедут и поговорим. Три человека за столом или четыре – не так уж важно.

Мама взглянула на меня победно – будто всегда планировала, как придет в Новый год с незнакомым мужиком, а он найдет два автобуса для мультидуэта из Ялты и всех этим покорит.


А потом позвонили в домофон.

«Я внизу! – сказал голос Антона. – Как дела?»


И минуту спустя мой бывший парень Антон, пьяный ровно настолько, насколько позволяют приличия, стучал загорелым кулаком в мою дверь.


– Я – тебя – первый раз в таком виде вижу, – разводила я руками. – То есть второй. Первый раз был здесь же, когда Боря привез бордо.

Антон лучезарно улыбнулся и сделал нетвердый шаг в кухню. В тепле он стремительно терял координацию.

– Боря! – мечтательно произнес он. – Боря дома? Он так и не угадал, что я Брайан Джонсон.

Я взяла у Антона пакет из «Азбуки вкуса». Там были готовые салаты, роллы «калифорния», кумкват в сеточке, йогуртовый торт и немного качественного алкоголя – набор респектабельного холостяка.

– Бори нет, – вздохнула я. – А вот ты здесь. Ура.

– Я счастлив, что ты меня пригласила! – Антон уверенно взял меня за плечи. – Прораб пришел к моей сестре отмечать Новый год и хочет остаться у нас жить. Вот так вот, сестра завела сначала кролика, потом прораба. Мы с ними немножко выпили, и я пошел. Ты такая милая! Что бы я без тебя делал!


И Антон попробовал поцеловать меня в щеку, но попал в стену.


Неизвестно откуда появился Владимир Леонидович, поздоровался с Антоном, прислонил его к себе и увел в соседнюю, мою, комнату, повторяя что-то ободряющее. Перед ними в холле, будто волшебные джунгли, расступались участники группы «Поддоны БУ!». Марина сунула Владимиру Леонидовичу бутылку воды и потрепанную упаковку таблеток.


Мама достала из синего рюкзака блюдо с зелеными цветами и начала раскладывать на нем маленькие пирожки с мясом. Второе блюдо, с оранжевыми квадратами, предназначалось для сладких пирожков. В детстве, по крайней мере, было так – но тогда не было лор-врачей, музыкантов из Ялты и пьяных журналистов, пострадавших от вероломных прорабов и кроликов. Славные царили времена.


– Спит, – тихо сказал вернувшийся Владимир Леонидович про Антона. – Говорил в кулак, что он ведет свой репортаж специально для телеканала «Добрые люди».

– Это нормально, – махнула я рукой. – Болен телевидением.

– Понятно, – уверил врач Владимир Леонидович и склонил верблюжью голову.

– Хорошо, что спит в кровати, а не стоит под душем в пальто, – сказала я.

– А у нас телевизор есть, кстати? Как мы будем встречать Новый год? – встрепенулась вдруг мама.

– Ноутбук включим, – утешила я. – Не пропустим уж как-нибудь бой курантов.

– Дедушка Володя, давай опять играть в рыцарей! – пригласил Кузя. – Ты будешь лошадью.

– Как необычно, – ответил Владимир Леонидович. – Мне нужно вжиться в роль.

– Хорошо, вживайся, – согласился Кузя. – Я тебя понимаю как актер.

«Если мы все будем понимать друг друга как актеры, у этого Нового года еще есть шанс», – подумала я.


А потом зазвонил домофон и начал рыдать. Натурально плакать и всхлипывать и что-то сердито требовать.


Я не разобрала ни слова, но, следуя за потоком, в который увлекло меня это стремительное 31 декабря, открыла дверь. Причем сразу и подъездную, и свою, в квартиру. Встала в дверном проеме, скрестив руки, как военачальник, и стала ждать прибытия лифта с очередными неразумными хазарами.

– Вот, забирай его! – яростно проплакала появившаяся из лифта тетя Ира и двинулась на меня угрожающе. – Если ему с тобой лучше, фиг ему, а не Эмираты!


Кажется, эту пламенную речь она долго репетировала, но я все равно ничего не поняла. Кого забирать? Тетя стояла на лестничной клетке одна. Дверцы лифта закрылись.


– О, Ира. С Новым годом! – Это мама тоже вышла из квартиры. Хорошо, что не Владимир Леонидович – я бы не пережила, если бы тетя Ира была с ним знакома, а я – нет.

– Вовсе и не добрый! – огрызнулась тетя Ира, не расслышавшая толком мамино приветствие. – Мне весь праздник испортили, а ты говоришь – добрый день!


Дверцы лифта снова открылись. Никаких перемен.


– А ну выходи! – приказала тетя Ира срывающимся голосом и снова зарыдала, как в домофон. – Да я тебя сама вытащу силком!


Тогда из лифта показались одна за другой ноги в огромных кроссовках, а потом и остальной Илюха. Мрак на его лице сгустился до консистенции клейстера. Челка торчала забралом.


– Вот! Пожалста! – кивнула на сына тетя Ира и затянула очередной куплет рыданий.

– Что случилось-то? – спросила мама не столько ее, сколько Илюху.

– Я слушал музыку, – ответил он. И всем видом показал, что объяснения закончены.

– Музыку он слушал! – Тетя Ира победно захохотала, как будто только и ждала любой малюсенькой ошибки противника. – Мы всей семьей летим в Эмираты на Новый год. Он это прекрасно знал. Но нет, ему надо было дослушать дурацкую пластинку, когда уже такси приехало и отец с чемоданами вниз пошел. Я раз сказала, два сказала – ноль реакции. Конечно, я подошла и выключила этот долбаный проигрыватель. Немно-ожко поцарапала пластинку и погнула иголку. А этот мерзавец завопил и послал меня! На английском! Вот чему его учит твоя дочь, Лена!

Проигрыватель Илюхе должны были подарить на Новый год. Он давно о нем мечтал, подолгу нудно рассказывал мне, чем звук на виниле отличается от звука в обычном плеере. Видимо, мечта сбылась.

– Теперь он наказан! – объявила тетя Ира. – Мы поедем к морю, а он пусть сидит тут с вами все каникулы. Заявил, что здесь его никто не дергает. Конечно, не дергает, всем же на него плевать!

– По-английски заявил? – спросила я. Я просто хотела переключить тети-Ирино внимание и остановить таким образом истерику. Но она продолжалась:

– Здесь полон дом воспитателей, ага. Одна только собой всю жизнь занималась, из Питера дочь воспитывала, довоспитывалась, другая…

Илюха покачал головой и вошел в квартиру, не дослушав обличительную речь. Тетя Ира рванулась было за ним, но моя мама встала у нее на пути, выставила перед собой обе руки.

Будет драка – мелькнуло у меня в голове. На шум в коридор вышел-таки Владимир Леонидович. Я услышала, как он просит Кузю подождать в квартире, и на секунду отвлеклась, а когда снова посмотрела на тетю Иру, она уже плакала на плече у моей мамы. И мама обнимала ее и гладила по спине, повторяя: «Ну-ну-ну, ну-ну-ну».

– Он был маленький такой хорошенький, – всхлипывала тетя Ира. – Такой счастливый малыш. Смеялся все время, хвостиком за мной ходил – мама, мама. А теперь все ему не так, все не эдак, и мать – главный враг. Как с ним таким общаться, ума не приложу. Стараюсь, но кто ж такое выдержит-то, я же не железная-а-а.

Я заметила, что в истерике тетя Ира перестает гэкать. И ничего не говорит о Кутузовском или своей вечной молодости. Но наказывать ребенка в Новый год – все-таки нелучший способ наладить с ним отношения. Я, впрочем, точно не знаю. Вот подрастет Кузя – тогда и спросите меня.

– А где Витя? – спросила мама тетю Иру. – Все-таки он отец, и…

– Витя внизу сидит, в машине. Самоустранился, как всегда. Это, говорит, твое дело. Сын наш, а дело мое, – и тетя Ира снова заплакала, уже тише, о чем-то другом.


Я думала, что теперь она позовет Илюху в Эмираты. Но, отплакав, тетя Ира засобиралась в аэропорт.

– Пора мне. Мы и так крюк дали на такси, пока ехали к вам с Кутузовского, – пожурила она меня и вытерла глаза. – Ох, и макияж весь стек. Хорошо, что кожа хорошая. Таксист поверить не мог, что Илья мой сын, вы, говорит, такая юная…


Я круто развернулась и пошла домой. За мной – так и промолчавший все время Владимир Леонидович. На калошнице сидел Кузя с округлившимися глазами и ждал беды.

– Так, я, кажется, уже в образе, – сказал ему задумчиво Владимир Леонидович. – Точно. Я лошадь. Определенно, лошадь. И-и-и-и-и где мой рыцарь и его доспехи? Я же видел на кухне отличный дуршлаг!

Кузя резко встал, будто не веря своему счастью, закивал и поскакал на кухню, забыв, кто из них конь. Владимир Леонидович медленной рысью последовал за ним.

В квартиру вошла мама, осторожно прикрыла за собой дверь. Вид у нее был озадаченный.

– Дедушка бы не одобрил? – спросила я.

Мама покачала головой:

– Дедушка всегда любил Витьку больше, чем меня. За что, спрашивается?

Я вздохнула: ну вот, значит, и дедушка Андрей был не таким уж идеальным. Очередная семейная тайна раскрыта. Мама отправилась на кухню к внуку, жениху и пирожкам, а я, проклиная все на свете, а особенно свой благостный утренний настрой, – в сычевальню.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала я, когда на стук никто не ответил. – Я войду?

За дверью сычевальни что-то подозрительно и коротко грохнуло. В полицейских сериалах копы расценивают это как повод ворваться в помещение.

Я решила быть хорошим копом.

Илюха удивленно разглядывал блестящую черную электрогитару. Чехол от нее стоял рядом открытым – его-то створка, видимо, и стукнула о пол, приглашая меня войти.

– Это откуда? – спросил Илюха, подергав струны. – Художник Шишкин еще и басист?

Ок, значит, это бас-гитара, а не просто гитара. Валторна, виолончель, контрабас, бас… Слишком много для одного предновогоднего дня и одной предновогодней Антонины.

– Короче, – сказала я, решив не церемониться. – У нас сейчас в доме музыкальная группа из Ялты, мой бывший парень и тети-Ленин будущий муж. И гости все прибывают. Я, например, не гарантирую, что ты последний. Но тебя я хотя бы знаю в лицо, а сегодня это уже большая удача. Помоги мне, пожалуйста. Минут через десять вот этот бас, а также одиннадцать человек и сто пятьдесят коробок и кофров уедут в клуб на Фаттахе. Ты можешь, не уточняя, кто такой Фаттах, помочь ребятам погрузить инструменты? Своими здоровыми ручищами.


В глазах Илюхи зажглось неведомое ранее пламя. Он порывисто встал, убрал бас в чехол, подхватил с кровати еще две гитары и с этим драгоценным грузом на плечах отправился в холл, зычно покрикивая: «Эй, кто тут Фаттах?» Выглядел он каким угодно, но не наказанным.


Ровно в 17.00 одиннадцать человек при содействии энергичного крепкого Фаттаха со всеми инструментами погрузились в две машины и отбыли играть концерт.

Мы с Кузей помахали им вслед и пошли домой, в тишину. Там быстро выяснилось, что в машины сели не одиннадцать человек, а двенадцать – Илюха случайно уехал в клуб вместе с группой «Поддоны БУ!» и теперь не брал трубку.

– Фильм «Один дома», только наоборот! Взяли с собой лишнего мальчика, – ворчала я. – Что я скажу его матери, если она позвонит из аэропорта или Эмиратов?

– Скажи, что у нее очень молодой голос, – предложила моя мама, а я снова набрала номер Илюхи. Нет ответа.

– Думаю, лучше написать ему «ВКонтакте», – посоветовал Владимир Леонидович. – Телефон он не услышит.

– А «ВКонтакте», значит, услышит? – саркастически заметила я, но послушалась.

И, о чудо, мне тут же пришло ответное сообщение: «Едем в клуб, все ок». Видимо, Илюху не совсем случайно взяли с собой.

Я позвонила Гоше. Сказала, что дуэт из одиннадцати человек еще немного расширился, и попросила разыскать Илюху и позвонить мне.

Через час, когда мы с Кузей, мамой, Владимиром Леонидовичем и попугаем Исаичем играли на кухне в новую карточную игру с миллионом правил, зазвонил мой телефон.

– Чувак со щетиной просил тебе позвонить, – сказал Илюха, и я услышала, как он закатил глаза.

Со щетиной – это кто? Вообще-то Гоша. Точно же! Щетина у него не хуже, чем у издателя Филиппа, к которому я не пошла работать, – но я никогда об этом не думала. Если человек мне нравится, я не только не могу звать его по имени, но и внешность плохо запоминаю. Спроси меня сейчас, какого цвета у Гоши глаза, я и не отвечу.

– Hello? Ground Control to Major Tom[6], – прервал меня Илюха. Про цвет Гошиных глаз почему-то не спросил.

– Тут я. А ты? В клубе? Все в порядке? Доехали нормально? – зачастила я.

– Да, – подробно ответил Илюха. – Я останусь тут на концерты. Щетина не против.

– А может, я против! – возмутилась я. – Я тебе вообще-то сегодня в матери гожусь!

Хотела сказать «отвечаю за тебя вместо матери», а сказала «в матери гожусь».

– Теоретически годишься, но общество такое не одобряет, – возразил мерзкий подросток. – У нас разница четырнадцать лет.

И заржал, а потом передал трубку щетине.

– Спасибо тебе за помощь с дуэтом. И за брата не волнуйся, ему тут вроде бы интересно. Отправлю его к Хану, нашему звукорежиссеру, – пообещал Гоша.

– Звукоинженеру! – поправила я. Я-то помнила молчаливого лохматого Хана с вечеринки имени люстры. Он производил впечатление человека основательного. – А какого цвета у тебя глаза?

– Серые, – ответил Гоша, не удивившись. – Подойдут?


На кухню я вернулась довольная. Серые глаза мне очень подходили. И вообще, славное получилось 31 декабря, пусть и шумное. Вот сядем сейчас, доиграем в карты, проводим маленькой компанией старый год, выпьем газировки и соков… Я со времен изобретателя Валерия очень не люблю, когда алкогольные напитки открывают в праздник до двенадцати ночи, а Владимир Леонидович, узнав, что у нас в доме только одна бутылка шампанского, к счастью, совсем не расстроился.

– Илюха нашелся, – объявила я и села за стол. – Говорила с Гошей, он за ним присмотрит.

– Хорошо, – сказала мама.

– А кто такой Гоша? – спросил Антон.

– Бог мой! – подскочила я на месте: я совсем про Антона забыла. Он сидел, выспавшийся, трезвый и сияющий, во главе стола, и Владимир Леонидович сдавал ему карты. – А Гоша – это…

– Гоша – это Танин папа! – поторопил и спас меня Кузя. – Давайте играть! Исаич, уйди!

Попугай Исаич, участвовавший в игре, считал, что главное ее правило – утащить как можно больше карт. Если ему мешали, он ругался, называл других участников шулер-рами и зловеще хохотал.


Антон, конечно, выиграл – он всегда был умным и все схватывал на лету. Потом они с мамой завели разговор о его будущей книге. Он похвалил мои редакторские способности, весело рассказал, как я переделала структуру и переписала две главы, но пожаловался, что уже не видит смысла в книге как таковой. Мама как преподаватель литературы убеждала его, что написать книгу, пусть и нон-фикшн, должен каждый приличный человек.

Когда-то я только и мечтала о том, чтобы эти двое познакомились и мы все вместе встретили Новый год. А сегодня я забыла, что Антон спит в моей комнате…


Я ушла в комнату, где висело детское ружье и недавно жила Жозефина, и села с ноутбуком на подоконник в эркере. Мы с Майкой и Лисицкой договорились устроить предновогоднюю скайп-сессию на троих.

У Майки гостила тетя Света, очень счастливая, махала мне с экрана и желала любви. Сама Майка сидела на коленях у Марко, говорили они хором, она по-итальянски, он по-русски – медовый месяц явно не заканчивался. Лисицкая была бледная и странно сентиментальная, сказала, что очень по нам скучает и надеется в новом году собраться втроем у нее на даче. Я позвала их в Нехорошую квартиру, Майка нас – во Флоренцию, и все пообещали, что обязательно приедут. На прощание я будничным тоном сообщила девочкам:

– У меня сегодня ночует Антон Поляков. Подробности в следующем году в Москве!

И отключилась. Пусть у нас всегда остаются темы для разговора.


Я вернулась на кухню, где мама с Антоном накрывали на стол, а Владимир Леонидович с Кузей что-то искали, заглядывая во все шкафчики.


– Вот ноутбук! – обрадовался Кузя, увидев меня. – Мама утащила. Надо поставить его поближе к столу, чтобы не пропустить Новый год.

Интересно, почему в квартире, где столько комнат, все вечно оказываются на кухне? Наверное, трясущийся холодильник имеет над нами тайную власть.


Я отдала Кузе компьютер, взяла телефон, ответила на все поздравления – даже те, что в стихах. В фейсбуке люди подводили итоги. Говорили, что это был трудный, но хороший год, который их многому научил. Скоро из моего ноутбука, который заменял сегодня телевизор, примерно то же самое скажет президент.


– На пятерых накрывать? – спросила мама. – Больше ты никого не ждешь?

Если этот год меня чему и научил, так это тому, что ждать никого и ничего не надо, оно придет само.


– Привет, – сказала Жозефина Козлюк в телефон. – Я просидела на работе, застряла в пробке и опоздала в аэропорт. Все улетели, даже кот.

Она должна была ехать с родителями и лысым котом Зайкой в Прагу. Но теперь ехала ко мне.


– На шестерых накрывай, – попросила я маму. – И еще пару тарелок держи наготове.


Жозефина явилась уже в десять вечера, с подарками, которые, видимо, спешно скупала в открытых магазинах, и двумя пакетами ресторанной еды.

– Ты косплеишь Борю? – сердилась я, разглядывая чью-то ногу. – Это что такое!

– Это утиная ножка конфи! – возмутилась сестра Ж. – Чудом мне досталась, кто-то заказ не забрал. Осторожно, там, на дне, еще форель.


Со мной Жозефина была смелой, а на кухне застеснялась и ссутулилась. Басом поздоровалась, глядя в основном на попугая, и села в углу. Ее можно было понять – если вспомнить сложную историю моей мамы и Геннадия Козлюка. Мама, однако, стала невозмутимо расспрашивать Жозефину о работе и коте, избегая опасных тем. А потом и вовсе попросила своего нового друга Антона поухаживать за дамой и налить ей, например, колы. Сестра Ж. колу выпила, разговорчивее не стала, но из угла все-таки поглядывала уже более дружелюбно. Глазами спрашивала меня: «Это что, тот самый Антон?!» Я отвечала, тоже глазами, что да, тот, но это ничего не меняет в наших зарождающихся отношениях с Гошей. Кузя ныл, что тоже хочет играть в гляделки. Мама выкладывала на стол утиные ножки конфи, попугай созерцал это с ужасом. Владимир Леонидович встал, поднял бокал с лимонадом «Буратино» и предложил, раз все уже точно собрались, проводить-таки старый год. Я потянулась за своей бутылкой колы без сахара.


И тогда позвонил Гоша и сказал, что к нам едет его сербский папа.


– Он решил сделать мне сюрприз, – объяснял Гоша. – Только что прилетел в Шереметьево. Стоит там сейчас, ждет такси и спрашивает, куда ему ехать – в гостиницу или ко мне. Могу отправить его в клуб, но не знаю, сколько он будет сюда добираться. Дома у меня никого нет, Таня и Дора Иосифовна уже спят, они рано ложатся. А Боря…

– …а Боря уехал в Израиль и забрал твои ключи от своей квартиры! – бодро напомнила я.

– А ты хороша, – улыбнулся Гоша. – Так вот, у меня смелое предложение…

– Папа едет сюда, мы встречаем с ним Новый год, а после концерта приезжаешь ты с моим братом, – перебила я его. – Как зовут папу?

– Горан. И я приеду сразу, как англичане допоют! – пообещал Гоша. – Напоминаю уровень сложности: по-русски папа не говорит, знает английский, немецкий, французский и японский.

– Отлично, а наш попугай знает слово «аригато».

– Этого должно хватить, – уверил Гоша. – А тебе опять спасибо.


К праздничному столу я вернулась вразвалочку.

– Что на этот раз? – спросила мама.

– Ничего особенного. Давайте провожать старый год. К нам как раз едет старый серб. Папа Таниного папы. В полночь мы обменяем его на Илюху.

– Ура! – веселый Антон поднял бокал. Подозреваю, что в колу он доливал себе виски из пакета, с которым пришел.

Мы выпили в тишине. Я заметила, что новость о пожилом сербе не произвела на жителей и гостей Нехорошей квартиры особенного впечатления: все привыкли.


Мой телефон зазвонил через рекордные полчаса.

– Алло! – В трубке молчали. – Вас не слышно!

– Dobro veče! Srećna Nova godina! Goran je. Moj sin je rekao da ćemo se ovde naći. Jeste li vi Antonina? Imate veoma prijatan glas, ali ja ništa ne razumem, kakve su to gluposti! Može li na engleskom? Evo me ispred metroa i pokušavaju da mi prodaju jelku[7], – сказал Гошин папа.

Точнее, это я потом выяснила, что именно он сказал. А тогда распознала только несколько звучных сербских слов – «добрый вечер», «Антонина» и «глупости».

Кажется, папа Горан сразу понял, что у нас тут происходит.

Я на всякий случай перешла на английский, чем растрогала и обрадовала Гошиного отца – оказывается, таксист высадил его у метро, а какой-то подозрительный пьяный мужчина настойчиво пытался продать бедняге-сербу елку.

– Стойте у метро под фонарем, – скомандовала я. – Елку не покупайте. Сейчас за вами придет высокий человек в зеленой куртке. Он тоже довольно подозрительный на вид, но это обманчивое впечатление.

Владимир Леонидович уже надевал куртку в коридоре. Чтобы выглядеть, как и обещалось, подозрительным, натянул мамину розовую шапку.


Вернулись они быстро и, похоже, лучшими друзьями. Беседовали о погоде на смеси немецкого, английского и языка жестов. Горан оказался одновременно лысоватым, седым и длинноволосым. Немного нелепым и суетливым. И очень добрым, сразу видно. Триста раз извинился за доставленные неудобства. Обрадовался, увидев Кузю, просиял, вытащил из рюкзака огромный золотой «Тоблерон». Восхитился попугаем и отдельно его красным хвостом (Исаич вместо «аригато» сказал скромное «мерси»). Беспокоился, не замерзнет ли пьяный мужчина на улице – может, все-таки стоило купить у него елку.

Мы усадили Гошиного папу за стол, уверили, что продавец елок не нуждается в поддержке своего малого бизнеса. Я налила Горану колы – вроде бы, чистой, без виски, а мама положила ему на тарелку салат и пирожок. Антон сказал, что пора пить шампанское, и Жозефина, принесшая с собой пару бутылок, начала их одну за одной открывать, и так ловко, что мужчины обескураженно зааплодировали.

Мой план безалкогольной вечеринки провалился, но мне уже было все равно. Этот день, казалось, начался год назад. А год – вообще до нашей эры. Я сделала глоток колы без сахара и поняла, что устала. По-хорошему устала и по-плохому – от проделанной работы, встреч и проводов, поиска машин, телефонных разговоров, тайн и новых людей, от целого года, так не похожего на все предыдущие. Сейчас встретим новый, и я отдохну.


И тут раздался странный звук.

Я услышала его первой. Шипящий, ноющий, высокий. Как будто ветер свищет и стонет. Или вода льется под большим напором. Или газ прорывается сквозь трубы.

Господи, вот только газа не хватало!

– Слышите? – спросила я остальных, в тайне уповая на то, что мне все померещилось. Вот такой я человек: до последнего надеюсь на галлюцинации.

Но нет, теперь звук слышали все. Опасный звук, нехороший.

– Может быть, холодильник решил окончательно сломаться? – предположила мама.

– Похоже! – обрадовался Антон, выключил холодильник и застыл в ожидании со шнуром в руках.


Зppззз… Ииии… Бзззз…

Холодильник ни при чем.


– Краны везде закрыты? – спросил Владимир Леонидович.

Кузя побежал в ванную проверять. Жозефина лихо закрутила кухонный. Ничего не изменилось.

– Может, это вообще не у нас? – осенило меня. – Здесь, на кухне, странная акустика. Иногда мы друг друга не слышим, зато слышим, как соседи укачивают ребенка и поют ему про серенького волчка. Если встать вот под эту арку, как раз телепортируешься в соседскую квартиру.

Владимир Леонидович легко отодвинул меня и встал в арку сам. Все затаили дыхание, только я тихо переводила Горану, что происходит. Он взволнованно крутил головой.


Звук не прекращался.


– Возможно, соседи принимают душ, – резюмировал Владимир Леонидович.

– Давайте я к ним сбегаю и спрошу? – предложил Антон. Виски его активизировал.

– Странное время они выбрали для душа, – засомневалась мама. – Новый год почти.

– Ну вот, решили помыться. Чистенькими встретить.

– В ванной вода не течет! – прокричал Кузя.

– Все-таки пойду к соседям, – решил Антон.

– Если они в душе, не откроют, – предупредила Жозефина. – Разве что крикнут через дверь, все в порядке, мы голые!

– А вдруг у них резьбу сорвало и вода хлещет! – испугалась я. – Или даже газ. А они уехали. В Эмираты или в Прагу. А мы остались.


Ииии… Зззз…


– Детям нужно выйти на улицу. Здесь опасно, – объявила мама, кивнув на «детей» – меня, Кузю и Жозефину. – Попугая возьмите, его одеяло на полотенцесушителе.

– Никуда я не пойду! – возразила сестра Ж. – Вряд ли это газ.

– И я газ не чувствую, – поддержал ее Горан на английском. – А я последним пришел, заметил бы.

– Окей, давайте еще раз подумаем, откуда может идти звук, – снова вступила мама. – Антон, проверь вентиляционное отверстие.

Антон мигом прыгнул на ручку кресла и потянулся к решетке вентиляции:

– Ничего не слышу. Это не здесь.

Тут все повскакивали со своих мест и принялись кружить по квартире. Я дважды выходила на лестничную клетку и выяснила, что там звук точно не слышно. Даже в прихожей он заметно стихал. Значит, кухня.


– Дыра! Дыра в стене! – закричала счастливая мама. – Мальчики, берите Нью-Йорк.


И правда, как же я забыла! В одной из кухонных стен была огромная дыра, под которой проходила газовая труба – Нехорошую квартиру когда-то изрядно и не вполне легально перепланировали. Дыру мы завесили большим панно из «Икеи» с черно-белым изображением Нью-Йорка.

Горан и Владимир Леонидович сейчас снимали панно со стены, а мама страховала снизу – чтобы Нью-Йорк не упал кому-нибудь на голову. Операция удалась, мы прощупали трубу так и эдак, но звук все-таки шел не оттуда.


Мы начали заново, а потом еще раз. Вернулись к версии с соседями. Антон сбегал вниз и всех там напугал – да еще и разбудил. Нет, эти люди не принимали душ, они мирно спали, уложив своего младенца. Заодно мы и познакомились – приятная молодая пара. Только в их квартире звука слышно не было.

– Надо вызывать газовую службу, – упавшим голосом сказала мама. – И водопроводчиков. И пожарных…

– И шестнадцатую бригаду, – нервничала я. – Да откуда ж этот чертов звук!


Мы снова рассредоточились по кухне. Антон балансировал на спинке кресла и кричал в вентиляцию «эгей!». Мама как заведенная включала и выключала холодильник. Сестра Ж. пыталась просунуть голову в дыру с газовой трубой, Владимир Леонидович уговаривал ее этого не делать. Горан вглядывался в сливное отверстие кухонной раковины, как в бездну. Проголодавшийся Кузя ел салат на углу Бродвея и Пятой авеню – сидел, прислонившись к панно с Нью-Йорком. Я ползала по полу вдоль батареи и прикладывала к ней ухо – теперь казалось, что звук идет откуда-то снизу.


– Что это вы тут делаете? – раздался громом голос Илюхи.


Мы все разом вздрогнули и уставились на него. Илюха переформулировал вопрос:

– Делаете вы что?


А потом поморщился – тоже услышал противный звук. Сосредоточился на секунду, опустился на колени рядом со мной, протянул руку и закрутил крышку на бутылке с колой. На моей бутылке с колой.


И звук прекратился.

Потрясенные, мы воззрились на спасителя Илюху. В полной тишине мама сказала:

– Ну что ж, это все-таки был газ.


Все, кроме Илюхи, начали истерически смеяться. Антон подал мне руку, поднял с пола и повис на мне, как полотенце.

– О господи, – стонал он от хохота. – Бутылка! Я тебя обожаю!

Помрачневший Илюха сверкнул глазами и сказал:

– Между прочим, Новый год наступил. А там в прихожей вомбаты.


Вомбаты, подумаешь. Я ничуть не удивилась. В этой квартире сегодня мог появиться кто угодно и в любом количестве. Всех приму и обогрею. Только бы жуткие звуки всегда оказывались всего лишь веселыми пузырьками, покидающими пластиковую бутылку.

В обнимку с Антоном, человеком-полотенцем, я направилась в прихожую. Но в дверях увидела не вомбатов, коал или сусликов, а озадаченного Гошу. И человек двадцать за ним.


– Вот, мы приехали, – сказал он, глядя больше на Антона, чем на меня. – Английская группа «Вомбаты» напросилась с нами, хотела увидеть, как в России традиционно встречают Новый год. Это ничего? Их всего трое, и они ненадолго.

– Ничего, – улыбнулась я. – Правда, теперь они будут считать, что русские встречают Новый год, ползая по полу и засовывая голову в стену. Но так даже интереснее.


Я протянула Гоше руку и позвала за собой. Антон перестал на мне виснуть и отошел в сторону. Толпа, в которой угадывалась группа «Поддоны БУ!» и несколько симпатичных англичан разной степени кудрявости, двинулась в кухню.


Потом долго было весело и никто новый не приходил. Горан очень обрадовался сыну. Вблизи оказалось, что у них с Гошей одинаковые глаза – серые и добрые. Илюха все время говорил о музыке, хвалил «Поддонов», «Вомбатов» и особенно звукоинженера Хана. Мама предложила все-таки перенести празднование в холл, и мы перенесли – буквально, перетащили туда стол, стулья, еду и вино.

Кто-то пел красивым хором Hey Jude (Кузя старательно выговаривал «Хей, Жуть!»). Кто-то открывал новое шампанское – Гоша со товарищи тоже явились не с пустыми руками. Кто-то, перекрикивая хор, решал, что же нам делать с пропущенным боем курантов. Постановили встретить Новый год еще раз – прямо сейчас.


Встретили. И он начался.


В какой-то момент мы оказались с Гошей вдвоем на Белой лестнице.

– Скоро повезу англичан в гостиницу, – произнес он с сожалением. – У тебя здесь точно все уместятся?

– Да, – ответила я, подсчитав. – Конечно, сегодня уникальный случай – в Нехорошей квартире закончились комнаты. Я и не думала, что такое возможно. Антона и Жозефину придется положить на тахте в коридоре.

– А я привез тебе подарок, – сказал вдруг Гоша.

– Еще одну группу? Еще одного папу? – гадала я.

– Нет. Вот, – и он протянул мне большой белый пакет.

Там оказались правильные бокалы для «маргариты», ярко-синяя гейзерная кофеварка и ярко-оранжевый капучинатор.

– Ты же все это любишь? Капучино, «маргариту». Кажется, говорила, что любишь.

Да, я все это рассказывала ему в тот, первый вечер. Надо же, у нас, по сути, было всего одно свидание.

– А я не придумала пока, что тебе подарить, – призналась я.

– Конечно, – улыбнулся Гоша. – Лампочки-то у меня уже есть!

У нас было одно свидание, и хорошо. Значит, будет еще много.

– Вообще-то я был бы рад подарить тебе хорошую работу, – вздохнул Гоша. – Насколько я понял, это твое главное желание. Журналистика.

– Да нет, – неожиданно для себя сказала я и поняла, что говорю правду. – Наверное, если бы я так отчаянно мечтала вернуться в журналистику, уже бы нашла что-то. Ребята, которые этого хотели, придумали себе «Медузу». А я… а я не придумала. Но подумаю еще. Ты, главное, приезжай второго января.

– Конечно, – он посмотрел на меня тепло. – Как видишь, я приехал даже первого.


Из квартиры раздалось приглушенное:

Na na na na-na-na-na. Na-na-na-na. Хей, Жуть!

12. Третье личное

Гоша действительно приехал второго января, вместе с Гораном. Они отвезли Таню в Питер к матери и вернулись в Москву. В Нехорошей квартире к этому моменту мало что изменилось.

Никто не уезжал.

Мама с Владимиром Леонидовичем остались, потому что Кузя еще не наигрался в лошадь.

Антон не хотел к прорабу.

Группа «Поддоны БУ!» вела сложные переговоры с гордым дядей Колей, который должен был отвезти их обратно в Ялту, но пока был зол по политическим причинам и упорно гостил у родственников в Отрадном.

Илюха сидел в сычевальне, его родители – в Эмиратах. Тетя Ира звонила мне два раза – напомнить, что обычно живет на Кутузовском, а Илюхе начиная со второго января нужно готовиться к ОГЭ по английскому.

Жозефина говорила, что купит себе новый билет в Прагу, чтобы воссоединиться с семьей и котом, но вместо этого жила в комнате переехавшего ко мне Кузи и кормила всю собравшуюся в квартире ораву плюшками с корицей. Плюшки были хороши, на их божественный аромат по утрам слетались все, включая соседей снизу, с которыми мы познакомились в новогоднюю ночь, – сонных молодоженов по фамилии Струк и их бодрого младенца Иннокентия.

Попугай Исаич был немного возмущен тем, что Кешей зовут человеческого детеныша, поэтому вопил больше обычного. Зато к нему приехал гость – администратор Лена, та, что из «Бурато». Ночевать она, к моему удивлению, не осталась – сказала, что ей не разрешает муж. Но осталась на импровизированный концерт, который устроила группа «Поддоны БУ!» в гостиной. Они играли каверы на The Beatles, Deep Purple, Boney M и Metallica, а еще исполнили пару своих песен – хороших. Марина Подоляк, виртуозно владеющая скрипкой и голосом, получила много комплиментов и порозовела, как крымская роза. Сергей Подоляк недобро поглядывал на Антона, который слишком громко хлопал Марине. На самом деле, у Антона просто еще не закончился виски. Жозефина и моя мама, сдружившиеся на почве кулинарии, позвали всех ужинать. Толпа поскакала на кухню, прижимая к себе валторны, и в этот момент как раз приехали Гоша с Гораном.

Их тоже пригласили к столу.

После этого Гоша, впечатленный праздничной атмосферой, сел бронировать своему папе новую гостиницу. Я спросила Горана, не хочет ли он пожить у меня, как все. В комнате с ружьем, например. Он застенчиво заулыбался – стало понятно, что хочет. Люди обрадовались, попугай крикнул: «Ватрушечка!» Жозефина вспомнила, что от завтрака как раз осталось немного плюшек – штук сто. Призывно закипел чайник.

Гоша шепнул мне:

– Тогда я забираю отсюда тебя.

И отвез к себе, на Мантулинскую улицу, в квартиру под крышей. Когда мы приехали, старый дуб, оказавшийся тополем, приветствовал меня поднятыми вверх голыми ветками.

Утром третьего января я проснулась удивленная. Думала, будет неловко или страшно, а было нормально и легко. Так, словно только под этим полосатым одеялом мне и следовало спать все двадцать девять лет. Еще удивительный факт для тех, кто не боится интимных подробностей (впрочем, я сама боюсь интимных подробностей, поэтому вряд ли перестараюсь в этом вопросе), – всю жизнь я думала, что люблю спать одна. Люди мне мешали, даже любимые. Было тесно и душно, я с трудом засыпала и часами мучилась, особенно если кто-то осмеливался положить на меня руку или ногу. Они казались мне тяжеленными бревнами, а кровать – западней. Какой уж тут сон, в общем. Единственным исключением был первый год в общежитии с Антоном, тогда острая влюбленность и желание выйти замуж перекрывали все остальные желания и проблемы. Но потом и Антон стал меня раздражать – и как только он вставал и уходил на работу, я моментально заграбастывала все одеяло и обе подушки, раскидывалась по всей кровати – куда только могла достать, и наконец ныряла в сон. Лишь это и примиряло меня с дурацким телевидением.

А с Гошей я проспала всю ночь в обнимку. И выспалась. И на вопрос, что приготовить на завтрак, честно ответила, что хочу дырявые бутерброды – жареный хлеб с яйцом. О них мне рассказывала Таня, когда я заплетала ей косички в «Бурато», говорила, что это папино фирменное утреннее блюдо. Гоша кивнул и пошел на кухню, а я залезла поглубже под полосатое одеяло и поздравила себя: молодец, Антонина, еще недавно ты бы отказалась от завтрака, стала стесняться и прикидываться, что вообще никогда не ешь. С Новым годом.

Дырявые бутерброды оказались волшебными, как и капучино, приготовленный в такой же кофеварке, какую Гоша подарил мне, только в желтой, а не в синей.

– Смотри, случайно получился еж, – сказал Гоша, подвигая ко мне большую горячую чашку. По молочной пене и правда бежал кофейный ежик. Ну, условный ежик, но вполне узнаваемый, с иголками и большим носом. Сердце мое ударило в гонг. Как бы не умереть от облучения радостью…

– Жалко ежика-то, – сказала я, расталкивая в себе привычного пессимиста. – Сломается.

– Этого ежа не сломить, – пообещал Гоша. – Он крепкий, как колумбийская арабика.

И пессимист свернулся в клубочек, зевнул и уснул, не хуже воображаемого ежика. Да и нас потянуло обратно под одеяло.

Кстати, кофе я умудрилась выпить, не повредив ежа. Он остался на дне, гордый и несокрушимый, только чуть уменьшился. В тот день все получалось хорошо.

К вечеру мы выбрались из дома. Решили, что пора осуществить давний замысел и сходить наконец в кино и кафе. Доехали до ближайшего кинотеатра, на «Краснопресненской», изучили репертуар. Только что начался фильм про Стива Джобса. Я думала, что уже смотрела его, но, оказалось, нет – в том, что я видела, Джобса играл Эштон Кутчер, а в этом – Майкл Фассбендер. Видимо, цифровая революция, затеянная создателем айфонов, предполагала, что теперь его должен сыграть каждый актер от ста восьмидесяти и выше. Новый айфон – новый фильм, такой алгоритм.

Я поделилась догадкой с Гошей, и мы стали шепотом предполагать, кого еще можно было снять в роли Джобса. Чтобы довольными оказались все слои населения, особенно агрессивно толерантные, мы включили в список Идриса Элбу и Уму Турман.

Потом фильм закончился, мы вышли в вестибюль, я позвонила маме и отпросилась у нее еще на одну ночевку. Мама, конечно, отпустила, и сказала, что они с Кузей, Владимиром Леонидовичем и Гораном отлично проводят время за игрой в уно, Жозефина и Антон разъехались по домам, а группа «Поддоны БУ!» отправилась куда-то в полном составе – возможно, петь песни в переходах.

– А Илюха? – испугалась я.

– Илюха в сычевальне, – успокоила мама. – Терзает бас-гитару, пока ее не увезли. Мы уже почти привыкли к этим чарующим звукам.

– То есть у вас никаких проблем, – уточнила я.

– Почти. Попугай Исаич научился орать «уно!» и сбивает всех с толку. По-моему, ему это нравится.

Я попрощалась с мамой и повернулась к Гоше:

– Тебе точно не нужно сейчас общаться с отцом? Он же в гости приехал.

– Он как раз и есть в гостях, – возразил Гоша. – Главное, что не один. У него в прошлом году умерла жена, и он без нее загрустил, заметно сдал. И сейчас не столько ко мне приехал, сколько сбежал из Белграда. Мы же недавно виделись, я Таню к нему возил. Ну, тогда, вместо Кипра. Мы приехали – а там все так же, как было при Драгане, книги ее на столе, часы у кровати, косметика в ванной, и папа на кухне суетится в ее фартуке. Мы его успокоили и повели в кафе есть чевапчичи. Таня мясо вообще не любит, а на чевапчичи соглашается, потому что слово смешное. Хорошо тогда побыли, папа развеселился, стал строить планы, собирался новую книгу переводить. Но, видимо, эффект чевапчичей прошел… В общем, хорошо, что твои родители его развлекают.

– С одним из моих «родителей» я познакомилась тридцать первого декабря, – улыбнулась я. – Зато у Кузи пару дней назад не было ни одного дедушки, а теперь целых два.

– Папа любит детей. Он хорошее приобретение в качестве дедушки. И Драгана любила, с Таней носилась как с родной внучкой.

– Долго они с Гораном прожили вместе? – спросила я.

– Долго, – вздохнул Гоша. – Поженились вскоре после того, как папа вернулся из Москвы, не прощенный моей мамой. Детей у них с Драганой не было. А через четыре года папа узнал обо мне. И сразу рассказал жене, не умел ей врать. Знаешь, как отреагировала эта святая женщина?

– Ну-ка? – Я живо представила, как бы сама отнеслась к подобной новости. Точно не как святая.

– Драгана сказала: «Вот видишь, я же говорила, что у нас будут дети. Вези его сюда!»

– Потрясающе. И имя у нее такое хорошее. Красивое.

Бедный Горан. Я молчала, думала, как бы ему помочь. И еще немного, на самом краешке сознания – о том, что Гоша все-таки не поехал без меня на Кипр.

Гоша взял меня за руку, и мы пошли к машине.

– Я, наверное, слишком много болтаю, – произнес он, открыв мне дверь и усадив на пассажирское сиденье. – Даже немного охрип. Извини. Почему-то ты вызываешь у меня странное и непривычное желание рассказывать о своей жизни.

– Это потому что я опытный и профессиональный интервьюер, – совершенно некстати похвасталась я.

– Либо потому что в основном я общаюсь с Борей и Таней, – Гоша не обиделся. – А там еще надо умудриться вставить слово.

– Таня же довольно молчаливая, – удивилась я.

– Это с незнакомыми. Она долго привыкает к людям, впрочем, как и я, – видишь, лучшего друга я знаю с трех лет и мы до сих пор живем в одном доме. А Таня в какой-то момент начинает считать человека своим и тогда становится очень разговорчивой. Твой сын это уже знает и не стесняется ее воспитывать: «Тань, ты как радио, дай другим сказать!» Очень взрослым выглядит в такие моменты.

– Я ни разу такого не слышала! – сокрушалась я. – Ты не только о своей жизни мне рассказываешь, но и о жизни моего ребенка. Очень полезный информатор.

– Хорошо, считай, завербовала меня, – согласился Гоша. – Мы поедем в кафе обсуждать фильм про Стива Джобса? Правда, я опять за рулем, и мальбека мне не выпить.

– Последний вопрос можно? – попросила я. – Почему Таню зовут Таня? Почему не сербским именем типа Драганы?

– Ну, Татьяной в Сербии тоже называют, – ответил Гоша. – Но в нашем случае это скорее был компромисс. Танина мама – татарка с почти непроизносимой фамилией. Ее родственники предлагали татарские варианты. Мои – сербские. А я подумал, что будет круто назвать дочь простым спокойным русским именем Таня… Теперь ты знаешь обо мне все!

– Да, – засмеялась я на весь район. – Простым спокойным русским именем. Татьяна Гойковна Петрович!


И не поехали мы ни в какое кафе.

13. Кекс в большом городе

В Нехорошую квартиру я вернулась пятого января к ночи. Пыталась прошмыгнуть незамеченной, но в прихожей меня встретила угрожающая тень Илюхи и его челки.

– Так-так, – сказал он. – Гуляем, значит.

– Ну па-ап, – проныла я как можно убедительнее. – Я больше не буду!

– Твоя мама меня все время кормит, – укоризненно произнес Илюха. – Причем всяким супом. Когда уже вернется царствие бутербродов!

И без перехода добавил:

– Я песню написал. Пойдем.


– Кто песню написал? – шепотом переспросил Гоша. Он проводил меня до двери, но закрыть я ее, оказывается, забыла. А музыку и все, что ее касалось, Гоша слышал так же явственно, как идеальный бог – молитвы созданных им людей.


Гошина голова просунулась в квартиру.

– Я зайду, – сказал он тоном, не предполагающим отказа.

Илюха, впрочем, не возражал. Провел нас в сычевальню, усадил на раскладушку, взял бас-гитару, предупредил:

– Она еще не совсем готова. Зато основана на реальных событиях.


Песня оказалась про Новый год. На английском языке. Я не все слова разобрала, но в сюжете была задействована взорвавшаяся бутылка, подброшенный к дверям младенец, нашествие кенгуру, остановившиеся часы на главной площади и писатель, который все это записывает, пока не умирает. «New Year Ain’t Gonna Be Happy»[8] – припев Илюха повторил несколько раз, для убедительности, наверное.

Потом взглянул на нас выжидающе из-под челки: «Ну как?»

– Мрак, – сказал Гоша внезапно осипшим голосом.

А, нет, это Исаич проснулся.

А Гоша сказал:

– Интересно. Немного похоже на Interpol по стилю.

Я потрясенно молчала и думала о том, почему проснулся только попугай. Какой же здоровый сон у остальных обитателей нашего дома!

– Мне понравилось, – решила я. – Впечатляет. А писателю обязательно умирать?

– Да, иначе его никто не оценит, – постановил Илюха. – Живых у нас не любят. Скажи лучше (это он уже Гоше), есть здесь с чем работать или так, фигня?


И они завели узкоспециальный разговор, из которого я поняла только одно: Гоша умеет критиковать, не обижая и даже воодушевляя. С кем еще, кроме «Интерпола», он сравнил Илюхино творчество, не помню – с какими-то группами из четырех и более слов в названии, – но Илюха выглядел довольным. Беседу они вели почему-то шепотом – как будто только что ангел смерти не возвещал на весь район о том, каким плохим будет новый год.

Так как живой писатель этим двоим явно не был нужен, я пошла на кухню делать бутерброды. А час спустя и вовсе решила испечь печенье.

Да, в три часа ночи. Да, впервые в жизни. Да, со степенью подготовки «мишленовский шеф макарон и пельменей». Но чем мне еще было заниматься, если квартира спала, а два меломана азартно перебрасывались фразами вроде «Конечно, Dire Straits не идет ни в какое сравнение с Brothers in Arms, но его почему-то все любят»! К тому же мама, обживаясь в Нехорошей квартире, натащила в нее всякой кулинарной всячины – на полках я обнаружила несколько видов ванильного сахара, пару пузырьков ванильной эссенции и одинокую палочку ванили. И это только на букву В.

В общем, я полезла в интернет, нашла рецепт и испекла кексы. Нежные, золотистые, ровненькие и ненормально вкусные. Ненормально – для человека, который раньше ничего не пек.

Кексы моментально «ушли», ради этого Илюха и Гоша даже прервали свой интереснейший диалог.

– Ты же говорила, что не умеешь готовить? – уточнил Гоша и быстро положил себе на тарелку два запасных кекса, пока вечно голодный подросток не смел их все.

Илюха промычал что-то одобрительное, а в кухне появились мама, Владимир Леонидович и Горан, которых не разбудил наш концерт, но поднял с постели аромат кексов.

Я за двадцать минут испекла новую партию, и она вышла не хуже первой. Если сейчас проснется Кузя и все «Поддоны», придется снова лезть в духовку.

– Это же я тебя научила? – спросила мама, отламывая от кекса по кусочку.

– Нет, – возразила я. – Рецепты по ГОСТу из интернета. Кекс «Столичный» с изюмом. А твое обучение всегда выглядело так: ты просишь меня нарезать огурец, я соглашаюсь, поворачиваюсь – огурец уже нарезан.

– Какая я мудрая, – похвалила себя мама. – Видишь, ты и сама всему научилась, когда время пришло и мотивация появилась (она хитро кивнула на Гошу). Только это не «Столичный» и не по ГОСТу, тот должен быть плотнее.

– Ничего не знаю, делала все четко по инструкции. Даже двести сорок граммов муки отмеряла, – и я кивнула на запыленный мукой мерный стакан с делениями.

Мама засмеялась:

– Все понятно. Двести сорок граммов муки нужно взвешивать на весах, а не по стакану ориентироваться. Ты положила меньше муки. Но! – Она подняла руки, будто сдаваясь. – Так даже лучше. Потрясающие кексы! Позвони Жозефине, расскажи, она будет смеяться.

– Обязательно, – сказала я. – В пять-то утра. «Привет, сестра Ж., угадай, что я сделала со стаканом!»

– Но ведь действительно событие. Кексы восхитительные, – вступился за маму Владимир Леонидович. – Вот Илья ненавидит изюм, а слопал пять штук.

Илюха вытаращил глаза и перестал жевать. Потом решил, видимо, что поздно отстаивать гражданскую позицию, и взял себе еще кекс, приказав мне:

– В следующий раз пеки с шоколадом!

Гоша и Горан в препирательствах не участвовали, негромко вели между собой разговор на трех языках. Но кексы им тоже нравились, и было хорошо.

14. Ну и ню

Хорошо было весь январь.

Я пекла. Кексы, печенье, пряники, рогалики, конвертики. На торты пока не замахивалась, с живыми дрожжами боялась не договориться, а в домашнюю пиццу не верила как класс, но вообще пекла, и у меня получалось. Сестра Ж., заглянув однажды на огонек (и лимонные колобки), похвалила: «Их даже без кофе можно запросто есть! Но кофе ты мне все-таки дай». И начала зевать.

– Что, опять не выспалась? – спросила я.

– Угу, – она подперла рукой щеку, чтобы не упасть лицом в колобки. – Какое-то безумие после Нового года. Рассказывай, что у тебя! С Гошей, например.

Я рассказывать не стала, потому что, когда все хорошо, с трудом подбираю слова. Вот пожаловаться – другое дело, тут я становлюсь красноречивой. Жозефина не настаивала: видно, не было сил.

– Слушай, я все поняла! – Я поставила на стол чашку с кофе, разбудив сестру Ж., – она вздрогнула. – Знаю, что хочу в подарок на тридцать лет. Ты все спрашивала.

– Ну? – вяло уточнила она.

– Книгу твоих рецептов. А то я дальше выпечки пока не заходила. Скоро мы тут все превратимся в колобков. Расскажи, как готовить, не знаю, долму! И все эти великие салаты без майонеза. И рыбный пирог! Фирменный.

– Рыбный пирог – тоже выпечка, – зевнула Жозефина. – Но ладно, поняла. Пока мысль о любом трудозатратном проекте приводит меня в ужас, но я высплюсь и обдумаю. Будет тебе подарок на великий юбилей, авось время еще есть.


Кстати о юбилее. За день до него, 19 февраля, должно было произойти куда более грандиозное событие. Мама выходила замуж за Владимира Леонидовича. В Белогорске!


– Извини, – сокрушалась мама. – Нам эту дату назначили в загсе.

– Да ерунда, – отмахнулась я, хотя немножко все-таки обиделась. – Но зачем тебе свадьба в Белогорске?

– Затем, – буркнула мама. – Мне пятьдесят лет, имею право.

И я поняла. Затем, чтобы гордо выйти из обшарпанного подъезда в красивом платье и под руку с женихом проследовать мимо восседающих на лавке и вершащих несправедливый суд белогорских сплетниц. То есть немножко ради бабушки – вот зачем.

– Ладно, – сказала я примирительно. – Надеюсь, там не будет тамады с баяном.


Кстати о музыкальных инструментах. Группа «Поддоны БУ!» одним январским утром взяла свои валторны-скрипки и уехала. За ними явился дядя Коля – сухонький усатый мужичонка, нарядный, в пиджаке. Встал в прихожей и сразу стал ругаться.

– Мне ее вон мать, – он зыркнул глазом на Марину Подоляк, – такой шухер устроила! Звонит, говорит, куды ребенка моего увез, девки две недели дома нету. А я шо, виноват, шо они тут свои хонцерты играют? Я ей шо, личный шофер? У ней вона муж есть, пусть он ее катаит!

Пока скандал не эскалировал, я пригласила дядю Колю выпить чаю с очередными коврижками, а Марине с группой знаками показала собираться.

За чаем дядя Коля подобрел и даже снял пиджак. Под ним предсказуемо оказалась удобная выцветшая тельняшка.


На прощание Марина Подоляк меня обняла, а Сергей Подоляк спросил, не нужно ли чем-то помочь, например, вынести мусор. Остальные участники группы робко предложили мне нырнуть им на руки со стола – чтобы получился стейдж-дайвинг. Я от всего, кроме объятий, отказалась, но мусор как-то особенно растрогал.

– Приезжайте еще, – крикнула я им вслед.

– Спасибо! Гойко Петрович предлагал записать у него дома демки! – ответила Марина. Она думала, что зовет Гошу по имени-отчеству.


Когда «Поддоны» уехали, в Нехорошей квартире стало пусто, как в пионерском лагере после третьей смены. Я почувствовала себя гипсовой пионеркой, которую все бросили. И даже горн увезли – ничего не оставили. Эх, молодежь.


Кстати о молодежи. Илюха теперь снова жил у себя дома, с притихшими после новогоднего демарша родителями, но это официально. Большую же часть времени они проводил в клубе «22.20» с лохматым звукоинженером Ханом.

– Он многому меня научил! – серьезно заявлял Илюха, когда приходил ко мне отсидеться в сычевальне и написать пробник ОГЭ.


Я не знаю, как Хан его учил. Когда приходила в клуб к Гоше, видела одну и ту же картину: Хан молча сидит за установкой, крутит какие-то ручки, Илюха смотрит. Может, у звукоинженеров свои особые педагогические методы. Во всяком случае, Хан явно стал для Илюхи кумиром и рок-звездой.


Кстати о звездах. Милана Кармашкина – а я и забыла про нее! – вернулась с горнолыжного курорта серьезная и решительная, как Снежная королева.

– Второе марта – день икс. Мы должны всех порвать! – наговаривала она мне в ватсап чужими словами. – Контент – это очень важно, мне знающие люди рассказали во Франции. Я буду присылать тебе свои идеи, а ты – слегка редактировать. К старту проекта необходимо накопить материал, понимаешь? Не можем же мы выйти голыми!

Ни одного унизительно-ласкательного суффикса, ни одной «Тонечки». Я даже испугалась – и расслабилась, только когда Милана снова устроила планерку в своем любимом ресторане, а там с обсуждения контент-стратегии быстро съехала на приятный разговор со стилистом Надей о юбочках и колечках.

– Один загородный отель готов предоставить нам помещение по бартеру, – солидно начала Милана и тут же заулыбалась мечтательно. – Для съемочки! Отелем владеет друг Вадика, там все шика-арно, но очень экологично. А что, если на съемочке использовать меха, как думаешь, Надечка? Но только тоже экологичные. А?

Стилист Надя подтвердила, что меха – это весьма экологично. Не можем же мы выйти голыми!


Кстати о голых. Антон однажды прислал мне фото своего обнаженного торса. И тут же удалил. А потом не ответил на уточняющие вопросы и вообще пропал. Книгу забросил, письмо с моими правками третьей главы проигнорировал. В издательстве были недовольны, мне звонил Роман Львович Крутов и просил как-то повлиять на нерадивого автора, но я только руками развела – что делать с человеком, который ни одно занятие в мире, кроме работы на телевидении, не воспринимает всерьез!

В качестве последней попытки я написала Антону в фейсбук: «Проявись, пожалуйста. Ты лишаешь меня редакторского гонорара». Видела, как он долго что-то печатает в ответ, но в итоге получила только: «Ок. Прости, Нафаня». Нафаней он меня не звал с прошлой жизни. Неужели так странно среагировал на заход с гонораром? Но ведь Антон прекрасно знает, что книжные редакторы, тем более внештатные, разовые, получают совсем мало и погоды мне эти деньги не сделают…


Кстати о деньгах. И снова немного об Антоне. Когда он прислал мне свое голое фото, я вдруг придумала, что подарить Гоше сразу на все прошедшие праздники. Нет, не альбом «Обнаженная Антонина: горячее, чем лампочки». А Кипр, вот что!

Мы не поехали туда из-за Антона. А в последнее время, когда в Гошину однокомнатную квартиру вернулась Таня, а из моей никак не уезжал в Белград Горан, нам вечно было некогда и негде побыть вдвоем. У меня лежал нетронутым гонорар, который я получила в конце года за перевод творожков. Кажется, его было пора потратить на что-нибудь хорошее. Я посоветовалась с Гошей и купила билеты в Ларнаку на 15 февраля, на три дня. Нам обоим было удобно – я успевала помочь маме с последними приготовлениями к свадьбе, у Гоши не было важных концертов, требующих его личного присутствия. А фламинго все еще гуляли в это время по соленому озеру – и, как мне казалось, очень ждали нас в гости.

Часть пятая

1. Принцесса Лея

Четырнадцатого я проснулась в Нехорошей квартире совершенно одна. Давно такого не было.

Мама с Владимиром Леонидовичем теперь жили то у него в Чертаново, то у нее в Белогорске. Горан вызвался отвести Кузю на утренний детский спектакль, и они уехали рано, чтобы встретиться в центре с Таней и Дорой Иосифовной и пойти вместе. Новых двоюродных братьев или музыкальных дуэтов в доме не появилось.

Я осторожно вышла из своей комнаты в коридор. В одной майке, между прочим, без штанов. Никого. Ходи сколько хочешь, можно даже бегать и устраивать эротические шоу.

Вместо этого я вернулась в комнату и надела штаны – в этой квартире лучше не рисковать и не искать приключений на свою беззащитную задницу. Наверняка кто-то в одной из комнат да завалялся, а если нет, скоро материализуется из воздуха.

Прилично одетая, я добрела до кухни. Заглянула в дрожащий энтузиазмом холодильник, нашла там кусок сыра, возрадовалась. Сварила кофе, хотела выпить его на кухне, но Горан с Кузей, видимо, утром спешили и не убрали посуду. А я не могу сидеть среди грязной. Мыть ее было лень – лучше уж потом, разом, вместе с кофейником и своей чашкой. Я взяла кофе, сыр и пошла гулять по квартире, искать идеальное место для завтрака.

И конечно, в итоге вышла на Белую лестницу. Села на продавленный диван, сделала глоток. В сотый раз подумала, что надо бы учинить здесь какой-нибудь ремонт. Все лучшие мысли и решения приходили ко мне на Белой лестнице, место чудесное, но неухоженное. Жаль, я не дизайнер. Зато кофе варить умею. А сегодня День святого Валентина. И человек, с которым я встречаюсь, не стал заводить скучных разговоров типа «ну какой это праздник, сплошной маркетинг» и мне не дал, хотя я и пыталась. Вчера Гоша сказал, что сегодня, к сожалению, работает весь день, но мы обязательно отпразднуем завтра, на Кипре. И забронировал апартаменты с синим балконом на море. Прислал мне утром ссылку на них и открытку с прыгающим ежом и сердечками. «Цветы не прислал», – шепнул мой внутренний пессимист, но я его почти не расслышала.

Зато услышала звонок в дверь.

О, может, все-таки прислал букет? (Но если нет, ничего страшного.)


Я открыла дверь и впустила плачущую женщину. С цветами, кстати. Но это был не курьер от Гоши, а соседка снизу Маша Струк. Та самая мать активного младенца Иннокентия, которую мы подло разбудили в Новый год.

Маша рыдала в букет. Видимо, давно – даже ее серая вытянутая майка хранила следы слез. И она была без Иннокентия, а такое случалось редко. На моей памяти никогда.

– Что случилось, Машенька? – спросила я.

– Муж-поздравил-с-Днем-святого-Валентина! – громко всхлипывая, выговорила она.

Так. Ну, не самое страшное, на первый-то взгляд. Должна быть причина для слез. Поздравил и бросил? Поздравил и назвал не тем именем? Подарил букет, на который у Маши аллергия, отсюда слезы?

– Как именно поздравил? – осторожно уточнила я.

– Завтрак красивый заказал. С клубникой, шампанским, сыром разным. Принес в постель, – Маша зарыдала еще горше. – И шоколадный фонтан поставил на стол!

Она вся затряслась. Размазывала слезы по лицу и шее, трясла головой. Я не вмешивалась, дала собраться с мыслями. Впечатлил ее шоколадный фонтан, ничего не скажешь.

– Поставил на стол фонтан, подарил букет и пошел одеваться на работу! И что мне делать?! Когда я съем этот завтрак в постели, а? Он вообще понимает, как я живу?

Я подумала, что сейчас будет уместно обнять Машу. Но постеснялась.

Нет, ей некогда было есть красиво сервированный завтрак. Ни в постели, ни на кухне. Сын Иннокентий либо сидел у нее на руках, либо везде за ней ходил и ползал, а если не видел маму больше трех секунд, требовал ее вернуть, переходя на ультразвук. И испытывал тягу к разрушению. И мало спал. А Маша, кажется, не спала вообще.

– Он вообще представляет, что может сделать годовалый ребенок с шоколадным фонтаном?! – плакала Маша. – Ему это игрушки, да?

У Маши Струк был хороший муж – к сожалению, не запомнила, как его зовут. Он много работал и старался помогать с Иннокентием. Но принести ей завтрак в постель и установить шоколадный фонтан – это как подарить человеку, живущему в пустыне, моторную лодку.

– Там уже все стены в шоколаде, – тихо сказала Маша, отплакавшая свое. – И в клубнике. И даже цветы он пытался съесть.

Видимо, не муж, а Иннокентий.

– А с кем сейчас ребенок? – спросила я на всякий случай.

– С мужем. Я устроила истерику и побежала к тебе. Он обутый в коридоре стоял. Разулся, наверно. А Кешка небось орет.

Я встала в арку на кухне. Отсюда было хорошо слышно, что происходит в квартире Струков. Тишина. Никто не орал и не звал маму.


Я спустилась на этаж ниже, постучала тихо в дверь. Машин муж сразу открыл – думал, что пришла она. Муж был в белой рубашке, испачканной шоколадом, на руках держал глазастого Иннокентия, который попытался вцепиться мне в майку.

– С Машей все в порядке. Она поспит у меня, – сказала я максимально спокойно, аккуратно разжимая детский кулачок. – Выспится и придет.

– Хорошо, – безропотно согласился Машин муж. – Спасибо.


Когда я вернулась к себе, Маша задала мне сто вопросов про Иннокентия и еще пятьдесят – про мужа. Но я молча отвела ее в комнату, где обычно жили мама и Владимир Леонидович, уложила на кровать, накрыла тяжелым пледом цвета жженой земли.

– Спи. Это мой тебе подарок на День влюбленных. Мы с твоим мужем скинулись.


Кажется, последнюю мою фразу она уже не слышала.


Пока Маша спала, я работала. Целый день расшифровывала и редактировала присланный Миланой Кармашкиной аудиогид на тему родительства. «Ребеночек должен давать мамочке время побыть наедине с собой, своими мыслями. Например, на шопинг, – вкрадчиво толковала Милана. – В нашей семье эту задачу решили просто. У нас даже не две няни, а три. У каждого из мальчиков личная, плюс третья занимается сугубо интеллектуальным развитием. Гордей уже знает всех зверей, а Елисей тоже, причем по-французски. У няни особый метод – детишки не просто учатся, они постигают мир». Елисей – это тот, кто укусил официанта за ногу. Наверное, постигал мир диких животных.

Я ненадолго отвлеклась от этого театра у микрофона, поставила телефон на зарядку – Миланины речи быстро лишали его сил. Написала Гоше: «Как ты там? Завтра точно едем?» Он сразу ответил: «Да. Работаю». Занят, значит. Хотела отправить еще одно сообщение, о том, как я все понимаю и не буду отвлекать его от дел, но телефон громко заголосил. Я и забыла, что включила звук ради Миланы.

Звонила Рита, бывший выпускающий редактор Бука.

– Привет, – сказала она таким тоном, что я сразу поняла: будет умолять. Раньше она с подобных «приветов» начинала разговор о лишнем выходном или внеочередном отпуске.

– Да-да? – подбодрила я.

– Выручи, пожалуйста! – затянула Рита. – Возьми сегодня одно интервью.

– У кого? Для кого? По телефону? – вечно она начинает издалека.

– Нет, нужно обязательно лично! Для нашего журнала!

«Наш журнал» для меня вообще-то означало «Бук».

– Ритка, говори толком, – разозлилась я. – Что там у тебя за история?


История была такая: Рита недавно устроилась продюсером в модный журнал. Фэшн-индустрия всегда привлекала ее больше, чем наши с Буком писатели-режиссеры, так что это была работа мечты. Сегодня Рита организовывала съемку обложки и кавер-стори к ней. Первое серьезное задание. И все пошло не так. Сначала утвержденная с главным редактором героиня, модная певица, потеряла голос и отказалась сниматься (причина, согласитесь, странная – ее же не концерт просили отработать). Потом вместо нее нашли другую певицу. Некую Лею, случайно оказавшуюся в Москве. Не такую, конечно, известную, зато с репутацией продвинутой джазовой интеллектуалки. Главный редактор поморщилась, однако на Лею дала добро. Стилисты побежали заново собирать одежду. А модный журналист, который должен был брать интервью у модной певицы с севшим голосом, закапризничал. «Мне это неинтересно», – сказал он про Лею и пошел заливать горе в Столешников. Съемка уже шла, а нового модного журналиста не было.


– Возьми интервью сама, – предложила я Рите очевидное.

– Ты что, мне не разрешат, – заскулила она. – Я тебя-то еле-еле… В общем, главный редактор говорит, что справишься одна ты!

Понятно: главного редактора Рита тоже умоляла, чтобы та согласилась не только на какую-то Лею, но и на какую-то Козлюк.

– Послушай, я ведь совсем не знакома с творчеством этой певицы. Получается, приеду неподготовленной, – досадовала я.

– Почитаешь в такси. У нас очень хорошие гонорары! И для журналистов честь у нас печататься! – уверяла Рита.

Ей так приятно было произносить это «у нас». Мне стало ее жалко. В отгулы я тоже всегда и всех отпускала.

– Во сколько интервью? – вздохнула я.

– Если честно, нужно уже быстренько ехать. Съемка в студии на «девятьсот пятого года», знаешь? Интервью тоже прямо здесь. Переоденется и пообщаетесь. Ты меня спасла-а!..

И, пока я не передумала, Рита бросила трубку. Ну или побежала прикрывать еще какие-то прорванные тылы – профессии продюсера не позавидуешь.


Я быстро оделась, на цыпочках зашла проверить Машу – она спала в той же позе, не шевелилась. Написала ей записку: «Уехала на интервью, спи сколько хочешь, дверь захлопни», оставила на стуле у кровати, на видном месте.


Я вызвала такси, чтобы не бегать по метро в час пик. Это была глупая затея: час пик наверху был куда хуже того, что под землей. «Проехавшись» минут десять по намертво вставшему Садовому, я прочитала у таксиста на экране предсказание: «Время прибытия на место: 21.46». Через три часа, то есть. Если, конечно, не имеется в виду 2146 год. Я выскочила из машины и понеслась к метро, ругая себя и свою вечную покорность. Рита сказала – иди брать интервью, и я пошла. Рита сказала – почитаешь про певицу Лею в такси, и я поехала.

В метро телефон, конечно, сел – дома зарядиться не успел, а мороз его доконал. Отлично, Антонина! Ты едешь на интервью, даже не зная, как выглядит твоя героиня. Высочайший профессионализм.

Хорошо еще, что здание, где располагалась студия, я нашла без карты: мы не раз там снимали героев для Бука. Я забежала в хорошо знакомое кафе на первом этаже. Под дальним столиком раньше была работающая розетка. Ура, она на месте! Я села, воткнула в нее зарядку, зашептала телефону: «Давай-давай-давай». Он медленно и вальяжно включился, потом экран опять погас, и аппарат мой начал не спеша перегружаться. Когда он наконец соизволил поймать сеть, мне сразу позвонила Рита.

– Ну где ты там! – закричала она, забыв, видимо, что я делаю ей одолжение.

– В кафе внизу, – начала я оправдываться. – У меня сел телефон, извини.

– Передаю трубочку Лее, – сладко запела вдруг Рита. – Она уже готова!


– Здравствуйте, Антонина, – услышала я хорошо поставленный грудной голос с миллионом оттенков. – Приятно познакомиться.

Я еще пыталась отдышаться, а надо было импровизировать. Диктофон я с собой взяла только один – тот, что в телефоне. И если сейчас сниму их обоих с зарядки, то разговор с Леей придется запоминать наизусть. Уровень моего профессионализма все возрастал.

– Добрый день. Вечер, – выдохнула я. – Если съемка закончена, вы не могли бы спуститься в кафе на первом этаже? Здесь удобнее разговаривать.

– Конечно, – согласился волшебный голос. – Я как раз хотела выпить чаю. Там же есть чай?

– Не менее трех сортов, – пообещала я. – И цветов.

– Отлично! Буду через минуту. А как я вас узнаю?

– Ну, я такая, в свитере… В общем, можете подходить к любой женщине в кафе!

Моя собеседница громко рассмеялась и попрощалась. Хорошо, что я не догадалась спросить, как я ее узнаю!

Впрочем, этого и не понадобилось бы. Когда Лея появилась в кафе, стало ясно, что это она, звезда – как бы там ни морщилась главред модного журнала.

Лея была невысокая, ладная и аккуратная брюнетка, с короткой стрижкой и большими яркими глазами. Одета во что-то сложное, многослойное, серо-лиловое. Длинные серьги в ее ушах позванивали, тонкие руки порхали в воздухе – она сразу начала жестикулировать. Все кафе обернулось к ней и заулыбалось – и усталая официантка, и томный бармен, до тех пор искавший истину на дне бесконечно полируемого коньячного бокала, и немногочисленные посетители – юная пара и взрослый тучный мужчина. Пошло, конечно, так говорить, но певица Лея излучала свет.

– О, Антонина, что же вы не сказали, что вы рыжая! – восхищенно произнесла она и уверенно направилась к моему столику.

А, да, точно. Я рыжая. Точнее, не совсем: при определенном освещении превращаюсь в рыжую, в остальное время хожу обычной, русой. Мама говорит, у меня на голове скрытое золото. Видимо, свет певицы Леи это золото озарил.

– Что ж, вы мне пока еще тоже ничего не говорили, – пошутила я, встала и пригласила Лею сесть. – Как раз сейчас мы это исправим.

Она долго и вдумчиво читала меню, шептала губами, выбирала чай. Я не торопила: пусть телефон с диктофоном зарядятся как следует, а великий профи Антонина соберется с мыслями.

– Я готова! – громко сказала Лея, и официантка метнулась к ней молнией. – Пожалуйста, ройбуш «Йогурт с лимоном», чайничек. А чуть позже – тост с авокадо. Я дико голодная!

И она засмеялась красивым своим смехом, но моментально собралась, посерьезнела, посмотрела на меня:

– Извините. Поехали!

И мы начали интервью.

Собеседником она была легким и приятным, просто подарочным. На мои первые беспомощные вопросы отвечала максимально конкретно и развернуто, где надо, подсказывала мне, и вскоре беседа потекла водопадом. Мы говорили о важности импровизации, о больных связках, боязни сцены, любви к апельсинам и меду, школьной математике, институтских пьянках, солнечном затмении, игре в резиночки, этике Канта и войлочной брошке, которую Лея прикупила на съемке.

– Видите, нарцисс, – улыбалась Лея, поглаживая брошку. – Моя дочь их обожает. Надеюсь, ее психотерапевт это правильно поймет.

И смеялась, щуря глаза, которые даже при этом оставались большими.

– До тридцати двух лет я носила длинные волосы, – делилась она. – Когда забеременела, первым делом пошла в салон и срезала все к шайтану! Пришла домой, сказала мужу: у меня новости. Он-то думал, речь только о прическе. Потом обрадовался – прирожденный папа.

Сколько же ей лет, терялась я в догадках. Лезть в гугл мне казалось невежливым.

– А это не для печати, – сказала Лея, положив мне на руку свою узкую ладонь с ровными некрашеными ногтями. – Мы два года с мужем жили раздельно, но я вернулась. Попробуем заново, он вроде не против, предложил у него остановиться. О, отличный ройбуш, хотите попробовать, я попрошу вторую чашку?

– Спасибо, Лея, – я пожала ее идеальную руку. – Я, кажется, выпила слишком много кофе. А где ваш тост с авокадо?

– Лейсан, – поправила меня певица. – Можете звать меня Лейсан. Я требую свое авокадо!

Последнее она негромко проговорила уткнувшейся в телефон официантке. Та мгновенно подпрыгнула и побежала выращивать авокадо.

Интервью получилось замечательным. Из него можно было сделать сорок кавер-стори. На диктофонной записи Лея, или Лейсан, даже пару раз пела. Я предложила ей сымпровизировать на тему детских стишков, и она весело исполнила «Идет бычок, качается» и «Наша Таня громко плачет» на джазовый манер. Кафе было в восторге.

– Ну что же, Лейсан, – я поднялась с места, как только она проглотила последний кусочек тоста. – Я была страшно рада познакомиться. Это тоже не под запись!

И протянула ей руку.

Лейсан вскочила, порывисто меня обняла, предложила все-таки попробовать ее чай:

– И я безумно рада! Все так удобно получилось, и съемка, и интервью, и концерт. Заходите, кстати, меня послушать, если не устали, здесь недалеко. Вы прекрасны, рыжая Антонина, пейте ройбуш и будьте счастливы!

С этими словами певица Лея накинула пуховик мятного цвета и пошла на улицу. Я услышала, как она говорит в телефон: «Привет, я освободилась, все чудесно, милая девушка. Мне до тебя минут десять, но надо вещи забросить в квартиру…»

Милая девушка – это я. Я встала, довольная, из-за стола, положила чаевые поверх тех, что уже оставила певица Лея, влезла в куртку и проверила диктофон, как сделал бы любой, даже не очень подготовленный журналист. Разговор записался.

Я вышла на улицу, встала ногой в сугроб. Похоже, скоро весна. А сначала мне исполнится тридцать. Но жизнь идет, и порой даже неплохо – вот мне попалась, например, славная и умная героиня, о которой не стыдно написать.

Только внутри встал какой-то кол, я не понимала, с чего бы. Обычно ко мне так обращалась интуиция – вбивала в мою душу палки так, чтобы я не могла их не заметить и вытаскивала по одной. Но сейчас поводов для беспокойства вроде бы не было. Мама с женихом. Кузя с Гораном. Гоша со мной – едет завтра на Кипр. Сегодня работает, а завтра едет. Едет же.

«Заходите меня послушать, здесь недалеко», – сказала Лейсан.

«Мы с мужем жили отдельно, но я вернулась, и он не против».

«Он прирожденный папа».

«Мне до тебя минут десять, но надо вещи забросить в квартиру».


Мои ноги сами шли к клубу «22.20», я их не особо контролировала. «Чав-чав», – говорил снег, в который ступала нога человека.


«Можете звать меня Лейсан».

«Танина мама – татарка с почти непроизносимой фамилией».

Я открыла телефон, почти заряженный. Догадка пугала так, что руки промахивались, тыкая в клавиатуру. Я набрала в поисковике «Певица Лея».

«Лея, настоящее имя – Лейсан Айдаровна Кутлахметова, 21.11.1976 (39 лет), – прочитала я. – Джазовая певица и композитор. Страна: Россия. Профессия: певица, композитор. Жанры: джаз, джаз-рок, психоделик-рок. Рост: 162 см. Личная жизнь: Муж – Гойко Горанович Петрович, клубный менеджер, саунд-продюсер, радиоведущий, музыкант».

Как же так. Он ведь не музыкант, только хотел бы им быть. Сам говорил.

2. Сербу не прикажешь

Наверное, мне надо было просто поехать домой, спокойно и гордо. А там все обдумать и написать Гоше сообщение – пишу я лучше, чем говорю. Он бы помолчал какое-то время, а потом ответил и все объяснил. А я бы поверила и поехала на Кипр.

Но я пошла в клуб, потому что именно туда несли меня ноги.

Я ими автоматически передвигала, и каждый шаг сопровождался новой отчаянной мыслью.

Нет, так не может быть. Он не стал бы мне врать. Боря сказал, что его друг Гойко – человек без подвоха.

Я бы заметила, если бы он… Он что? Решил съехаться с бывшей женой? А она и не бывшая. И он никогда не говорил, что они развелись. А я почему-то не спрашивала и не просила показать паспорт. И даже не знала, как зовут эту жену. Кузя однажды упомянул, что у Тани мама Саня. Саня – наверное, сокращенное от Лейсан. Милое домашнее прозвище.

Но он же собирался завтра ехать со мной. Угу. На три дня – по билетам, которые я купила. Зачем же отказываться. Там море, солнце, никакого снега. Слетает быстренько, а потом вернется и продолжит прерванную семейную жизнь.

Боже, ну нет. Он не заслужил этих гадких слов и мыслей. Он нарисовал мне ежика. В кафе всегда старался сесть так, чтобы в спину дуло ему, а не мне. А когда мы однажды решили заночевать в отеле, скрываясь от детей и родителей, и нам достался последний номер с двумя кроватями, он первым делом их сдвинул, даже куртку не снял. Серьезный такой, сосредоточенный, как будто делал важнейшее дело.

А может, мы не от детей тогда скрывались? И с Таней в ту ночь осталась вовсе не Дора Иосифовна, а родная мать? И тогда, получается, певица Лея живет у него уже недели две. В однокомнатной квартире с одним большим диваном, который ни раздвинуть, ни разделить на два.

Пожалуйста, пусть найдется хорошее объяснение. И пусть он сам его даст. Спокойно, с улыбкой, как добрый доктор, вылечит меня от подозрений и даст справку: «здорова, в здоровых отношениях».

Но можно ли считать эти пару месяцев отношениями? Он долго привыкает к людям. К своей жене, значит, давно привык…

Мысли догоняли одна другую, строились по росту и бегали кругами – кругами ада.

Гардеробщица Анна Иосифовна в прошлый раз читала «Божественную комедию».

Я вошла в клуб и остановилась у входа. Дальше ноги не шли. Мой измученный мозг, видимо, посчитал задачу выполненной: довел тебя до клуба, все – дальше сама.

Дальше мне надо было сдать Анне Иосифовне куртку, улыбаясь и перешучиваясь с ней на книжные темы, чтобы она ничего не заподозрила, потом легко и уверенно направиться в Гошин кабинет. Я там несколько раз уже была, найду дорогу.

Но что еще я там найду, вопрос.

Не певицу ли Лею на коленях у Гойко Петровича, клубного менеджера и саунд-продюсера?

Я, конечно, хотела ответов, но не таких развернутых.

Пожалуй, поеду домой, волоча за собой остатки достоинства. И если их прищемит турникетом в метро…

– Здравствуй, Мадленка! – приветствовала меня Анна Иосифовна. Заметила, значит. Назад дороги нет.

Я, соорудив убедительную улыбку, сняла куртку и подошла к стойке гардероба.

– А у меня сегодня «Утраченные иллюзии», – продолжила Анна Иосифовна весело, кивая на книгу в сиреневой обложке. – Не божественная в этот раз комедия, а человеческая.

Нет, это у меня утраченные иллюзии. И человеческая трагедия.

– Удачно, – сказала я вслух. – А я через неделю как раз достигну бальзаковского возраста. И вероятно, начну рыдать. Это будет самый громкий в мире хлюп.

– А я говорю, не реви! – в тему возразила Анна Иосифовна. – Пока тебя волнует вопрос возраста, ты молода. В самом расцвете сил.

Я взяла у нее номерок, встала и зажмурилась. Номер 55. Как квартира Гоши, который живет под крышей, – вероятно, не один.

Я вздохнула и пошла вперед, в его кабинет, к своей погибели.

Дверь была открыта, но я все равно постучала. Если певица Лея сидит у него на коленях, пусть встает, соблюдает приличия.

Гоша был один. Увидел меня, удивился, но, кажется, даже обрадовался. Встал из-за стола, улыбнулся, махнул мне – проходи.

И улыбался, пока я не выпалила:

– Привет, а я брала интервью у певицы Леи, и она сказала, что вернулась к мужу, а он не против.

Скороговоркой произнесла – и как мне только воздуха хватило.

Ну ответь же, Гоша. Скажи – что за ерунда, не возвращалась ко мне никакая певица, потому что у меня теперь есть такая замечательная Антонина, рыжая на солнце.

Но вместо этого он плотно закрыл дверь кабинета. И улыбку потушил.

– Сядь, пожалуйста, – сказал он ровным голосом.

А я не захотела садиться. Спасибо, я постою. И выстою. Плохие новости мне давно даются проще, чем хорошие.

Он тоже остался стоять. И пока я молчала, оглушенная, пытаясь смириться с полным своим поражением – нет, никаких «это ерунда», надежда пропала вместе с улыбкой, – он начал рассказывать. Издалека.

– Мы с Лейсан учились на одном курсе в ИСАА. Тогда просто дружили, никакого романа не было, она даже с Борей пару раз на свидания ходила. Получила диплом и вернулась в Казань, родители настояли, у нее очень авторитарный папа. И должна была выйти там замуж за парня, на котором они тоже настаивали, но вместо этого нашла себе другого, рок-музыканта, гитариста, и они собрали группу. Приехали из Казани в Москву, разыскали нас с Борей, мы тогда только думали открывать клуб. Они устроили в Бориной квартире концерт, она пела…

– И ты влюбился, – подытожила я обвинительным тоном. – Посмотрел на нее другими глазами. Или что там у вас – услышал другими ушами?

– Да, – согласился он коротко. – Она долго не могла бросить своего гитариста из Казани, встречалась с нами обоими. Выбрала меня. Все страдали, группа распалась, я нашел новую. Они с Лейсан записали альбом, но он не прославился, и все снова страдали. Она решила писать сольник, но дело не шло – и опять страдания. Потом между страданиями родилась Таня. А Лейсан разлюбила рок и полюбила джаз. Стала часто ездить в Питер, пела там в клубах. Один чувак, джазовый продюсер, очень в нее верил. Говорил, что ей нужно делать карьеру только в Питере, если хочет славы. Обещал помочь. Лейсан разрывалась между Москвой и Питером, между карьерой и ребенком.

– И страдала, – напомнила я. Я внимательно рассматривала карандашницу на его столе. Глиняную, кривую, неумело раскрашенную яркими цветами. Подарок Тани.

– Угу, – согласился он. – В общем, мы решили, что она поедет в Питер и попробует стать звездой, а Таня останется со мной и будет приезжать к ней на праздники. К ним.


Уточнив это, он откашлялся.


– Джазовый продюсер давно и очень сильно в нее верил, – кивнула я. Интересно, Гоша понимает, как непросто мне выслушивать их с Лейсан историю любви? Как это больно вообще-то – каждое слово бьет в солнечное сплетение.

– Она уехала, и действительно добилась успеха. Относительного.

– И главное, все перестали страдать, – подсказала я и сразу же спросила быстро: – Ты ее до сих пор любишь?

– Нет, – пожал он плечами. Надо же, я уже смотрю на него, а не на карандашницу. – Давно разлюбил, еще до Питера. Я и джаз не люблю. Просто у нас с Лейсан хорошие отношения. Мы друзья.

Я вернулась глазами к карандашнице. Давай, Гоша, я очень жду твоего большого «но».

Но он молчал.

И я молчала. Смотрела сквозь карандашницу и думала. Соединяла в общий сюжет все, что узнала о Лейсан за два часа интервью, и о Гоше – за четыре месяца знакомства. Обрабатывала информацию и делала выводы. Я редактор, я умею. Наконец картина стала ясной, а я нашла в себе силы заговорить.

– Твой друг Лейсан вернулась из Питера, потому что джазовый продюсер уже не так сильно в нее верит, а у тебя появилась я. Каким-то образом она об этом узнала. Или почувствовала. И сказала, что хочет начать все сначала в Москве. Ради Тани, – я кивнула на карандашницу. – Да? Она так и сказала – ради Тани? Конечно. Потому что Таня – твое слабое место. А друзья хорошо знают слабые места друг друга.

Гоша медленно сел на край стола. Тяжелую ношу мы с Лейсан на него обрушили.

– Еще она, наверное, сказала, что очень соскучилась по Тане. И если ты не готов начинать все сначала в Москве, она увезет ее в Питер, а ты будешь получать дочь по праздникам. По-честному предложила, по-дружески.

– Она не совсем так сказала, – попытался он ее защитить. Конечно, ее, а не меня. – Она сказала, что нашла в Питере хорошую школу для Тани.

– Да, – вздохнула я. – Образование – это очень важно для ребенка.

И мы снова молчали две невыносимые минуты. Он опустил голову, а я почему-то вдруг подумала неуместное: надо же, а он красивый. Странно, что раньше я этого не замечала. Грусть ему к лицу.

– Пойми меня правильно, – сказала я так спокойно, как только могла. – Она мне понравилась. Очаровательная женщина, талантливая, умная. Очень харизматичная. И наверное, неплохая мать. Я, как ты понимаешь, исторически не осуждаю матерей, которые уезжают в Питер и оставляют дочерей с теми, кто их любит… Но ты должен знать кое-что важное. Она тебе не друг. И у вас не хорошие отношения.

Он молчал, а я устала. Так устала, что решила пойти уже домой.

– Постой, – сказал он. Подошел ко мне, взял за руки. – Я не хочу, чтобы ты уходила. Никуда.

– Верю, – ответила я. – А я не хочу быть гитаристом из Казани.

Освободила свои руки и медленно пошла к выходу.

Я знала, что второй раз он меня останавливать не будет. А он остановил, надо же:

– Что мне сказать, чтобы ты осталась? Не сейчас, а вообще.

– Не надо ничего говорить. Подумай и сделай выбор.

И он сказал:

– Хорошо. Я подумаю.


Браво, Антонина.

Ты отлично выбираешь мужиков.

Главное, они всегда и во всем с тобой соглашаются.

«Нам надо расстаться, Антон!» – «Да, я как раз люблю Лизу и работу!»

«Давай разведемся, Вениамин!» – «Конечно, не вопрос, съезжай 28-го числа!»

«Подумай, кто тебе дороже – бывшая жена или я!» – «Ага, я подумаю!»


Я бросилась в гардероб. Теперь Гоша точно за мной не пойдет – не представляю, чтобы он устроил прилюдное выяснение отношений. Сунула Анне Иосифовне номерок, взяла куртку и побежала с ней в руках на улицу. Буркнула только «до свидания» – считай, не попрощалась.

Я боялась, что по закону жанра столкнусь в дверях с певицей Леей. Она ведь сегодня выступает в клубе. В рок-клубе – с джазовой программой. Он ни в чем не может ей отказать.

Но нет, ни с кем я в дверях не столкнулась. В полном темном одиночестве добралась до метро. Доехала до «Баррикадной», перешла на «Краснопресненскую» – наверное. Точно перешла, потому что следующий час каталась по Кольцевой линии. Каталась и придумывала новые убийственные аргументы для Гоши, те, что должна была ему предъявить там, в кабинете, но не сформулировала вовремя.

Ты не потеряешь дочь, даже если откажешь Лее. Таня тебя любит, у вас прекрасные отношения. С Лейсан – плохие, а с Таней – прекрасные.

И у нас с тобой отношения. Маленькие и новые, но хорошие. Посмотри, все твои люди – за меня. Твой лучший друг приходит ко мне есть фрикадельки. Твой папа живет в моей квартире. Твоя дочь с недавних пор сама просит меня заплести ей три косички, и я на радостях заплетаю четыре. Твой звукоинженер учит моего брата. Твои ялтинские подопечные каждый день пишут мне «ВКонтакте». Анна Иосифовна зовет меня Мадленкой, а Дора Иосифовна поит лавандовым рафом. Лейсан – твое прошлое, в котором все бесконечно страдали. Таня – твое слабое место. А я могу быть сильным. Могу быть будущим. И ты не потеряешь меня, если просто скажешь чуть больше, чем «я подумаю».

Ты многое мне рассказываешь, потому что не боишься, знаешь, что я не ударю по больному. Да просто нам интересно вместе, и чувство юмора у нас похожее, и кофейники.

Черт побери, ты нарисовал мне ежа! А это уже серьезно.


Я все-таки заставила себя выйти на «Курской» после нескольких колец ада. Поднялась наверх и поняла, зачем так долго пробыла в метро. Надеялась, что за это время он подумает, одумается и позвонит мне или напишет.

Достала телефон. Там были и сообщения, и пропущенные вызовы. От мамы, от Кузи, от Жозефины, от Илюхи, от тети Иры, от банка, от Марины Игоревны из «Бурато», от Марины Подоляк из Ялты. От Гоши – ничего.


Я вошла в темную квартиру.

Мне не с кем было там поговорить. Кузя еще маленький. Горан – отец Гоши. Мамы и Жозефины нет. Илюха есть – по воскресеньям он часто ночевал в сычевальне, якобы усиленно готовился к ОГЭ. Но Гоша – его герой, второй после звукоинженера Хана, а герои должны оставаться таковыми, даже если делают неправильный выбор.


Я открыла дверь в мамину комнату. Моя соседка Маша все еще спала там, только плед сполз на пол. Надо же. У меня целая жизнь прошла, а она спит.

Я осторожно села на край кровати. Поправила плед. Маша завозилась и сладко вздохнула.

– Интересный у нас получился День влюбленных, Машенька, – сказала я тихо.

И пошла расшифровывать интервью певицы Леи – меня просили прислать его пораньше.

А я говорю, не реви!

3. Союз рыжих

За три дня до своего тридцатилетия я стояла на Малой Пироговской улице, в здании педагогического университета, прислонившись к красивой колонне, и дико злилась на маму.

Мы договорились встретиться у нее на работе. Мама позвонила мне утром, сказала, что ее одолевают сомнения по поводу свадебного наряда, и развеять их она может только в моей компании и только между второй и третьей парами.

С невестами нельзя спорить, даже если они тебе мать. Я покорно приехала, прорвалась через охрану внутрь, встала у колонны. И эта женщина опаздывала уже на полчаса.

Кругом бурлила студенческая жизнь. Рядом со мной компания девчонок жаловалась друг другу на зверства преподавателей.

– Я уже три раза ходила сдавать Яворскую! – почти плакала одна, с бритым виском, а две другие сочувственно кивали. – Она сказала, что пока не прочитаю «Тошноту», зачет не поставит. А меня тошнит от «Тошноты». И от Яворской!

Яворская – это, между прочим, моя мама. И «Тошноту» она меня заставила прочитать в 10-м классе. Правда, на спор – утверждала, что я ничего не пойму, и была не права: я поняла, что Сартра больше никогда читать не буду. Сочувствую девочке с бритым виском.

– Привет, – мама наконец-то спешила ко мне, раздвигая поток студенток. Мальчиков в педагогическом университете было ощутимо меньше.

– Здравствуйте! – заискивающе поздоровались с ней девочки, особенно та, которую тошнило от Яворской.

– Добрый день, – ответила она им преподавательским голосом, а меня молча потащила к выходу.

Пальто она надела уже на улице. И не стала застегивать – светило солнце, начиналась уверенная февральская оттепель.

– Ох, вроде перезимовали! – с удовольствием выдохнула мама. – Только птички не поют.

– Дома у меня поют, – уверила я. – Попугай выучил пару песен Nirvana, спасибо Илюхе. Только язык знает плохо и вместо Here we are now поет что-то типа «эй, Рианна!». Илюха безутешен и обзывает попугая попсовиком.

– А он что? – Мама все блаженно улыбалась солнышку.

– Отвечает – тьфу на тебя. Очень убедительно, кстати, плюется. Только ты заканчивай свои поклоны солнцу, за Кузей уже надо ехать, плюс Марина Игоревна из «Бурато» просила к ней зайти, и мне уже страшно. Где твой свадебный наряд?

– Дома, – беспечно ответила мама. – В Белогорске.

– Э-э? – уточнила я, чувствуя, как к горлу подступает ярость.

Но маму моя ярость не впечатлила.

– Наряд в Белогорске, – повторила она. – Проблема в другом.

– А-а. И? – продолжала я перечислять гласные звуки.

– Во-первых, у нас будет тамада.

– Да хоть два. Это ты по телефону могла рассказать.

– …тамада-женщина. Идет в комплекте с рестораном. Обещают, что очень интеллигентная и не заставит никого прыгать в мешках, – гарантировала мама.

– Решено, мешок оставляю дома!

– …во-вторых, кстати, о мешке, хотела узнать, есть ли у тебя платье, – мама как образцовый преподаватель не реагировала на псевдоостроумные комментарии студентов и попытки себя перебить.

– Да, есть. Платье Вениамина!

– Хм. Ты же знаешь, что это свадьба, а не карнавал?

– Окей, платье, которое нравилось Вениамину. Я в нем с ним разводилась, – уточнила я для непонятливых.

– Хорошая примета, – кивнула мама. – Ну а теперь главное. Скажи-ка мне, почему ты не на Кипре.


И тут я окончательно на нее разозлилась.

Вот честное слово, кто-кто, а мама могла бы уважать мое право на тайну. Она всю жизнь только и делала, что придумывала себе секреты и хранила их, перебирала, как драгоценные камни в сундуке. Привет, Геннадий Козлюк из Белогорска, призрачный гонщик из Питера и Владимир Леонидович из Чертаново. Даже в мою личную жизнь она решила вломиться обманом – наврав про свадебный наряд.

А я не хотела ни с кем говорить о Гоше. Три дня назад он сказал «подумаю» и махнул рукой. На меня махнул. С тех пор я его не видела и не слышала. У Горана спрашивать не хотела – он только что получил новый переводческий заказ и так обрадовался, так ожил! Пусть себе работает спокойно в комнате с ружьем, он за взрослого сына не отвечает.

Вчера заезжал Боря. Я не поняла зачем. Потоптался в прихожей, вручил мне корзину манго, попросил чаю, который так и не выпил, а на прощание сказал фальшивым голосом:

– Что-то я Гойко давно не видел! Наверное, заболел.

Таня в «Бурато» не ходила, видимо, проводила время со своей красивой мамой Лейсан. Кузя беспокоился, потому что отдал ей с ночевкой своего коалку Жору, и хотел, чтобы тот скорее вернулся домой.

Но даже ради коалки Жоры я не стала писать Гоше сообщение. Странно даже, не похоже на меня. Обычно я быстро сдаюсь и пишу или звоню первая.


Всего этого я маме рассказывать не стала. Проорала что-то про Геннадия, призрачного гонщика и Владимира Леонидовича, а в конце предложила вот что:

– Знаешь, если ты хочешь близких и доверительных отношений, начни с себя. Расскажи, например, кто мой отец. А я тебе в обмен – и Кипр, и Крит, и любые греческие трагедии. А то одностороннее получается доверие.

Мамино лицо окаменело – так бывало, когда в детстве я, например, прыгала по асфальту в белых гольфах или говорила, что Гоголь несмешной. Не понравился ей мой ответ. Как и та девочка с бритым виском, я не сдала Яворскую.

– Хорошо. Я подумаю, – произнесла она до боли знакомые мне слова. И ушла, гордая, с прямой спиной, обратно в здание университета.


Ну вот я и обидела невесту накануне свадьбы.


Я поехала в «Бурато», на душе было тяжело. Самое смешное, не так уж мне интересно, кто мой отец. А вот маму свою я знаю – теперь надолго обидится и замолчит.

Она позвонила, когда я входила в здание «Бурато».

– Ты же завтра в Белогорск едешь? Захвати, пожалуйста, большую коробку со старыми фотографиями. Она в моей комнате под кроватью. Я хотела в праздники разобрать их и не успела, закрутилась, после свадьбы тогда по альбомам рассую… – Мама говорила быстро и весело. Я поняла, что это белый флаг и рука помощи. И конечно, благодарно за них ухватилась.

– Привезу, обязательно, – пообещала я. И решила: куплю себе платье. Не черное.


Марина Игоревна из «Бурато», как выяснилось, всего лишь хотела спросить, в какую школу осенью собирается Кузя. А я-то боялась, что повысит плату за занятия, это было бы некстати.

– Не знаю пока, – честно ответила я на ее вопрос. – Хочется что-то с человеческим отношением к детям. «Бурато», только школа.

– Есть такая! – обрадовалась Марина Игоревна. – Я в ней раньше работала. И в сентябре первый класс набирает совершенно волшебная Анна Александровна. Многие дети из «Бурато» идут к ней, некоторые даже специально пропустили год. Знаете, наверное, эту школу, на Садовом кольце, с лестницей…

– Конечно! – возликовала и я. – Она ведь рядом с нашим домом. А что надо сделать, чтобы попасть к волшебной Анне Александровне?

– Пока только сказать мне, что вы этого хотите, – подмигнула Марина Игоревна. – А вы в каком доме живете?

– В том, что слева.

– Надо же, – улыбнулась она. – Интересно.

Хотя ничего интересного в этой информации вроде бы не было. Впрочем, неважно. Добрая фея Марина Игоревна устроит Кузю к коллеге, доброй фее Анне Александровне. Образование очень важно для детей, даже вот Лейсан так считает. А я буду очень хорошей матерью-одиночкой без личной жизни. Все к тому шло.


Когда мы с Кузей вернулись из «Бурато» домой и вызвали лифт, из открытых дверей вышел Илюха с ведром.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я чисто сериальной фразой.

– Приходил к тебе заниматься английским, – не смутился Илюха.

– А почему с ведром?

– Люблю аксессуары! – Мерзкий подросток театрально раскланялся и пропустил нас в лифт. – Я поехал. Там у дедушки Горана гости.


И правда. На моей кухне, дыша духами, туманами и харизмой, восседала певица Лея.

Нежно улыбалась, полифонично смеялась, излучала всячески свет – хоть выключай лампы и экономь электричество. Горан суетился, бормотал на разных языках, наливал ей чаю – ройбуша, увы, не было, – порхал как пчелка.

Я думала скрыться на Белой лестнице или вообще убежать из дома на мыс Доброй Надежды. Но с надеждами у меня в последнее время было не очень. Так что я смело пошла в кухню, заготовив наскоро шутку.

– О, Лейсан! – сказала я гостеприимно. – Вы, наверное, решили лично зайти и внести правки в наше с вами интервью?

– Нет, – ответила Лея без улыбки, обдав меня холодом. Ого, как она умеет, оказывается. – Я привезла Таню к ее дедушке. Она побудет здесь несколько дней, нам нужно уехать.

К дедушке, значит, привезла. Уж никак не к девушке, девушку даже спрашивать не будут. Знай свое место, рыжая Антонина.

От того, как она разговаривала, от холода этого и неуместной безапелляционности мне вдруг стало смешно. Сдулась твоя харизма, дорогая Лейсан. Вместо Доброй Надежды я получила Злую Лею. Включайте обратно свет, к черту экономию.

Горан ничего этого не заметил, продолжал обожать невестку – да и как ее не любить, такую милую. Впрочем, и мне он подвинул стул, и начал наливать чай, но я остановила его жестом:

– Спасибо, Горан, вы тут пообщайтесь, а я пойду. Очень устала, завтра вставать.


Прибежала Таня с коалкой Жорой, сказала, что водила его мыть лапы. Кузя шумно обрадовался обоим. Мы договорились, что они пока поиграют, а потом перетащим в Кузину комнату легкое раскладное кресло для Тани, и я ей постелю.

Лейсан неотрывно наблюдала за нашим диалогом, с дочери глаз не сводила.


«Нам нужно уехать», значит. Нам. Что ж, видимо, Гоша подумал и выбрал. Только струсил и решил мне лично не сообщать, отправил курьера, да какого! Плохо на него действует друг Лейсан.


Я побрела к себе. По дороге вспомнила о фотографиях, которые мама просила завтра привезти, зашла за ними, выдвинула коробку из-под кровати. Ничего себе коробка, целый ящик. Я с трудом допинала ее до своей комнаты.


Села на пол и, конечно, решила немножко поразглядывать снимки.

Там была вся наша жизнь. Бабушкина, мамина, моя. Фотографии лежали неровными горками и не по порядку. Одни в старых шуршащих пакетах, другие просто так, россыпью. Маленькая бабушка в белой панамке и странно огромных трусах, тут же – маленькая я в спущенных колготках. Держусь за спинку стула, позирую как умею. Маленькая мама в пеленке на руках у испуганного дяди Вити – ему только что привезли сестренку, хотя он этого не просил. И снова я, в других колготках, но с тем же стулом. До школы бабушка каждый год водила меня в белогорское фотоателье, и интерьеры его были однообразны, зато, если разложить все семь фотографий одну за другой, как пасьянс, получится мультик «Детство Антонины». Я листала дальше. Бабушкина свадьба – у всех очень напряженные лица, дедушка Андрей не смотрит в кадр. Много общих снимков из каких-то поездок – Волгоград, Гагры, Кижи, все стоят полукругом, бабушка неузнаваемая, с высокой прической, и все равно ниже всех ростом. Мама с подружкой детства, Антониной Беленькой, – их семья потом эмигрировала в Штаты, и оттуда приходили письма в красивых конвертах с красно-синим плетением. Антонина теперь мать-героиня, трое своих и четверо приемных, самых разных цветов и размеров дети, все как на подбор красавцы. Она хотела приехать на мамину свадьбу, но не справилась со сложной семейной логистикой. Мы общаемся в фейсбуке, она зовет меня тезкой, хотя сама давно уже не Антонина, а Tonya. Tonya White Shepherd.

Как хороши старые фотографии, какими смешными и красивыми кажутся на них люди. И первоклассница мама: бант вылезает за овальное серое поле, под фартуком старательная надпись от руки «Е. Яворская», типа дизайн. И бабушка с теннисной ракеткой: в жизни в теннис не играла. И я на выпускном: короткое серое платье, сверху какая-то сетка, губы обведены коричневым карандашом и покрашены кирпичной помадой, бойфренду Денису Давыдову (безразмерный зеленый пиджак) очень нравится. И дядя Витя, которому прилепить бы челку – и получится Илюха. И мы с Кузей на его первой самостоятельной прогулке – он бежит, раскинув руки, а я за ним, расставив свои для страховки. И странно худой Вениамин прячет сигарету. И снова бабушка, уже такая, какой я ее помню, со мной и старшими дяди-Витиными детьми, гордая и счастливая, обнимает меня и трясет погремушкой, отчего в кадре размытое розовое пятно. Как же не хватает мне этого чувства бабушки. Полжизни без нее. Целый двадцать первый век. Илюха ее даже не застал, эх.

Ладно, смотрим дальше. Вот мама. Незнакомые черно-белые фотографии, студенческие, из Питера, точнее, Ленинграда. Много подружек, все, кроме нее, в очках – явно для солидности. Выкусите, хипстеры, все придумано до вас.

А здесь она очень торжественная, с дипломом в руках и высоким мужчиной рядом. Наверное, ее научный руководитель, профессор. Мама воздушная, тонюсенькая и серьезная. Куда взрослее на вид, чем студентка с выбритым виском, хотя они ровесницы – на фотографиях из прошлого люди не только красивее, но и старше. Профессор приобнял ее за талию и улыбается немного покровительственно. Человек, впрочем, симпатичный, кудрявый, с ямочкой на подбородке.

И даже на черно-белой фотографии видно, какой он рыжий.

4. Ушастые новости

Случалось ли вам просыпаться в доме, где все вас подвели или предали?

И так рано, что вы толком не можете на это отреагировать, потому что плохо соображаете по утрам?

Заехать за мной должна была сестра Ж. Ее пригласили на свадьбу мамы и Владимира Леонидовича – так же, как Геннадия Козлюка и его жену Ларису. Мама, видимо, решила сорвать банк и закрыть все белогорские гештальты разом. Никто не возражал – Геннадий радостно принял приглашение и купил себе новую рубашку, а маме с новым мужем – аэрогриль.

Жозефина взяла на работе два отгула. Один – чтобы отвезти меня в четверг в Белогорск, заехав по дороге мне за платьем, другой – чтобы посетить, собственно, торжество в пятницу. В субботу мне должно было исполниться тридцать лет, если кто забыл, но планов я по понятным причинам не строила. Дожить бы.

Сестра Ж. явилась в девять утра. Но разбудили меня еще раньше.

Во-первых, пришел Кузя и сказал, что Таня плачет и горячая. Я побежала в его комнату с градусником, в кресле обнаружила совершенно несчастную обессиленную Таню с красным от жара лицом и прозрачными дорожками на щеках. Температура 38,9. Не то, что ты хочешь увидеть на шкале термометра, если тебе надо ехать в Белогорск.

Во-вторых, мне позвонила Марина Подоляк из группы «Поддоны БУ!» и спросила, купить ли булочек к завтраку. И тут я поняла, что она имеет в виду вовсе не синхронный завтрак по скайпу в рамках телемоста «Ялта – Москва» – они с мужем Сергеем собирались прилететь 18 февраля и записывать в Гошиной квартире демки. О чем я напрочь забыла, потому что занялась расставаниями с искомым Гошей, маминой свадьбой и поисками настоящего рыжего отца. Что же, их двое, а не одиннадцать, и это уже хорошие новости.

В-третьих, когда в кухню пришел Горан, стало ясно, что на свадьбу он не едет. У него тоже был жар и такая слабость, что чайник выпал из его рук, а вода залила стол.

В-четвертых, Илюха, который приехал, чтобы вместе со мной, Кузей, Таней, Гораном и сестрой Ж. отправиться в Белогорск приветствовать чету Наташиных, включил самый вредный режим подростка и заявил, что ненавидит свадьбы, и раз уж у половины присутствующих грипп, он готов присоединиться к этой, безусловно лучшей, половине.

Я сказала, что в таком случае его осмотрит детский врач, которого мне удалось с первого раза вызвать в районной поликлинике. Илюха не смутился и похвастался тем, что умеет показывать доктору горло без ложки – видимо, точно решил никуда не ехать.

Врач пришла через полчаса и еще полчаса вытирала в прихожей ноги. Она была чуть старше Илюхи, круглолицая и очень застенчивая. Зато согласилась осмотреть всех, кроме попугая – тот-то был здоров и навязчив.

– Грипп, – печально констатировала она, подтверждая Илюхин диагноз. – У девочки и дедушки точно, а остальные, скорее всего, на очереди. Сейчас выпишу рецепт.

Значит, Лейсан привела мне больного ребенка. Очередное ей огромное спасибо!


Врач ушла – почему-то на выходе она тоже тщательно вытерла ноги. Приехали из аэропорта Марина и Сергей Подоляк, я их развернула и отправила в аптеку. Марина быстро включилась и обещала помимо лекарств принести ягод и водки – растирать температуривших больных и варить им морс.

Таню мы эвакуировали из Кузиной комнаты в мамину. Я сидела у постели девочки и гладила ее по спине. Она только что счастливо улыбнулась и сказала, что ночью к ней приходил папа и рассказывал сказку про фиолетового единорожика. Ребенок бредит. Супер. Самое время для свадеб.

Кузя, который до этого мечтал побывать на свадьбе бабушки и дедушки Володи, решительно объявил, что остается дома – ухаживать за Таней и дедушкой Гораном.

– Я единственный здоровый мужчина в этом доме и несу ответственность, – сказал он, подбрасывая в воздух коалку Жору. Илюха и вернувшийся с бутылкой водки и замороженным пакетом клюквы Сергей Подоляк были посрамлены. Марина Подоляк еще бегала по окрестным аптекам и скупала лекарства по списку.

Я дала Тане и Горану жаропонижающее, которое нашлось в доме, – детский розовый сироп. Тане стало заметно легче уже через полчаса, Горан утверждал, что ему тоже очень хорошо и умолял нас ехать в Белогорск к Лене и Владимиру, но делал он все это по-сербски, а градусник показывал 39,6. А потом – 39,9.


Илюха под руководством Сергея Подоляка варил на кухне клюквенный морс и выглядел немного испуганным.


Тут приехала Жозефина. Позвонила в домофон, пробасила: «Это я».

– Стой там! – крикнула я. – У нас карантин, я сейчас спущусь.

И вышла к ней на улицу.

Жозефина стояла у подъезда и ничего не понимала. В руках у нее была кошачья переноска, внутри кто-то бешено скакал.

– Ой, ты Зайку привезла? – удивилась я.

– Угу, примерно, – сказала сестра Ж. – Зайку, да не того.

Я заглянула в переноску. И вместо лысого кота увидела там лохматого кролика.

– Твой кот давно не брился, – заметила я. – У него депрессия?

– У него явно что-то с нервами, – ответила Ж., указав на кролика. – Этот парень все время пытается себя убить. Уже дважды грохнулся с дивана, сунул усы в розетку, чуть не утонул в кошачьей поилке и пытался сожрать мой ночной крем. Дала морковку – классика, казалось бы, – первым делом ткнул ею себе в глаз. Вроде обошлось, но ему нужна круглосуточная охрана. К тому же мой кот его возненавидел с первого взгляда и галопирует, едва завидев. Зайки явно не поладили… Можно он тут останется пока?

– Так-то можно, – неуверенно сказала я. – Только у нас все либо больные, либо дети, либо пять минут назад прибывшие из Ялты. Охрана так себе, как в супермаркете. И попугай еще, не знаю, как он относится к кроликам.

– Не говорил вроде, что ненавидит, – подбодрила меня сестра Ж.

– Угу. А откуда у тебя вообще эта зверюга? – спросила я довольно равнодушно. Больные люди меня сейчас заботили куда больше прибывших инкогнито кроликов.

Сестра Ж. могла вообще не отвечать – я бы вряд ли заметила. Но она вдруг начала странно мяться, отводить глаза и дрыгать ногой.

– Подруга оставила, – промямлила Жозефина. – Уехала в командировку. Ну, попросила присмотреть. А что?

И посмотрела на меня с вызовом – как типичная лгунья. Вот этого я уже не могла не заметить. Удивилась, вслушалась в ее слова, немного подумала, повспоминала.

А потом догадалась.

Господи, как же мне за эти дни надоело догадываться! Как утомил меня этот дешевый детектив. Как вы, люди, меня разочаровали. И вы, и ваши милые бывшие жены, и рыжие профессора с ямочкой на подбородке, и теперь – засекреченные хозяева ушастых суицидников.

Да, я уже слышала от кого-то историю о прыгающем с дивана кролике. Но мне ох как не хотелось складывать безумный пазл.

Я затряслась от гнева и от холода, вышла-то в тапочках и майке, а февральская оттепель – это еще не настоящая оттепель. Посмотрела грустно на Жозефину и спросила ее:

– Ты спишь с Антоном, да?

И она привычно ссутулилась, поджала губы. Фирменные оттопыренные уши покраснели. Это явно не было «нет».


– Из всех людей мира, – качала я головой. – Из всех!

Она молчала. Кролик в переноске затих.

– Из всех людей мира, – повторила я, – ты выбрала единственного человека, которого я любила. А теперь ты не высыпаешься, а он по ошибке присылает мне свой голый торс. Хорошо, что только торс. Видимо, сестры Козлюк у него рядом в списке контактов. Прямо-таки подряд идут, одна за другой.

Она ни слова не проронила, но малиновыми вслед за ушами стали щеки.

– Скажи, это из-за той истории с моей мамой и твоим папой? Ты до сих пор на меня обижена? Мы вроде подружились, все хорошо, но где-то на задворках гулял твой внутренний гопник и мечтал уделать меня за то, что прошлась по вашему двору?

Зловещая тишина.

– Я ведь сама вас в Новый год положила на одну тахту. Мне казалось, ты любишь женщин. И не любишь чужих мужчин. С Борей ты, значит, целоваться не можешь, зато можешь с Антоном. Здесь, в моей квартире. Я и подумать не могла…


И тут Жозефина выпрямилась и заговорила незнакомым тоном:

– Да. Все, как всегда, вертится вокруг тебя. Антонина Козлюк, центр мира. Положила на тахту и подумать не могла. Подумать не могла, что два одиноких человека могут друг другу понравиться. Они же тебе принадлежат, как крепостные. Без твоего разрешения никак нельзя им соприкоснуться рукавами. А если уж соприкоснулись, то тебе назло. Из великой кровной мести.

Я стояла, ошарашенная, не ожидала отпора – она же была и, как мне казалось, чувствовала себя виноватой.

– Да, – продолжала Жозефина. – Я выбрала человека, которого ты любила. Любила сто лет назад. А потом разлюбила. И начала роман с прекрасным Гошей.

– Если бы ты знала… – начала я.

– Не хочу знать, – перебила она. – Мне казалось, все честно. У тебя Гоша, Антон классный, я симпатичная – да, представь, я считаю себя красивой и люблю флирт и разных людей, независимо от пола. Мы не собирались ничего продолжать после Нового года, но продолжили. Он нашел работу на телевидении, кстати. И я, в отличие от тебя, за него рада. Ну и последнее: я хотела тебе сразу рассказать, поделиться как с сестрой. Но хорошо, что не стала – видимо, в глубине души понимала, что ты адская собственница и не делишься игрушками.


С этими словами она сунула мне переноску с кроликом – тоже будто игрушку вернула, и пошла от подъезда к своей машине.

Видимо, на свадьбу я поеду без сестры Ж. И жить дальше тоже буду без нее. От правды, которую мы высказали друг другу за эти десять минут, проломились бы и более долгие и прочные отношения.

В кино обиженный человек стремительно убегает и не дает никому себя остановить или образумить. Жозефина ковыляла очень медленно – будто в неудобных сапогах. У меня была сотня шансов ее вернуть и сказать что-нибудь правильное. Но я ничего так и не придумала.

Кролик истерично забился в своей клетке, и мы, чтобы не замерзнуть окончательно, пошли домой.


– А где тетя Ж.? – спросил Кузя и с надеждой покосился на сумку с кроликом: может, Жозефина в него превратилась.

– Уехала, – коротко объяснила я, все еще оглушенная и не способная ничего выдумывать. – Держи кролика.

Кузя послушно взял переноску и побрел с ней в свою комнату.

Через пять минут прибежал и сказал, что кролик нюхает гвозди, а это, наверное, опасно. Началось.

– Откуда у тебя в комнате гвозди? – простонала я.

– Да я и не знал, что они есть. Это он их нашел, целую коробку, – оправдывался мой ребенок, которому совершенно не за что было оправдываться.

Пришел Сергей Подоляк, сказал, что Горан спит, Таня спит, а у Илюхи поднимается температура. Господи, ну он же только час назад пришел, когда успел заразиться!

В прихожей суетилась и не попадала в тапки Марина Подоляк – она наконец-то купила все нужные лекарства и очень собой гордилась.

– Ты, случайно, не умеешь ухаживать за кроликами-самоубийцами? – спросила я ее, принимая пакет с таблетками и сиропами. – У нас тут задача усложнилась.

– За обычными кроликами умею! – обрадовалась Марина. – А характер – это нюансы.

И пошла в Кузину комнату отбирать у кролика гвозди, пистолеты, веревки, мыло и снотворное.

Я на мгновение почувствовала, будто жизнь налаживается. Но вспомнила, как Жозефина медленно идет к машине, ее удаляющуюся сутулую спину, ее последние слова – особенно обидно звучало «не делишься игрушками» – и расстроилась еще сильнее. Ничего не налаживается. И в Белогорск ехать не на чем. И платье на мамину свадьбу я не купила.


Я пошла на Белую лестницу, хотела там подумать, собраться с мыслями, может, написать Жозефине, что пусть забирает мою любимую куклу Антошку, мне не жалко.

Но дверь на лестницу не открывалась. Как будто ее заперли изнутри. Я подергала-подергала – безрезультатно. Вспомнила, что на днях слышала там, за стеной, шум. Наверно, какие-то люди из ЖЭКа, ДЕЗа или других поэтично называющихся коммунальных служб пришли и заварили вс