Book: Жертва первой ошибки



Жертва первой ошибки

Мария Воронова

Жертва первой ошибки. роман

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2020

© М.В. Виноградова, текст, 2020

Жертва первой ошибки

Жертва первой ошибки

Жертва первой ошибки

– С книгами надо обращаться аккуратно, – сказала Егору Гортензия Андреевна.

Сын застыл на пороге, прижимая к груди пухлый потрепанный том.

– Читай, но помни, что книги мы берем только чистыми руками, а если хотим отметить, где остановились, то пользуемся для этого специальной закладочкой. Страницы загибать нельзя.

– Береги книгу, источник знаний, – пробормотал Виктор, не открывая глаз.

Ирина улыбнулась:

– Иди читай, сынок.

Егор побежал к краю участка, где Кирилл, муж Ирины, повесил гамак между удачно растущими рядом старыми соснами, дававшими широкую, но не густую тень.

Ирина и сама собиралась в редкие часы досуга полеживать в этом гамаке с книжечкой, однако толстые белые веревки впивались в тело даже сквозь несколько слоев байкового одеяла, а потому пришлось отказаться от этой идеи. А вот сыну эти мелочи были нипочем. Во-первых, он в три раза меньше весил, а во‐вторых, погружаясь в текст, совершенно выпадал из реальности.

Наступило сонное послеполуденное время, когда жара приятна, только если ничего не делать, и все расположились на лужайке под сенью старого клена. Гортензия Андреевна вязала в шезлонге, Ирина с маленьким Володей сидели на старом ватном одеяле, гость Виктор лежал на раскладушке, угрожающе просевшей под его мощной фигурой. Ирина улыбнулась. Раскладушка была ржавая, брезент ее побелел и истрепался, как старый парус, если сейчас прорвется, то появится хоть законный повод выкинуть этот хлам.

Гортензия Андреевна вдруг энергично тряхнула головой:

– Господи, что ж я… Егор, деточка, читай спокойно, не обращай на меня внимания.

– Спасибо, Гортензия Андреевна, – донеслось с гамака.

– Вы уж меня останавливайте, Ирочка… – явно смущаясь, проговорила старая учительница, – ведь это не я придираюсь к вашему сыну, а мой профессиональный условный рефлекс.

Виктор фыркнул и уронил монографию, которую пытался читать, себе на лицо, да так и оставил. Получилось что-то вроде домика.

– Видишь ребенка – сделай замечание, – продолжала Гортензия Андреевна, – не знаю, как долго бедный мальчик выдержит мой напор.

– Все в порядке, Гортензия Андреевна, – снова попыталась успокоить ее Ирина.

Гортензия Андреевна вздохнула:

– Ох, не знаю, насколько приятной гостьей я окажусь в вашей семье, ведь, кажется, у педагогов профессиональная деформация еще хуже, чем у работников правоохранительных органов.

Ирина пожала плечами:

– Трудно сказать. У всех, наверное, так, кто вкладывает в свой труд душу. Взять хоть врачей… А, Виктор?

– Аюшки? – из-под домика книжного переплета показался круглый глаз цвета весеннего льда.

– Как у вас с профессиональной деформацией?

– У нас нет.

– Вообще?

– Ни крошечки.

– Правда?

– Чесслово… – Виктор широко улыбнулся и сел, а Ирина замерла, ожидая треска рвущегося брезента, но в этот раз обошлось.

– Невозможно поверить…

– Ни малейшей деформации, – повторил Виктор, – просто через десять лет работы человек превращается в животное, умеющее лечить людей, и все. И нема проблем.

Гортензия Андреевна и Ирина с удивлением закивали.

В знойной тишине послышался шелест велосипедных колес по гравию. Ирина обернулась. В открытую калитку технично въезжал Кирилл, руля тяжелым великом одной рукой. В другой он на отлете держал трехлитровый бидон белой эмали с маленьким черным сколом возле донышка.

– Ни капли не пролил, – отрапортовал Кирилл Виктору, с неожиданной бодростью ринувшемуся ему навстречу. Книга упала в траву, взмахнув тонкими сероватыми страницами.

– Вот, пожалуйста, пример аккуратного обращения с книгами, – буркнула Ирина, поднимая томик. «Психиатрия», учебник для медицинских вузов. Не поздновато ли взялся за него адъюнкт Виктор Зейда? Давно пора читать не буквари, а серьезные монографии.

Передав бидон Виктору и поставив велик возле забора, Кирилл извлек из кармана брюк плоский газетный сверток, и тонкий аромат раннего лета тут же исчез под натиском рыбной вони.

– Я тоже, пожалуй, выпью стаканчик пива, – сказала Гортензия Андреевна, отложив вязание, – и все же мне кажется, молодой человек, что вы клевещете на себя и на свою профессию.

– Не-а! Мы на самом деле становимся как коты. Ложимся на больное место – и проходит.

Виктор проверил, устойчиво ли установил маленький плетеный столик, и радостно засмеялся.

– Хотя бы умные коты?

– Иногда и так бывает.

Кирилл развернул газетку, вызвав такую волну рыбного смрада таранки, что Ирина вскочила и подхватила Володю на руки.

– Коты такое точно есть не станут.

– Что, Ирочка?

– Я говорю, если вы сожрете эту падаль, то я больше никогда никаких кулинарных претензий на свой счет не принимаю, – сказала она сварливо.

Кирилл деловито постучал рыбиной по краю Витиной раскладушки и заметил, что это самый деликатес.

Ирина пожала плечами и вместе с младшим сыном отступила в тень. Жаркая июньская суббота – самое время рабочему человеку выпить пивка в мужской компании. Расслабиться, поговорить о таких вещах, которые глупые бабы не понимают, да и не должны понимать. Бессмысленно перебрать железки в гараже, обхаять тещу, всласть поматериться – все это нужно человеку для разрядки, и обычно Ирина сама гнала Кирилла тусоваться с друзьями прежде, чем он успевал с нею заскучать. Но теперь ситуация изменилась: она живет с детьми на даче, а Кирилл в городе, и так будет все лето, потому что отпуск он отгулял, если так можно назвать его вахту с детьми, пока Ирина выходила на работу по производственной необходимости.

Целых три месяца они будут видеться только по выходным, и то если падкий на работу Кирилл не возьмет сверхурочные или халтуру, и, честно говоря, хотелось бы проводить это время вместе, без посторонних. Ирина предполагала, что семейной идиллии будет мешать Гортензия Андреевна, приглашенная на весь отпуск, но старушка оказалась сама деликатность, а беда, как водится, пришла совсем с другой стороны.

В конце мая, еще до отъезда из Ленинграда на дачу, с Ириной связался профессор психиатрии, который не только выступал экспертом на ее процессах, но и довольно ретиво ухаживал за ней на нескольких официальных банкетах, когда она была еще не замужем. Любовниками они не стали, друзьями тоже, но зародилась между ними того рода симпатия, когда люди не видятся годами, но знают, что оба будут рады встретиться и помочь друг другу при необходимости.

Ирина сразу предупредила, что сидит в декрете, но воодушевленный профессор заявил, что так даже лучше. Больше времени останется у дорогой Ирины Андреевны размышлять над интереснейшим проектом.

Положив трубку, дорогая Ирина Андреевна задумалась, на какой вообще планете живут эти люди – мужчины, если к шестидесяти годам, имея множество детей и внуков, остаются при убеждении, что декретный отпуск – лучшая пора для научных размышлений в жизни женщины.

Готовясь принять у себя профессора с соратниками, Ирина твердо решила, что дело ограничится одной встречей. Выслушает, подскажет, сведет с компетентным человеком – и все, до свидания. В конце концов, у нее своя научная работа есть, настолько заброшенная, что Ирина уже почти забыла, что учится в заочной аспирантуре.

Профессор пришел в компании мужчины средних лет с мясистым носом и сочными губами и огромного парня, похожего на гранитный монумент. Старшие гости галантно припали к ручке, а парень хмуро стоял на пороге, зажав под мышкой большую коробку конфет. Пучок анемичных тюльпанов казался совсем хилым в его могучей руке.

Ирина весь день вылизывала квартиру и готовила парадный ужин, чтобы не ударить в грязь лицом перед новыми знакомыми, сильно устала, и поэтому гости сначала вызвали у нее раздражение.

Парень показался туповатым, а Михаил Семенович Башмачников, как представил профессор своего товарища, понравился еще меньше. Рот, решила Ирина, слишком уж чувственный для пожилого человека, а такой пронизывающий взгляд, может, и необходим для усмирения психов, но в дружеской компании лучше его выключать.

Однако мало-помалу завязалась приятная беседа, и Ирине стало стыдно за свою реакцию поломойки, без разбору ненавидящей всех, для кого ей приходится наводить порядок.

Михаил Семенович с чувством похвалил ее пирог, молодой товарищ ничего не сказал, зато с аппетитом съел три больших куска, и раздражение Ирины совершенно улетучилось, тем более что доктора пришли с действительно интересной идеей.

Проблема маньяков или серийных убийц гораздо более актуальна, чем это готова признать советская наука. Пока даже западным исследователям точно не известно, что именно служит причиной появления маньяков: наследственность, воспитание, бытовые условия или что-то еще, но ясно одно – число их растет и будет увеличиваться дальше.

За рубежом давно ведется активная научно-исследовательская работа по этой теме, специалисты пытаются понять, не только откуда берутся эти выродки, но и кем они являются. Насколько возможно считать их нормальными и вменяемыми, какое наказание допустимо к ним применять. Темы интереснейшие, но поведение маньяков настолько дико, что не укладывается в марксистско-ленинские рамки, следовательно, попадает в слепое поле советской науки. Тему могут и утвердить, почему нет, только какими бы ни оказались результаты, из них придется сделать единственно верный вывод: патологические убийцы – явление сугубо спорадическое, рудимент и атавизм, который с развитием социалистического общества будет сходить на нет, а к победе коммунизма уже совершенно отомрет.

Впрочем, Михаила Семеновича интересовала не чистая наука, а прикладной аспект. Каким-то образом он выяснил, как обстоит дело в США, которые лидируют по числу серийных убийц на душу населения, а тупиковый путь развития, по которому движется эта страна, не позволяет надеяться, что торжество коммунизма искоренит данную проблему вместе с множеством других. Поэтому бедным капиталистам приходится бить по хвостам и поправлять свои дела менее радикальными способами, в частности, создать институт так называемых профайлеров, уникальных специалистов, изучающих психологию серийных убийц, закономерности их поведения, чтобы потом по картине преступлений составить представление о личности убийцы и подсказать следователям, где и кого искать.

Как рассказал далее Михаил Семенович, он, поразмыслив, решил, что эта практика, хоть и буржуазная, может оказаться полезной и для нас.

К сожалению, обычные методы розыска часто оказываются неэффективны для поимки маньяка. Хорошо, если удается схватить его на месте преступления, или находятся свидетели, запомнившие какую-то значимую примету, но подобная удача выпадает редко. Маньяки обладают звериной осторожностью и чутьем, наносят удар и растворяются в темноте, и попробуй найди их в многомиллионном городе, ведь они не принадлежат к кругу общения своих жертв.

Психологический портрет тоже, конечно, не отпечатки пальцев и не номер машины, но сыщики бывают рады любой зацепке.

Так почему бы не попробовать? Тем более как раз поступил на кафедру новый адъюнкт, который пока еще не определил сферу своих научных интересов. Официально занятия начнутся только осенью, так что есть целое лето изучить вопрос и понять, есть ли перспектива и в каком направлении двигаться. Идея дерзкая, опасная, зато у парня появляется шанс стать уникальным, единственным в своем роде специалистом, а может, и основателем целого научного направления.

Ирина покосилась на молодого человека. Будущий корифей и основоположник так увлеченно болтал с Кириллом на другом конце стола, что, кажется, забыл, зачем сюда пришел. От улыбки его лицо с крупными чертами сделалось совсем простым и даже глуповатым. Похоже, парень пороху не выдумает, но в целом замысел Михаила Семеновича показался любопытным, и, по мнению психиатров, Ирина могла существенно помочь им в реализации этой новаторской идеи, ибо проявила себя не только грамотным судьей, но и человеком с мощным аналитическим мышлением и развитым психологическим чутьем. Все были уверены, что подсудимые – убийцы, а Ирина усомнилась и не ошиблась. Более того – в одном случае истинный маньяк был изобличен только благодаря ее блестящей догадке.

Быстро взглянув на мужа, Ирина кашлянула. Кирилл – человек уравновешенный, но не нужно лишний раз напоминать ему тот кошмар. Михаил Семенович намек понял.

– Мы отчаянно нуждаемся сейчас в людях с нестандартным мышлением, – воскликнул Башмачников, – ведь мы ступаем на неизведанную территорию, не имея при себе, образно говоря, ни карт, ни компаса!

– А как же наработки американских коллег?

– Так разве нам кто даст с ними ознакомиться? Об этом смешно даже мечтать…

Ирина вздохнула. Железный занавес, может, от чего и защищает, но сколько забирает времени и сил у людей, вынужденных изобретать велосипед в отдельно взятой стране! А сколько создается неловких ситуаций, когда научный прорыв совершается почти одновременно и там, и тут – и попробуй установи истинного первооткрывателя! Ну и плагиаторов полно, не без этого, конечно.

Понятно, что вся оборонка должна быть засекречена, но почему нельзя поделиться опытом в таком важном и нужном деле, как поимка маньяков? Кому от этого станет хуже, кроме самих маньяков?

– Слишком уж все по-партизански, – вздохнула Ирина.

– А все великие открытия начинались в подвале на коленке, дорогая вы моя, – профессор саркастически засмеялся, – и, как правило, людьми, понятия не имеющими, куда их это заведет. Нельзя совершить прорыв, заранее зная, чем все кончится.

– Наука, как революция, – вздохнул Михаил Семенович, – замышляют гении, осуществляют фанатики…

– А пользуются плодами проходимцы, – заключил профессор с горькой улыбкой.

Ирина раньше не слышала этого афоризма, но постеснялась спросить, кто его автор. Не хотелось разрушать образ мудрой и на редкость культурной женщины.

Михаил Семенович продолжал восхвалять ее ум и способности, так что Ирина невольно приосанилась, хотя и понимала, что он расточает комплименты, не потому что впечатлен, а просто без помощи сотрудника правоохранительных органов докторам никак не обойтись.

Психиатры крайне редко признают маньяков-убийц невменяемыми. Хорошо это или плохо, верно или нет – не Ирине судить, важен сам факт: в специализированных психиатрических больницах находится дай бог если десятая часть от всех пойманных преступников этого рода, и бог знает, какой ничтожный процент от истинного их количества. Выборка, прямо скажем, не репрезентативная. Есть и другое соображение – хоть среди культурных людей принято презирать советскую психиатрию, представители которой, цепные псы режима в белых халатах, только тем и заняты, что утрамбовывают инакомыслящих в сумасшедшие дома, но это скорее миф, чем истина, по крайней мере, сейчас. Может, двадцать лет назад было иначе, но Ирине казалось, что истории о карательной психиатрии, эти хиты кухонных бесед, сродни детским страшилкам про гроб на колесиках и черную руку. Границы всегда расплывчаты, в природе, пожалуй, не встретишь ни одного резкого перехода, всегда есть промежуточное звено. Грибы, например, объединяют в себе свойства и животных, и растений, между мужскими и женскими особями иногда появляются гермафродиты, точно так же нет четкого водораздела между нормой и патологией. Как определить, кто этот неугомонный румяный дядечка, бомбардирующий все инстанции жалобами на двадцати листах и нелепыми судебными исками? Больной человек или просто сволочь? Как с ним обойтись, терпеливо отказывать в возбуждении дела или направить за медицинской помощью? Не всегда бывает просто это решить, особенно если человек сходит с ума на почве прекрасной и близкой народу идеи. До последнего будешь верить, что он пламенный борец с режимом, а не шизофреник. Так, например, у патологического ревнивца жена рано или поздно догадается, что ее спутник жизни слегка повредился умом, а мама останется непоколебимо убеждена, что с «сыночкой» все в порядке, это змея-невестка гуляет направо и налево. Каждый верит в то, во что хочется.

Наверное, бывали случаи, когда психиатры в такой неясной, пограничной ситуации решали в пользу болезни, а в массовом сознании это закрепилось в форме мифов и легенд, как совершенно здоровые люди попадали в психиатрические застенки, где их таблетками быстро доводили до полного ничтожества.

Возможно, гражданский долг культурного человека велел верить этим сплетням, но Ирина часто вынуждена была заслушивать экспертные заключения психиатров в суде и пришла к выводу, что это умные, компетентные и ответственные люди, разбирающиеся в нюансах человеческой души, и завет Гиппократа «не навреди» для них не пустой звук.



Наверняка они признавали одних маньяков вменяемыми, а других – нет не методом научного тыка и не только по соображениям конъюнктурного плана. Хотя без блата у нас, конечно, никуда, но далеко не у всех убийц есть высокопоставленные родственники, маньяки скорее порождение низших слоев общества.

В общем, надо понимать, что убийцы, признанные невменяемыми, – это обычные шизофреники, которых на преступления толкали голоса в голове, императив, которому больной не в силах сопротивляться без медицинской помощи. Как ни кощунственно это звучит, но преступный путь этих несчастных – всего лишь симптом болезни, тяжелой, но хорошо изученной. Шизофреники себя не контролируют, поэтому попадаются довольно быстро и большого интереса для исследования Михаила Семеновича не представляют.

А вот вменяемые маньяки – совсем другое дело. Их к убийству побуждает что-то совсем другое, какая-то темная жажда, ужас которой они осознают, но все равно не могут ей сопротивляться. Это особая категория преступников, которые не вписываются ни в сообщество нормальных людей, ни в пестрый мир душевнобольных.

Закономерности их поведения надо изучать, только как, если все они либо еще не изобличены, либо расстреляны? Остались, конечно, истории болезни после стационарных судебно-психиатрических экспертиз, но это совсем не то.

Надо поднимать уголовные дела, искать по всей стране маньяков, которых еще не успели осудить и казнить, разговаривать с ними, а в идеале – участвовать в текущих расследованиях дел такого рода. Грандиозная задача, особенно если учесть, что тема диссертации не только не утверждена, но даже и не сформулирована, и все неофициально. Если завтра поймают маньяка, допустим, в Актюбинске, кто оплатит энтузиастам туда дорогу? Ладно, один раз за свой счет сгоняют, а следующий злодей объявится во Владивостоке, тогда как?

В принципе, при большом желании денежные вопросы всегда можно решить, но как быть с полномочиями? Без звонка сверху в следственный изолятор не пустят, и ни один здравомыслящий следователь не позволит частному лицу путаться у себя под ногами.

Скорее всего, гостям нужен не столько ее аналитический ум и невероятная интуиция, сколько административные возможности судьи городского суда.

Ирина и правда за годы работы обросла множеством полезных знакомств, но никогда ими не злоупотребляла и даже ради великой цели не хотела начинать. Принимать на себя груз обязательств перед людьми ради чужих научных достижений – сомнительная доблесть, так что она предпочла не понять, что гости от нее хотят, а восхитилась их научной дерзостью и прозорливостью и заварила свежего чайку.

Пару недель все было тихо, наверное, давешние визитеры поняли, какую сложную задачу поставили перед собой, слегка охолонули и отказались от роли первопроходцев. Вот и слава богу, решила Ирина, совесть которой периодически вскидывала голову и заявляла, что, когда люди делают важное и нужное дело, долг порядочного человека всячески им содействовать, а не оставаться в стороне.

Несколько дней она еще вздрагивала от телефонных звонков, а потом успокоилась, погрузилась в семейные дела и забыла о психиатрах, как вдруг, вернувшись с вечерней прогулки, обнаружила на своей кухне не кого иного, как Витю Зейду, невозмутимо попивающего коньячок в компании Кирилла. Пол-литровая бутылка казалась в его могучей руке глазной пипеткой, так что Ирина не стала ругать мужчин за пьянство, а молча опустилась на табурет.

Кирилл объяснил, что Витя тоже бывший подводник, как и он, стало быть братишка, и ничего тут не попишешь.

Понимая, что для мужиков боевое братство выше всех божеских и человеческих законов, Ирина нарезала лимончик, открыла банку шпрот и занялась ужином, попросив докончить бутылку прежде, чем Егор выйдет к столу.

– Нема пытання, – заверил Витя, наполняя рюмки.

– А я раньше думала, что в подводники только маленьких берут, – улыбнулась Ирина, – а вы вон какие.

– Та да, – Зейда рассмеялся и, подняв рюмку, галантно привстал, – Кирюха еще терпимо, а мне РБ из двух комплектов шили, а когда я по трапу поднимался, у командира уши закладывало. Шо робити…

Замахнув рюмку, адъюнкт продолжил костерить своего научного руководителя, который дюже богато о себе понимает, выдумал бред, а бедному Вите теперь расхлебывай.

– Тема действительно непростая, – заметила Ирина, взяв для гостя на четыре картошины больше обычной нормы. Подумала и добавила еще одну.

– А я о чем? – воскликнул гость. – Надо как-то утвердить, согласовать, но нет, зачем, если можно Витю сразу под танки кинуть?

– Участь наша такая, аспирантская, – вздохнула Ирина, – вы, Витя, изучите пока литературу, какая есть, поднимите уголовные дела, не привлекая к себе лишнего внимания, а там потихонечку поймете, стоит оно того или нет. Вдруг пока не прорисовывается никаких закономерностей в поведении маньяков? С чем вам тогда идти к следователям? Зачем встречаться с преступниками, если вы не знаете, что хотите доказать? Мне кажется, не стоит торопиться на полевую работу.

Витя разлил остатки коньяка:

– Якби не мой дурень, то и я б смеялся, – хмурясь, сказал он. – Семенычу все разом подавай, будто пригорает у него. Беги туда, беги сюда, налаживай контакты. На все один ответ: «Если больного лечишь, то он поправляется!» И зырит мудро, будто оно и в самом деле так.

Ирина улыбнулась. Негодование Вити было ей понятно. Парень предвкушал еще три года беззаботного студенчества, только с меньшим количеством экзаменов и зачетов, а тут вдруг научный руководитель, злыдень, требует интенсивной работы, безобразие какое.

Только Михаил Семенович прав. Если они хотят продавить тему в научном сообществе, нужно предъявить этому сообществу гораздо больше, чем туманное утверждение, что маньяки – это явление природы, следовательно, имеют свои закономерности, которые надо изучить. Нет, практическая значимость Витиной работы должна очевидно превосходить ее идеологическую шаткость, только тогда появится хоть какая-то гарантия, что дерзких соискателей… Ну хотя бы не смешают с дерьмом, и на том спасибо.

– Мы же поможем, Ирочка? – улыбнулся Кирилл.

Она замялась. Возникло сильное подозрение, что Витя вовсе не так прост, как хочет казаться, и весь его сиротский образ служит к одному – чтобы Ирине захотелось взвалить на себя часть его работы. Самой шуршать в архивах, искать подходящие дела, обобщать и преподносить на блюдечке идеи, которые должны родиться в Витиной собственной голове. Наживка закинута грамотно, не придерешься. Сначала подкормил комплиментами, добавил сопричастности к великой цели, а теперь косит под дурачка – ах, без вас, Ирина Андреевна, прямо не знаю, что и делать. Но и она не вчера родилась и способна победить врага его же оружием. Тоже, слава богу, умеет дурочку включать не хуже прочих.

Отрегулировав газ под картошкой, Ирина обернулась.

Муж смотрел на нее с надеждой, Витя, жмурясь от удовольствия, доедал вчерашний суп, который она утром хотела вылить, но пожалела. Бутылка была убрана, рюмки помыты и спрятаны в сервант, одним словом, придраться не к чему.

Пришлось звонить Севе, оперативнику и мужу лучшей подруги, и просить, если вдруг появится что-то похожее на патологическое убийство, сообщить об этом известному психиатру Виктору Зейде, уникальному специалисту по маньякам.

…Почему-то больше всего думаешь именно о том, что больше всего хочется выкинуть из мыслей. Ирина с удовольствием бы сосредоточилась на простых заботах кормящей матери, но вместо этого без конца гоняла в голове информацию про всех известных ей маньяков, пытаясь найти хоть какую-нибудь закономерность в их поведении.

Ничего не вырисовывалось. Основная проблема, что в контексте исследования Башмачникова и Зейды нужно выявить не особенности характера, а внешние стигмы, которые не скрыть так называемой маской нормальности, и для этого необходимо собрать огромный массив данных, случаи со всей страны, а в идеале – со всего мира.

Лично ей хорошо известны два преступника, еще о троих рассказывали коллеги. Кажется, новый прокурор города обязан своей головокружительной карьерой тому, что вычислил маньяка, много лет наводившего ужас на небольшой промышленный городок.

По пальцам одной руки можно пересчитать, а нужны сотни случаев. Нет, пожалуй, надо посоветовать Вите не валять дурака, а написать стандартную диссертацию, крепкую, серую и бесполезную, как придорожный валун.

Но советы не деньги, ими нужно делиться, только когда тебя десять раз попросят.

Зейда больше не вовлекал Ирину в свои научные проекты, но все время крутился на дальней орбите ее жизни. То жена Севы позвонит, отругает, зачем отправила к ней в семью этого посла алкоголизма, то Кирилл придет среди ночи, сравнительно трезвый, но элегически задумчивый, расчувствовавшись от воспоминаний по боевой юности, то Егор примчится вне себя от радости, что дядя Витя и папа ходили с ним на настоящий боевой корабль, и ему даже позволили подержаться за штурвал.

А теперь Зейда вдруг приехал вместе с Кириллом на выходные, якобы обсудить с мудрой женщиной интересный случай, но под приветливым июньским солнышком быстро забыл о своих планах.

Как увидел покосившийся угол бани, сразу руки зачесались, и все утро мужчины занимались ремонтными работами.

Ирина сначала напряглась и даже хотела запретить, потому что обрушение бани представлялось ей самым благоприятным исходом из всех возможных. А если сами покалечатся?

Она уже рот открыла, уже почти сказала, что не надо лезть, куда не знаешь, но Гортензия Андреевна так многозначительно посмотрела, что Ирина заткнулась.

Затаив дыхание, она приготовилась к худшему, но Витя оказался настоящим гением строительства. Дело спорилось, и Ирине оставалось только восхищаться и приготовить обед, достойный настоящих мужиков.

Ну а после трудового дня как пива не выпить? Муж жмурился на солнышке как кот, Витя благоговейно втягивал в себя пену, шапкой поднявшуюся над стаканом, а Гортензия Андреевна делала маленькие глоточки с суровым видом эксперта.

Интересно, вспомнит ли Витя до отъезда про грустный повод, который его сюда привел? Похоже, что нет.

У любого хорошего специалиста с опытом развивается чутье. Врач иногда не может объяснить, почему поставил именно этот диагноз, хотя симптомы указывали на другое, педагог способен разглядеть талант под маской злостного хулигана, повар снимет блюдо с огня за пять минут до предписанного времени, а оперативник способен почуять маньяка даже без логичных предпосылок.

Два дня назад нашли тело девушки. Несчастная была задушена, и особых оснований считать, что тут поработал маньяк, не просматривалось. Не было ни сексуального насилия, ни избыточной жестокости, ни ритуальных действий, и преступлений с аналогичным почерком в последнее время тоже не наблюдалось, так что наиболее перспективной выглядела версия убийства по личным мотивам. Севе возразить на это было, по сути, нечего, но беспокойная интуиция заставила его, пока коллеги отрабатывали окружение жертвы, поднять сводки на предмет похожих преступлений и на всякий случай неофициально вызвать крупного специалиста по маньякам Витю Зейду.

Тот послушал, сделал умный вид, насколько мог, и поехал к Ирине советоваться, правда, в электричке половина подробностей вылетела у него из головы.

Ирина усмехнулась. Общение с оперативниками не факт что обогатит Витю первосортным материалом, зато усыпит бдительность его научного руководителя. Ученик добросовестно собирает данные, варится в самой гуще событий, а не просто просиживает штаны в библиотеках. Аспирант мечты, как такого ругать и нагружать всякими скучными поручениями? Вите жизненно необходимо закрепиться у оперов, только балласт никому не нужен, даже такой симпатичный. Зейде нужно принести Севе хоть крошечную пользу, чтобы стать своим, сделать хоть малюсенький вклад в расследование, но надежды на это, откровенно говоря, мало.

– А малому-то поощрение? – вдруг спросил Витя. – То работали все вместе, а теперь мы пиво пьем, а бедное дитя книжечку читает.

– Чтение, Виктор, не для всех является наказанием, – заметила Гортензия Андреевна, – но, по сути, вы правы.

Кирилл вздохнул:

– Да уж, непедагогично получилось. Я хотел мороженого взять, но оно бы растаяло по дороге.

Ирина поднялась:

– Ладно, схожу с детьми на станцию. Там поедим.

Усадив Володю в коляску и дав ему любимого замурзанного медведя, Ирина двинулась в путь. Егор побежал за ней. Он действительно все утро строил вместе с мужиками, Ирина сначала боялась, но вскоре увидела, что Витя с Кириллом поручают ему безопасные задания, а Витя даже успевает обучать разным секретам мастерства. И все как-то у них выходило весело, в охотку, дружно, хоть у Егора, интеллигентного городского ребенка, не все получалось с первого раза. Никто не орал: «не умеешь – не берись!», «руки-крюки», не обзывал Егора неумехой, в общем, воспитательный процесс был на нуле. Витя только посмеивался: «Доки ни впрiти, доти ни вмiти» – что означало: не вспотеешь – не научишься.

Ирина улыбнулась.

Гравий приятно шелестел под колесами, и осколки гранита сверкали под лучами солнца ярко, как бриллианты. Полуденный зной ушел, но на горизонте еще чуть зыбился, дрожал горячий воздух. В сплошной майской зелени пробивались яркие лоскутки цветов, упоительно пахло сиренью, а из маленькой придорожной лужицы вдруг выпрыгнула лягушка, напугав Ирину.

Внезапно она подумала о неизвестной девушке, которая еще три дня назад тоже наслаждалась ранним летом. Тоже щурилась на солнце, высматривала пятилистный цветочек в сирени, и как знать, может, и нашла. Жила так же, как Ирина, но по чьей-то злой воле ушла в небытие. Этот прекрасный мир перестал для нее существовать.

На Ирину вдруг нахлынула тоска, такая сильная, что она даже удивилась. Она ведь никогда не видела этой девушки, почему так расчувствовалась? Профессиональная деформация отступила от долгого сидения в декрете? Когда по долгу службы имеешь дело со смертями, то перестаешь воспринимать их как исход чьей-то жизни, не менее важной, чем твоя собственная. Наступает состояние, наиболее точно выражаемое фразой «всех не переборешь». Да, жалко, но я тут при чем?

А ведь, если Сева прав и девушку убил маньяк, сколько еще может пройти времени, прежде чем его поймают? И сколько жертв окажется к тому времени на его счету?

Тут за спиной Ирины послышались легкие быстрые шаги.

– Я с вами прогуляюсь, – сказала Гортензия Андреевна, – пусть ребята спокойно посидят, как говорится, сан фасон.

– Да пусть, конечно.

– Знаете, Ирочка, мне кажется, что я могу вам помочь.

Ирина нахмурилась, не понимая.

– Витя хороший парень, но он явно создан для физического, а не для умственного труда, – вздохнула Гортензия Андреевна, – сами видели, с каким пылом он взялся за строительство, на все готов, лишь бы только головой не думать.

– Какой уж есть.

– Ирочка, сам он ни за что не справится, а вместе с нами это будет совершенно другое дело.

– Гортензия Андреевна, если мы с вами один раз…

– Мы с вами один, а я в свое время не один и не два раза, – сухо заметила учительница, – вы же помните, где я служила?

Ирина кивнула.

– Ну так вот. Я ловила шпионов во время войны, а маньяк, по сути, – это тот же самый шпион. Тоже внешне совершенно обычный человек, мухи не обидит… Ах, Ирочка, мне так хочется поучаствовать!

Улыбнувшись, Ирина открыла кошелек и пересчитала мелочь:

– Есть монетки. Ладно, сейчас из автомата позвоним Севе, попробуем узнать, что да как, а то наш ученый муж по дороге все забыл.

Из холодного коридора на Федора повеяло унынием и безнадежностью. Под утро этот казенный дух ощущается особенно остро.

От мертвенно-бледного моргающего света сразу начала болеть голова, и Федор вдруг подумал, что мог бы всю жизнь провести в таком вот обшарпанном отделении милиции, где краска осыпается со стен, а на потолке проступают пятна не от времени, а от избытка человеческой грязи и страданий. Слава богу, слава богу…

– Как зовут? – спросил он резко.

Дежурный следователь подобострастно заглянул в глаза и ничего не ответил.

– Ну хоть это можно было узнать… Ладно. Проводите.

Следователь распахнул перед ним дверь своего кабинета – узкого помещения с зарешеченным окном. Там с трудом помещался письменный стол с нелепо дорогим письменным прибором в центре, стул для посетителей и сейф, выкрашенный в цвет несвежего белья.

Федор присмотрелся к прибору, сработанному то ли из мрамора, то ли из черт знает чего, и остался стоять.

– Входи, – бросил следователь, выглянув в коридор, и в кабинете появилась девушка.

На лице наливался синяк, и Федор предпочел не приглядываться.

– Садитесь, пожалуйста, – он подвинул девушке стул, а следователю сделал жест, чтобы выметался.



Девушка села осторожно, наверное, там в ребре как минимум трещина. Но это не его дело.

– Меня зовут Федор Константинович Макаров, – сказал он, – я прокурор этого города.

Девушка молчала.

– Поступил сигнал, что у вас не хотят принимать заявление. Это верно?

– Да. Я уже три часа сижу! – сказала девушка с вызовом. – И не уйду, пока не примут.

– Хорошо, хорошо.

Он не любил решать деликатные вопросы через стол, это создавало дополнительную преграду между ним и собеседником, но тут из-за крошечных размеров кабинета доверительная близость превращалась в стояние над душой и делала только хуже. Федор прислонился к подоконнику:

– Саботировать заявления граждан недопустимо, и мы сейчас же разберемся с этим вопиющим случаем и примем меры. Это я вам обещаю. Где ваше заявление?

– В мусорном ведре.

Федор нахмурился, покачал головой и подумал, что это уже и вправду перебор.

Он положил перед девушкой чистую бумагу, вытянул из прибора тяжелую шариковую ручку с затейливым колпачком и со стуком поместил поперек листа:

– Вот, пожалуйста, пишите, а я прослежу, чтобы заявление было принято в работу.

Девушка взяла ручку и с решительным видом принялась выводить шапку документа.

Федор кашлянул:

– Только прежде, чем я возьму дело на свой контроль, разрешите спросить: вы действительно этого хотите?

– Ну ясное дело! Зачем же я тут сижу, по-вашему? – воскликнула девушка и, охнув, схватилась за бок.

– Тише, пожалуйста. Воды?

– Не надо!

– Как угодно.

– И не пытайтесь меня отговорить!

– Да боже сохрани! Я на вашей стороне.

– Да?

– Больше того, попрошу вас написать не только о… – Федор деликатно замялся, – не только о произошедшем, но и о том, что у вас долгое время отказывались принимать заявление, и даже выбросили его в мусорную корзину. Это позволит мне принять меры и провести работу с подчиненными.

Девушка писала, по-ученически расставив острые локти.

– Я уважаю ваш выбор, – мягко сказал Федор, – ведь редко встретишь в наши дни человека, готового положить жизнь на алтарь справедливости.

– Да, я хочу, чтобы справедливость восторжествовала, что в этом плохого?

– Ничего. Только я все же обязан вас предупредить, что в итоге накажете вы только себя.

– Интересное дело!

– Увы… – Федор развел руками, – вы молоды, вам положено еще быть идеалисткой, а я уже пожил порядочно, чтобы знать: всегда есть разница между тем, что должно быть, и тем, что будет. Иногда она незначительна, но бывает и огромна.

Девушка перестала писать и остро посмотрела на него.

– Подонки должны быть наказаны – это верно, но это принцип, теория, а на практике я вам сейчас расскажу, что произойдет, – Федор хотел погладить девушку по плечу, но решил, что лучше не надо, – а вы уж сами думайте, стоит оно того или нет.

Девушка фыркнула.

– Я позабочусь о том, чтобы ваше заявление было принято в работу, но на этом мои полномочия исчерпываются, – Федор развел руками, – я даже следователю не смогу указывать, что делать, ибо по закону он лицо процессуально самостоятельное, а уж про адвокатов и судей даже говорить нечего. Они мне никак не подчиняются. Уверяю вас, очень быстро все будет повернуто так, что вы не только перед законом, но и в глазах общественности прослывете девушкой очень легкого поведения, которая путается с кем попало.

– Я сама и мои друзья будут знать, что это не так!

– Но ваше будущее зависит не только от вас и ваших друзей. Помните: «Это совершенно все равно, он ли украл или у него украли, главное, то, что он был замешан в гадком деле, потому очень странно назначать его на такое видное место». Был такой писатель Апухтин в девятнадцатом веке, его слова… Ну так вот, поверьте мне, ни один опытный кадровик не захочет с вами связываться, и при прочих равных на работу возьмут человека, не замешанного в такой скандальной истории. Подобные инциденты оставляют дурного рода шлейф, и он всю жизнь будет тянуться за вами. Мне кажется, вы девушка упорная, амбициозная, могли бы сделать блестящую карьеру, если бы не стали ввязываться в скандал. Людям всегда известно о вас больше, чем вы думаете, а история эта может выстрелить и через двадцать лет. Вы будете добиваться высокого назначения, и все будет складываться в вашу пользу, а ваш конкурент вытащит на свет божий этот старый скелет из вашего шкафа, и все. Нет, официально вас не назначат из-за какого-то формального несоответствия, но истинная причина будет именно эта.

– Может, я не собираюсь делать карьеру! – вспыхнула девушка. – Домохозяйкой хочу быть.

Федор вздохнул:

– Это тема очень деликатная, но и тут… Нет, если у вас есть жених или возлюбленный, который вас поддержит, то я очень за вас рад…

Он развел руками и наконец догадался предложить девушке сигарету. Сам Федор не курил, но, выдвинув первый ящик стола, обнаружил пачку «Космоса» и зажигалку.

Девушка вдохнула дым и закашлялась, видимо, тоже не курила.

– Поверьте, среднестатистический уравновешенный юноша десять раз подумает, прежде чем ухаживать за девушкой, замешанной в такой истории.

– Ну и пусть! – фыркнула девушка. – Нет – и не надо.

– Нет, ну можно, конечно, ждать великой любви, когда ему все равно, кто вы такая, – проворчал Федор и осекся, – в общем, я искренне желаю вам встретить свое счастье, просто это будет сложнее, если вы станете героиней громкого процесса.

– Это все?

– Все, о чем я мог бы предупредить абсолютно каждую женщину, пережившую попытку изнасилования. Но в вашем случае есть дополнительные нюансы.

– Да неужели?

Федор посмотрел на девушку со здоровой стороны. Вздернутый острый носик, круглый глаз в обрамлении пушистых ресниц. Красивая. И не робкого десятка. Дралась до последнего, вырвалась, не потеряла самообладания, сразу обратилась в приемный покой ближайшей больницы, где зафиксировали побои и дали телефонограмму, и в милиции навела такого шороху, что самого Федора Константиновича пришлось из кровати вынимать.

– Вы же знаете, кто такие ваши обидчики?

Она кивнула.

– Ну вот… Очень может статься, что не они будут отвечать, а вы сядете за причинение им тяжких телесных повреждений. Вы же им хоть одну царапину нанесли?

Девушка усмехнулась:

– Намного больше!

– Вот и все. Дело повернется так, что вы на ровном месте избили двоих невинных юношей, и я ничего не смогу с этим поделать. Абсолютно ничего.

– Но это абсурд!

– Абсурд не абсурд, а будьте уверены, что так и выйдет. Даже те люди, которых вы считаете своими друзьями, не заступятся за вас. Вам дадут чудовищные характеристики…

– Это неважно. Я буду бороться.

– Что ж, пожалуйста, но учтите, что если вы выиграете в суде, то проиграете абсолютно все, что у вас есть, все ваше настоящее и будущее. Вам отомстят.

Девушка пожала плечами.

– Мне кажется, я понимаю, о чем вы думаете, – мягко продолжал Федор, – если все будут бояться, то ничего никогда не изменится и справедливость не наступит. И я с вами согласен и действительно хочу, чтобы виновные были наказаны, но только этого не произойдет. Сейчас. По крайней мере не в этот раз, не в нашем с вами случае. Может быть, благодаря вашей борьбе мир немножко дрогнет, мы сделаем крошечный шажок в сторону справедливости, не исключено, что другие зарвавшиеся сынки на секунду задумаются, а так ли безопасно насиловать девушек, как им представляется на первый взгляд, но на этом все. Болото чуть-чуть, еле заметно, всколыхнется без последствий, зато ваша жизнь будет сломана безвозвратно.

– Не надо меня запугивать!

Федор улыбнулся:

– Ну что вы, это я еще смягчаю. Просто вы мне симпатичны, я сочувствую вам и хочу, чтобы трагические события сегодняшней ночи не разрушили всю вашу дальнейшую судьбу.

– А что насчет вашей? Как на вас это отразится? – девушка взглянула на него с вызовом.

Федору пришлось выдержать ее взгляд, и он невольно заметил, что синяк расползается по лицу, багровеет, и скоро глаз перестанет открываться. Ей бы сейчас лежать дома с замороженной курицей у лица, а не добиваться справедливости в милиции.

– При чем тут я? – спросил Федор, пожав плечами.

– Раз примчались среди ночи, так, наверное, при чем, – резонно заметила девушка.

– Да, мне докладывают о вопиющих нарушениях работы с гражданами в любое время суток.

– Ну естественно.

Федор выдавил из себя отеческую улыбку:

– Я просто хочу, чтобы вы, вступая в борьбу, отчетливо представляли себе, что вас ждет.

– Не волнуйтесь обо мне.

Девушка вернулась к своему заявлению и стала быстро писать, без единого слова давая понять, что больше не собирается слушать прокурора города.

– Что ж, – сказал Федор, – я вас предупредил, так что на меня не обижайтесь, когда все пойдет, как я сказал.

– Не буду.

– Я сделаю все, как обещал, только вы еще одну секунду подумайте о своих родителях. Вы готовы через все это пройти, а они?

Девушка замерла.

– Подумайте, каким страшным ударом это станет для них. Я сам отец… – Федор вздохнул.

Он хотел добавить, что из-за жажды справедливости девушки ее родители не только перенесут моральные страдания, но могут лишиться многих очень важных для них вещей – карьеры, очереди на квартиру, заграничной визы, да вообще всего. Но девушка и так отложила ручку, и Федор решил не пережимать. Он протянул ей открытую пачку сигарет, поднес огоньку.

Девушка взяла вторую сигарету, неумело затянулась.

– Вы почти сутки на ногах, – сказал Федор, – спать хотите, наверное?

– Да как-то, знаете ли, взбодрили меня сегодняшние приключения… – Она поморщилась. – Черт, а я ведь и правда о маме не подумала.

– Ничего. Родительские чувства, они такие, не поймешь, пока сам не переживешь. И я честно вам скажу, что лучше бы повесился, чем такое узнал о своем ребенке.

Девушка покачала головой.

– Просто когда случается несчастье, в первую очередь надо спасать то, что можно еще спасти, – вздохнул Федор, – а о возмездии думать, когда все уже в безопасности.

Девушка изящно постучала пальцем по сигарете, стряхивая столбик пепла. Она курила как старшеклассница, приобщающаяся к взрослой жизни, бессознательно рисуясь перед ним, держа сигарету между указательным и средним пальцем левой руки. Интересно почему, удивился Федор, ведь писала она правой, а потом всплыло в памяти детское поверье, что хорошие девочки курят левой рукой. Неужели столь глупая примета дожила от его детства до юности этой девчонки?

Бедный ребенок, подумалось ему, в какую ерунду она верит и как много в чем ей придется еще разочаровываться…

– Так вы думаете, не стоит?

– Если вы любите ваших родителей, то нет.

Девушка быстро скомкала лист в аккуратный шарик и бросила его в мусорное ведро.

– Так, наверное, и появилось христианство, – сказала она, – когда у простых людей пропала всякая надежда на справедливость.

– Наверное.

– Если, когда тебя ударили по правой щеке, ты можешь лишь подставить левую, то остается только гордиться этим, чтобы окончательно не сойти с ума.

Федор пожал плечами.

– Я пойду, раз так?

– Давайте я вызову вам такси?

– Не нужно.

Она встала, с грохотом отодвинув стул. Возле двери висело небольшое зеркальце без рамы, девушка посмотрелась, охнула и попыталась как-то замаскировать синяк при помощи челки, но быстро махнула рукой.

– Что ж, до свидания.

– До свидания. Хотя постойте… Вот моя визитка, звоните, если понадобится помощь.

Девушка усмехнулась:

– Даже не знаю, стоит ли.

– Берите, берите. Мало ли что, – мягко проговорил Федор.

Поколебавшись, девушка все же взяла у него из руки белый прямоугольничек.

– И кстати, – вдруг сказал Федор, – подставить другую щеку не значит утереться.

– Да? А что ж тогда?

– Быть готовой к новым ударам, ибо только Господь знает меру того, что нам предстоит претерпеть.

– Вы странный.

Федор промолчал, и девушка ушла.

Он тоже поскорее выбрался на крыльцо, где молодые, но уже пыльные листья сирени подрагивали в свете фонаря.

Постоял, глядя, как стройная фигурка быстро движется к метро. Оно уже открылось, и между колоннами вестибюля вился тоненький ручеек первых пассажиров.

Следователь подскочил, но Федор, не удостоив его взглядом, зашагал к длинной черной машине, припаркованной неподалеку, и остановился возле заднего сиденья. Стекло опустилось.

– Все, – сказал Федор, досадуя, что приходится нагибаться, – заявления не будет.

– Ты уж прости, Федор Константинович, что дернули тебя.

– Сам виноват. Плох тот начальник, без которого подчиненные ничего решить не могут.

– Ладно, Феденька, не прибедняйся. Ты как, на колесах? Или подвезти?

– Не беспокойтесь.

– Ну добре. В выходные что делаешь? У меня чудесная банька намечается, приезжайте с Татьяной Ивановной.

Федор поблагодарил, как мог спокойно, хотя сердце встрепенулось от радости. Эта банька дорогого стоит, святая святых, ближний круг ближнего круга… И пригласили не одного, а с женой.

Он немножко постоял, глядя вслед уезжающей машине.

– А с телефонограммой как, Федор Константинович? – спросил неожиданно подошедший следователь, нарушив его радужные мечты.

– Как-как? Об косяк! – огрызнулся Федор и двинулся к своей машине.

Следователь семенил за ним, пригибаясь, как артист МХАТа, изображающий лакея. Под густыми усами алели неприятно влажные губы, и Федор поморщился.

– И все-таки, Федор Константинович?

Когда имеешь дело с дураками, приходится контролировать все до конца.

– Стандартную отписку нарисуй, а я прослежу, чтобы никто не прицепился.

Он открыл дверь машины, и следователь придержал ее.

Федор устроился за рулем, завел машину и взглянул на часы. Только минуло шесть, значит, можно успеть домой, позавтракать перед работой. Федор потянулся, от души зевнул и поехал на службу.

Ирина прикинула, что Гортензия Андреевна должна вернуться на восьмичасовой электричке, и, накормив Егора ужином и отпустив еще поиграть с соседскими ребятишками, усадила Володю в коляску и отправилась на станцию. Она старалась как можно больше ходить, чтобы за лето окончательно расправиться с лишними килограммами. Ирина уже достигла большого прогресса в борьбе за фигуру, старые платья на ней уже сходились и застегивались, только дышать в них было пока еще трудновато. К сентябрю Ирина надеялась это исправить.

Опустились светлые ленинградские сумерки. Нагретые за день рельсы отдавали тепло, и в воздухе далеко разносился особенный запах железа и ржавчины, с детства будивший в Ирине тоску по дальним странам. Послышался стук колес поезда, но Ирина знала, что он разносится очень далеко и электричка покажется еще не скоро. Володя, подпрыгивая в коляске, что-то энергично рассказывал лохматой станционной собаке. Та слушала внимательно и строго.

Ирина расстроилась, что не взяла для нее колбасы, хотя думала об этом.

– Извини, – сказала она собаке, и та махнула хвостом.

Наконец показалась электричка, свистнула и замедлила ход. Ирина сразу разглядела в окне силуэт башнеобразной прически, которую ни с чем не спутаешь.

Двери вагона открылись со вздохом и скрипом, и Гортензия Андреевна шагнула на перрон – спина прямая, прическа – локон к локону, и ни единой складочки на простом полотняном платье. Как ей это удается, завистливо подумала Ирина, после электрички всегда чувствовавшая себя как карамелька из кулька – потная, платье липнет, помада поплыла, словом, ужас. А над Гортензией стихия, стало быть, не властна.

– Какой приятный сюрприз, Ирочка, – улыбнулась учительница, – но, право, не стоило так утруждаться.

Тут к ним подошла сухопарая женщина лет тридцати в ярком цветастом платье и крепко обняла Ирину, прежде чем та успела что-то сообразить. Только когда она опустилась на корточки перед Володей и засюсюкала с ним совершенно по-свойски, Ирина узнала Наташу, местную библиотекаршу.

Когда Кирилл с Ириной поженились, выяснилось, что у них, ярых любителей чтения, есть одинаковые книги. Не слишком много, потому что отец Кирилла, видный ученый, имел гораздо более широкий доступ к книжному дефициту, чем молодая судья, но все-таки пара полок дубликатов набралась.

Когда три месяца сидишь с детьми на даче, душа томится по новинкам, поэтому блат в библиотеке – штука незаменимая, вот Кирилл с Егором и отнесли полный рюкзак литературы в местную книжную цитадель.

– А Егорушка где? – Наташа говорила быстро и резко, будто сыпала горох. – У меня для него новая повесть Успенского отложена, и «Динку» он просил…

– Это же для девочек, – удивилась Ирина, – ему не понравится, наверное…

– Ну он после Васька Трубачева захотел. Мальчишке, конечно, да, может, про Динку и неинтересно, но пусть сам посмотрит. Только если не станет, пусть сразу вернет, у меня уж на нее до осени очередь расписана. Вот что за жизнь, от скукотищи всякой аж стеллажи трещат, а интересное все в одном экземпляре. Я и для вас, Ирочка, тоже припасла «Юность» апрельскую.

– Завтра прямо с утра пришлю Егора! – пообещала Ирина.

– Давайте, давайте! У меня не застаивается, особенно в дачный сезон. Может, и вам что подобрать? – обернулась Наташа к Гортензии Андреевне.

– Благодарю за любезное предложение, но так сразу и не соображу… – учительница вздохнула, – хочется легкое что-нибудь про любовь и обязательно со счастливым концом.

– Сделаем!

Они вышли на маленькую пыльную площадь. Перед поблекшим от старости домиком станции стоял округлый красный автобусик с хитрыми круглыми фарами-глазами. Он почти весь заполнился, но у дверей еще стоял хвост.

– С вами прогуляюсь, – сказала Наташа решительно.

Выйдя на дорожку, Ирина немного прибавила шагу, в надежде, что быстрый темп заставит библиотекаршу умолкнуть, но куда там…

– А детективы любите? Сейчас все на руках, но если что, я отложу.

Гортензия Андреевна сказала, что не интересуется, а Ирина знала все скудные библиотечные запасы данного жанра как свои пять пальцев. Под стрекотание Наташи она задумалась, что бы такое попросить, раз уж выпал случай. Дома есть что почитать, но это все знакомые книги, а хочется чего-то новенького. Почему-то позавидовала Вите Зейде, который живет себе и понятия не имеет, что такое книжный голод, от него мысль скользнула к Михаилу Семеновичу, и Ирина вспомнила, что он вроде бы печатался через общество «Знание». Профессор что-то такое говорил, когда представлял своего товарища.

Брошюры «Знания» распространяются по самым затрапезным библиотекам, и тут наверняка есть. Взять, что ли? Сто процентов окажется дикая скучища, но хотя бы из вежливости надо почитать. Психиатры, похоже, еще долго от нее не отстанут, так хоть будет чем польстить Михаилу Семеновичу. Как начнет он сокрушаться, что дело не сдвигается с мертвой точки, она ему раз – и ввернет: «Ах, вы так точно подметили в своей книге, что…» И тут же у психиатра поднимется настроение.

– Наташа, а вы не посмотрите завтра, нет ли у вас случайно книги некоего Михаила Башмачникова? – без особой надежды спросила она.

Библиотекарша вдруг весело расхохоталась:

– Башмачникова, тю! Да на него на год вперед записываются! Зимой еще туда-сюда, но в дачный сезон, Ирочка, ничего не могу поделать даже ради вас. Книга-то жиденькая, еле дышит уже, вот-вот рассыплется. Я заявку три раза отправляла, но пока никак, прямо не знаю, что и делать. Подклеиваю как могу…

– Неужели такой популярный?

– Да господи! Странно, что вы не в курсе!

Ирина и сама этому удивилась, поскольку считала себя передовой женщиной, разбирающейся в модных новинках уж всяко лучше сельской библиотекарши. Эх, совсем она в декрете одичала!

Впрочем, Наташа быстро помогла ей восполнить этот пробел.

Оказывается, Ирина принимала в своем доме не просто симпатичного доктора Михаила Семеновича, а самого Башмачникова. Или даже это-же-Башмачникова. В общем, кумира всех людей, озабоченных своим духовным развитием.

Его небольшая книжечка «Быть или казаться», выпущенная год назад на удивление скромным тиражом, хотя общество «Знание» для просвещения граждан обычно бумаги не жалело, распространилась в народе со скоростью лесного пожара.

– Я вот прямо переродилась, как прочитала, – стрекотала Наташа, – прямо вот столько о себе поняла и о жизни. Глаза открылись, иначе не скажешь!

– Ого!

– Да, любопытно было бы познакомиться, – Гортензия Андреевна улыбнулась, – ведь книг с подобным эффектом в мировой литературе весьма немного. Буквально единицы.

– Эта именно такая! Не переиздают ее почему-то, а я бы так ее всем раздавала и заставляла прочитать.

– Включая грудных младенцев?

– А чем раньше, тем лучше! – огрызнулась Наташа. – Меньше ошибок понаделают. Ну чего я вам буду рассказывать… Когда прочитаете, сами все поймете. Ах, как жаль, что не могу ее прямо сейчас вам дать!

– Не волнуйтесь об этом, Наташа.

– Ладно, попробую выкрутиться как-нибудь. Может, на ночь занесу, она маленькая, успеете. Не пожалеете точно!

Ирина хотела было сказать, что знакома с Башмачниковым и может попросить книгу у него, но вовремя одумалась. Мало ли какие идеи родятся у напористой Наташи по этому поводу? Может, захочет устроить творческий вечер или потребует познакомить с любимым писателем. И тут уж, Ира, либо унижайся перед Михаилом Семеновичем, либо не видать хороших книг тебе и всему твоему семейству. Короче, молчание – золото.

Наташе надо было сворачивать, и женщины тепло простились.

– Придумаю что-нибудь! – крикнула Наташа, прежде чем скрыться за поворотом.

– Да уж не терпится поскорее припасть к этому волшебному источнику, – хмыкнула Гортензия Андреевна, – мне-то уже поздно дергаться, а у вас, Ирочка, шанс еще есть.

Ирина пожала плечами:

– Вообще-то у Наташи неплохой литературный вкус. Не смотрите, что она простовата.

– Да ни боже мой, Ирочка! Я просто не верю, что книги меняют людей, вот и все.

– Как это? – оторопела Ирина. – Вы ж учительница!

– Это да. Книга бесценна, потому что она заставляет думать, но измениться человек может только под воздействием собственного опыта. Панацеи, Ирочка, не существует ни в чем. Хотя… Для иных задуматься то же самое, что переродиться. В любом случае Наташа права. Надо изучить предмет прежде, чем судить о нем.

– В выходные скажем Кириллу, пусть попросит Зейду взять для нас экземпляр. Они же неразлейвода теперь. Я даже подозреваю, что Витя живет у нас, пока меня нет, и сильно надеюсь, что доедает мое прошлогоднее варенье.

Гортензия Андреевна многозначительно поджала губы:

– Хорошо, если так, Ирочка. А вдруг у них там дым коромыслом?

Ирина засмеялась:

– Нельзя исключить.

– И вы спокойно к этому относитесь?

– Слушайте, Кирилл же на пять лет меня моложе, еще юноша почти. Пусть погуляет, раз такая оказия. Гортензия Андреевна, расскажите же, как вы съездили.

– Что ж вам рассказать? – учительница выдержала эффектную паузу. – Когда-то я вербовала, теперь меня. Круговорот воды в природе.

– Сева вас что, в спецаппарат записал, скотина такая?

– Ах, Ирочка, ради хорошего дела чего только не сделаешь…

– Это что ж, он теперь всегда сможет знать, кто пришел без сменки, а кто без домашки?

– Не все так просто.

Гортензия Андреевна скромно потупилась. Ирина улыбнулась украдкой. Старая чекистка сказала ровно столько, сколько хотела, а Сева наверняка выболтал все. Он парень хороший, въедливый и сообразительный, но слишком общительный для оперативного сотрудника. Когда Ирина по телефону сказала ему, что они с Гортензией тоже в деле и хотят знать подробности из первых уст, он не стал кричать про тайну следствия, а сразу назначил встречу.

– В общем, Ирочка, ситуация даже более странная, чем я думала, – сказала Гортензия Андреевна, взяв Ирину под руку и замедлив шаг, – и пока понятно только одно – мы должны остановить это чудовище как можно скорее.

Сильно понизив голос, чтобы слова ее не достигали Володиных ушей (он не понимает еще, но вдруг осядет в голове эта гадость?), Гортензия Андреевна рассказала, что погибшая была девушкой, что называется, из хорошей семьи, родители – преподаватели вуза, сама она в прошлом году закончила этот же вуз с красным дипломом и поступила в аспирантуру. Зато в личной жизни ей не слишком везло. Несколько коротких романов ни к чему не привели, и на момент гибели у нее не было молодого человека, которого можно было заподозрить в убийстве.

Вообще круг общения девушки был довольно узким, и никому она не успела сильно навредить за свою короткую жизнь, так что версия убийства по личным мотивам быстро зашла в тупик. Корыстные побуждения тоже не просматривались, у бедной девушки ничего не было за душой, кроме ленинградской прописки.

Однако кто-то выманил ее в полупустырь-полупарк, головную боль районной милиции, и задушил около полуночи.

Место хоть и не на самой окраине города, но глухое. С одной стороны железнодорожные пути, с другой – трамвайная линия и проспект. Да, оазис среди каменных джунглей, но добираться неудобно, да и незачем, ведь напротив располагается большой ухоженный парк с фонтаном и выходом на залив. Гораздо приятнее прогуливаться там, чем в дикой рощице, поросшей неопрятным бурьяном, заваленной мусором, который сто лет никто не убирал, и загаженной собаками.

В общем, кроме собачников, там никто не ходит, да и те только потому, что их в парк не пускают. Они там даже оборудовали тренировочную площадку для своих псов, но бывают такие места, которые вроде бы и удобные, но вот не хочется туда ходить, и точка.

Рощица заслуженно пользовалась дурной славой, и это косвенно говорило против версии о маньяке. Во всяком случае, Ирина бы сто раз подумала, прежде чем углубиться в ночную чащу одной или с незнакомцем. Это должен быть или повод настолько важный, что за него не жалко отдать жизнь, или человеку надо безоговорочно доверять. Или девушка была бесстрашная, в двадцать два года еще у многих ветер в голове не улегся. Может, маньяк оказался внешне обаятельный, а девушка считала, что красавцы в принципе ничего плохого сделать женщине не могут. Это же только грязные слюнявые отвратительные мужики бывают насильниками и убийцами, а он не такой!

Следов насилия и надругательства не было, поэтому сначала о маньяке подумал только Сева, и эту его версию коллеги осмеяли. Все, кроме судебно-медицинского эксперта. Вскрытие расписали опытнейшему врачу, и он заметил, что удушение производилось в два или даже более приемов. То есть убийца сначала затягивал петлю, потом отпускал, давал жертве передышку и начинал заново. Химическая экспертиза была еще в работе, но по отсутствию следов борьбы на теле жертвы эксперт предполагал, что она находилась под действием каких-то лекарственных препаратов, иначе должна была активно сопротивляться.

Ирина вздохнула. Получается, преступник либо тащил жертву на себе, либо опоил ее уже на месте преступления. Оба варианта выглядят довольно глупо…

Тут какое-то воспоминание тенью промелькнуло в голове, Ирина замерла, пытаясь схватить его за хвост, но в ту же секунду из канавы вдруг выбежал огромный пушистый кот, мяукнул, Володя завопил от восторга и попытался выскочить из коляски, пришлось его ловить, приманивать кота на «кис-кис», а он смерил их презрительным взглядом, отошел на несколько метров и, выставив лапу пистолетом, принялся деловито вылизывать под хвостом.

Наконец Володя успокоился. Снова тронулись в путь, но мысль исчезла, оставив по себе только противную пустоту. Что-то должно быть на этом месте, воспоминание, или логический вывод, или что-то еще. Ирина хмурилась, напрягала ум, но тщетно – мысль ускользнула в подсознание, и теперь неизвестно, появится ли когда-нибудь снова.

Ирина покосилась на Гортензию Андреевну. Та шла, сурово сдвинув брови, наверняка рассказала не все, что узнала от Севы, а только то, что Ирине положено знать. Старая школа… Ну и ладно, ну и хорошо, она все равно не собиралась гоняться за маньяком. Для этого есть специально обученные люди, слава богу.

– Главное – не сидеть сложа руки, – вдруг сказала Гортензия Андреевна, – даже крошечное что-то все равно больше, чем огромное ничего.

Федор вышел к завтраку поздно, потягиваясь и зевая.

На одной конфорке в эмалированной кастрюле с вишенкой на выпуклом боку томилась овсянка, а на соседней в маленьком судочке побулькивали сардельки в томатном соусе.

Жена стояла над туркой, выжидая ту самую неповторимую секунду, когда кофе надо снять с огня, энергичная, свежая, будто и не посещала вместе с ним вчера «легкий сабантуйчик».

– Я, пожалуй, минералочки, – сказал Федор, опускаясь на стул так, чтобы лишний раз не колебать мозг в голове.

Пожав плечами, Татьяна достала из холодильника бутылку боржоми и со стуком поставила перед ним.

– Стаканчик.

Появился и стаканчик.

Открывашку она подать забыла, и Федор снял крышечку с помощью обручального кольца. Несколько минут он наблюдал, как вода пузырится в стакане, слушал легкий шелест выходящего газа, а потом залпом выпил.

Жена положила себе овсянки.

– Ты надеялся, что я стану вырывать у тебя рюмку, как эти курицы? Кричать на всю деревню: «Федя, хватит! Федя, не пей!»

– Ну что ты…

– Это у них считается чуть ли не правилом хорошего тона, а между тем невыносимая пошлость.

Федор кивнул, отчего в голове слегка загудело.

– Ты же понимаешь, что с этими людьми иначе никак.

Жена напрягла губы и выпрямилась, как делала всегда, когда была им недовольна.

Ну и ладно, главное, что он, хоть и выпил довольно много, помнит все события вчерашнего вечера и может поклясться, что нигде не опростоволосился. Надо думать, проверку выдержал.

Федор не особо увлекался алкоголем и не пил, когда можно было этого не делать, но на таких встречах отказываться от рюмки равно политическому самоубийству. Не пьешь – стало быть, либо больной, либо стукач и нормальным людям от тебя лучше держаться подальше.

Нельзя не пить, но не уметь пить еще хуже. Потеряешь контроль над собой, свалишься в свинский образ – все, до свидания. Такого система тоже не прощает.

В молодости Федор не понимал, почему для определения деловых качеств и надежности человека обязательно надо его напоить, но с годами стал замечать, что действительно есть связь. Чем ничтожнее человек, тем быстрее он теряет над собой контроль, спирт будто стирает его лицо, нарисованное плохими красками на деревянной болванке, сильный же человек даже в тяжелом опьянении умеет держать себя в руках.

Он и сам нет-нет да и напаивал сотрудников, которых хотел двигать на повышение, и если они в пьяном виде теряли человеческое достоинство, то проверку не проходили.

С другой стороны, умение пить без сопутствующих качеств тоже ни к чему не пришьешь…

– Надеюсь, я держался в рамках, – сказал Федор, наливая себе еще минералки и раздумывая насчет сардельки.

– Да, дорогой, ты вел себя вполне прилично.

– А ты, как всегда, выше всяких похвал.

– Знал бы ты, чего мне это стоило. Эти боевые подруги… – Татьяна презрительно вздернула носик, – похоже, единственным критерием, которым руководствуются товарищи в выборе спутниц жизни, является отсутствие у избранниц интеллекта.

Федор ухмыльнулся.

– Особенно эта Ксения Васильевна! Царица, тоже мне еще… Из грязи в князи. Весь вечер пришлось слушать про Авдеева и его жену, сам понимаешь, какое это удовольствие.

История была громкая. Проректор педагогического института вдруг решил, что ему все можно, развелся и почти тотчас женился на своей аспирантке, и господь немедленно благословил их союз здоровеньким ребенком. Пока Авдеев наслаждался новым счастьем, старая жена носилась по инстанциям, совалась во все двери, в которые только можно, и даже кое-куда, куда нельзя. Ошельмовала беднягу по партийной линии, по административной, а в конце концов и по уголовной, слив сотрудникам ОБХСС кое-какие грешки мужа по части поступления студентов, и сделала это так грамотно, что не отмахнешься. Федор глубоко не вникал, но по всему выходило, что ближайшие несколько лет ребенку Авдеева придется расти без отца.

– И что ж Ксения Васильевна? Осуждала его жену? – спросил он как бы невзначай.

В глубине души Федор симпатизировал любвеобильному Авдееву и мог бы спустить дело на тормозах, если бы поступила соответствующая команда.

Татьяна махнула рукой:

– Да прямо! Восхищалась! Мол, раз Авдеев изменил, значит предал, а к предателям надо быть беспощадной. Типично плебейская логика, никакого понятия о чувстве собственного достоинства!

Федор растянул губы в улыбке.

Жена поправила воротничок кружевного халатика:

– Чтобы муж не изменял, надо себя держать в форме, а не разъедаться до состояния слонихи, чтобы потом носиться по инстанциям со слоновьим же упрямством!

Федор снова улыбнулся:

– Надеюсь, ты вчера не сказала этого вслух?

Татьяна покачала головой. Она была удивительно, редкостно красивая женщина, стройная, с тонкой костью и аристократическими чертами лица. Другие женщины такое редко прощают, поэтому ей приходилось быть особенно любезной.

– Когда вы ушли париться, эти тумбы еще три часа обсуждали, как бы они своим мужьям отомстили за измену… Безумно интересный разговор!

– Любопытно было бы послушать, какие наказания ты придумала для меня.

Татьяна отмахнулась:

– А потом мыли кости тому злополучному родственнику Тумановых. Просто удивляюсь, первые леди города, а рассуждают как базарные бабы, даже хуже.

Федор все же решился и положил себе в тарелку несколько ложек томатного соуса. Глубоко вдохнув острый пряный аромат, он почувствовал, что похмельная муть отступает.

– Если ты двадцать лет не общался со своей мачехой, так будь последователен, откажись от наследства, верно?

– В принципе да…

– Но нет, как же можно пронести кусок мимо рта? – жена фыркнула и разлила кофе по чашкам. – Тумановы же у нас нищие, на помойках побираются, им эта несчастная халупа прямо жизненно необходима!

Федор глотнул кофейку и поморщился. С похмелья показалось, будто жена вместо арабики заварила содержимое пепельницы. Он достал новую бутылку минеральной воды, приложил холодный мокрый бок к виску, краем уха слушая, как другой родственник, пользовавшийся мачехиной дачей и считавший ее своей, не сдавался без боя, а теперь, когда пришлось все же оставить плацдарм, применил тактику Кутузова. Удержался, не спалил дом, но залил все то ли известкой, то ли еще какой-то дрянью. Якобы для пользы дела, от комаров, но кого он этим хотел обмануть, просто смешно. Дамы резко осуждали строптивого родственника и сочувствовали Тумановым, а жена наоборот.

– Якобы он тоже не бедный, но я тебя умоляю, Федор! Кто может потягаться в достатке с торговыми работниками?

– Это уж точно.

– Эти упыри достаточно нахапали, чтобы уступить человеку, который заботился о старушке…

– И кто знает, может быть, действительно была необходимость обработать почву.

– Вот именно. Он же интеллигентный человек и не стал бы так мстить. Эти хамы просто мерят все по себе, вот и наводят напраслину на приличных людей. А еще вечно прибедняются… Вообще страшно видеть, какое быдло у руля. Наглое быдло, животные, которым лишь бы свое схватить, а там хоть трава не расти.

– Ты говоришь, будто ты великая княгиня, а на дворе восемнадцатый год, – улыбнулся Федор.

– А ты не иронизируй. За шестьдесят пять лет все стало только хуже. Раньше их хоть на конюшне пороли да в церкви урезонивали, а теперь что? Теперь это быдло в атмосфере вседозволенности воспитывает просто каких-то чудовищ, нелюдей и упырей.

– Что да, то да.

– И сейчас не сахар, но вообще страшно подумать о том, что начнется, когда к власти придут их детки.

Федор пожал плечами. Раньше жаркие политические дискуссии вели родители жены, а теперь, значит, подошла их очередь.

– Ты все же мамина дочка, – улыбнулся он.

Жена промолчала.

За разговором похмелье прошло, появился аппетит, и Федор положил себе немного каши. Она не успела остыть, была в точности такая, как надо, и пошла хорошо. Федор обрадовался, что отпустило и можно начинать ленивое воскресенье на диване. Такие бездельные дни редко выпадали на его долю, но сегодня законный отдых после вчерашнего возлияния.

Как раз лежит еще не читанная голубая книжечка «Нового мира», вдруг там найдется что-то увлекательное?

Жена затеет пироги, как обычно по воскресеньям, а он будет валяться на диване и принюхиваться, когда разольется по дому аромат ванили и яблок. А жена тем временем сложит губы кошелечком, чтобы всем было ясно, как она старается ради бездельников и лентяев, а никто в семье ее не ценит. И диван начнет припекать бока, придется скрываться в кабинете и делать вид, что погружен в работу, хоть немного ослабить действие жениных лучей укоризны.

Ладно, не на диване, так за письменным столом посидит, главное, что целый день не шелохнется, разве что вечером выйдет с Ленкой на пробежку.

Дочь вошла в кухню, как только он о ней подумал, и жена, собиравшаяся как раз что-то сказать ему, вдруг резко отвернулась, поджав губы. В гробовой тишине Лена зажгла газ под чайником.

– Доброе утро, – сказал Федор.

– Привет, папа, – буркнула она.

Лицо Татьяны совершенно окаменело.

Что ж, ясно. Опять Ленка где-то начудила. Девка вроде бы умная и с головой, но груба, эгоистична, родителей в грош не ставит.

В кухне повисло такое густое молчание, что Федор едва не задохнулся. Умеют же женщины нагнетать обстановку! Без единого слова, легким движением руки уютное семейное утро превращается в невыносимую тоску.

Он встал.

– Спасибо, Танюша. Пойду.

– Куда?

– Служба зовет.

Она холодно кивнула.

Федор быстро оделся и вышел из дому. Вдохнув душный запах нагретого асфальта, он вдруг почувствовал себя школьником, удравшим с уроков, когда ты опьянен свободой, но где-то в дальнем уголке души начинает прорастать понимание, что в конце концов тебе обязательно попадет.

Привычно сунув руку в карман, он обнаружил, что забыл ключи от машины. Вот и хорошо, прогуляется, совершит моцион, ведь сегодня на пробежку с Ленкой лучше не выходить. Она начнет жаловаться на мать, пытаться склонить его на свою сторону, он, конечно, не будет слушать, но Татьяна все равно обвинит его в предательстве. Нет уж, он себе не враг, вмешиваться в женские дрязги.

Между пыльных домов и чахлых ленинградских деревьев Федор дошел до дежурной части. Он понимал, что для успешной карьеры нужна не только поддержка сверху, но и подпорка снизу, поэтому иногда заходил в неурочное время, спрашивал людей, как дела, не нужна ли помощь, нет ли каких идей по улучшению работы.

Под тяжелым навесом крыльца, дающим густую приятную тень, ему встретился маленький кривоногий оперативник, мечтательно затягивающийся папироской. Саня Черепанов, живой пример того, что умение пить вовсе не является залогом успешной карьеры.

– Добрый день, Саша, – сказал Федор и протянул ладонь для рукопожатия, – как вы себя чувствуете после ранения?

– Спасибо, все в порядке, Федор Константинович.

– Рад за вас. А медаль? Награда нашла своего героя?

– Так точно.

Благожелательно кивнув, Федор вошел внутрь и поздоровался с дежурным по городу по имени, и улыбнулся в ответ, когда тот расплылся в улыбке. Любит народ прокурора, считает, что он душевный мужик и люди ему небезразличны, а у него просто очень хорошая память. Иногда слишком хорошая.

После короткой череды солнечных жарких дней наступило хмурое ленинградское лето. Небо затянуло жемчужно-серыми тучами, такими тяжелыми, что порой они опускались до самой земли и обнимали дом пеленой тумана.

Однажды вечером тучи сгустились почти до черноты, на несколько минут все замерло, а потом разразилась такая страшная гроза, что Ирина испугалась по-настоящему, прижала к себе детей, и они молча смотрели в окно, как в небе змеятся толстые молнии, похожие на корни. Молнии будто раскалывали небо пополам, такой сильный раздавался гром сразу вслед за ними, Ирина с Егором вздрагивали и втягивали головы в плечи, зато Володя с Гортензией Андреевной сохраняли полное спокойствие.

Володя на руках у матери смеялся, а Гортензия Андреевна невозмутимо вязала носок и рассказывала Егору, как интервал между вспышкой молнии и ударом грома иллюстрирует разницу между скоростью света и скоростью звука.

Ночью гроза прошла, но до утра завывал сильный ветер, и Ирина понадеялась, что он нагонит хорошую погоду.

Она ошиблась.

Утром дождь лил стеной, с шумом падал на крышу и ручейком весело журчал в пожарную бочку на крыльце.

Лужи на дорожке кипели, а на небе не видно было даже крошечного просвета.

После завтрака Егор надел резиновые сапоги, куртку, взял черный мужской зонт Кирилла, с которым смотрелся, как мультяшный гриб-поганка, и отправился играть к своему приятелю, а Ирина, сварив обед, вдруг поняла, что ей нечем заняться. Володя сидит в манежике с игрушками, стирать большого смысла нет, потому что в такую погоду белье не высохнет, а будет только киснуть, и в саду под проливным дождем тоже не покопаешься.

Ирина вздохнула. Как досадно, выпала редкая возможность почитать, а читать нечего. Наташа ничего не смогла найти ей интересного. Гортензия Андреевна получила «Грозовой перевал» и нырнула в него с головой, еще не зная, что хеппи-эндом там даже не пахнет.

Она прошлась вдоль книжных полок. Все читано-перечитано, прямо хоть носок вяжи наперегонки с Гортензией. Ирина поднялась на второй этаж, в детскую комнату Кирилла. Там стояло два магнитофона – большой, с закругленными краями, солидный бобинный, и легкий серебристый кассетник. Ирина думать боялась, сколько он стоит, не то что спрашивать.

В коробке с записями царил творческий беспорядок. Большинство кассет были не подписаны, а остальные перепутаны, Кирилл опознавал их по каким-то одному ему известным приметам. Ну да ничего, главное, что у него вся музыка хорошая, бери да слушай любую. Вот на этой, с надорванной этикеткой, Стиви Уандер, а девяностоминутная sony заполнена песнями итальянской эстрады. Это «сладкое и бабское» Кирилл записывал специально для нее, сам он слушает более возвышенные произведения.

Хорошо бы включить, но придется идти с музыкой вниз, и Гортензия начнет возмущаться, какое это безобразие и ужас, и черт знает о чем эти люди вообще поют, во всяком случае, для малыша подобная музыка точно вредна и опасна. Разрушает детскую психику со стопроцентной гарантией.

Заведет про коров, которые под музыку Моцарта дают молоко, а от современного рока дохнут, и помидоры от него тоже не растут. Мор и голод, короче говоря.

И ничего нельзя будет ей ответить, чтобы не расписаться в своем дурном вкусе и в том, что она плохая, безответственная мать.

Лучше и не заводиться.

Она спустилась вниз и застала Гортензию Андреевну в полной экипировке. Учительница собиралась к соседям, подтягивать их туповатого внука по половине предметов школьной программы.

– Куда вы в такую погоду? – промямлила Ирина.

– Ребенок должен видеть, что для исполнения долга не существует помех, – изрекла Гортензия, с хлопком открыла свой цветастый зонт и отправилась в путь.

Прежде чем она исчезла в белой пелене дождя, Ирина успела заметить, что одна спица на зонтике сломана и печально висит.

Она еще немного задержалась на пороге и вдруг увидела, как к воротам, переваливаясь на ухабах, подъезжает светлая «волга». Наверное, кто-то заплутал, подумала она, но тут машина остановилась, из нее вышел человек и, натянув на голову воротник куртки и сильно горбясь, принялся стучать в калитку.

Ирина поскорее накинула дождевик и выскочила навстречу. Сердце екнуло, когда она узнала Михаила Семеновича. Зачем он здесь?

– Что-то случилось?

– Не тревожьтесь, не тревожьтесь! – смеялся Башмачников, пока они бежали от калитки до крыльца. – Женщины любят видеть угрозу во всем непонятном, но я скорее с добрыми вестями…

Психиатр не успел сильно промокнуть, но Ирина все же подала ему чистое полотенце и занялась его курткой, явно импортной и, похоже, очень дорогой.

У Ирины никогда не было вещей такого высокого качества, но она догадывалась, что нежная лайковая кожа куртки должна бояться воды, поэтому быстро встряхнула ее и на плечиках повесила на люстре посреди веранды. Получилось смешно и жутковато.

– Витенька сказал, что вы заинтересовались моими скромными трудами, – Михаил Семенович слегка поклонился, – так я решил сам привезти, не дожидаясь оказии. Правда, вышло слегка с подмоченной репутацией.

Действительно, уголок книжечки отсырел, и на обложку упала крупная капля, отчего первые буквы фамилии автора слегка расплылись.

Ирина смутилась:

– Спасибо, но зачем же было ради нас так трудиться… Тем более вон дождь…

– Надеюсь, вы позволите мне переждать?

Вспомнив о долге хозяйки, Ирина захлопотала насчет чая.

– Мы можем даже предоставить вам ночлег, – улыбнулась она.

– О, я не хотел бы вас компрометировать, – протянул Михаил Семенович так томно, что Ирина смутилась и слегка покраснела.

– Я так мечтала прочитать вашу книгу, – быстро сказала она, – так интересно.

– Боюсь, вы будете разочарованы. Я ведь планировал развить свои идеи в серьезном научном исследовании, но, как это почти всегда бывает, нестандартную тему не утвердили, поэтому пришлось оформлять в виде научпопа, чтобы все это не кануло в небытие совсем уж незамеченным.

Ирина сочувственно покачала головой, не зная, что тут можно сказать.

– Нет, я в итоге получил свое: и степень, и звание, но единственное, чем я по-настоящему горжусь, это вот, – он показал на книжечку, – и больше уж ничего, наверное, не успею в этой жизни, только если Витьку вытолкаю на орбиту настоящей науки…

– Непросто вам будет это сделать, – усмехнулась Ирина.

– Зато инерция большая, может, далеко пойдет.

Смеясь, она достала банку прошлогоднего варенья. Позорище, конечно, но ничего не осталось в доме такого, что могло бы сойти за угощение. Придется брать сервировкой, решила Ирина и принесла из серванта вазочку тонкого стекла, которую из страха разбить использовала крайне редко, а вернее сказать – никогда.

– Неужели вы специально приехали в такую даль, чтоб вручить мне книгу?

– Не только за этим, дорогая Ирина Андреевна, не стану лукавить. Я знаю, что вы приняли живое участие в Витиной работе, и, честно говоря, хотелось бы напрямую выслушать ваши соображения.

– Михаил Семенович, я сделала для него один телефонный звонок, и все.

Он взглянул лукаво:

– Прямо все-все?

– Нет, думала, конечно. Тема-то интереснейшая.

– Ирина Андреевна, давайте посмотрим правде в глаза. Нашему замечательному Вите голову в последнюю очередь приделали, и то только для того, чтобы понимать, где верх. Никто не знает, зачем он пошел в науку, и в первую очередь он сам.

– Так почему же вы взяли его под свое крыло?

Михаил Семенович поморщился:

– Все остальные отказались, а я не кадровый военный и подобной роскоши себе позволить не могу.

– Но все-таки он хороший парень.

– Безусловно! – улыбнулся Михаил Семенович, принимая у нее чашку с чаем. – И хороший, и добрый, и заслужил свое место безупречной службой на подводной лодке, ибо лодка – это трамплин. Только от безупречной службы не появляется ни ум, ни эрудиция, ни склонность к научной работе, как бы нам ни хотелось, чтобы было иначе. Ах, Ирина Андреевна, сердце кровью обливается, когда видишь, что талантливые ребята остаются за бортом, а приходят чьи-то детки или такие вот дуболомы, и неизвестно еще, что хуже. Детки еще могут повзрослеть, если попадут в правильные руки, а эти… Ах, он жизнью рисковал на боевом посту! Прекрасно, я за него горд, но все же он не погиб и попал в адъюнктуру, а не в рай, где уже можно ничего не делать.

Ирина улыбнулась. Михаил Семенович прав, научная работа – это не только дело всей жизни, но и в первую очередь престиж, и рвутся туда не по зову души, а за материальными благами. Ученые степени и научные звания дают прибавку к жалованью, право на дополнительные квадратные метры, выезды за границу на конференции, в общем, существенно обогащают жизнь, поэтому становятся целью, а не способом признания реальных заслуг. Настоящая наука существует где-то на периферии, благодаря подвижникам, которые зачастую так и пропадают в безвестности, порой даже не успев передать свои идеи следующим поколениям, а официальная научная жизнь вся кипит в интригах вокруг званий, регалий, публикаций и прочей мишуры. Прорывные идеи не только не помогают двигать локомотив советской науки, прекрасно идущий на холостом ходу, но и откровенно мешают заслуженным ученым мужам. Это же, надо вникать, менять собственные косные модели мышления, потом рисковать навлечь на себя гнев вышестоящих… Да ну его к черту, этого новатора! Самый умный, что ли, он? А скромность, присущая великим умам, мешает новатору утвердительно ответить на этот вопрос, и он сникает, уходит в тень…

– Самое смешное, что пока они не защитились, так ведут себя тише воды ниже травы. Заглядывают в глаза, приседают, так что поневоле думаешь: ну как же не помочь такому скромному самокритичному товарищу? Спрашиваешь себя, Михаил Семенович, сможешь ли ты спать спокойно, если бросишь это беззащитное существо, и, само собой, понимаешь, что нет. И ты просеиваешь все его бредни в поисках крупицы здравого смысла, выстраиваешь что-то, хоть отдаленно похожее на научную работу, и краснеешь на его защите, потому что никто кроме тебя не знает, что ты выжал максимум из этого сырья. И уговариваешь коллег, и они соглашаются кинуть белый шар только лишь потому, что через месяц сами приведут на ученый совет точно такого же малахольного соискателя… В общем, протеже твой с грехом пополам защищается, а через месяц смотришь, бац, а он уже корифей. Уже покрикивает на коллег, и о чем-то судит, и с тобой общается на равных и даже свысока.

– Что есть, то есть, – улыбнулась Ирина, – но Витя, мне кажется, не такой.

– Ох, Ирина Андреевна, это про каждого так думаешь… Ах, как не помочь такому чудесному мальчику, у него же мама не переживет, что родила сына-идиота. А тот честно отслужил, геройский герой, а что зво́нит и ложит, так наплевать на то.

– Попробуйте варенье, – Ирина чуть подвинула хрустальную вазочку на высокой тонкой ноге.

Михаил Семенович послушно взял. С ложечки сорвалась капля, но гость успел подставить блюдце, и скатерть не пострадала. Малиновое варенье вдруг вызвало у Ирины ассоциации с кровью, и она поморщилась, отгоняя эту неприятную мысль.

– Так и живем, – продолжал Башмачников, – каждый думает, что от одного лишнего бездаря в науке ничего не изменится, и сами не замечаем, как серость поглощает живую мысль. Ведь почему умирают научные школы, Ирина Андреевна? Именно потому, что они становятся престижными и туда идут уже не по зову сердца, а за деньгами и статусом, и в итоге масса дураков становится критической.

Ирина сочувственно вздохнула, а сама подумала, как хорошо, что Гортензия ушла на просветительную работу. Иначе они с гостем до вечера сливались бы в экстазе, что вот раньше-то было настоящее образование, оценки ставили строго, но честно и знания давали такие, что средний человек после школы мог жить насыщенной и интересной жизнью, но в то же время понимал, что институт ему не по плечу, и, довольный, шел трудиться на завод. А теперь всякую серость тянут за уши, чтобы показатели не портить, так что эта серость от учебы даже не устает и ошибочно считает, что ей подвластны любые горизонты науки. Может, оно и справедливо, но поднадоела уже эта филиппика.

– Знаете, бывают такие несносные дети, – Михаил Семенович положил себе еще варенья, – вся группа дружно идет в зоопарк, держатся за руки, поют песенки, мечтают увидеть обезьянок, и тут посреди этой благодати один ребенок вдруг валится на асфальт и выдает примерно следующее: «А никуда я не пойду, и хрен вы мне что сделаете!»

Ирина фыркнула. Ситуация была знакома ей не понаслышке.

– Когда все остальные дети хотят идти, а направляют их опытные воспитатели, то эта выходка обычно быстро купируется, но представьте, когда таких детей больше половины? Есть большой риск, что обезьянок они так и не увидят.

– Надеюсь, не все так плохо.

– Не все. Но Витя, увы…

– Зачем же вы поручили ему разрабатывать такую сложную тему?

– Чтобы он хоть чуть-чуть хлебнул настоящей науки и понял, чему собирается посвятить жизнь. Ирина Андреевна, а не хватит ли мне брюзжать? Не перейти ли к делу?

– Перейти.

– Уверен, что у вас есть какие-то соображения…

Ирина развела руками.

– Понимаете, я чувствую перспективу, – горячо продолжал Михаил Семенович, – но наука тем отличается от искусства, что опирается на факты, а не на фантазии.

Ирина пожала плечами. Она почти физически ощущала, как ее хотят вовлечь в борьбу, и решила прикидываться дурочкой до последнего.

– Но дело, в общем, не в нашей с Витей карьере, а в том, что количество этих выродков растет по экспоненте, а у нас на вооружении ничего нет, кроме традиционных методов сыска. Буквально война на пороге, а мы не готовы.

– Традиционные методы тоже работают, – заявила Ирина, – если применять их добросовестно и с умом.

Башмачников вскинулся так, что зашатался хлипкий дачный столик:

– Ирина Андреевна, дорогая вы моя, вы что же думаете, я не могу себе другую тему найти, попроще и побезопаснее? Уверяю вас, я полностью состоялся и как врач, и как ученый, и мне совершенно нет никакой необходимости карабкаться на баррикады, а про Витю я вообще не говорю. Дам ему разрабатывать олигофренов, так он только счастлив будет, ибо они ему практически братья по разуму.

Ирина усмехнулась.

– Мне это все нужно только потому, что я гражданин и хочу выполнить свой гражданский долг. Сейчас, в свете сегодняшней статистики, проблема кажется надуманной, даже фантастичной, и уж всяко не стоящей того, чтобы тратить силы и средства на ее тщательное изучение. Подумаешь, раз в десять лет появляется ублюдок, жаждущий убивать ради убийства, ведь его жертвы – это даже не капля в море в общей статистике преступлений. Он все равно что орфанное заболевание – да, тяжелое, да, интересное для изучения, но случаев так мало, что вложенные в изобретение лекарств средства не отобьются никогда. Только в случае маньяков ситуация в корне изменится еще при нашей с вами жизни.

– Вы не слишком пессимистичны?

Михаил Семенович, нахмурясь, покачал головой:

– Отнюдь. Беспросветное существование рождает чудовищ. Нищета, пьянство, безотцовщина, безразличие матери от крайней измотанности – все это, дорогая моя, факторы очень нехорошие и во времени нарастают как снежный ком. Невротик воспитывает тяжелого невротика, тяжелый невротик – психопата, психопат – маньяка-убийцу. Патологические династии… Мы не в силах влиять на социальное устройство, но можем хотя бы придумать, как вычислять серийных убийц. Это в наших силах, и поэтому я прошу вашей помощи, Ирина Андреевна.

– Тайна следствия – это серьезное дело, Михаил Семенович.

Фыркнув, гость лукаво погрозил ей пальцем:

– Ах, Ирина Андреевна, дорогая вы моя, или вы хотите мне сказать, что не знаете, как у нас все решается? Вот уж позвольте не поверить! Макаров мог бы нам помочь, ведь он когда-то сталкивался, не понаслышке знает, что это такое. У вас нет на него случайно выходов?

Ирина поднялась и пошла за сумочкой. После долгих поисков та обнаружилась в капюшоне Володиной коляски, а тут и сам Володя возмутился, что его долго не берут на ручки.

С сыном на руках Ирина с трудом перелистала записную книжечку и продиктовала Михаилу Семеновичу номер приемной прокурора.

– Пусть Витя запишется к нему на прием по личным вопросам.

– Там же очередь наверняка на год вперед…

– Сейчас лето, так что, может быть, и нет.

Михаил Семенович скрыл свое разочарование под залпом комплиментов ей и Володе и отбыл, попросив разрешения как-нибудь еще злоупотребить ее гостеприимством.

Вскоре вернулась Гортензия Андреевна, и, хоть выразила сожаление, что не познакомилась с таким интересным человеком, видно было, что это неправда.

– Вообще-то очень странно, что он сорвался из города в непогоду только ради того, чтобы преподнести экземпляр своей книги малознакомой женщине, – сказала она сухо.

– Ничего удивительного, он просто надеется через меня выйти на прокурора города. Видно, больше никто в его окружении помочь не в силах.

– А вы?

– А у меня нет на Макарова выхода.

– А у меня, как ни странно, есть, – вдруг заявила Гортензия Андреевна.

– Как это?

– В свое время я учила его дочку, и, хоть категорически не приемлю блат, а его жена считает меня старой дурой, ради хорошего дела я готова через это переступить.

Ирина поморщилась. Почему жизнь всегда ткнет носом в то, что хочется забыть? Судьба свела ее с Макаровым, когда она была еще совсем юной и неопытной судьей, а он тоже юным прокурором района, чуть ли не самым молодым за всю историю.

Она как раз ждала Егора, и благодаря сочетанию неопытности и беременности ей расписывали самые простые и не кровавые дела. Таким на первый взгляд казалось дело о дорожно-транспортном происшествии, но как только она начала его рассматривать, так картинка, нарисованная следствием, посыпалась. Там был замешан настолько высокопоставленный чиновник, что следователь даже не сильно старался, выгораживая его, видимо, думал, что у судьи от громкого имени парализует волю и мозг. Но Ирина тогда была поглощена семьей, мечтала быть домохозяйкой, о карьере не беспокоилась, зато считала, что раз уж приходится трудиться, то надо делать это добросовестно.

Вот она и начала вникать и перенесла заседание, а на следующий же день к ней прискакал Макаров, с трудом скрывающий ярость под обходительными манерами и снисходительной улыбкой.

Встретив Федора Константиновича впервые, Ирина была сильно впечатлена. Статный, высокий, длинноногий, косая сажень в плечах, мечта, а не мужчина. Лицо его прекрасно подходило к высказыванию «если мужчина чуть красивее черта, то он уже великолепен», и ясно, что из юридических дам влюблена в него была не только одна Ирина.

Он казался суровым, смелым и мужественным человеком, и порой она позволяла себе помечтать, какой хорошей женой и преданной соратницей могла бы стать для прекрасного прокурора. Просто сладкие грезы, рудименты детской влюбленности, ничего больше.

И вот этот герой сам к ней приехал и принялся очень вежливо уговаривать молодую и неопытную, да к тому же еще в интересном положении даму не делать глупостей, а быстренько вынести приговор и жить дальше.

Ирина слушала, а во рту становилось кисло от обиды, что этот удивительный красавец с репутацией человека, пробившегося исключительно благодаря уму, мужеству и таланту, мужчина, максимально приблизившийся к ее идеалу, оказался обычным лизоблюдом и холуем.

Она пыталась объяснить, что следствие проведено с грубыми ошибками, и виновный на самом деле является потерпевшим, и что она не готова просто так, не разобравшись, упечь на нары невиновного, и Макаров вроде бы с ней даже согласился и заметил, как приятно видеть на судейском месте такую принципиальную и въедливую молодежь.

И как будто позволил ей действовать по справедливости, но адвокат подсудимого неожиданно взял больничный, потом свалился с какой-то хворью гособвинитель, а там Ирина ушла в декрет, и дело передали другому судье, который сделал все как надо.

Самое противное, что тот случай послужил толчком для первого крупного скандала между ней и отцом Егора. Муж орал, что она зря строит из себя самую умную, систему не переделать, а надо жить по ее правилам. Все равно сильные мира сего сделают как хотят, а если Ирина попробует помешать, то ее просто раздавят, а для гарантии и ее ближнее окружение, а он не хочет спустить свою карьеру в унитаз из-за строптивости жены.

Ссора была ужасная, и Ирина тогда впервые почувствовала омерзение оттого, что связала свою жизнь с таким ничтожеством, но быстро загнала это неприятное чувство в подсознание. Ведь самое страшное для женщины – это остаться одной, не правда ли? Ведь то, что у тебя есть муж, видят все, а что он трус и холуй, видишь только ты, поэтому надо, как пел Высоцкий, «стиснуть зубы да терпеть».

К счастью, муж сам ушел, а то она бы до сих пор терпела, и страшно подумать, во что бы превратилась.

Карьера Макарова развивалась стремительно, и вскоре Ирина стала для него совсем мелкой сошкой, но, если изредка приходилось сталкиваться, он всегда улыбался, называл ее по имени и отчеству, будто она и не пыталась никогда ему перечить. Порой ей хотелось думать, что он тогда внял ее доводам и процесс заволокитился до ее декрета по чистой случайности, но из надежных источников она знала, что Макаров высоко взлетел именно потому, что точно знает, кого можно привлекать к ответственности, а кого нет. Например, детки первых лиц могли хулиганить как хотели и спать при этом совершенно спокойно. И расхитителям социалистической собственности выше определенного уровня тоже было особенно не о чем волноваться.

С годами он не расплылся, как многие высокопоставленные чиновники, а наоборот, стал суше, резче, интереснее, а манеры сделались еще тоньше и обходительнее. Про себя Ирина называла его «царедворец». Возможно, он бы принял ее и вник в проблему, все же при всем своем холуйстве Макаров был очень даже не дурак, но Ирина не хотела ни при каких обстоятельствах быть обязанной ему.

– Ах, Гортензия Андреевна, он прислушивается только к сильным мира сего, нам с вами нет смысла даже пытаться.

– Очень хорошо, – сказала учительница, – потому что я бы предпочла не возобновлять общения с этим семейством.

– А что так?

– Злословить не хочу, а хорошего сказать нечего, – отрезала Гортензия Андреевна и принялась яростно вязать свой носок. Спицы угрожающе позвякивали.

Ирина взяла рубашку Егора, к которой уже три дня руки не доходили пришить пуговицу.

Карьера Макарова и правда стартовала с поимки маньяка. Повезло ему, что душегуб объявился именно в городишке, куда Федора Константиновича распределили после университета, иначе сидеть бы ему в той дыре не пересидеть.

Дело тогда было громкое. Все же городок вокруг завода – это не глухая деревня, но и не мегаполис, где всем на все плевать и маньяк может убивать много лет, прежде чем его преступления объединят в серию.

Там люди быстро поняли, что среди них завелся монстр, и стали настойчиво требовать от властей его поимки. После пятого убийства город стоял на пороге волнений, собирались прислать группу из Москвы, но тут молодой следователь Макаров вычислил преступника.

Ирина не помнила подробностей, кроме того, что маньяк, наводивший ужас на весь город, оказался каким-то пропитым алкашом, который не дожил даже до суда. Впрочем, это неудивительно: даже бытовые убийцы в большинстве своем имеют серьезный дефект личности, а уж что творится в душе маньяка, страшно представить. Та самая темная жажда, которая заставляет их совершать преступления, не дает и вписаться в общество.

Когда судили Кирилла, профессор сказал, что у маньяков есть одна общая черта – они ничтожны, и пока это единственное утверждение, с которым можно согласиться и выносить на суд ученого сообщества. Да, в одном случае маньяк занимал высокий пост, но только благодаря тому, что родился в семье крупного руководителя.

Интересно, кстати, позволят ли Вите и Михаилу Семеновичу работать с этим случаем? Было бы неплохо, ведь тут маньяк как раз не расстрелян, а находится на принудительном лечении, и психика его доступна для исследования. Только если его признали невменяемым по блату, то по этому же самому блату могут и запретить проводить с ним научную работу. А вот маньяка, пойманного Макаровым, почему бы не включить? Дело давнее, конечно, но срок хранения не вышел, все бумаги должны лежать в архиве, и история такая жуткая, что люди наверняка живо ее помнят.

Да, хорошо бы расспросить Макарова, ему, наверное, приятно будет вспомнить молодость, но боже мой, как не хочется связываться с ним…

– С другой стороны, – вдруг сказала Гортензия Андреевна, отложив вязание, – если бы люди по деловым вопросам общались только с теми, кто им нравится, человечество до сих пор не вылезло бы из пещер и шкур.

Федор любил ездить в Москву ночными поездами. Нравилось засыпать под стук колес в мерно покачивающемся вагоне, нравились стальные подстаканники и темный тягучий чай. Злые языки утверждали, будто проводницы для цвета добавляют соду, чем экономят на заварке, но Федор все равно пил железнодорожный чай и потом с удовольствием ложился на хрустящие, но все равно чуть влажные простыни спального вагона.

Иногда везло с попутчиками, иногда не очень. Если попадалась женщина, то Федор деликатно выходил из купе и подолгу стоял у окна в коридоре, глядя, как болотистый лесок сменяется полем, потом проносится мимо ряд изб, то мрачно-бревенчатых, а то, наоборот, выкрашенных в веселенький голубой цвет, крепких или не очень, но с обязательно покосившимися сенями.

Зимой, а особенно поздней осенью, ночь накрывала землю рано, и в темноте угадывались только очертания домов да горели уютным теплым светом одинокие окошки, а иногда и вовсе ничего не было видно. Зато летом солнце, давно ушедшее за горизонт, долго еще освещало небо чудесным и немного таинственным теплым светом, и видно было далеко, как днем.

Наверное, ему просто нравилось быть пассажиром, хоть на несколько часов выпадать из привычного хода жизни ни на что не влиять и не принимать решений.

Но в этот раз секретарша взяла ему билеты на самолет, несусветная глупость. Аэропорт далеко, приезжать надо заранее, рейс могут задержать или вообще отменить, и в итоге времени потратишь столько же, а нервов в сто раз больше. Федор хотел выругать секретаршу за самоуправство, но сообразил, что лето, пора отпусков, все билеты раскуплены, а к кому обратиться, девчонка еще не знала, вот и взяла на самолет, а теперь расписывает ему удобства авиаперевозок.

В Москве его приняли так хорошо, что стоило потерпеть неудобную дорогу.

Не сказали ничего определенного, но опытный аппаратчик Федор видел, что отношение к нему сильных мира сего неуловимо изменилось. Его приветствовали как своего, представляли руководителям, от которых прежде он удостаивался только милостивого кивка, и принимали в откровенные до интимности беседы. Высокий чин из прокуратуры спросил, как здоровье не просто супруги, а Татьяны Ивановны, и это был красноречивый признак, что скоро его переведут в Москву.

Опустившись в кресло самолета и пристегнув ремень, Федор закрыл глаза и погрузился в мечты о своей будущей московской жизни. Другая должность, другая специфика работы, но он быстро вникнет, об этом волноваться нечего.

Татьяна, ясное дело, поедет с ним. Губы подует, конечно, чтобы он понимал, на какие жертвы ей приходится идти ради семьи. Ну да, должность доцента кафедры истории университета ей в Москве вряд ли предложат, придется искать что попроще, но мужа одного она точно не отпустит. Зато Ленка в Ленинграде останется, что отлично, а то от ее скандалов с матерью дома сделалось совершенно невыносимо. Пусть поживет сама, хлебнет самостоятельности полным ртом, может, начнет что-то проясняться в голове.

Федор улыбнулся. Нет, пожалуй, до должности Генерального прокурора ему не дорасти ни при каких обстоятельствах. Надо это понимать, но попытаться стоит, а там как знать…

Вдруг его славный путь будут еще ставить в пример будущим поколениям?

Тут на ум пришла Гортензия Андреевна, и настроение испортилось. Вообще визит Ленкиной первой учительницы беспокоил, как гвоздь в ботинке, вроде бы привык, притерпелся и забыл, но другой раз неловко наступишь, и ужалит.

Старуха позвонила ему домой, потребовала аудиенции так, будто имела на это право, и в назначенный час явилась к нему на службу в компании опального Башмачникова и какой-то горы мускулов с безмятежной улыбкой.

Федор поморщился. К Башмачникову в их среде было двойственное отношение, что-то вроде корпускулярно-волнового дуализма. Его теории, в чем бы там они ни состояли, считалось модным обсуждать среди жен, и книга его тоже читалась с удовольствием, но сам Михаил Семенович был, что называется, не вхож. Слишком смелый, слишком неудобный, слишком опасный. Сходить к нему на прием – да, пригласить в дом – нет, нет и еще раз нет. Заплатить за этот прием круглую сумму – пожалуйста, оказать протекцию – ни в коем случае.

Фамилия его была на слуху не только из-за смелых идей, но и главным образом потому, что Башмачников был тем самым строптивым родственником Тумановых, не желавшим отдавать им дачу, и ленинградский бомонд отвергал его именно поэтому. Зачем вставать на сторону врага королей дефицита? Новая финская мебель всяко дороже, чем дружба с психиатром, пусть и доктором наук.

Федор тоже не собирался портить себе жизнь невыгодной дружбой, но из любопытства хотел спросить, насколько обоснованными были притязания Башмачникова на тот участок и с какой целью он, отступая, засыпал землю каким-то говном? Жест, конечно, эффектный, но мало вяжущийся с образом интеллигентного человека.

Но Башмачников заговорил сразу с порога, и мысли о чужих семейных дрязгах тут же вылетели у Федора из головы.

Он кивал, улыбался, а в груди поднималось что-то противное, холодное и липкое. Может быть, страх, а может, что-то еще.

Федор попросил секретаршу сделать чаю, сам состроил максимально доброжелательную и заинтересованную физиономию, задал несколько вопросов, не столько из любопытства, сколько показывая, что вник, и заключил, что тема действительно важная, поэтому Башмачников может всецело рассчитывать на его поддержку.

Если в городе вдруг появляется маньяк, то такие дела он берет под свой личный контроль, поэтому сотрудничество психиатров со следствием будет согласовано.

После ухода Башмачникова Федор долго ходил по кабинету, смотрел в окно, и только к вечеру удалось слегка привести мысли в порядок, а успокоился он только на следующее утро.

Вдохнул аромат свежемолотого кофе и овсяной каши на молоке, и понял, что жизнь идет прежним порядком, и беспокоиться не о чем. Прошло без малого двадцать лет, и те, кто знает правду, давно мертвы, а остальные пусть говорят что хотят.

Но все-таки вспоминать о той встрече было неприятно.

Федор сел поудобнее в кресле и подумал, что маньяков хватает здесь и сейчас, и Башмачникову совершенно не нужно ехать за этим добром двадцатилетней давности на другой конец страны. Все обойдется.

Он огляделся. Посадка закончилась, сейчас стюардессы должны рассказать о правилах безопасности и раздать конфетки «Взлетные». У него даже рот наполнился слюной, так захотелось кисленького, но хорошенькая девушка в аэрофлотовской форме и с учительским пучочком на голове вдруг наклонилась к нему и вполголоса спросила, не согласится ли он поменяться местами с беременной женщиной. Федор встал.

– Да, да, конечно.

Отступив, он смотрел, как девушка усаживает на его место бледную женщину с огромным животом и опухшими губами. Вид у нее был такой, будто она начнет рожать через секунду.

Федор поморщился. Вид женщин в интересном положении всегда вызывал у него тоску, но пришлось ждать, пока стюардесса отведет его на новое место.

Хорошее настроение испарилось без следа.

Новое место оказалось в самом конце, возле туалета, и Федор запоздало подумал, что мог бы и отказаться. В конце концов, это не он запихнул в самолет бабу на сносях, то было ее собственное разумное решение.

«Интересно, хоть кофе принесут?» – вздохнул он, устроил дипломат на багажной полке, посмотрел на соседку и расстроился оконча-тельно.

Девушка показалась ему некрасивой, скучной и серьезной, но он все равно поздоровался. Она кивнула и вернулась к чтению.

Федор сел, пристегнулся, случайно взглянул на страницу ее книги и не сдержал удивленного возгласа.

Девушка захлопнула толстый зеленый том.

– Извините.

– Нет-нет, это я виноват. Нельзя заглядывать в чужое чтение, но я случайно.

Она пожала плечами:

– Мы слишком близко сидим, так что без вариантов.

– Вы читайте, читайте.

– А вы не будете шокированы?

Федор сказал, что он прокурор и всякое повидал, так что картинки из учебника по медицине для него тьфу, в отличие от беременной женщины, которая, наверное, из-за этого сейчас родит.

– Что вы, я при ней не открывала. Роды принимать у меня сегодня в планах не стояло. Так можно я почитаю? Вы простите, у меня просто завтра сложная операция, надо подготовиться.

Федор прикрыл глаза. Может быть, задремал, но вдруг так уютно показалось сидеть рядом с девушкой, слышать шорох страниц, едва различимый в ровном тихом гуле двигателей, что почудилось, будто он дома. Плечо девушки слегка касалось его плеча, она, наверное, этого не замечала, а ему было очень приятно, будто рядом близкий и родной человек.

Странное чувство, немного смешное в его годы, но Федор не открывал глаз, чтобы чары не развеялись слишком быстро.

Подошла стюардесса, спросила, не хочет ли он воды или кофе. Видно, это была такая награда ему, что согласился поменяться местами.

Федор покачал головой и спросил, может быть, что-то для дамы?

Девушка сказала «нет, спасибо» и улыбнулась стюардессе. Тут Федор почувствовал, будто его затягивает в какой-то водоворот сила, о которой он пока знает только одно – сопротивляться ей почти невозможно. От улыбки лицо девушки преобразилось, может, и не стало красивее, но Федор понял, что никогда ничего лучше в жизни своей не видел и не увидит.

Теперь он пристально смотрел на нее и думал, как бы сделать так, чтобы она снова улыбнулась.

Перелет от Москвы до Ленинграда проходит быстро, и пока Федор придумывал слова для начала разговора, лайнер приступил к снижению.

Девушка строго и серьезно выполнила указания бортпроводниц, пристегнулась и проверила спинку кресла. Когда приземлились, она не стала ломиться к выходу, а спокойно сидела, читая свою жуткую книгу, в ожидании, пока схлынет основной поток. Федор тоже остался сидеть, немножко продлить странную мимолетную радость, вдруг выпавшую на его долю. Наконец встали. Он помог ей снять сумку с багажной полки, она улыбнулась, отчего сердце Федора глупо екнуло.

Он пропустил девушку вперед, она быстро пошла, не оглядываясь, и только внизу, на летном поле, когда садились в автобус, он заметил, что фигура ее не слишком хороша. Тонкая талия, но широкие бедра, именно то, что он в женщинах не любил. Только в этот раз это почему-то не имело никакого значения.

В автобусе они оказались далеко друг от друга, он поймал ее взгляд, кивнул, и она улыбнулась в ответ, и Федор почувствовал какую-то странную зыбкость, будто переходит из одного агрегатного состояния в другое.

Он стоял близко к двери, поэтому вышел первым и быстро зашагал к выходу. Миновал жиденькую толпу встречающих, прошел сквозь самораскрывающиеся двери, некстати вспомнил, какой восторг эти волшебные стеклянные двери вызвали когда-то у Ленки, вдохнул молочный воздух белой ночи и уже зашагал к машине, как вдруг какая-то неведомая сила заставила его развернуться и с колотящимся сердцем высматривать девушку в зале прибытия.

Только он подумал, что все правильно и не надо искать приключений на свою практически седую голову, как девушка показалась из-за квадратной сероватой колонны.

– Давайте я вас подвезу, – Федор быстро шагнул к ней, – я на колесах.

Она пожала плечами:

– Это неудобно.

– Неудобно в аэропорту ночевать. Или на такси за десятку ехать.

– Тоже верно. Но вы, наверное, торопитесь домой, а я живу на диком ЮЗе…

– Где?

– На юго-западе.

– Мне по дороге, – соврал Федор.

Он повел ее к своей «Волге», ликуя в душе, что решил не напрягать водителя. Федор вообще был человек чуткий к общественным настроениям и ощущал, что больше всего народ недоволен именно привилегиями чиновников, личными водителями, закрытыми магазинами и прочей шелухой, поэтому старался быть демократичным и проявлять спартанскую натуру в тех случаях, когда это не стоило больших усилий. Он сам доехал до аэропорта, оставил машину на стоянке, и теперь судьба по-царски вознаградила его.

Он распахнул перед девушкой дверку.

Сел за руль, показал на пепельницу.

– Курите, если хотите.

Она покачала головой.

Федор выехал со стоянки, немного рисуясь своим умением перед пассажиркой.

Возникло уютное, мирное молчание, которое связывает людей больше, чем любой разговор.

– Вы отлично водите, – девушка сказала это, только когда они проехали метро «Московская» и свернули на Ленинский проспект.

Федор приосанился:

– Да, в армии я был генеральским шофером, а потом, когда учился в университете, подрабатывал на «скорой».

– Так мы практически коллеги?

– Что вы, я не претендую. Так, носилки спустить, баллоны в адрес поднять…

– Это все равно. А вы какой водитель были, адский или человек-тормоз?

– Адский-адский. Дьявол на колесах.

– Это чувствуется, – сказала девушка серьезно.

– Я вообще летчиком хотел быть, но не приняли.

– Что так?

– Сказали, пазухи.

– О, – сочувственно вздохнула девушка, и Федору стало неприятно, что она подумает, будто он больной.

– Зато когда в армию пришло время идти, пазухи оказались такие, что нельзя пожелать лучше, – быстро сказал он.

– Это хорошо.

– Куда дальше?

Девушка показала очень толково.

Перевалило за середину ночи, и небо приобрело густой цвет морской волны, но малиновый свет предстоящего восхода уже пробивался потихоньку из-за крыш высоких узких многоэтажек, нагромождением углов похожих на геологические кристаллы.

Федор вышел из машины.

– Ой, спасибо, не беспокойтесь, – девушка вдруг смутилась, – вы и так потратили на меня слишком много времени.

– Я просто загляну с вами в парадную на всякий случай. Знаете, просто чтобы не добавлять подчиненным завтра лишнего глухаря.

Девушка засмеялась:

– Да, это аргумент весомый.

– Прошу вас, не бойтесь меня.

– То есть вы хороший? – уточнила девушка.

Федор пожал плечами:

– Да нет, скорее плохой, но к насилию точно не склонен.

Он придержал тяжелую дверь, и они вошли в подъезд, сырой и холодный, как склеп.

Девушка начала подниматься, и Федор вдруг решился:

– Телефончик не оставите? – спросил он. Прозвучало по-студенчески жалко, и Федор, кажется, покраснел.

– Нечем записать.

– Ничего, я запомню.

– Ладно, – она быстро продиктовала цифры, – если запомните, то звоните. Спасибо, что подвезли.

– Вам спасибо.

Он еще постоял внизу, глупо улыбаясь, слушал, как гулко раздаются в парадной быстрые легкие шаги, как звенят ключи, а потом увесисто хлопает дверь.

Все, можно домой.

По дороге он, кажется, немного нарушил правила. Вспомнилась юность, работа на «скорой». Всякое бывало тогда, и он сам тоже, наверное, был другим. Не сильно другим, но немножко все-таки лучше, чем теперь. Странно, он давно отсек, вычеркнул из воспоминаний детство и юность, а сейчас вдруг всплыли они в памяти и, удивительное дело, не вызывают ни боли, ни сожалений.

К выходным распогодилось, и Кирилл приехал вместе с Витей, у которого руки чесались подправить что-то на чердаке. Ирина решила не вникать в детали, ее задача – накормить работника как следует.

Егор не убежал играть, наоборот, привел друзей с собой, таким образом в распоряжении Вити оказался не только Кирилл, а целая строительная бригада.

Ирине было немного боязно и стыдно перед родителями друзей Егора, что их дети вкалывают у нее на участке, как негры на плантации, да еще в опасных условиях, но Витя оказался таким ласковым и добродушным наставником, так хорошо общался с ребятишками, что она совершенно успокоилась. Кирилл всегда был добр к приемному сыну, приветлив с его друзьями, но такого восторженного, даже умиленного отношения к чужим детям, как у Вити, Ирина никогда раньше не встречала, притом что со взрослыми Зейда бывал хмур и угрюм, а порой даже хамоват.

И дети его обожали, и крутились тут не потому, что интересовались строительством, а просто были в восторге от общения с таким большим и добрым человеком.

Обычно летом она готовила легкие супы, но ради Вити решила сделать жирный наваристый борщ, с большим запозданием вспомнив, что он хохол, и как бы она ни старалась, для него это будет просто суп со свеклой, жалкий и невыразительный.

Хотя обычно Витя наворачивал ее стряпню без всякой критики, мол, он с пятнадцати лет по общагам, соскучился по домашнему.

Она посолила огненное варево, бросила лавровый лист, убрала мощность плитки до самого минимума и оставила доходить.

Вышла на улицу, вдохнула свежего воздуха после жара летней кухни и вдруг обнаружила Севу, нерешительно постукивающего в открытую калитку.

– Привет, заходи скорее! – подбежала она. – Ты с семейством, надеюсь?

Ирина лихорадочно прикидывала, как им всем разместиться, ведь дом большой, но не резиновый.

– Один. А Фригмунд Зейд где?

– Кто?

– Витя, господи!

Ирина засмеялась, удивленная, что Сева знает Зигмунда Фрейда, да и Витю, честно говоря, трудно заподозрить в близком знакомстве с трудами гения психоанализа.

Она подошла к дому и покричала. В чердачное окошко с большим трудом протиснулся Витя.

– Сева? А шо сталося?

Сева молча достал из болоньевой сумки бутылку водки.

– О, не-не! Печень все. Ушла. Сказала, если что, ищите меня в малом тазу.

– Слазь давай. По делу перетереть надо.

Витя засмеялся:

– Та шо там метушиться? Почекай маленько, коммунизм победит, и все добре будет.

– Зейда!

– Разумные люди кажут, не нам чета.

Витя наставительно поднял палец и исчез.

– Сейчас спустится, – сказала Ирина, – ты проходи пока, располагайся. Пообедаешь с нами?

Ирина стала накрывать на веранде. Раздвинула стол, постелила старую льняную скатерть с мережками, в центре вытершуюся до тонкой паутинки, но там, где ткань свисала со стола, она оставалась добротной и плотной. Кое-где виднелись следы старых пятен, которые уже никак невозможно отстирать, и Ирина, разглаживая по столешнице мягкую материю, вдруг подумала, что ее не было здесь, пока скатерть истиралась, и эти еле видные разводы появились без нее. А вот теперь она вдруг стала всему этому хозяйкой… И дому, и старому пузатому буфету с причудливо застекленными дверцами, в которых так смешно преломляется солнечный свет, и тарелкам с синим широким ободком, которые единственные уцелели в войну от большого парадного сервиза. Интересно, что думает Кирилл? Не считает ли, что она слишком вольно распоряжается наследием его семьи, на которое, в сущности, не имеет никакого права? Ирина застыла со стопкой тарелок в руках. Народу много, все равно придется доставать парадную посуду, ведь надо и ребятишек покормить, зря, что ли, они старались? Сначала Ирина щепетильно относилась к детскому питанию, ведь мало ли у кого какие особенности, аллергия, например, или диабет, всякий раз бегала к мамам и бабушкам, спрашивала, можно ли угостить их чадо обедом, а потом стороны достигли соглашения, что если дети заигрываются, то иногда можно их для приема пищи не разводить по домам, а кормить на месте.

Ирина еще раз посчитала в уме количество едоков. Нет, повседневными тарелками не обойдешься. Как лучше, спросить Кирилла, можно ли взять нарядные, или она только обидит его этим бестактным вопросом? Господи, она ведь так мало знает о его юности, о родителях… Они умерли давно, за много лет до ее замужества, и Кирилл рассказывал о них скупо. Единственное, что ей было точно известно, да и то из материалов уголовного дела, что, когда его мама заболела, Кирилл сразу после школы пошел работать на завод, чтобы содержать семью. А был ли он близок с родителями, насколько сильно переживал их ранний уход из жизни, муж никогда не рассказывал… А она не спрашивала, дура. Деликатность проявляла, а теперь вот не знает, какие тарелки поставить.

Она принялась накрывать. Тарелки глухо стучали по столешнице. Если присмотреться, можно было заметить, что кое-где рука мастера дрогнула, ободок получился не идеально ровным, а на другой тарелке с кисти сорвалась крошечная капелька и оставила едва различимый след на белизне фарфора.

Старинная ручная работа, но почему-то эти раритеты оказались сосланы на дачу, притом что в городе у Кирилла нет особенно ценного фарфора. Она не знает, не хочет знать, да и про свое прошлое рассказывает мужу неохотно. Что он не знает про ее роман с женатым человеком, это понятно, но она ведь и про детство свое не сильно распространяется.

Его родители умерли, с ними уже не познакомишься, но ведь ее мама жива-здорова, а объединения в общую семью почему-то не получилось. Они с Кириллом сами по себе, они с мамой сами по себе. И мама с внуками тоже сами по себе. Не срастается…

Да что говорить, если муж лучше сроднился с Гортензией Андреевной (именно Кирилл выступил с инициативой пригласить ее на дачу), чем с матерью своей жены, которая тут была пару раз, и то без ночевки.

Вот что мешает им всем слепиться в единый монолит, куда бы вошли и покойные родители Кирилла?

Володя вдруг бросил погремушку, встал в манежике, потрясая перила, энергично что-то залопотал, почему-то напомнив Ирине высокопоставленного партийного руководителя, выступающего с трибуны. Она засмеялась. Время летит быстро, моргнуть не успеет, как Егор с Володей приведут каких-нибудь девушек, и придется срастаться в единый монолит с ними и с их родителями. Как она тогда запоет, интересно?

Вошел Кирилл, раскрасневшийся, веселый от работы, и подхватил Володю на руки.

– Кирюша, а можно я детям эти тарелки поставлю? – решилась Ирина.

– А чего нет-то?

– Или лучше детские, а то вдруг эти разобьют.

– Та если разобьют, то однаково, шо те, шо эти… Ой! Понабрался от Витька, гляди, скоро и Егорчик у нас размовлять начнет.

– Пора ему уже учить иностранные языки, – засмеялась Ирина, – так ничего? Я эти тарелки оставлю?

– Да господи…

– А разобьют?

– Ир, на счастье же все.

Засмеявшись, Кирилл передал ей Володю и пошел умываться. Ирина с порога смотрела, как он горбится возле уличного рукомойника. Мускулы перекатывались по спине как волны.

– А дайте-ка мне цю гарнюню! – подошел умытый свеженький Витя и отобрал у нее Володю. Очутившись в могучих руках, сын издал такой восторженный крик, что Ирина взревновала.

Одинаковые тарелки смотрелись на столе красиво, даже празднично, и Ирина решила ничего не менять. В конце концов, друзья Егора приличные ребята, умеют себя вести за столом.

Проходя в летнюю кухню за кастрюлей с супом, она вытащила бутылку из Севиной сумки за торчащее горлышко.

– Спрячу до лучших времен.

Сева кивнул:

– Давай мы ее разопьем, когда маньяка поймаем.

– Я тогда не скажу, где она, вдруг ждать придется долго, и вы не выдержите.

– Та коммунизм незабаром… – Витя расхохотался и подмигнул Володе.

Ирина улыбнулась. Приехав, Зейда рассказал, что начальник кафедры хоть и утвердил тему, но высмеял его смелые идеи. Маньяки – это рудименты и атавизмы, которые вскоре совершенно отсохнут и отвалятся от цветущего дерева социалистического общества, и всем это ясно, одному только Зейде почему-то неясно. Психиатрическая наука достигла и так больших успехов, за несколько веков своего развития охватила весь спектр душевных расстройств, на которые способен хомо сапиенс, и нечего выдумывать глупости на ровном месте за государственные деньги. Три года проваландается адъюнкт, а предъявить в итоге будет нечего, и что тогда делать? Разве что снимать штаны и бегать, но далеко не факт, что оно поможет. Больше всего Зейда возмущался не косными представлениями начальника, а трусостью своего научного руководителя, который «старый хрин, сидел, як би не до него».

Ирина увещевала разгневанного адъюнкта, что поведение Михаила Семеновича обусловлено не трусостью, а обычной логикой и здравым смыслом. Пока нет убедительных научных данных, спор неизбежно будет крутиться на оси «дурак – сам дурак», причем победит начальник, ибо вооружен еще марксистско-ленинской философией, которой можно разить оппонентов, как дубиной, если уметь правильно за нее взяться.

Единственный достойный ответ – это не лаяться на кафедре впустую, а молча разработать тему и бросить на стол руководителю неопровержимые доказательства своей правоты, чтобы он ими утерся.

Витя пробурчал, что старый гад Башмачников сказал ему совершенно то же самое, но все равно обидно, и на том успокоился, обратился мыслями к строительству, а теперь приехал Сева и толкает беднягу обратно, на ненавистную стезю науки.

Пообедали спокойно и весело, Витя не пикнул насчет борща, наоборот, попросил добавки, ребятишки после целого утра физической работы тоже уплетали за обе щеки, и Володя ел степенно и с достоинством.

Гортензия Андреевна вызвалась помыть посуду, Ирина тем временем уложила осовевшего Володю спать, а Витя вытащил в сад свою любимую раскладушку и поставил ее возле гамака, где уже болтался, смежив веки, Сева. Гортензии Андреевне молодые люди принесли шезлонг, а Ирине пришлось разместиться на раскладном рыбацком стульчике.

Кирилл по сложившейся уже традиции повел детей на станцию есть мороженое, Ирина едва успела ему крикнуть, чтобы обязательно оповестил родителей друзей Егора, куда они идут…

Так было хорошо, томно, спокойно, что совсем не хотелось говорить о плохом, вспоминать, что где-то поблизости притаился зверь, так хорошо замаскировавшийся под человека, что не отличишь.

Они долго молчали, мужчины дремали, Гортензия Андреевна вязала, а Ирина просто сидела, думая ни о чем и обо всем сразу.

Наконец Сева, путаясь в веревках, вылез из гамака и уселся прямо на землю, на клубок старых корней, сильно выпиравших из-под земли.

– Вторая жертва, – сказал он тихо.

– О господи! – воскликнула Ирина и поморщилась, так фальшиво это прозвучало.

Гортензия Андреевна молча отложила рукоделие, а Витя сел рядом с Севой на земле.

– Официально пока не объединили, но шуршим потихонечку.

Ирина сидела на своем стульчике и думала, почему так. Случаи похожи как две капли воды, и жертвы обе примерно одного возраста, обе из приличных семей, способ убийства в точности такой же. Что еще нужно, чтобы объединить дела? И что этому мешает? Ведь поиски маньяка не отменяют отработку других мотивов, в таких случаях поиск убийц ведется по всем направлениям. Да, вторую девушку нашли в таком же полупустыре-полулесопарке, но в другом районе города, ну и что? Сейчас активно идет застройка, везде рядом с новыми жилыми массивами соседствуют такие вот несуразные клочки природы, которые в ожидании, пока их или застроят или облагородят, становятся рассадниками преступности. Почему маньяк не может орудовать в разных районах? Или патологический убийца ни при каких обстоятельствах не в состоянии раздобыть пятачок на метро? Десять копеек туда-обратно для него непосильные командировочные расходы?

Увы, между тем, что есть, и тем, что хочется, чтобы было, сильными мира сего выбирается чаще второй вариант, а рядовые сотрудники вынуждены подгонять под него реальность с помощью липовых отчетов.

Макарову просто повезло когда-то, что он работал в маленьком городке, почти рабочем поселке, там все друг друга знают, а главное, народ такой, что лишнее слово поперек не скажи. Квалифицированные рабочие – люди серьезные, резкие, они утираться не станут, вот и пришлось объединить дела, и наверняка маньяк был пойман во многом благодаря этому. Ведь главное – мыслить в верном направлении.

Вспомнив Федора Константиновича, Ирина ощутила смутное беспокойство, и оно не было связано с неприязнью к прокурору. Что-то другое, тень мысли, хвост догадки, которую никак не получается поймать… Нет, не сообразить, хоть тресни! Она насупилась, пытаясь сосредоточиться, но тут заговорила Гортензия Андреевна:

– Всеволод, скажите, а что с химическим анализом?

– Что?

– Чем отравили первую девушку, что она не могла сопротивляться? Возможно, через этот препарат получится выйти на преступника.

– Ах это! – Сева махнул рукой. – Не нашли ничего. Чистая кровь, даже следов алкоголя не было.

– Но позвольте… – Гортензия Андреевна развела руками.

– Говорю как есть.

– В таком случае ваш эксперт ошибся со способом убийства. Не может здоровая, физически крепкая девушка не сопротивляться, когда ее душат медленно и с удовольствием. Да, есть такие приемы удушения, когда жертва вообще не успевает понять, что с ней происходит, но это ведь не наш случай?

Сева отрицательно покачал головой.

– Если девушка не была чем-то одурманена, то неминуемо должны были остаться следы борьбы. Даже если она была уже без сознания, недостаток кислорода провоцирует кратковременное, но бурное возбуждение, человек борется за жизнь на уровне инстинктов…

– Вообще да…

– Вот именно. Поэтому анализ крови и тканей второй девушки надо произвести с особой тщательностью, исследовав не только на рутинные, но и на самые редкие яды.

– Эксперт бы грамотный попался.

– Вы уж постарайтесь, потому что это окупится. Насколько трудно бывает обнаружить отравление раритетным, экзотическим веществом, настолько же проще по этому яду вычислить преступника, – произнесла Гортензия Андреевна наставительно.

Ирина подумала, что это действительно может оказаться зацепкой, главное, чтобы эксперт не подкачал.

Сева вздохнул:

– Если получится определить яд, то установить круг людей, имеющих к нему доступ, дело техники, а там уж можно вычислять злодея по психологическому портрету, который нам нарисует уважаемый Фригмунд Зейд. Что, Витя? Есть соображения? Какой он должен быть, мрачный, злобный, нелюдимый?

Почесав в затылке, Витя сказал, что он пока не может опираться на статистику, но если рассуждать логически, то маньяк должен быть веселым, приветливым и безмятежным человеком. Обычные люди вечно страдают из-за всякой ерунды, терзаются по пустякам, изводятся от мелких служебных вопросов и семейных неурядиц, а патологический убийца поглощен своей манией, и вся эта чушь его совершенно не колышет. Интересы его лежат совсем в другой плоскости, поэтому внешне он будет всегда выглядеть спокойным и уступчивым, разве что иногда испортится настроение, если не получается найти подходящую жертву.

Вася несчастлив в браке, страдает от этого, поэтому угрюм и раздражителен и злобной повадкой своей напоминает маньяка. А Петя потерпел крах по служебной линии, опустился, от горя не моется и ни с кем не общается. Какой-нибудь непризнанный гений Святослав в ожидании мирового признания, которое никак почему-то не наступает, беспробудно пьет и всем хамит. Зато маньяк – сама любезность, поскольку не связывает с человеческим обществом своих целей и стремлений, и люди для него не более чем потенциальные жертвы, объект охоты.

Пожалуй, в Витиной гипотезе есть логика, но Ирина знала, что здравые и убедительные предположения – это одно, а жизнь – совершенно другое. Логичность не означает истинность, но тот, первый маньяк, с которым ей пришлось столкнуться, был действительно приятным в общении человеком. Да, тихим, да, незаметным, слегка подловатым, по отзывам коллег, но мирным, добродушным и услужливым.

– Все надо доказывать, Витя, абсолютно все. Это я вам говорю и как судья, и как начинающий научный работник.

Зейда расплылся в улыбке:

– А вы маете рацию!

– Странно, что Макаров не дал распоряжения об объединении дел, – вдруг сказал Сева.

– Боится огорчить вышестоящее начальство, – фыркнула Ирина, – это же его главная забота, чтобы сильные мира сего были довольны.

– Ах, Ирочка, не нужно так говорить, – Гортензия Андреевна вдруг поджала губы, – вы не можете знать, какими целями он руководствовался.

– Ясно какими.

– Нет, не ясно. С нашего места нам с вами не может быть ясно, каким образом он принимает решения на своем! Это с дивана кажется, что все просто, и обыватель готов управлять страной, потому что живет по принципу «правильно так, как нужно мне». Надо ведь всего лишь сделать так, чтобы ему было хорошо, и он прекрасно знает, как этого добиться, поэтому чувствует в себе незаурядный потенциал к государственной деятельности.

Ирина поморщилась. Вот все хорошо было в Гортензии Андреевне, но порой старушку заносило на стезю нотаций.

– Возможно, он считает, что две бригады лучше справятся с расследованием, чем одна, – продолжала Гортензия.

– Но тут весь смысл, чтобы проанализировать всю серию…

– Я думаю, в первую очередь необходимо выяснить, возможно ли повторное токсикологическое исследование тканей первой жертвы, и если да, то провести его как можно скорее. А ругать начальство станем в самую последнюю очередь, когда уже совершенно больше нечем будет заняться.

Денек выдался теплый и пасмурный, как парное молоко, Федор хорошо поработал утром и после обеда вдруг обнаружил, что заняться особенно-то и нечем. То есть текущие дела никуда не исчезли, но никакого повода для аврала, чтобы задержаться допоздна, не обнаруживалось, и Федор покинул рабочее место в соответствии с трудовым законодательством.

Вспомнилось избитое выражение, якобы счастье – это когда человек с удовольствием утром идет на работу, а вечером с удовольствием идет домой. Федор покачал головой. Нет, ребята, счастье не в этом. Совсем не в этом.

А что такое удовольствие, да бог его знает…

Проезжали сквер, в глубине которого виднелась серая бетонная будочка метро. Восемь станций с одной пересадкой, пятнадцать минут на трамвае, и он будет у цели – у похожего на склеп подъезда девушкиного дома. Может, прокатиться, вдруг он встретит ее и она ему улыбнется? Ведь, кажется, люди называют удовольствием именно то, что он чувствует при виде ее улыбки.

Соблазн оказался таким сильным, что Федор скорее стал думать о неприятном. Нашли второй труп, так что пора признавать серию и объединять дела, и брать под свой контроль, пока это не посоветовали сделать вышестоящие инстанции.

Пора и по уму, и разговоры в кулуарах уже ведутся. Чем скорее он распорядится, тем лучше укрепит свою репутацию компетентного, смелого и активного руководителя.

Но черт побери, господи, дорого бы он дал за то, чтобы эти дела так и остались разрозненными преступлениями и никто не увидел между ними никакой связи. Ничего бы для этого не пожалел.

Надежды на спокойный вечер не сбылись. Дома бушевал скандал, и жена с дочерью так разогнались, что уже не могли остановиться. Федор переоделся, лег на кровать и стал ждать, пока дамы наорутся и покормят его ужином, через полчаса понял, что до примирения еще далеко, и двинулся на кухню попить чайку.

Только он сделал себе бутерброд и поболтал в чашке пакетик с фруктовой отдушкой, какие недавно появились в распределителе, как в кухню влетела Лена:

– Папа, хоть ты ей скажи!

Лицо дочери так опухло от слез, что Федор не узнал бы ее на улице, а Татьяна, вошедшая следом, сохраняла спокойствие мраморной статуи. Это был ее фирменный стиль, который, наверное, и Федора выводил бы из себя, будь он к своей жене чуть менее равнодушен.

– Я тебе скажу, Лена, что, во‐первых, нельзя говорить о матери «она» в ее присутствии, а во‐вторых, надо уметь владеть собой. Нельзя давать волю своим чувствам.

– Такие чувства даже испытывать недопустимо, – воскликнула жена, – господи, откуда в тебе взялась эта патологическая ненависть ко мне? Неужели потому, что я тебя мало грудью кормила, как пишет твой любимый Башмачников?

Ленка резко обернулась к матери:

– Вот ты мне сейчас это зачем сказала? Типа я в шесть месяцев должна была понять и простить и найти в себе душевные силы полюбить тебя так же сильно, как если бы ты меня кормила до упора? Так? Молока у тебя не было, а виновата опять я?

Федор не утерпел, фыркнул.

Татьяна отреагировала немедленно.

– Приятно видеть, что тебя веселит, когда мне хамят и унижают, – процедила она.

Федор встал:

– Пойду воздухом подышу.

Он быстро переоделся в спортивный костюм. Сквозь стену слышал, как Татьяна стыдит Ленку, что та своим безобразным поведением выживает из дома отца, но не решился сказать, что эти упреки не совсем справедливы.

Ленка ведь действительно ненавидит мать. Однажды после особенно крупной ссоры, разгоревшейся, как водится, по такому ничтожному поводу, что его никто не запомнил, дочь пожаловалась ему, что мать ее «доводит», и выносить это становится просто невозможно. Федор сказал, что да, у нее сложный характер, но семья на то и семья, чтобы принимать друг друга так, как есть, и порой приходится терпеть. В ответ глаза Лены вдруг полыхнули огнем, и она выкрикнула: «А ты бы дал хоть раз этой твари по зубам, так быстро бы она свой сложный характер в задницу засунула. На работе-то она тихо сидит, потому что знает, что там ее концерты никто терпеть не станет, а дома выделывается, сука!»

Федор тогда испугался по-настоящему и хотел признаться дочери, что он ей не отец, так что мать – единственный родной Ленке человек на земле, поэтому надо как-то найти в себе силы и сблизиться с нею, а не искать от матери защиты у того, кому на нее, в сущности, плевать, но в последний миг что-то удержало его от откровенности.

Татьяне он тоже ничего не сказал про Ленкину выходку.

Выйдя из дому, Федор огляделся. Куда бежать?

Просто обогнуть квартал или махнуть в скверик? Сколько еще дамы будут скандалить, ведь жрать-то хочется, чаю он так и не попил.

Не стоит мечтать, чтобы не сглазить, но скорее бы состоялся перевод в Москву! Татьяна, правда, уже начала песню «ты не можешь жить одна, поедешь с нами», но Ленка совершеннолетняя, силком ее не потащишь, а добровольно она ни за что не согласится.

Когда мать с дочерью окажутся в разных городах, жизнь станет поспокойнее.

А он больше никогда не встретит девушки, имени которой даже не спросил.

Федор помнил номер телефона, но звонить не собирался и хотел бы, чтобы эти цифры поскорее забылись.

Он не думал о ней специально, но как-то так получалось, что она все время была с ним, будто стояла за спиной, а ему стоило только оглянуться, чтобы увидеть ее улыбку.

Наверное, девушка была как Вий из повести Гоголя, которую он когда-то читал Ленке. Однажды они отдыхали в санатории у Черного моря, в самом простеньком, ибо только такой тогда полагался ему по рангу. Там в черной южной ночи показывали фильмы прямо под открытым небом, и они с маленькой Ленкой пошли на «Вия», и девочка сначала обмирала от страха, а потом, когда полезли из стен разные скелетики, вдруг начала хохотать, и Федор тоже засмеялся, но тут внезапно стеной хлынул ливень, и киномеханик прервал сеанс, так что появления Вия в тот раз они так и не дождались. А насквозь промокшая Ленка рассудительно заявила, что так даже лучше, можно думать, что Хома остался жив.

Но теперь Федор чувствовал, что если наберется смелости и посмотрит в глаза Вию, то в этот раз Хома Брут не останется жив.

Он никогда не изменял жене, хотя возможности такие были, и немало. Просто не понимал, зачем тратить силы и подвергаться риску, чтобы получить на стороне ровно то же самое, что можно взять и дома. Любовные победы нужны только тем самцам, которые не смогли реализоваться ни на каком другом поприще, а взрослому успешному человеку это ни к чему. Половой акт, он и в Африке половой акт.

Кажется, он даже в юности не бывал влюблен. Первая любовь остается с человеком на всю жизнь, а Федор перебирал в памяти лица подруг молодости со спокойным равнодушием. Да что там любовь, даже первый секс оставил ему шлейф разочарования, а не восторга.

К концу учебы в университете большинство его товарищей переженились, некоторые обзавелись детьми, а он не нашел себе даже такую девушку, которая проводила бы его к месту распределения и поскучала бы по нему совсем чуть-чуть.

Приступив к работе, он радовался, что один, ничто не отвлекает от службы, и совершенно не грустил оттого, что дома никто не ждет. Девушки заманивали его в свои сети, кто внешностью, кто жилплощадью, но уловки их были прозрачны для человека из культурной столицы, а менять свою свободу ни на дивную красоту, ни на квадратные метры Федор не собирался. Ему, привыкшему к казенному быту, вполне комфортно было в общежитии.

Когда он поймал маньяка, жизнь слегка переменилась. Руководство стало привечать перспективного работника, про него хотели даже напечатать статью в местной газете, но тема для этого оказалась скользкая. Все-таки маньяк – это чуждое явление, о котором совершенно не нужно трубить на всю страну.

Обещанное повышение затягивалось, и вскоре Федор понял, что его обманули, и всплеск интереса к нему – это именно всплеск, все вернется на круги своя в самое ближайшее время. То, что следователь проявил высокий профессионализм, – вовсе не повод двигать его по карьерной лестнице, так что ближайшие двадцать лет он обречен расследовать карманные кражи и поножовщину в этом богом забытом месте. Федор едва не впал в уныние, как вдруг его пригласил на ужин не кто-нибудь, а председатель исполкома.

Федор не возлагал особых надежд на этого высокопоставленного чиновника. Другое ведомство, да и сам Свешников, грузноватый дядька с тяжелым лицом, казался ему слишком простоватым и бесхитростным. Народ его очень уважал, но в аппаратных играх это самый младший козырь из всех возможных.

Второй раз после приезда достав из шкафа свой единственный костюм, Федор отправился в гости, по дороге купив букет цветов и коньяк за восемь рублей.

Хозяин принял его радушно, хозяйка милостиво, а дочка – с ледяной вежливостью. Еще до чая Федор сообразил, что пригласили его в качестве потенциального жениха, и удивился, зачем в этой семье понадобился зять-голодранец. Татьяна была не только из хорошей семьи, но и редкостно красивой девушкой, такие находят себе достойную пару.

Он недоумевал, но, поймав взгляд Тани, подумал: а почему бы и нет? Жениться-то все равно придется, так почему бы не на этой шикарной девушке с влиятельным отцом? Другого подобного шанса точно не выпадет.

Вскоре выяснилось, что у нее есть годовалая дочка, но Федора это не слишком смутило. Многие его знакомые бросали жен с маленькими детьми, и он решил, что Татьяне просто не повезло выйти за такого же безответственного разгильдяя, и даже посочувствовал девушке, а заодно стало ясно, почему его рассматривают в качестве жениха. О том, что Таня родила вне брака, он узнал, когда они подавали заявление. Эта новость немножко покоробила Федора, но он ничего не сказал.

Брак по расчету, да, но это не тот унизительный расчет, когда нищий парень входит в дом на правах то ли мужа, то ли лакея, нет, это честная сделка. Ему тоже есть что предложить этой семье – он умен, работоспособен и готов усыновить ребенка и никогда не попрекать жену, что была с кем-то до него.

Союз был заключен, и обе стороны честно исполняли свои обязательства.

Когда он приходил со службы, Ленка выбегала, крепенькая, как боровичок, обнимала, просилась на ручки, и что-то шевелилось в груди, какое-то эхо отцовских чувств, но так никогда и не прорвалось наружу. Он обнимал ее, подкидывал высоко, как она любила, но с облегчением отпускал, как только внимание девочки переключалось на что-то другое.

После свадьбы тесть сразу устроил ему перевод в Ленинград, так что только благодаря ему Федор смог перепрыгнуть сразу несколько ступенек карьерной лестницы. Конечно, Федор Макаров был и сам не дурак, но без влиятельной поддержки полз бы как улитка и к сорока годам добрался бы только до следователя по особо важным делам – и то не факт. Приехав в Ленинград, он был назначен помощником прокурора, а дальше уже развивал свою карьеру сам. Большего тесть сделать для него не мог, да и не надо было.

Татьяна пошла доучиваться в университет. Три года он кормил семью, ни разу не попрекнул жену этим обстоятельством и считал, что честно исполняет долг мужа и отца.

Татьяна оказалась прекрасной женой. Ее мать, кичившаяся своим каким-то нечеловечески дворянским происхождением и до сих пор, несмотря на долгий брак с коммунистом, жившая так, будто большевики пришли вчера и завтра обязательно уйдут, научила дочь великосветским манерам. Таня умела принять гостей, представиться нужным людям, очаровать так, чтобы не дать ложных надежд, завязать нужные отношения и не казаться при этом навязчивой. Она безукоризненно вела дом, ни разу не дала мужу повода для ревности и сама его не подозревала и не грузила своими проблемами. Карьера Федора, его интересы всегда были на первом месте, а что еще может пожелать человек?

Да, было что-то в прошлом, но Федор твердо знал: если вдруг случится война, то жена будет верно его ждать.

Шло время, Лена росла, а общих детей у них так и не появилось. Федор не слишком об этом жалел, ведь в глазах общественности они были полноценная семья. Иногда вдруг накатывала щемящая тоска, но быстро проходила, так что Федор не успевал понять, то ли это жажда отцовства, то ли страх смерти.

Крепенькая жизнерадостная Ленка все так же льнула к нему, он читал ей, катал на плечах и в такие минуты думал, что, наверное, хорошо, что бог не послал ему родного ребенка. Вдруг он не смог бы полюбить и его?

Как-то он сказал Тане, что она слишком сурова с дочерью, получил в ответ отповедь, мол, она лучше знает, как воспитывать своего ребенка, и подумал, что это и правда не его дело. И много лет соблюдал строгий нейтралитет, до тех пор, пока повзрослевшая Ленка не вякнула, что хочет в детский дом. Она в истерике топала ногами и вопила как заведенная: «Отдайте меня в детдом! Отдайте меня в интернат!»

Он тогда вышел из себя, дал ей подзатыльник и накричал, чтобы она не просилась туда, о чем ничего не знает. Ленка, до этого ни разу не видевшая его в гневе, от неожиданности успокоилась, зато Татьяна устроила ему жуткую взбучку, что посмел коснуться ее дочери.

После этого Федор окончательно отстранился от воспитания Лены. Иногда хотелось сказать жене, да, дочь не подарок, грубая, резкая, своенравная, но по долгу службы ему приходится видеть, что творят по-настоящему трудные подростки. Они пьют, воруют, занимаются проституцией, употребляют наркотики. Их родителям Ленка показалась бы просто ребенком мечты. С другой стороны, было ему что и дочери рассказать о том, какие бывают родители, поэтому он молчал, хранил нейтралитет. Настоящие скандалы в их доме были редкостью, в основном висела просто тяжелая свинцовая атмосфера, густой наэлектризованный воздух, в котором не знаешь как повернуться, чтобы не рвануло. Но это и называется семейная жизнь, в которой женщина всегда задает тон. И тут либо вертись и лебези перед своей половиной, как делает тесть, либо живи каждый сам по себе.

Можно страдать, что нет теплоты, любви, страсти, но их вообще нет. В природе не существует, а то, что люди за это принимают, – не более чем распущенность, порожденная ленивым и бесцельным существованием.

И девушка с ее улыбкой и тонкими духами не более чем морок. Фантазия стареющего мужика. Башмачников или его малахольные приспешники психоанализа сказали бы, что это сработала аэрофобия, которую Федор в себе подавлял. Страх смерти может делать с человеком все что угодно, в том числе внушать ему любовь к первой же попавшейся страхолюдине. Она ведь реально страшная. Нос картошкой, глаза косые…

Засунув руки в карманы спортивных брюк, Федор быстро шагал сам не зная куда. Страшная, страшная, крутилось в голове. Задница огромная, толстые ноги. И щиколотки тяжелые, он посмотрел, когда она поднималась по лестнице.

– С такими ногами, ну куда? – проворчал он.

Может, она вообще замужем, он не спросил. Ничего там нет и не может быть такого, чтобы смущать его покой.

Федор остановился возле телефонной будки. Стекла были выбиты, а аппарат работал, так что можно позвонить, не заходя внутрь. И двушки, к счастью, не завалялось ни в кармане штанов, ни в олимпийке.

Просто он наберет номер, и все. Непонятно зачем, но наберет.

Просунув руку между железными, кое-где ржавыми переборками, он снял трубку, а второй рукой накрутил телефонный диск. Раздались длинные гудки.

Федор давно не звонил из автоматов и не помнил, как оно бывает без монетки. Слышишь ли ты голос абонента или только пустоту, когда он поднимает трубку.

Все продолжались мерные долгие гудки, на том конце никто не подходил к телефону, а Федор стоял и улыбался как дурак. Ему представлялось, как девушка поднимается по лестнице в своем гулком подъезде, в руках сумки с продуктами, она слышит, как в квартире звонит телефон, и торопится, бежит быстрее, и из пакета, наверное, выпадает какой-нибудь желтый апельсин и катится вниз, подпрыгивая, как мячик. И как она, торопясь, никак не может найти ключи в сумке, а потом не попадает в замочную скважину, но наконец дверь открывается, девушка несется к телефону, протягивает руку к трубке и именно в этот момент он перестает звонить.

Тут как раз пошли короткие гудки, вызов прервался.

Федор положил трубку на место, почти убежденный, что было именно так, как он себе представил.

Все, на этом в истории с девушкой ставится точка. Одна беда – раз он набрал ее номер, то тот много лет еще не изгладится у него из памяти. Такое свойство ума, ничего не поделаешь.

Кирилл взял три дня отгулов, чтобы пожить с семьей на даче. Витю он с собой, слава богу, не притащил, но на вопрос о его дислокации отвечал уклончиво. «Баб только пусть по возможности не водит в то неизвестное мне место, где он сейчас живет», – сказала Ирина, и на том вопрос был исчерпан.

Дни проходили как-то на редкость хорошо, так что Ирина, обычно и в счастье, и в несчастье улучавшая минутку для интересной книги, совсем забыла про опус Башмачникова, и его взяла Гортензия Андреевна, чтоб поскорее сгладить впечатление, произведенное трагическим концом «Грозового перевала».

Тактичная старушка не могла уехать в город на все три дня, потому что в квартире ее полным ходом шел ремонт, но, чтобы не мешать семейной идиллии, каждое утро гоняла на электричке в Ленинград. Якобы у нее там архиважные дела.

Как Ирина ни пыталась оттянуть момент, но настало время Кириллу уезжать. Они проснулись в половине пятого, осторожно спустились по старой скрипучей лестнице, выпили кофейку, и Кирилл побежал к станции, сжимая в руке сверток с огромным бутербродом, который Ирина сделала ему в дорогу.

Она немного постояла возле калитки, глядя, как исчезает утренняя роса с травы и пышных кустов шиповника, а над полем вдалеке рассеивается легкий молочный туман, как рассветное солнце красит в розовое облака, послушала пение птиц и вернулась в дом.

На цыпочках, крадучись вошла и прислушалась. Все тихо. Можно и ей идти досыпать, но Ирина вернулась на веранду и вылила себе в чашку все содержимое кофейника.

Кофе почти не остыл, она пила крохотными глоточками и думала о том, как хорошо прошли эти три дня.

Почему-то хотелось думать, что она снова беременна.

Ирина улыбнулась, представив, как они будут ждать девочку, но родится, конечно же, мальчик.

Тут лестница заскрипела и спустилась Гортензия Андреевна. Она всегда поднималась примерно в это время.

– Ирочка, доброе утро!

Ирине стало стыдно, что выпила весь кофе, и она заторопилась как можно скорее поставить кипятиться новую порцию воды.

Гортензия Андреевна вышла в летнюю кухню и вернулась с серебристым цилиндриком в руках. Там был растворимый цикорий – жуткая субстанция, которую учительница неукоснительно пила каждое утро с двумя кусочками черного хлеба, слегка смазанными маслом и присыпанными солью.

– Так вот, Ирочка, докладываю вам, что удалось выяснить.

Хотелось еще немного помечтать о новой беременности, поперебирать в памяти упоительные минуты ночи, но при Гортензии Андреевне делать это было нельзя. Пришлось убрать с лица блаженную улыбку и обратиться в слух.

Что ж, старая чекистка действительно не зря каталась в город как на работу. Она снова побывала у Макарова, агитировала его объединить дела, во‐первых, проявить к ним самое пристальное внимание, во‐вторых, и, самое главное, оказать всяческое содействие Виктору Зейде в его научной работе.

– И?

– И Федор Константинович послал старую дуру подальше, – хмыкнула Гортензия Андреевна, – правда, в восхитительно вежливой манере, тут претензий к нему нет никаких.

Потерпев поражение в высоких кабинетах, учительница отправилась на встречу с Севой и выяснила поистине удивительные подробности. Тщательнейший анализ не выявил никаких следов фармакологического воздействия ни у первой, ни у второй жертвы. Обе девушки были абсолютно чисты, даже следов алкоголя не обнаружилось, хотя только опьянение могло бы объяснить, почему они оказались на пустырях в компании убийцы. По оперативной информации, у обеих не было сколько-нибудь серьезных отношений, вероятно, обе страдали от этого, а алкоголь и женское одиночество – эта гремучая смесь заведет куда угодно.

Гортензия Андреевна заключила, и Ирина была с ней согласна, что это указывает на знакомство жертвы с преступником. И учителя, и родители талдычат как заведенные, что девушкам нельзя пить, носить короткие юбки, краситься и шляться где попало. В принципе, никогда не вредно вести себя прилично, но глупо считать, что это убережет от нападения преступника. Думать, что все жертвы маньяков были пьяными и беспутными, – оскорбительно для памяти этих жертв. К сожалению, патологический убийца не только жесток как зверь, он еще и по-звериному хитер. Он может подкараулить мирно возвращающуюся с работы женщину и убить ее в темных закоулках двора или в подъезде, которые, кажется, специально проектируют так, чтобы маньяку было где уединиться со своей жертвой. Но чтобы разумная трезвая девушка отправилась с ним в уединенное место, не привлекая внимания, маньяк должен проявить просто дьявольскую изобретательность.

То же самое и с таинственным препаратом, подавившим у девушек волю к сопротивлению. Наверное, его просто не могут определить, не все яды и фармакологические препараты поддаются обнаружению, но главное не это. Как ты дашь яд посторонней девушке? Под каким соусом преподнесешь? Если она пьяна – другое дело, но человек в своем уме никогда ничего не примет из рук незнакомца.

– А содержимое желудка? – спросила Ирина.

– Зрите в корень, Ирочка! – с восхищением воскликнула Гортензия Андреевна. – Мы бы с вами отлично сработались, родись вы на полвека раньше.

– Ой, что вы! – покраснев, махнула рукой Ирина. – Я трусиха!

– Этого никто про себя заранее знать не может… – вздохнула Гортензия Андреевна, на секунду задумалась, словно вспоминая что-то, тряхнула головой и уже другим голосом продолжила: – Ладно, к делу. Никаких совпадений, и все домашняя пища. Обе несчастные поужинали и отправились навстречу смерти.

– Хотя версия об официанте-отравителе тоже не выдерживает критики, – вздохнула Ирина, – слишком большое расстояние от одного места преступления до другого.

– Отчего же? – не согласилась Гортензия Андреевна. – Если кафе находилось в центре города, например на Невском, то на дорогу девушкам требовалось примерно одинаковое время. Но это пустой разговор, потому что не нашли следов ресторанной еды.

– Да все так, – с сожалением признала Ирина, – одни пустые предположения. То ли яд, то ли не яд, то ли маньяк, то ли совпадение.

– Это и называется, Ирочка, плести сеть, в которую преступник обязательно попадется. Сначала сплошная дыра, потом ячейки крупные, потом помельче, ну а в конце концов ему уж не ускользнуть.

– При условии, что мы закидываем ее в тот водоем.

– Это да, Ирочка, это да… – Гортензия Андреевна покачала головой. – Хотите цикорию?

Ирина кивнула. Если она и впрямь забеременела, хочешь не хочешь, а придется привыкать к этому омерзительному, но полезному напитку. Много к чему еще противному придется привыкать, потому что в беременность Володей у нее была эклампсия, да и возраст сейчас, прямо скажем, не юный. Придется постараться, чтобы все прошло нормально.

Гортензия Андреевна навела ей чашечку цикория. Ирина отпила чуть-чуть, скривилась от горечи и решила, что привыкать к хорошему будет постепенно.

– Чем-то еще Сева с вами поделился? – спросила она.

– Ничего существенного, – ответила Гортензия Андреевна. – Трясут окружение девушек, пытаются найти общего знакомого, но пока безрезультатно. И тут, Ирочка, сыск сыском, но о других методах тоже нельзя забывать. Необходимо усилить патрулирование таких вот глухих мест, хотя бы силами добровольной народной дружины.

Ирина засмеялась:

– Да где ж их взять? Половина в отпусках, а другой половине удостоверения дали по блату, чтоб с гаишниками было проще договориться.

– Я думаю, не все так мрачно.

– А даже если там полный комплект личного состава, мне кажется, что посылать безоружных людей, по сути, в лес на поимку преступника – не лучшая идея. Дружинники хороши на каких-то массовых мероприятиях, когда в пределах окрика есть милиционер с табельным оружием.

– И снова вы правы, Ира. Только я боюсь, что этот зверь нанесет новый удар прежде, чем мы его вычислим.

– Почти наверняка.

– На Фригмунда вашего надежды мало.

– А что это вы так низко его оцениваете? – вскинулась Ирина.

– Просто даже точнейший психологический портрет бесполезен в многомиллионном городе, – развела руками Гортензия Андреевна. – Тут даже обычный портрет ничего не даст, даже фоторобот. Это хорошая методика для малолюдных мест, где все друг друга знают как облупленных, а в Ленинграде… Какое бы описание ни дал Витя, ему будет соответствовать не одна сотня, а вернее, не одна тысяча человек.

– Так вы считаете его исследования глупыми?

– Исследования, Ирочка, глупыми не бывают. Глупыми бывают только выводы из них, а самый идиотизм заключается в том, чтобы подтасовывать результаты. Даже если Витина работа окажется полной чушью, что я вполне допускаю, она обозначит, что есть важная и практически не изученная тема, которую до сих пор стыдливо обходили стороной, делая вид, что верят, будто проблема исчезнет с победой коммунизма.

Ирина присвистнула:

– А вы что ж, не верите?

– Ирочка, – невесело улыбнулась Гортензия Андреевна, – если бы мы в свое время в СМЕРШе руководствовались постулатами веры, то не поймали бы ни одного шпиона. Я предпочитаю знать и действовать сообразно обстановке. Вот вы смеетесь, ерничаете…

– Что вы, и в мыслях нет, – быстро перебила Ирина.

– Не вы, Ирочка, но муж ваш позволяет себе. И друг его, великий научный работник, нет-нет да и вякнет такое, что мороз по коже. А вы, между прочим, смеетесь над их, с позволения сказать, остротами.

Ирина слегка покраснела и потупилась.

– И я, в общем, понимаю вас, разочарование ваше, даже цинизм, – продолжала старая учительница. – Трудно верить, когда на словах одно, а на деле совсем другое. Только, Ира, идеал ведь недостижим. Нет его в реальной жизни, не существует. Ни людей не бывает совершенных, ни государственного устройства. Всегда, при любой формации, есть оголтелые карьеристы, властолюбцы, есть беспринципные подлецы, есть алчные негодяи, есть слабовольные, а уж дураков-то сколько… Не счесть! И часто получается, что они занимают верхние позиции и своим управлением доводят до такого состояния, когда все рушится и надо спасать страну. Тогда на первый план выходят герои, удерживают мир на краю пропасти и потихоньку возвращают в устойчивое состояние, и, когда опасность минует, снова выползает всякая сволочь. Что тут поделать, жизнь есть жизнь, и никогда не было, нет и не будет, наверное, такого государственного строя, где каждый получал бы то, что ему хочется, со всеми обходились бы по справедливости. Только мне радостно думать, что я к этому стремилась, а не провела жизнь в мелкой дрызготне и погоне за наживой.

Время шло, а случайная попутчица не покидала его мыслей. Федор понимал, что это кризис стареющего мужика выражается таким странным образом, но ничего с собой поделать не мог. Говорил себе, что она страшная и уж, во всяком случае, ничего в ней нет такого особенного, чтобы сходить с ума и тосковать, но тут же вспоминал то блаженное чувство уюта и покоя, когда сидел с ней рядом в самолете, закрыв глаза, слышал шелест страниц и чувствовал, как ее плечо едва касается его плеча.

Федору было стыдно, что он, умный и хладнокровный человек, поддается идиотскому наваждению, как девятиклассник, но поделать с собою ничего не мог.

Наконец он решил, что реальность – лучшее средство от мечтаний и иллюзий. Как только он увидит девушку и поговорит с нею, так тут же убедится, что она ничего общего не имеет с тем образом, который так нагло терзает его воображение.

Сказано – сделано.

Федор позвонил и назначил свидание возле метро «Площадь Восстания», куда приехал на своей машине. Не хотел, но в последний момент купил все-таки цветы, снисходительно подумав, пусть у девушки останется приятное воспоминание, ладно уж. Не часто ее приглашают такие великолепные самцы, как он.

Девушка пришла без опоздания. В простом пестром платьице и с учительским пучком на затылке она выглядела совсем невзрачной, но Федор мгновенно выхватил ее взглядом из толпы, и тогда сердце екнуло и быстро заколотилось.

Федору не хотелось, чтобы его видели с женщиной на улице, поэтому он быстро посадил девушку в машину и тронулся в путь, сам не зная, куда.

Девушка ничего не спросила, Федор ехал и ехал, пока они не оказались на Петергофском шоссе.

– Раз уж мы сюда заехали, давайте махнем до залива, посмотрим закат, – предложил он.

– Хорошо.

– А вам не страшно в машине с незнакомым человеком?

Девушка пожала плечами:

– Почему незнакомым? Вы же прокурор.

– Это я так сказал.

– А я проверила.

– Правда? – губы Федора расползлись в улыбке. – А я вот о вас ничего не знаю, даже имени.

Девушка сказала, что ее зовут Глаша. После мединститута она три года отработала хирургом в городе Луга, а теперь поступила в аспирантуру. Федор прикинул, что ей должно подходить к тридцати, но выглядела она много моложе. Может, из-за отсутствия косметики, а может, от строгого взгляда. Хотя строгий взгляд должен старить? Наверное…

Немного не доезжая до Петергофа, они съехали по грунтовой дороге к заливу. Девушка сняла босоножки и пошла в воду.

Федор смотрел ей вслед. Она заходила все дальше и дальше, но вода все была ей по щиколотку. На этом берегу Финского залива вообще мелко.

На каменистом берегу прибой водорослями нарисовал изумрудно-зеленую каемку. Она пахла йодом.

Свет угасал, и гладь залива тускло переливалась богатыми красками заходящего солнца, а Глаша вдалеке казалась бесплотной тенью.

Федор помахал ей, и она побрела назад.

Потом он поддерживал ее, пока она болтала то одной, то второй ногой – сушила ступни, прежде чем сунуть в босоножки.

Обувшись, Глаша вернулась к машине.

– Поедем?

Странное чувство вдруг овладело Федором. Он не верил ни в какую мистику, и в предчувствия особенно, но, когда открывал перед Глашей дверь, его словно электрическим разрядом пронзило знание, что в этой девушке заключается его будущее. Он будто наяву увидел, как через десять лет они на этом же самом месте садятся в машину, так же понимая друг друга почти без слов, сзади сидят двое ребятишек…

Видение оказалось таким ярким, что Федор, сев за руль, чуть не увидел в зеркале заднего вида две белокурые головки. Почему белокурые? Он – брюнет, Глаша – темно-русая…

– Я ведь женат, Глаша, – сказал он.

Она улыбнулась, показав глазами на его широкое обручальное кольцо:

– Я вижу.

– И не смогу развестись.

– Мы видимся второй раз в жизни, да я и не спрашивала о ваших жизненных планах.

– Вот так, Глашенька… А вы замужем?

– Нет, и пока не собираюсь.

– Да? А почему?

Она пожала плечами.

Федор чуть сбросил газ. Они уже въехали в черту города, и совсем скоро за серой громадой кораблестроительного института, похожего на лайнер, покажется Глашин дом.

Расставаться с девушкой не хотелось, и вообще казалось абсурдным покидать свое родное, теплое…

– И все же? – спросил он, кажется, довольно сварливо.

– Как сказать… Много работы.

– Некогда, что ли?

– Получается так. Не хочу хвастаться, но старшие товарищи говорят, что я могу многого добиться, а в хирургии для этого требуется вся жизнь. Ни на что другое уже не остается.

Федор повернул на Глашину улицу.

– Вы помните? – удивилась девушка.

– Конечно! Слушайте, Глаша, а зачем же вы выбрали такую профессию?

– Какую?

– Мужскую.

– Мне было интересно.

– И вы сознательно пожертвовали семейным счастьем, что ли?

Глаша снова засмеялась:

– Особого выбора у меня, можно сказать, и не было.

– Почему?

– Я как-то не пользовалась успехом у молодых людей.

Федор хотел сказать какой-нибудь дежурный комплимент, но промолчал.

Проехав мимо двора, где на детской площадке гомонила компания подростков, он остановил машину возле парадной девушки.

– Ну вот, Глашенька, приехали… Так не хочется вас отпускать.

– Да?

– Да. Посидим немножко?

– Хорошо.

Федор взял ее руку в свои. Маленькая крепкая кисть с коротко обрезанными ногтями без всякого лака, на тыльной стороне кожа немного шершавая.

– Я все время о вас думал.

– И я.

– Правда?

Глаша кивнула.

– Так давайте снова увидимся?

Глаша улыбнулась:

– Федор, я согласилась встретиться с вами, только чтобы понять, что вы просто посторонний мужик из самолета, и все.

– И я ровно для того же самого.

– И как?

Федор отрицательно покачал головой.

– Аналогично. Поэтому лучше не надо. Это как рак, лучше вырезать на ранней стадии.

Федор выпустил ее руку, быстро вышел из машины и помог Глаше.

– До квартиры провожу?

Она кивнула.

В парадной снова было пусто, темно и гулко. Кнопку вызова лифта дочерна оплавила чья-то услужливая рука, а о том, что там внутри, Федор не хотел даже думать, поэтому они с Глашей стали подниматься по лестнице.

– Как не хочется расставаться с вами, Глаша, – сказал он в спину девушке.

– Мне тоже, но надо перетерпеть.

– Надо.

Она остановилась возле своей двери и обернулась к Федору. Ключи из сумки не доставала.

– Вы боитесь, что я войду у вас на плечах?

– Что?

– Втолкну вас в квартиру, когда вы откроете.

– Ах это… Нет, я боюсь, что сама позову вас к себе.

– А вы?

– Не позову.

– Понятно. Что ж, давайте прощаться.

Глаша улыбнулась, и Федор затосковал.

– Так странно. Никогда не верил в любовь с первого взгляда…

– Я тоже.

– Все, ухожу.

Федор хотел поцеловать ей руку, взял, поднес к губам. От пальцев чуть слышно пахло какой-то химией, и это неожиданно остро напомнило ему детство.

Он приложил мягкую ладонь к своей щеке, Глаша шагнула ближе, и через секунду они уже целовались.

Федор отступил первый. Еле выговорил:

– Прощайте, Глаша, – и быстро, не оглядываясь, спустился вниз.

В машине он долго сидел, не мог прийти в себя. Думал, что сейчас Глаша увидит в окно, что он не уезжает, и спустится к нему, и не понимал, ждет этого или боится.

Она забыла цветы. Федор положил их на поребрик и уехал.


Федор был умный человек и не позволял подростковым эмоциям захватить свой разум только на том основании, что они опоздали лет на тридцать. Он слишком многого добился, чтобы теперь пустить все под откос ради… Да и черт его знает, ради чего, ведь смешно говорить о любви к женщине, которую видел два раза в жизни! Да, Глаша умненькая, милая, серьезная девушка, но это просто так совпало, что в момент, когда он сел рядом с нею в самолете, его настигла гормональная буря. Многие мужики в его года творят черт знает что, потому что принимают начало старения за великие чувства, но он такой ошибки не допустит, а будет угасать как мужчина, спокойно и с достоинством.

Судьба будто толкает его под руку, Федя-Федя, многого у тебя не случилось в свое время, так возьми теперь! Любовь, романтику, нежность хотя бы попробуй, пока жив, а то потом будет совсем поздно.

Нет, спасибо, не нужно.

Он сделал прекрасную карьеру и скоро поднимется еще на одну ступень выше, у него образцово-показательная семья… Правда, жена холодная и равнодушная женщина, а дочь – истеричка, да к тому же не родная, но об этом последнем обстоятельстве никому не известно. Внешне они выглядят идеальной ячейкой общества.

Вечером они с женой ложились в супружескую кровать, самую широкую из тех, которые можно было купить, так что между ними оставалось еще много свободного места.

Когда обставляли эту квартиру, Федору показалось, что Таня не стала бы возражать, попроси он себе отдельную комнату. Он хотел, но постеснялся, решил, что жена обидится, так они и продолжили спать вместе, неизвестно зачем, ведь они не вели долгих задушевных разговоров в постели, не обнимались, не ласкались просто так, а засыпая, старались как можно меньше касаться друг друга.

Татьяна любила почитать в постели, в свете бра ее лицо казалось холодным, как античная статуя, и Федор, глядя на нее, иногда думал, а чувствовала ли она к нему что-то, хоть отдаленно похожее на любовь? Хотя бы интерес или влечение?

Не похоже. Наверное, он был для нее скучным, громоздким, трудозатратным, но необходимым атрибутом достойной жизни, чем-то вроде высоких каблуков. Неудобно, и ноги устают, но надо носить, потому что красиво и все завидуют.

И вот теперь каждый вечер, когда, читая, Татьяна спрашивала, не мешает ли ему свет, Федор врал, что нет. Закрывал глаза и начинал думать о Глаше, о том, как женится на ней, и реальность словно обваливалась в никуда, стены его тюрьмы падали и все дороги казались открытыми. Опасное, самоубийственное чувство.

Федор понимал, что это какая-то гормональная маниловщина, и никогда в жизни он не разведется, и детей с Глашей не родит, но видения были такими яркими, что это его пугало.

«У меня просто корь. Дурацкая болезнь, которой все болеют в детстве, а меня зацепило на пороге полтинника, – мысленно отчитывал он себя, – а Глаша эта – всего лишь одеяло, в которое я хочу завернуться, чтобы спастись от озноба».

Федору совсем не нравилось то, что с ним происходит. К девушке влекло его не собственное желание, не разумный выбор, а какая-то темная внешняя сила, которой он не мог управлять. И даже сопротивляться ей не мог.

Он надеялся, что служебные хлопоты отвлекут его внимание, тем более что наступили неспокойные дни. Очередной сыночек вляпался на сей раз совсем уж в нехорошую историю с наркотиками. А хуже всего то, что это был далеко не первый случай, когда парня отмазывали. В результате он уверовал в свою неуязвимость и, потеряв всякую осторожность, действовал почти в открытую и оставил столько улик против себя, что трактовать ситуацию в его пользу становилось почти невыполнимой задачей.

И следователь в этот раз попался то ли принципиальный, то ли карьерист, то ли просто нравилось ему смотреть, как прокурор вертится перед ним на пупе. В общем, телефонного звонка не хватило, пришлось вызывать к себе и битый час рассказывать, как оно все устроено в реальности, что все люди равны перед законом, но некоторые все же чуть-чуть, самую капельку равнее. Даже чаем пришлось напоить юного строптивца. В итоге все прелестно получилось. Как говорил Городничий в «Ревизоре», «беда, если старый черт, а молодой весь наверху». Если бы дело попало к кому-нибудь из старой гвардии, тогда да, беда. Тогда действительно пришлось бы попотеть… Вообще, если его перевод не состоится (тьфу-тьфу, но вдруг), надо обновить кадры. Избавиться от живых окаменелостей, которые только сыплют свой песок в отлаженный и отлично смазанный механизм правосудия.

Федору вдруг пришло в голову, что он слишком хорош, слишком удобен здесь, на этой должности, и продвигать его нет никакого смысла. В Москве у него нет сильного покровителя, а местным нет никакого резона лишать себя человека, который решает все вопросы так, как надо. Новый придет еще неизвестно какой, кот в мешке, а Макаров свой, не подведет.

Сыночек этот ведь не последний раз влипает, услуги Федора понадобятся его родителям еще не раз и не два. Так что сидеть Федору Константиновичу Макарову в этом кресле не пересидеть как минимум до тех пор, пока парень не помрет от передозировки.

Федор невесело усмехнулся. Странная все-таки штука жизнь. Парень – законченная мразь, наркоман и преступник, но для родителей он любимый сыночек, кровиночка, солнышко и наивный ребенок, по глупости связавшийся с дурной компанией, и они костьми лягут, но отмажут свое обожаемое дитя от уголовного преследования. Между тем Ленке достаточно брякнуть одно неосторожное слово, чтобы заслужить звание исчадия ада. Да что там, косого взгляда порой бывает достаточно.

Ладно, что тут думать, дело сделано. На нары отправится другой человек, не так чтобы совсем не виновный, но получивший бы значительно более мягкое наказание, если бы судили по справедливости. Только он сам дурак, нечего ввязываться в сомнительные делишки, если у тебя нет влиятельного папы. За наивность и доверчивость приходится расплачиваться дороже всего.

Федор встал, прошелся по кабинету, потянулся с хрустом, прогоняя с души липкий осадок. Влиятельные родители всегда выгораживают своих детей, иначе не бывает и быть не может. И способ для этого всегда находится, и нужный человек.

Интересно, где бы он был сейчас, если бы отказался в первый раз замять дело на номенклатурного ребенка? Ведь повторно таких предложений не делают. И даже тесть ничем бы не смог ему помочь. Жена правильно говорит: «Хочешь играть – играй по правилам».

«Ах, хорошо бы скорее в Москву, – с тоской подумал Федор, – там, конечно, правила те же, но игроки другие. И о Глаше я забуду наконец, не надо мне этого безумия. Я был верен жене, обещал ее не оставить и не оставлю, ведь я порядочный человек. Хотя бы в этом».

Федор опустился в кресло и закрыл глаза. Что-то с ним происходило странное, когда он вспоминал Глашины чуть обветренные губы на своих губах.

К счастью, телефонный звонок вырвал его из грез. Секретарша доложила, что на проводе некто Виктор Николаевич Зейда.

Федор поморщился. Он не хотел иметь ничего общего с этой компанией то ли любителей частного сыска, то ли просто идиотов.

Один раз пришли, отняли время у высокопоставленного чиновника, сообщили свои гипотезы, молодцы, спасибо. Занимайтесь дальше своими делами, а расследование пусть ведут специалисты, которым родина доверила раскрывать преступления.

Когда-то жена сильно не сошлась во взглядах с учительницей Ленки Гортензией Андреевной. Он так и не знал, в чем дело, но Татьяна требовала от него, чтобы он «вышвырнул на пенсию эту старую суку», ну и много еще было сказано в адрес учительницы горячих слов. Федор заявил, что не собирается напрягать важных людей ради того, чтобы отомстить старухе. Был скандал, потом жена долго еще дулась на Федора.

Он подозревал, что она ходила к директору или как-то еще пыталась поквитаться с учительницей, чувствовал что-то вроде вины перед Гортензией Андреевной за то, что она выучила Ленку, а родители нагадили ей в душу, и только поэтому согласился с ней встретиться. Один раз. Так нет, старая заноза Гортензия явилась снова и отчитала его, будто малолетнего хулигана. А теперь вот Зейда звонит как к себе домой. Все-таки жена и теща правы, когда говорят, что простым людям дай палец – они руку откусят.

– Пусть ожидает, – сказал он секретарше.

Ответить сразу – слишком много чести будет для Виктора Николаевича.

Федор полистал календарь, посмотрел в окно и минут через десять велел соединить.

Голос Зейды звучал весело, напористо и беспечно, будто он звонил старому приятелю. Хам и есть хам.

– Федор Константинович, а вы мне про свой случай не расскажете? – вдруг спросил Зейда.

Федор похолодел:

– О чем это вы?

– Вы ж в молодости как раз такого злочинца поймали! Может, расскажете, какой он был?

– Так сколько лет прошло, я уже не помню.

– Взаправду?

Федор кашлянул и промолчал, но на том конце провода не поняли, что так с руководством не разговаривают.

– Ну хоть трошечки! – ныл Виктор Николаевич. – Шоб хоть знать, стоит ли на месте архивы лопатить. Командировки ж не дадут…

Федор почувствовал, что близок к обмороку.

– Постойте, Виктор э… Николаевич, – он специально сделал паузу перед отчеством, которое прекрасно помнил, – что именно вы хотите знать?

– Шо за фрукт-то был?

– Иными словами, вас интересуют особенности личности?

– Та да.

– С этим могу помочь. К тому моменту, как мы его вычислили, все особенности его личности давно и необратимо растворились в водке, так что совершенно невозможно было представить, что этот человек представлял собой исходно.

– Так?

– Именно. Вы же врач, лучше меня знаете, что такое хроническая алкогольная интоксикация. Полный распад личности, причем такой, что по руинам даже уже ничего восстановить нельзя.

– Ну, шо робити… А в документах ничего интересного не осталося, не помните, часом?

– Виктор Николаевич, это ваша диссертация, так что решайте сами, но я не уверен, что этот случай стоит включать в массив данных. Прошло двадцать лет. Документы, будем надеяться, лежат в архиве, не тронутые плесенью и крысами, но, даже будучи в идеальной сохранности, вам они мало что дадут. Психиатрическая экспертиза проводилась на уровне вменяем-невменяем, да и то не была доведена до конца из-за смерти преступника.

– А разве можно называть человека преступником до приговора суда? – выдал тут глуповатый хам.

Федор поморщился:

– Виноват, оговорился. Экспертизу не закончили из-за смерти обвиняемого, так устроит вас?

– Ага.

– Насколько я знаю, он в психиатрическом и наркологическом диспансерах не наблюдался, а его жену и детей ваш покорный слуга лично вместе с оперсоставом вывозил из города, чтобы их не растерзали. И я понятия не имею, где они теперь. Знаю, что взяли другую фамилию, но какую именно, уж извините… Вам могли бы помочь амбулаторные карты, но готов биться об заклад, что они уничтожены. Там люди вообще постарались уничтожить все следы его пребывания на земле. Маленькие города, они такие, Виктор Николаевич.

В трубке раздался тяжелый вздох.

– Картину преступления я описал как мог тщательно и подробно, но, насколько я понял, образ действий преступника интересует вас лишь в контексте его личности, верно?

– Та да…

– Которую я могу описать одним словом – водка. Ну а то, что злоупотребление алкоголем способствует противоправному поведению, на мой взгляд, истина, не требующая доказательств.

– Да, тут я Америку не открою, – удрученно протянул Зейда.

– У вас настолько мало материала, что вы решили обратиться ко мне за случаем двадцатилетней давности?

– Угу.

– Хорошо, Виктор Николаевич, попробую вам помочь, спрошу у своих знакомых в центральном аппарате. Подберут вам интересных случаев по районам, тема-то в самом деле актуальная. Только это будет не быстро… Но, насколько я помню, у вас тоже вот-вот должны начаться каникулы?

Зейда с энтузиазмом это подтвердил, и простились собеседники весьма довольные друг другом.

Федор готов был луну с неба обещать, лишь бы только Зейда не совался в это старое дело, а тот в свою очередь наверняка был рад, что получит кусок информации, не прилагая к этому сил и средств.

Нет, понял Федор, бояться нечего, тот скелет уже не выкопать из могилы.

И все же разговор оставил неприятный осадок, и Федор, когда водитель привез его домой, не поднялся в квартиру, а прошел через арку в гараж.

Татьяна не ругала его за поздние возвращения, понимала, что восьми часов в сутки недостаточно, чтобы сделать успешную карьеру. Чаще всего дела действительно требовали его личного присутствия, но иногда Федору просто не хотелось домой. Он или сидел в кабинете до упора, или, как сегодня, брал свою машину и катался по городу.

Он любил и умел водить. Права получил еще в десятом классе, благо учился в единственной в городе школе с уклоном в автодело, а в армии закончил дополнительные курсы и сделался генеральским шофером – небывалое везение, определившее всю его дальнейшую жизнь. Если бы не протекция генерала, ни за что не попал бы он в университет.

Федор не соврал Глаше, он действительно работал водителем на «скорой» все годы учебы, официально на полставки, но его любили на подстанции и кидали смен почти на целую.

Вспомнив юность, Федор невесело улыбнулся. Кажется, то был единственный период в его жизни, когда к нему хорошо относились в трудовом коллективе, доверяли и дружили с ним. И он был востребован по-настоящему. Попасть с ним в экипаж мечтали все врачи и фельдшера станции, чуть не рвали его друг у друга. Он не боялся крови и никогда не произносил любимой фразы честного советского труженика: «Это не входит в мои обязанности».

И больных таскал, и оторванные конечности держал, и кислородные баллоны носил на седьмой этаж без лифта. Роды только ни разу не пришлось принять, хотя было любопытно.

Он был тогда совсем сопляк, тощий, борода росла не так, как сейчас, а отдельными волосиками, всю приличную одежду берег для универа, а на работу ходил в кедах и парусиновых брюках, но величали его почему-то Макарычем. «Макарыч довезет», «чтоб Макарыч не довез – да не было никогда такого»… Если вызов был на дорожно-транспортное происшествие, то его отправляли в обязательном порядке. И он никогда не возмущался, что очередь не его, что мужики сидят, яйца греют, а он, как бобик, катается туда-сюда. Нет, эта достойная риторика даже в голову не приходила, наоборот, Федор гордился, что ему доверяют больше других и считают лучшим, и изо всех сил пытался оправдать надежды, которые возлагал на него коллектив.

А потом он получил диплом. На государственных экзаменах ему занизили оценки, но все равно Федор оказался в первой десятке и рассчитывал на хорошее распределение.

Только жизнь распорядилась иначе. В Ленинграде его не оставили, он дернулся было на Крайний Север, но там уже оказалось занято коренными ленинградцами, желающими сохранить прописку.

Чуть-чуть не успел – и поехал работать в среднюю полосу. Из-за чего потерял отличную комнату, которую ему выделили после выпуска из детского дома. Федор до сих пор вспоминал о ней и мучительно жалел.

Он сам не заметил, как «Макарыч» растворился, исчез в небытии, и остался только Федор Константинович Макаров. Заматеревший, серьезный и рассудительный человек, которому до чужих надежд нет никакого дела. Только крови он боится еще меньше, чем раньше.

Уложив детей, Ирина взяла книжку Башмачникова – почитать полчасика перед сном, да так и не смогла оторваться до последней страницы. Поплакала всласть, а утром проснулась, словно умытая свежей ключевой водой, спокойная и радостная, будто камень с души свалился. Все же народные пословицы удивительно точно определяют состояние человека.

Ах, права была библиотекарша Наташа, утверждая, что эту книгу должны прочесть все, и чем раньше, тем лучше! Ирина почувствовала, как глаза снова наполняются слезами. Скольких ошибок и глупостей ей удалось бы избежать, если бы монография Михаила Семеновича попала к ней в юности! Если бы взрослый умный человек сказал ей хотя бы со страниц книги, что родители бывают не правы и дело не в том, что она патологическая неряха, а в их собственных неврозах и комплексах. Если бы она тогда знала, что испытывать злость и обиду – это нормально и правильно, и вообще ее чувства что-то значат сами по себе, а не только когда проходят строгую цензуру ее мамаши. Наверное, тогда она не выросла бы тяжелой невротичкой, уверенной, что любовь надо каждую секунду заслуживать и доказывать, что ты ее достойна. Не сопровождало бы ее всю жизнь тягостное чувство вины, что не оправдала родительских надежд, и, возможно, она умела бы радоваться всяким хорошим вещам, да и просто жизни, без того, чтобы немедленно начинать думать о грядущих неприятностях и о том, что она не заслуживает подарков судьбы.

Если бы она прочла книгу Башмачникова в юности и тогда поняла, что проблема не в ней, а в матери и бессмысленно брать на себя ответственность за чужие неврозы и грехи, то, наверное, не оказалась бы на грани алкоголизма. Если бы она тогда поняла, что жить по велению собственного сердца и ума не постыдный эгоизм, а нормальное состояние человека, то не вышла бы замуж за подонка. Многих ошибок удалось бы избежать, если бы книга вовремя попала к ней в руки, но и теперь прочесть ее оказалось не поздно.

Ах если бы, ах если бы… Как говорит Витя, кабы не кабы да не но, были бы мы богаты давно.

С ней что было, то было, прошлое не вернешь, ошибок не исправишь, но хотя бы теперь, прочитав книгу, она будет официально уверена, что ее методы воспитания – это не потакание и попустительство в погоне за дешевой популярностью, как определяет их ее мама, а нормальные отношения родителей и детей, так что, когда выговаривают, что разбаловала сыновей, можно не стыдливо краснеть, а прямо заявить, что правда на ее стороне и она ни за что не станет подрывать своим детям психику так, как мама сделала с ее собственной.

И вообще можно ограничить общение до минимума, не чувствуя себя при этом последней свиньей. Это не глубинная подлость, не свидетельство мерзости ее натуры, а всего лишь здоровое желание человека защититься от негативных эмоций. В конце концов, на риторический вопрос «откуда в тебе столько злости?» всегда есть вполне конкретный ответ откуда.

Человек имеет право защищаться, когда на него нападают. Поэтому фраза «ты достаточно уже разрушила мою психику и мою жизнь, больше я тебе делать этого не позволю» – это не меч, а щит. Она всего лишь отражает удар, который мог бы разрубить тебя пополам. Точнее, то, что от тебя осталось после предыдущих ударов, которые ты был не в силах парировать.

Михаил Семенович писал, что в особо тяжелых случаях бывает необходимо полностью прекратить отношения с родителями, чтобы зажить полноценной жизнью. Сначала это утверждение показалось Ирине перебором, но, стоя возле плиты и помешивая толокно для детской кашки, она подумала, что он, пожалуй, прав.

Взять хоть ее собственный опыт со свекровью от первого брака. Она пожалела Ольгу Степановну, разрешила ей влезть в свою семью, хоть никогда не испытывала удовольствия от этого знакомства, но пошла навстречу старой одинокой женщине и что получила взамен? Тяжелый удар по психике маленького Егора, рана от которого еще не факт что затянулась без следа, а для себя эклампсию – когда Ольга Степановна ворвалась на партсобрание и разразилась потоком ужасных оскорблений и обвинений Ирины в кошмарных злодеяниях, несовместимых с обликом нормального советского человека… Нет, от психопатов определенно лучше держаться подальше, даже если это твои собственные родители.

Не так давно они с Егором читали рассказы Алексея Константиновича Толстого про упыря и семью вурдалаков. Очень жизненно – если один такой вампир заводится в семье, то в итоге всех перекусает. У всех начнутся проблемы с головой.

Или с радиацией можно сравнить. Живет такой заряженный в семье, излучает потихонечку негативную энергию, и никто понять не может, в чем дело, почему среди домочадцев сплошные перекосы поведения и отношений, болезни и упадок сил?

Башмачников прав – жизнь у человека одна, она бесценна и уникальна, и нельзя ее тратить впустую на чужие извращенные удовольствия.

– Прямо дышать легче стало, – сказала Ирина вслух и засмеялась.

После завтрака Егор убежал играть, а Ирина собралась на станцию за хлебом. В общем-то, можно было отложить до завтра, но Володя любил кататься в коляске и общаться со станционной собакой, а Ирина старалась побольше ходить, чтобы похудеть.

Гортензия Андреевна решила к ней присоединиться.

Они зашагали по знакомой дорожке. Сплошная июньская зелень сменилась разноцветным цветочным ковром, тяжело жужжали шмели, возле самого лица Ирины пролетела капустница. В детстве у нее был сачок, но ловить бабочек Ирине никогда не нравилось. Надо было их помещать в банку, как-то морить, потом пришпиливать булавкой… Вроде как не полагалось их жалеть, потому что многие бабочки и так живут один день, но от этого Ирине становилось только жальче и казалось совсем глупым пытаться зафиксировать такую мимолетную красоту. Она просто любила смотреть, как они летают, как сидят на цветке.

– Прочитали этот омерзительный пасквиль? – вдруг спросила Гортензия Андреевна.

Ирина поморщилась. Она догадывалась, что произведение Михаила Семеновича не придется по душе старой коммунистке, но такой резкой оценки все же не ждала. Хотела ответить что-то нейтральное, но, черт возьми, она же не далее как сегодня ночью прочла, что не стыдно иметь собственное мнение и выражать его.

– А мне понравилось. Прекрасная и полезная книга, – дерзко заявила Ирина и тут же съежилась в ожидании разноса.

Но Гортензия Андреевна только покачала головой:

– Что ж, написано тонко, со знанием дела, так что ничего удивительного нет в том, что даже вы, с вашим острым умом и безупречной логикой, угодили в эту ловушку.

– Может быть, потому, что он прав?

– Ира, это гадость, – уверенно заявила Гортензия Андреевна. – Если бы я ознакомилась с этими, простите, псевдонаучными испражнениями раньше, чем с их автором, то ни за что не стала бы связываться с ним, и вас бы отговорила. Ну а теперь что ж… Мы делаем важное дело, да и Витю жалко оставлять на произвол судьбы.

– Гортензия Андреевна, но Михаил Семенович же говорит правильные вещи! – взвилась Ирина. Ее задело, очень задело то, что открывшая ей на многое глаза книга подвергается таким несправедливым нападкам – да еще того человека, которого она так уважает.

Учительница снова покачала головой, вздохнула, поправила Володе чуть съехавшую набок кепочку и предложила:

– Давайте поспорим, если хотите.

– Давайте! – охотно согласилась возбужденная Ирина.

– Только сразу предупреждаю – я ваши доводы осмысливать не собираюсь, поэтому если вы так же не настроены воспринимать мои, то наш разговор не будет иметь никакого смысла. Диалог глухой стены с глухой стеной не более чем напрасная трата энергии.

Ирина засмеялась:

– Нет, я послушаю. Хотя бы потому, что мне его идеи показались настолько здравыми, что я просто ума не приложу, за что вы удостоили труд Башмачникова званием омерзительного пасквиля.

– Да, одна здравая идея есть. Надо уважать личность ребенка и не использовать его как помойное ведро для своих отрицательных эмоций. Но это и так понимают все нормальные люди, размазывать сию незамысловатую мысль на целую книгу совершенно не обязательно.

– Чтоб дошло до тех, кто не понимает, – буркнула Ирина.

– В том-то все и дело! Да, возможно, подобные книжонки надо выпускать для родителей, чтоб предостеречь от ошибок в воспитании, но Михаил Семенович-то пишет для детей! Для выросших детей, и совершенно беспардонно давит на все болевые точки, включая в них чувство жалости к себе. Ах, ведь так приятно вдруг узнать, что ты такой хороший, а плохие все вокруг, это они во всем виноваты, а вовсе не замечательный и безупречный ты. Ты сделал все, что мог, ты молодец, так что теперь отдохни и делай то, что хочешь. Ты достаточно страдал, теперь твоя задача – наслаждаться. В самом деле, кто не заглотит эту сладкую приманку? Она ведь такая вкусная, такая аппетитная, что абсолютно не хочется думать, что яда в ней намного больше, чем во всех плохих родителях на планете, вместе взятых.

– Но есть родители, и их немало, которые наносят психике своих детей непоправимый вред. Можно сказать, калечат их. Неужели эти дети не заслуживают утешения, хотя бы не имеют права знать, что они ни в чем не виноваты?

– Имеют, Ирочка, безусловно, имеют.

– Я считаю, что Михаил Семенович совершенно прав, когда говорит, что человек должен любить себя, даже если его не любили родители.

– Да прав, прав… – кивнула Гортензия Андреевна, – только он бестрепетной рукой ставит знак равенства между любовью и жалостью к себе, а между тем это абсолютно разные, даже диаметрально противоположные понятия. Жалость к себе, Ирочка, – это самое губительное, самое разрушительное чувство, которое только можно себе представить, и лично мне очень страшно видеть, как оно набирает в народе популярность.

– На мой взгляд, лучше уж жалеть себя, чем ненавидеть, – заметила Ирина.

– А это одно и то же, – парировала учительница, – представьте, что вы заблудились в лесу, и вам надо идти вперед. Через какое-то время вы устаете, и вам так становится себя жаль, что вы садитесь отдыхать. Ведь вы, бедненькая, несчастненькая, совсем выбились из сил, да и вообще зачем над собой издеваться, вас же скоро найдут и спасут. Может быть, вас и в самом деле ищут, но такие же люди, как и вы, и они тоже себя жалеют, поэтому лишний шаг в глубь леса не сделают, и в результате вы погибнете.

– Ладно, я поняла, – мрачно сказала Ирина, – жалеть себя очень плохо, но хотя бы можно разрешить человеку не испытывать вину за родительские ошибки?

Гортензия Андреевна вздохнула и с необычной нежностью погладила Володю по руке.

– У меня нет детей, – сказала она тихо, – не знаю, как бы я их воспитывала, какие травмы им нанесла… Всю жизнь я только наблюдала за другими и с уверенностью могу сказать только одно: беда, когда у матери жирная жопа.

Ирина остановилась, не зная, чему больше поражаться: бранному слову, вылетевшему из уст учительницы, или тому, как она резко перешла на личности.

– Ну вообще-то я уже достаточно похудела, – буркнула она.

Гортензия Андреевна расхохоталась:

– Ира, я в метафорическом смысле. Когда рождается ребенок, он требует пространства. Надо немножко подвинуться, уступить ему, но бывают семьи, где мать собою заполонила все, а ребенок, грубо говоря, растет под лавкой. Не выпрямиться ему, не встать… Любопытно, что как раз такие бабы считают себя самыми самоотверженными матерями и в их картине мира все наоборот. Ребенок везде, а они – жалкая точка, и объяснить им, что это не так, бывает чрезвычайно трудно, а чаще невозможно. В таких семьях вырастают эмоциональные калеки и зачастую так под лавкой и проводят всю жизнь. Это очень печально.

– Вот видите! Как раз таким книга Башмачникова…

– Только дальше их откинет на обочину жизни, – перебила Гортензия Андреевна, – еще раз повторяю, подобные книги надо писать для родителей, вести среди них просветительную работу, вдалбливать людям в головы, что они родили не себе ребенка, а миру человека. Я на первом родительском собрании всегда говорю: как младенец не может вырасти без заботы взрослых, так и духовно он не сформируется правильно без их поддержки. Вы же не думаете, что если пристыдите Володю за мокрые штанишки, то он быстренько сам поменяет себе подгузник?

Ирина рассмеялась, представив себе эту картинку.

– И кашку он себе тоже не сварит, пока не подрастет. Это все понимают, но в отношении нравственного развития почему-то людям кажется, что достаточно малыша унизить и отругать, как он сразу превратится в высокодуховную личность. Но приводит это только к тому, что ребенок, как дитя безответственных алкоголиков, привыкает жить в грязи и голоде, вот и все. А когда спрашиваешь родителей, почему не наставляете, в ответ знаете что слышишь? «Сам должен понимать!» – Гортензия Андреевна невесело усмехнулась. – А кому должен, что понимать, эти суровые люди объяснить уже не могут. Должен – и все. Сам меняй себе подгузники, сам кормись, чем хочешь, но перед нами предстань чистеньким и круглощеким пупсиком, тогда мы, так и быть, тебя полюбим. Вообще есть три страшные идиомы, которые ни при каких обстоятельствах нельзя говорить людям вообще, а детям особенно. Это: «сам должен понимать», «да как ты смеешь» и «тебя надо проучить».

– А еще «да что ты о себе возомнил!» – подхватила Ирина.

– Точно, точно! Хотя, на мой взгляд, это частный случай «как ты смеешь!». В общем, уберите эти фразы из своего лексикона, целуйте ваших детей каждое утро и каждый вечер, помните, что не идеальны ни вы, ни они, и все. Этого достаточно. Умных книг читать уже не нужно.

Володя задремал, пришлось опустить спинку коляски и расправить навес, чтобы солнце не било ему в глазки. Что ж, на послеобеденный сон можно не рассчитывать, никаких сегодня спокойных посиделок с кофейком и вязанием.

– Нет, я сразу предположила, что книга вам не понравилась, – вздохнула Ирина, – и понимаю, почему она напечатана таким скромным тиражом и не переиздается, несмотря на бешеную в народе популярность. Михаил Семенович концентрирует внимание на личности человека, на его «я», а у нас всю жизнь было принято выносить личность за скобки, не учитывать, и вообще плевать на конкретного человека ради мифического общего блага. Конечно, это крамола, но вы же сейчас, по сути, говорите то же самое, что и он, только более конкретно.

Гортензия Андреевна покачала головой:

– Как бы вам объяснить, Ирочка… Вы знаете, что такое диалектика?

– В общих чертах. В самых общих. От изучения философии у меня сразу начинает дымиться мозг.

– А как же вы сдали кандидатский минимум?

– Вызубрила и сразу забыла.

– Я тоже, конечно, не титан философской мысли, но считаю, что личность проявляется прежде всего в заботе о других и этом самом пресловутом общем благе, которое так у вас, несчастной современной молодежи, в зубах навязло, что вы не хотите о нем думать. В первую очередь человек – это умение ставить общие интересы выше личных, а собственные хотелки должны занимать в структуре личности скромное и далеко не самое почетное место.

Ирина промолчала. Можно, конечно, сейчас завопить про свободу мысли и свободу слова, но это будет демагогия, на которую жалко тратить время.

– Ладно, ладно, скучный разговор, – улыбнулась Гортензия Андреевна, – даже вот кавалера нашего укачали. Чем сыпать лозунгами, лучше я приведу вам весьма поучительный пример, а заодно и узнаете, почему я не хотела обращаться к Макарову за помощью.

– О?

– Да, Ирочка, я старая женщина, точнее даже старая дева, по меткому определению его супруги, что мне еще остается, кроме как сплетничать. Другие-то удовольствия все мимо прошли, жизнь впустую… Эх! – Гортензия Андреевна поцокала языком и ухмыльнулась. – Итак, представьте себе первоклассницу, которой строго-настрого запретили бегать по помытому полу. Она совершенно точно знает, что, как только ступит одной ножкой на мокрый паркет, тут же, как в сказке, немедленно сделается исчадием ада, чудовищем и проклятой эгоисткой, которая плюет на всех и вообще недостойна того, чтобы жить.

– Знакомо, – усмехнулась Ирина.

– Вот вы говорите, что личность выносится за скобки, а между тем в воспитании детей она именно что в центре внимания. Ежесекундная оценка: ты такой, ты сякой, а между тем ведь у человека, даже маленького, есть свобода воли, которая в первую очередь позволяет ему быть таким, каким он хочет. Я считаю, что надо оценивать поступки, а в душу не лезть. Взрослому мы только натопчем, а ребенку можем все переломать.

– Так Башмачников…

– Не перебивайте, пожалуйста, дослушайте.

– А, так это не все?

– Только начало. Дальше происходит вот что: мать намывает пол, оставляя дочку сидеть на диване, пока не просохнет, а сама отправляется в магазин, но на полдороге обнаруживает, что забыла кошелек. Возвращаться не хочется, и она из автомата звонит дочери, чтобы та ей этот кошелек принесла. Дочь слышит звонок, но она сидит в комнате, а телефонный аппарат в коридоре. По воздуху она летать не умеет, а наступить на пол – это все равно что сразу провалиться в геенну огненную. Девочка мужественно игнорирует звонки, а мама в автомате бесится. Ей не важно, что ребенок выполняет ее же собственный приказ, главное – она устала, а из-за несообразительности тупой девки придется возвращаться домой. Она тут уродуется, полы моет, в магазин ходит, а эта дрянь на диване расселась. Ну ничего, сейчас она узнает, как на звонки родной матери не отвечать! Вот это я и называю, Ирочка, «жирная жопа»: мой гнев, мои эмоции, мои желания превыше всего. Хотя в физическом плане супруга Макарова очень стройная и чрезвычайно красивая дама. В общем, она возвращается домой и выкатывает ребенку по первое число. Ты должна была сообразить, что это я звоню, и подойти! И вообще ты все поняла, а трубку не взяла мне назло! Естественно, у девочки шесть за семь, она понимает, что наказание бывает не только несправедливым, но и непредсказуемым, схлопотать можно за все, что угодно, и даже вообще ни за что, если мама не в настроении, а не в настроении она почти всегда. Энергия, которую дети должны тратить на учебу и развивающие игры, вся уходит на тщательное наблюдение за матерью, улавливание самых тонких оттенков ее поведения, а также на выбор собственной тактики, чтобы избежать наказания. Там, где ребенок должен весело и вприпрыжку мчаться по широкой, залитой солнцем дороге, эта девочка бредет словно по топкому болоту. Естественно, малышка становится рассеянной и неусидчивой. Падает успеваемость. Заметив это, мадам Макарова, как всякая ответственная мать, начинает орать на ребенка, всячески стыдить и угрожать, а когда не помогает, объявляет бойкот. Когда не помогает и это, мадам некоторое время пребывает в шоке, как же так, она ведь настолько идеальна, что не могла произвести на свет никого, кроме круглой отличницы. И к воспитанию подходит ответственно, контролирует и ругает ребенка, не щадя сил, выложилась на всю катушку. Дочка просто обязана занять пьедестал первой ученицы, однако ж нет!

Гортензия Андреевна азартно хлопнула в ладоши.

– Я слышала, что преуспевают в жизни как раз троечники и даже двоечники, – заметила Ирина. Она немножко стыдилась, что мало пристает к Егору с учебой.

– Совершенно верно. Ребенок должен узнать не только сладость победы, но и горечь поражения и понять, что если он проиграл, то жизнь не кончается, а просто идет немножко иначе, чем он хотел, и это не так уж и страшно, а порой и вовсе хорошо. Так вот. Воплощенный идеал всего и вся Макарова делает совершенно логичный вывод, что, поскольку она априори непогрешима, то виновата учительница, и на всех парах мчится в школу с претензиями – отчего я предвзято отношусь к ее ребенку и занижаю девочке оценки? Я начинаю разбираться, потому что мне самой причины падения успеваемости очень способной девочки были не ясны. Вызываю ребенка на разговор. Девочка запирается, но сами понимаете, Ирочка… – Гортензия Андреевна вздохнула, – помнят руки-то. Узнаю и про пол, и про менее вопиющие случаи. Утешаю ребенка, как могу, вызываю мамашу на беседу. Источник свой, конечно, не сдаю, так осторожненько пытаюсь объяснить, что с детьми все происходит по законам физики. От недостатка давления личность не формируется, но от избытка – ломается. Будьте мягче, терпимее, прислушивайтесь к ребенку, не одергивайте каждую секунду, и все наладится. Но куда там! Будет ей еще какая-то старая дева указывать, как надо воспитывать детей, смешно даже! Помню, она так приосанилась, губки свои красивые поджала, причесочку поправила и говорит ледяным тоном: «Учите ваших учеников, а мне нотации читать не надо. Это в ваши обязанности не входит!»

Ирина присвистнула. А жена Макарова отчаянная женщина! У нее самой никогда не хватило бы наглости заявить такое в лицо не только Гортензии Андреевне, но и менее матерому педагогу.

– Разговаривать с ней было бесполезно, – продолжала Гортензия Андреевна, – любые аргументы разбивались о броню самовлюбленности, и я попала в достаточно сложное положение. Девочку было очень жаль – жаль, что ей в столь юном возрасте приходится принимать на себя весь груз психологических, а возможно, и психиатрических проблем своей матери, но чем я могла помочь? Особое отношение к ученику для меня неприемлемо ни при каких обстоятельствах. Пыталась отцу донести мысль, что девочка тонкая, ранимая, чрезвычайно совестливая, такого ребенка лучше ни за что похвалить, чем за дело отругать, но куда там… У меня вообще создалось такое впечатление, что ему все это глубоко до лампочки. Он кормилец семьи на ответственной должности – и этого вполне достаточно.

– Да, он действительно очень много работает, это не отнять, – признала Ирина с неохотой, – холуй и лизоблюд, тут двух мнений быть не может, но если что-то серьезное, то Макаров умеет организовать, возглавить, воодушевить людей и дать результат.

– Да?

Ирина кивнула:

– Очень неплохой прокурор, если не знать, как он пробился.

– Что ж, приятно слышать, – Гортензия Андреевна поджала губы, и сразу стало ясно, что это не так. – Ладно, слушайте дальше!

– Так это еще не все?

– Что вы, Ирочка, это только присказка! Самое поучительное впереди.

Володя вздохнул коротко и энергично, поворочался, но не проснулся. Они уже подходили к станции, и Ирине стало жаль, что сын проспит местную собаку. Она замедлила шаг.

– Так что же было дальше?

– Прошло три года. К сожалению, мадам не вняла моим советам и довела Лену до того, что та в своем личном дневнике, не предназначенном для посторонних взглядов, написала, что ненавидит свою мать. Та прочла и, как вы думаете, что сделала?

– Взбесилась?

– Вот именно! Ни на секунду не задумалась, а нет ли случайно хоть крошечки, хоть одной молекулы ее личной вины в том, что ее ненавидит собственный ребенок? Думаете, она вспомнила, о чем ее предупреждала тупая старая дева, и сообразила, что та была немножечко права? Ничего подобного! Отхлестала ребенка тетрадкой по лицу, в том духе что будешь, будешь меня любить, тварь неблагодарная! Мать для тебя все, а ты как смеешь!

Ирина усмехнулась:

– Классика жанра.

– Причем самый лютый вариант. В запале мать произнесла сакраментальную фразу: «Ты мне больше не дочь, убирайся вон из моего дома!» Лена восприняла ее буквально и ушла. Мадам решила, что та подуется-подуется да и вернется, но проходит час, проходит два, а ребенка нет. Тут она наконец забеспокоилась и побежала искать.

– А вы откуда знаете эти подробности?

– Ох, милая, такие дамочки у меня кололись, как гнилые орехи.

Ирина невольно поежилась.

– Она меня перехватила на пороге, и, наверное, нужно было ее сразу в детскую комнату милиции отправить позориться, но я пожалела, подключилась к поискам. В школе нет, у подружек тоже, куда девочка могла податься? Я сообразила, что на вокзал, там у них как раз Московский был недалеко. Поехали. У мамаши такой был вид, что я боялась – а вдруг ей добрые люди психиатрическую перевозку вызовут. Руки трясутся, губы прыгают, слезы ручьем… Противно смотреть.

– Гортензия Андреевна, – мягко проговорила Ирина, представив себя на месте мадам Макаровой, – но у нее же дочь пропала.

– Во-первых, не пропала, а сбежала, а во‐вторых, я так и не знаю, чего она больше боялась – огласки или все-таки того, что дочь не найдется. Ведь побег ребенка из дому – это ЧП и соответствующие оргвыводы. Это можно было так всю семейку прокатить, что они до конца жизни не опомнились бы. В общем, чутье меня не подвело. Сидит Лена в зале ожидания и плачет. Народ ходит как мимо пустого места, милиционер вообще в ту сторону не смотрит. Нет, я все понимаю, но, граждане, ребенок один-одинешенек, рыдает, значит, с ним явно что-то не так. Подойдите, спросите, не нужна ли помощь, отведите в милицию, пока ее негодяй какой-нибудь не увел. Нет, не надо. Не наше дело.

– Ну, главное, что нашлась.

– Конечно.

– Гортензия Андреевна, я никак не могу понять, как вы можете сочувствовать девочке и одновременно быть против книги Башмачникова, которая написана как раз для того, чтобы помочь таким Ленам залечить детские травмы.

– Сейчас поймете, только дослушайте историю.

– Так это опять не конец?

– Нет. Когда мать увидела Лену, тут же накинулась на нее с упреками. Такая-сякая, да как ты посмела, да ты хоть понимаешь, как я волновалась! И знаете, Ирочка, я ведь обычно человек сдержанный, но эта дура меня все-таки выбила из равновесия. Думаю, ах ты тварь, избила дочь, оскорбила, выгнала из дому, а теперь она должна понимать, как ты волновалась! А тебе, взрослой бабе, чувства своего ребенка понимать не обязательно, так, что ли? Я аккуратненько так их разняла и предложила Лене рассказать правду. Девочка мне доверяла, знала, что я не дам ее в обиду, и вообще она была умна не по годам, и сознавала, что если она сейчас расскажет, как все было, то я могу так нахлобучить ее драгоценную мамашу, что она потом дышать будет бояться в сторону своей дочери. А Лена так посмотрела на меня, всхлипнула и говорит, мол, потерялась. Хотела поехать в магазин игрушек, перепутала станцию метро, а пятачка нет. Вот, сижу, реву, не знаю, что дальше, а тут вы, какое счастье! Вот так, Ирочка… И знаете, я за эту девочку с тех пор спокойна, знаю, что она в самой трудной ситуации сделает правильный выбор. Она не предала родного человека, защитила мать, несмотря на то, что та причинила ей много боли. Все-таки заповедь «почитай отца своего и мать свою» не просто так написана.

Ирина вздохнула:

– Ну да, очень удобно для безответственных родителей.

Гортензия Андреевна резко остановилась и подняла палец отработанным профессиональным жестом:

– Ира, послушайте меня сейчас! Все остальное можете пропустить мимо ушей, но это послушайте. Заповеди написаны для человека, а не для его родителей! Или вы думаете, что, когда бог составлял список, возле него вертелась какая-нибудь безответственная мамка и канючила: «Ну вставь, пожалуйста, этот параграф, чтобы я могла глумиться над своими детьми, а в старости мне за это ничего не было?» И бог такой: «Ладно, уговорила, будь по-твоему!» Так, что ли, по-вашему, происходило?

Ирина засмеялась:

– Не знаю, я вообще в бога не верю.

– Я тоже, но кто-то же составил эти заповеди и не с потолка их взял. Можете смеяться надо мной, но я убеждена, что заповеди даны человеку не для того, чтобы поработить его, а совсем напротив, чтобы он духовно рос и был внутренне свободен. Знаете, как звучит текст?

– Как?

– Почитай отца твоего и матерь твою, как повелел тебе Господь, Бог твой, чтобы продлились дни твои, и чтобы хорошо тебе было на той земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе. Ясно же написано – чтобы тебе было хорошо! Тебе лично, а не твоим родителям.

Ирина пожала плечами.

Они наконец подошли к станции. От ларька чуть уловимо пахло свежим хлебом. Володя проснулся, подскочил в коляске и радостно завопил, заметив свою любимую собаку, лежащую на солнышке возле крыльца. Собака приоткрыла один глаз и лениво стукнула хвостом. Продавщица выдала Ирине буханку черного хлеба, упоительно ароматный, чуть теплый еще кирпичик, мягкий, как пух, но с крепкой хрустящей корочкой. Ирина не удержалась, отломила себе уголок, а вслед за ней и Гортензия Андреевна. Володе они тоже дали корочку, и с собакой поделились, так что пришлось брать еще буханку.

Тронулись в обратный путь.

– Но это очень трудно, почти невозможно, – вздохнула Ирина, – почитать людей, которые разрушили твою психику. Да и несправедливо, в конце концов.

– Ира, на службе, пожалуйста, оперируйте этим понятием, но в частной жизни лучше о нем забудьте, если хотите быть счастливы, – хмыкнула Гортензия Андреевна, – прощение – вообще дело непростое, только это единственное реальное спасение. Другого нет. Или застревать в своих обидах, сидеть и ждать того, что никогда не вернется, или понять, что детство кончилось, и вы сами теперь отвечаете за свою жизнь и можете сделать ее такой, как вы хотите. Башмачников в своем опусе предлагает образ мысли обезьяны, которая не в силах отпустить банан и освободиться из ловушки, но миллионы лет эволюции, Ирочка, не прошли же даром. Человеческий мозг способен осознать, что на одном банане свет клином не сошелся. Да, в детстве вы не получили любви, теплоты, заботы, но поезд с этим грузом ушел и никогда не вернется. Что ж делать, смотреть ему вслед или двигаться дальше? Оставаться несчастным недолюбленным ребенком, плачем и криком выпрашивающим к себе внимание, или повзрослеть, взять свою судьбу в собственные руки и самому дарить любовь и тепло? И тут без примирения с родителями не обойдешься, хоть ты тресни. Есть такая эфемерная штука, как сила рода. Официально она, конечно, не существует, но с ней приходится считаться. Дерево без корней не растет. Да, всякое бывает, родители рано погибают, семьи разлучаются, но если человек сознательно и добровольно отрекается от своих родителей, то не будет ему счастья.

Ирина пожала плечами.

– Это правда, Ирочка. Это и чисто практически так, потому что когда человек не общается с семьей и плохо отзывается о своих предках, то производит на нормальных людей очень плохое впечатление, и с ним стараются дела не иметь. Ну и на более глубоком уровне работает. Ведь, в конце концов, что такое «не могу простить?». Это страдание об упущенном благе, вот и все. Жена ненавидит и не прощает бросившего ее мужа, потому что после его ухода в ее жизни образовалась пустота, которую она не знает чем заполнить, и страстно мечтает, чтобы все вернулось на круги своя. Она может так до смерти и просидеть в муках благородной ненависти, а может найти себе занятие по душе, научиться жить сама, и тогда через год она об этом придурке и не вспомнит и очень быстро найдет себе нового избранника. Так же и ребенок может на всю жизнь застрять в своем несчастном детстве, в тщетной надежде как-нибудь получить то, что ему не додали, пропустив и романтичную молодость, и интересную зрелость, и активную старость. Знаете, Ирочка, если бы пасквиль Башмачникова попался мне в руки лет сорок назад, то я бы даже не сомневалась, что он написан под диктовку врага с целью подорвать основы нашего общества и расшатать институт семьи. А теперь подобные выводы не в чести, поэтому приходится выбирать, то ли Михаил Семенович искренне заблуждающийся инфантильный дурачок, то ли расчетливый деляга, понимающий, на какие точки надо надавить, чтобы завоевать дешевую популярность. И я даже не знаю, что из этого лучше.

– Раз уж мы с вами помогаем Вите в его работе, – предложила Ирина, – давайте на этот период думать, что Башмачников компетентный специалист, с которым вы просто не сходитесь во мнениях.

– Постараюсь, но это будет нелегко – наблюдать, как человек сеет отраву, и не пытаться его остановить.

– Прямо уж отраву…

– Еще раз повторяю: единственный способ быть счастливым – это взять свою жизнь в собственные руки, помогать близким и идти вперед, несмотря ни на что. Убеждать людей в обратном – значит кормить их ядом.

Ирина улыбнулась. Старая учительница права, но она суровая и одинокая женщина, в ее представлениях о семейной жизни больше идеализма, чем реализма. Бывают такие близкие, которым помогать – что небо красить. Взять жизнь в собственные руки, допустим, хорошо, но как быть с авторитарными предками, исповедующими принцип: или будешь делать, как я велю, или ты для меня не существуешь? Как совместить-то свою свободу воли с родительским диктатом?

Истина всегда где-то посередине, так что и Гортензия в чем-то права, и Михаил Семенович. Да, надо идти вперед, но книга Башмачникова помогает сбросить груз вины, ношу совершенно бесполезную.

– Что интересно, – вдруг заметила Гортензия Андреевна, – мадам Макарова готовила так, что боги облизывались и не хотели вкушать свою амброзию. Ее печенье – это было просто что-то изумительное, на школьных «ярмарках солидарности» и праздниках в Леночкином классе из-за него просто дрались.

– Лучше, чем у меня? – прищурилась Ирина.

– Не заставляйте меня лгать из любви к вам, дорогая, – улыбнулась Гортензия Андреевна. – Вы великолепная кулинарка, но Макарова – редкий талант, гений, Моцарт поварского дела. Как господь поцеловал в темечко такую стерву – это просто непостижимо.

За многие годы служебных интриг Федор развил в себе великолепное чутье аппаратчика, и сейчас оно подсказывало ему, что дела пора объединять. Если все так, как он думает, то вскоре последует третья жертва, а вслед за ней не замедлят появиться и оргвыводы.

Маньяка так и так не поймают, но после объединения дел это будет вина следственной группы, а без объединения – ошибка прокурора. Недоглядел, не внял предупреждениям, и вот пожалуйста, новый труп.

Нет, нельзя потерять репутацию прозорливого и решительного руководителя из-за глупых страхов.

Все, кто знал правду, мертвы, тайна похоронена вместе с ними.

Виктор Николаевич Зейда, конечно, дурак, но не до такой степени, чтобы за свой счет ехать в глухомань за жалкими крупицами информации, в то время как ему обещан жирный пирог прямо на блюде.

Абсолютно ничего не угрожает репутации прокурора, но на душе у Федора было тяжело и неспокойно.

А интересно, кстати, откуда Виктор Николаевич вообще узнал, что двадцать лет назад Макаров выловил серийщика? Он тогда еще лежал в пеленках, максимум посещал детский сад, но в любом случае новости криминального мира находились вне сферы его интересов.

В СССР подобные преступления не афишируются, наоборот, старательно заметаются под коврик, стало быть, и гениальным сыщикам не воздают всенародных почестей. О том, что Макаров переведен из тьмутаракани в Ленинград не по дикому блату, а потому, что блестяще раскрыл серию убийств, какое-то время шептались в кулуарах, но вскоре позабыли.

Откуда это стало известно Зейде, человеку пришлому, не имеющему отношения к правоохранительным органам? Вопрос не праздный. Хотя… Его же привела Гортензия Андреевна, а от этой дамы ничего не скроешь. Наверняка она наводила справки о всем семействе Макаровых, когда сцепилась с Татьяной, запомнила, а теперь пригодилось.

Наступили жаркие дни, в городе было душно и пыльно, Татьяна пилила его, что они до сих пор не купили дачу, мол, у всех есть, только они одни травятся выхлопными газами. Ленке надо отдохнуть после учебного года, поправиться, набраться сил, а к бабушке она в этом году наотрез отказывается ехать.

Федор слушал, кивал, обещал и не напоминал жене, что коммунизм пока не победил, поэтому такая прозаическая вещь, как деньги, до сих пор еще в ходу. Он отлично зарабатывал, но содержал семью из трех человек на весьма широкую ногу. Вклад жены в семейный бюджет был скромен, Ленка училась, а деньги имели свойство расползаться неведомо куда. Обе женщины хотели хорошо одеваться, правильно питаться, остальное жена спускала на наведение красоты, а дочь – на всякие молодежные штучки типа кассетного магнитофона. Взяток Федор не брал, так что жили, по сути, от зарплаты до зарплаты. Естественно, это было не от зарплаты до зарплаты рядового следователя или рабочего. Всегда оставалось на отпуск у моря, на поход в ресторан компанией или вдвоем с женой, на театры и прочие культурные развлечения.

Открывая служебную машину, Федор едва не обжегся о ручку, сверкающую металлом в лучах заходящего солнца. Асфальт сделался мягким, как пластилин, дышал жаром и смолой, и чахлая городская листва пожухла и не давала тени.

Кажется, жаркий выдался денек, а он и не заметил. Значит, Татьяна точно начнет донимать его насчет дачи, как было бы прекрасно оказаться там. После знаменательной поездки в баньку она сблизилась с первыми дамами города, которые все сейчас сидят по дачам, и Таня хочет быть не хуже, чем они. Федор не говорил жене, что ждет перевод в Москву, боялся сглазить, а теперь, наверное, придется признаться, чтобы отвязалась со своими землевладельческими инициативами.

Откинувшись на спинку сиденья, Федор закрыл глаза. А черт возьми, хорошо бы действительно оказаться сейчас на берегу залива. Вода маслено переливается, пахнет йодом и немножко гнилью, где-то на горизонте видны очертания корабля… Под легким ветерком шумит соломенный камыш, а Глаша шлепает босыми ногами по кромке прибоя, и маленькие ленивые волны слизывают ее следы.

– Высади здесь, я прогуляюсь, – сказал он водителю, – в машине душно.

Тот затормозил возле перекрестка. Летом Федор переодевался в форму на работе, и сейчас, одетый в простые льняные брюки и рубашку с коротким рукавом, не выделялся из толпы. Он проехал на метро до нужной станции и в замешательстве остановился в массивной колоннаде перед вестибюлем. Как доехать до ее дома общественным транспортом, он не знал, а пешком было далековато.

Впрочем, помечтать о несбыточном можно и здесь.

Мимо прошла грозная старушка и так цыкнула на него, что Федор скорее отступил за колонну. Вспомнилось, как на уроке истории проходили, что такие толстые массивные колонны с круглой капителью называются дорическими.

Глаша, наверное, давно дома, пьет чай перед телевизором или читает книжку. Или давно забыла о странном немолодом прокуроре и лежит сейчас в объятиях своего ровесника. Так скорее всего.

Не успел он это подумать, как Глаша вышла из вестибюля, с трудом открыв тяжелую дверь. Сердце екнуло, заколотилось, но даже сквозь радость встречи он заметил, что девушка выглядит очень плохо. Лицо осунулось, поблекло, взгляд потух. Щиколотки распухли и казались совсем толстыми, как эти колонны.

– Что с вами? – вырвалось у него.

– Ах, это вы… Какими судьбами?

– Да я сам не знаю, как здесь оказался. Так что с вами, Глаша? Вы больны?

Она улыбнулась краешком рта.

– Нет, не волнуйтесь. Просто одиннадцать часов у операционного стола никого не красят. Я еще и воняю, кстати.

– Не слышу.

– Вдохните поглубже.

Федор зачем-то послушался и втянул носом воздух.

– Боже, какая гадость! Что это?

Глаша засмеялась и медленно пошла к трамвайной остановке. Федор последовал за ней.

– Так что?

– Какая разница. То, что поможет вам больше обо мне не думать.

– Не поможет. Скажите, мне просто интересно. Вроде знакомый запах, да не тот.

– Карболка. Ездили оперировать в одну странную больницу…

Тут подошел трамвай, и Глаша побежала за ним неловко, как уточка. Федор вскочил за ней, досадуя, что не успел предложить такси.

Железная коробочка двинулась по рельсам, слегка покачиваясь и позванивая на поворотах. Федор бросил в кассу шесть копеек и оторвал два билетика. Быстренько проверил – счастливого не выпало. Вагончик шел полупустым, и они сели на двойное место, Глаша у окна, Федор рядом. Как тогда, в самолете.

Он приобнял ее за плечи и притянул к себе, чтобы ей было удобно склонить голову ему на грудь.

– Я ж воняю, – пробормотала Глаша.

– Ничего.

– Мы даже в Луге работали на первомуре, а эти как дикие. То ли больница, то ли музей хирургии, так и непонятно сразу.

– Отдыхай, Глашенька.

Федор вдохнул острый химический запах, исходящий от ее волос.

– Весь день у станка, так что если ты на что-то рассчитываешь, то извини.

– Да нет. Я и увидеть тебя сегодня не надеялся.

– Жутко выгляжу, правда?

– Правда.

К концу пути Глаша совсем обессилела.

– Я как пьяная, – вздохнула она, выходя из трамвая.

– Глаш, а больной-то хоть выжил?

– После такой операции это сразу нельзя сказать. Будем надеяться.

Открыв дверь квартиры, Глаша упала на диван. Федор немного постоял на пороге, но решился и вошел.

– Я сейчас в совершенно свинском виде, – Глаша закинула ноги на диванный валик и закрыла глаза, – посмотри на меня внимательно, убедись, что тебе это не надо, и уходи.

– Заварю тебе чай и уйду.

Федор прошел на кухню. Хирургическая чистота, аккуратная, но спартанская, почти мужская обстановка. На плите эмалированный красный чайник в белый горошек, единственное яркое пятно среди белого кафеля и пластиковых шкафов. Было интересно, как Глаша живет, но он постеснялся любопытствовать.

Чай нашелся на подоконнике в черной железной коробке с индийской танцовщицей, а заварник не попался на глаза, и Федор воспользовался кружкой.

Вернулся в комнату.

– Ну все, настаивается. Хочешь, поесть приготовлю тебе?

Глаша отрицательно покачала головой. Федор сел на краешек дивана. Глаша, не открывая глаз, похлопала его по коленке очень мужским жестом:

– Это безобразие, конечно, как я себя веду.

– Лежи, лежи. И я можно прилягу? Буквально на минутку, и сразу пойду.

Глаша засмеялась:

– Мне есть, что тебе ответить, но не люблю пошлятины.

– Не в этом смысле, – Федор осторожно лег рядом с ней, балансируя на самом краю, – просто побуду рядом. Не бойся меня.

– Хорошо.

– Даже в мыслях нет ничего такого.

– Вообще-то я чувствую, что есть.

– Извини, – Федор чуть отодвинулся и едва не свалился с дивана.

– Это ты прости. Возишься со мной, будто я пьяная или больная.

Федор погладил ее по голове. Глаша улыбнулась так ласково, что он вздрогнул.

– Я ведь плохой человек, Глаша, – тихо сказал Федор.

– Я тоже не идеал.

– Нет, я по-настоящему. Не «ах, я плохой, пожалейте меня», а реальная сволочь. Лгал, предавал, всякое такое.

Глаша помолчала. Федор сел, положил ее ноги себе на колени и стал осторожно гладить.

– Я сейчас пойду, – сказал он, – буквально через минуту.

– Хочешь, скажу что-нибудь возвышенное?

– Да не особо.

– Я так и думала. Сволочь и сволочь, что теперь поделаешь.

Федор улыбнулся:

– Пойду, Глашенька.

– Дверью хлопни посильнее, чтобы мне не вставать.

Дни казались длинными, а лето – неисчерпаемым, почти вечным, а потом вдруг перевалило на вторую половину. Тягучая июльская жара изредка перебивалась грозами и дождями, в ветвях старой яблони проглядывали зеленые плоды. Белые ночи прошли, унесли с собой сладкую печаль об ушедшей юности, и наступило спокойное, немного сонное время. Гортензия Андреевна каждое утро уходила в лес по ягоды, очень внушительная в тренировочных брюках и стройотрядовской целинке с множеством нашивок, подарке благодарного ученика. На голову она обязательно повязывала платочек, а на ноги в любую жару надевала резиновые сапоги. Если с ней увязывался Егор с товарищами, то она экипировала детей с той же тщательностью, так, чтобы на одежде не оставалось ни единой щелочки, куда мог заползти клещ или змея.

Выходили рано, по холодку, и к полудню возвращались с сизыми от черники ладонями, Гортензия Андреевна с полным трехлитровым бидоном, а ребятишки – с пустой тарой, в которой хорошо если бывало едва покрыто дно. Что ж, сбор ягод дело не очень интересное, зато Гортензия Андреевна учила детей ориентироваться в лесу, и Егор пребывал в полном восторге от этих походов.

Пообедав, учительница садилась перебирать свою добычу. Она делала это быстро, ловко, и только что тщательно отмытые руки снова чернели.

Володе полагалась полная чашка черничной пюрешки, а Егору – огромная тарелка черники с молоком, и это необходимо было съедать без разговоров, ибо полезно для зрения.

Земляника в этом районе росла плохо, но Гортензия Андреевна все же находила понемножечку, собирала в отдельный маленький туесок и скармливала детям, ведь всем прогрессивным людям известно, что в одном стакане земляники содержится годовая норма витаминов.

К началу ягодного сезона Гортензия Андреевна съездила в город и привезла особый секретный таз для приготовления варенья, на взгляд Ирины, точно такой же, как утварь мамы Кирилла, но, оказывается, нет. То ли ручка там на три миллиметра длиннее, то ли вмятины на донышке создают уникальный температурный режим, то ли еще что…

В плешивом уголке, где не росла трава, Гортензия Андреевна ставила боком два кирпича, разжигала между ними костерок и приступала к священнодействию.

Дети скакали вокруг нее, выпрашивая пенку, и в целом это походило на дикарский ритуал.

На него подтягивались соседские бабушки, и начиналась жаркая дискуссия, можно ли добавлять воду или ни в коем случае нельзя, достаточно ли капнуть на ноготь, чтобы понять, что варенье готово, или надо засекать время, и в каких случаях необходимо класть сверху банки кружочек из бумаги, смоченный спиртом. Одна милейшая, тишайшая соседка вдруг оказалась столь яростной приверженицей воды, что они с Гортензией Андреевной едва не разругались насмерть, и соседкин внук был на волосок от того, чтобы навеки быть отлученным от общества моральных уродов, не признающих классических методик приготовления варенья. К счастью, обошлось.

Ирина, посмеиваясь, наблюдала за этими страстями и думала, что хотела бы стареть именно так. В фартуке возле таза для варенья, окруженной толпой галдящих детей и страстно переживать из-за всякой ерунды.

Беременность не наступила, и умом она понимала, что это хорошо во всех отношениях. Организм еще не полностью восстановился после тяжелых родов и кормления, на работе ждут, общественная нагрузка тоже обещает быть крайне интересной, да и аспирантуру невредно было бы закончить. Если она из одного декрета нырнет в другой, все эти двери для нее с треском захлопнутся.

Мать с тремя детьми – работник крайне ненадежный, это вечные больничные, бесконечные «уйти пораньше, прийти попозже», да и от мозгов после трех беременностей мало что остается. Мыслительные процессы становятся значительно ниже проектной мощности. Уволить ее будет невозможно, но так и просидит до пенсии в углу. Никаких интересных дел и громких процессов ей больше поручать не станут и в народные депутаты тоже не выдвинут.

Так Ирина уговаривала себя, что надо радоваться, но в действительности было очень грустно и пусто на душе, что в этот раз ничего не получилось.

Кирилла отправили в командировку в Мурманск, Витя, наконец оформив все документы по адъюнктуре, уехал на каникулы к родителям подо Львов, и дамы куковали на даче одни.

Гортензия Андреевна не только снабжала семью мощным запасом варенья, но и обеспечила детей носками и шапками на годы вперед. Ирина немножко стеснялась, что она сама не такая трудолюбивая, и старалась читать при учительнице научную литературу. Как-то взяла забытый Витей букварь по психиатрии и неожиданно увлеклась. Текст оказался сложным для восприятия, но вполне понятным. Какие-то узкоспециальные вопросы остались не совсем понятыми, но в целом постигать, по каким законам работает человеческое сознание, оказалось невероятно интересным, и Ирина по-настоящему загорелась идеей помочь Башмачникову и Вите в их новаторских исследованиях.

Гортензия права, невозможно в многомиллионном городе вычислить человека по его психологическому портрету, но знание особенностей личности поможет предсказать поведение маньяка и хотя бы в первом приближении понять, где его искать.

Жаль, что она не попросила у Вити оставить ей те материалы, которые ему удалось достать. Макаров сделал поистине царский жест, дал ему информацию о нескольких случаях по регионам. Даже непонятно, откуда такая доброта. И дал команду дела объединить, и силы придал, просто не прокурор, а двигатель научного прогресса!

Хорошо бы покопаться в делах патологических убийц, поискать общий знаменатель, ну да ладно. Будем думать над тем, что знаем и что актуально в данный момент.

К сожалению, токсикологический анализ так ничего и не выявил ни у первой, ни у второй жертвы, но Ирина знала, что отрицательный результат ничего не исключает. Не так давно у нее заседателем был врач по фамилии Гарафеев, и он в частной беседе поделился с Ириной некоторыми производственными секретами, каким образом спровадить недруга на тот свет, чтобы никто ничего не заподозрил. Ирина тогда, помнится, пришла в ужас, но Гарафеев успокоил, сказав, что грамотный патологоанатом все равно докопается до истины.

Получается, что этот маньяк имеет медицинское или фармакологическое образование? Похоже, что так. Общество «Знание», конечно, просвещает народ изо всех сил, но справочника начинающего отравителя до сих пор, кажется, не выпускало. В свободном доступе подобной информации нет, даже если человек краем уха услышал, что существует прекрасное средство, которое парализует волю и не определяется при токсикологическом анализе, это ему мало что дает. Надо знать, где взять такой чудо-препарат, как он воздействует на организм, как рассчитать дозировку. Для дилетанта практически невыполнимая задача.

Что еще можно сказать о преступнике? Наверняка он обладает располагающей внешностью, иначе девушки не пошли бы с ним в лесок. Черты лица могут быть любые у него, главное, мягкий взгляд, открытая улыбка, приятные манеры, приличная одежда. Очень ценный вывод, существенно облегчит работу следствия, если учесть, что так нынче выглядят все почти мужики, если они не конченые алкоголики.

А если пойти от девушек? Что общее у обеих? По какому принципу преступник выбирает своих жертв? Ирина нахмурилась, вспоминая, что рассказывал ей Сева. Внешне девушки были не слишком похожи, одеты тоже по-разному, пожалуй, связывает их одно: интеллигентное происхождение и высшее образование. Маловероятно, что именно это и привлекло маньяка, все же он с ними не стихи читать собирался, важно другое. Если обе они с ним куда-то пошли, не будучи близко знакомы, значит, он тоже культурный человек, по крайней мере производит такое впечатление.

Ирина представила себя на месте жертвы. Допустим, маньяк действовал под маской влюбленного, заманивал девушек в парк якобы на романтическое свидание – и убивал. Причем это было максимум второе свидание, иначе подружки девушек были бы полностью в курсе. Итак, она – одинокая молодая женщина, истосковавшаяся по счастью, и наконец ее зовет на свидание малознакомый парень. Пойдет она с ним черт знает куда? Да, пойдет, если это «человек нашего круга». Подсознание сработает – он свой, он говорит со мной на одном языке, читал те же книги, знает то же, что и я. Конечно, с ним можно уединиться в диком лесочке, господи, да о чем речь! Это так романтично, не какое-то там пошлое кафе или дискотека, а настоящая любовь а натюрель! А вот если это работяга, который двух слов связать не может, сопит и к каждому слову прибавляет что-нибудь матершинненькое, то, естественно, никаких пасторальных идиллий ему не видать. До такого культурная девушка снизойдет только после долгих и страстных ухаживаний и уж прежде, чем пойти не на природу, а в дорогое кафе, всласть поиздевается над ним вместе с подружками.

То же самое, если маньяк маскировал свои намерения не романтикой, а чем-то другим. Какой бы предлог он ни сочинил, втереться в доверие человеку своего круга в разы проще, чем лезть в чуждые социальные слои.

Итак, что же получается? Маньяк – симпатичный интеллигент с медицинским образованием? Врач вряд ли, скорее провизор.

Все-таки врач постоянно находится среди людей, должен с ними общаться, сопереживать, как минимум делать вид, что сочувствует и поддерживает, что для патологического убийцы задача непосильная. А провизор как раз сидит в тиши аптеки, толчет в ступке разные порошки и строит себе спокойненько коварные планы. И с точки зрения доступа к препарату тоже. У врача возможности разжиться чем-то интересным не больше, чем у среднестатистического обывателя. Все опасные и сильнодействующие препараты находятся под строгим учетом, хранятся в сейфе, к которому в медицинском учреждении имеет доступ только старшая сестра и дежурная смена. Каждая ампула, каждая таблетка учитывается и списывается.

Провизор тоже ведет строгий учет, но тут своя рука владыка. Хоть выражение «как в аптеке» и является синонимом точности и ответственности, а кое-какие возможности смухлевать у фармацевтов имеются.

…Ирина так погрузилась в размышления, что не заметила, как набрала полный бидон ягод. Сегодня Гортензия Андреевна отпустила ее в лес, а сама осталась посидеть с Володей. Ирина не питала сильной страсти к собирательству и хотела отказаться, но поняла, что это будет боевое крещение Егора, назначенного главой экспедиции.

День выдался жарким, но высокие старые деревья давали густую тень, а от огромных серых валунов веяло одновременно и солнцем и прохладой. Ирина забиралась в самые укромные уголки, зная, что там растет самая крупная и красивая ягода, а на прогалинах она слаще, но мелкая, и уже чуть подвяленная июльским солнцем.

Егор носился вокруг нее, высматривая первые грибы, но в этом лесу росли только сыроежки. За белыми следовало ехать в какой-то грибной рай, о котором, как и о настоящем рае, было известно только, что вроде бы он существует, но при жизни туда не попадешь. Даже Кирилл, давнишний обитатель дачного поселка, и тот не знал координат прекрасного места, где белых – хоть косой коси.

В изумрудной тени древних елей черника росла густо, и за монотонной работой мысли Ирины съезжали к убийствам девушек.

Наверняка следственная группа нашла что-то любопытное, а они с Гортензией тут кукуют и ничего не знают. Звонить Севе со станции бесполезно, по телефону он не станет обсуждать такие серьезные вопросы. За информацией кому-то из них надо ехать в город. Хорошо бы Гортензия ее отпустила на денек, она бы хоть помылась в ванной, как белый человек, если, конечно, горячую воду не отключили, а заодно посмотрела бы, в какой свинюшник превратилась квартира после холостяцкого житья Кирилла с Витей. Там пустых бутылок небось на целое состояние.

Интересно, осенью Зейда съедет в свою общагу или так и поселится у них? Они же с Кириллом братишки, а любящей супруге нельзя просто взять и вышвырнуть на улицу близкого родственника мужа, хотя бы и названого. Женить Витю надо, да и все. Пора, здоровый лоб, к тридцатнику подкатывает, а он все по чужим хатам болтается. Интересно, кстати, а почему? Он приятный, положительный мужчина, малость туповат, но зато трудолюбивый и ответственный. Детей любит. Что там на душе, трудно сказать, но утонченной и романтической натурой Витя явно не является, от неразделенной любви страдать не станет. Таких простых и надежных парней разбирают максимум к третьему курсу. В военных вузах все строго – пришел на дискотеку и не успел протрезветь, как ты уже женат и ждешь прибавления семейства.

Странно, что Витя избежал этой участи, да и вообще, неужели прелести холостяцкой жизни для него слаще семейного счастья? Да и для карьеры хорошо быть женатым, таким больше доверяют, скорее назначают на ответственные должности, и дело тут не в блате и знакомствах. Просто если дома у тебя все хорошо, спокойно и стабильно, то ты все силы будешь отдавать работе, не отвлекаясь на всякую романтическую ерунду.

И самому приятнее, когда родная жена поднесет тарелочку борща, обнимет, постирает тебе носки, погладит рубашку, чем болтаться неприкаянным по чужим углам.

Нет, конечно, когда живешь у мамки под юбкой на всем готовеньком, логично шарахаться от женитьбы, как черт от ладана, маскируя свой страх перед ответственностью горьким разочарованием в жизни, которой ты хлебнул до донышка из маминых ладошек, но Витя много лет сам по себе. Почему не остепенился?

Бидон наполнился с горушкой, больше ягод не принимал, и Ирина очнулась от своих мыслей. Егору тоже надоело в лесу, и они отправились домой. Она знала дорогу, но делала вид, что понятия не имеет, как выйти из лесу, и Егор, страшно гордый, зашагал впереди, поминутно сверяясь с местностью, солнцем и компасом.

Повернув на свою улицу, Ирина увидела возле калитки знакомую бежевую «Волгу». Неужели Башмачников решил их навестить? Сердце екнуло от нехорошего предчувствия, и как только она вошла на участок, стало ясно, что оно не обмануло.

– Вот вы отвергаете марксизм, хотя никогда не давали себе труда хотя бы поверхностно ознакомиться с этой наукой! – выговаривала Гортензия Андреевна, маршируя возле крыльца, на верхнюю ступеньку которого присел несчастный Михаил Семенович, так неудачно выбравший время для визита.

– Добрый день, – сказала Ирина.

Башмачников хотел было ринуться к ней, но был остановлен решительным жестом:

– Между тем Марксу достаточно было одного предложения, чтобы кратко, емко и доходчиво выразить мысль, для изложения которой вам понадобилась целая книжица.

– И что же это за фраза, позвольте полюбопытствовать? – Башмачников подмигнул Ирине.

Гортензия Андреевна повернулась к ней:

– Ирочка, Володя с аппетитом покушал и теперь спит в манежике на веранде. В комнате все-таки немного душновато.

– Спасибо, Гортензия Андреевна.

– Не за что, я прекрасно провела время.

Башмачников улыбнулся:

– Так что за фраза-то, Гортензия Андреевна? Заинтриговали вы меня.

– Извольте: Маркс писал, что самые трусливые, неспособные к сопротивлению люди становятся неумолимыми там, где они могут проявить абсолютный родительский авторитет.

– Не спорю, – хихикнул Башмачников, – верно подмечено, но, смею надеяться, моя книга охватывает несколько более широкий спектр проблем.

Гортензия Андреевна фыркнула:

– Возможно, ваша монография говорит о том, что презрение к самому себе – это змея, которая вечно растравляет и гложет сердце, высасывает его животворящую кровь, вливает в неё яд человеконенавистничества и отчаяния? Ваша идея?

Михаил Семенович улыбнулся:

– В общем, да.

– Вот как? Что ж, получается, Маркс любезно взял на себя труд резюмировать вашу монографию, причем за сто лет до того, как она была написана.

– Я пойду переоденусь – и будем обедать, – сказала Ирина, аккуратно прошмыгивая мимо спорщиков.

Отправив Егора в его комнату переодеваться и тщательно осмотреться на предмет клещей, Ирина прошла к себе, стянула тяжелую лесную одежду и в одних трусиках легла на кровать, наслаждаясь приятной усталостью. Сейчас бы помыться, но при госте бегать с тазами неудобно.

Сквозь тонкие стены она слышала, что перебранка продолжается.

Разобрать слова можно было с трудом, кажется, промелькнули фамилии Достоевского, Макаренко, потом Гортензия Андреевна произнесла очередную цитату Маркса с такой благоговейной четкостью, что Ирина прекрасно услышала: «Человеческая природа устроена так, что человек может достичь своего усовершенствования, только работая для усовершенствования своих современников, во имя их блага».

«И ведь не возразишь!» – усмехнулась Ирина. Судя по страстному тону голосов, спорщики не собирались сворачиваться, и она решила, что под шумок успеет ополоснуться в бане. Они сегодня не топили, но на крыльце стояло цинковое ведро с водой, которая в ясный день неплохо нагревалась от солнца.

По дороге к бане Ирина услышала:

– Если уж вы Марксом хотите меня задавить, то как вам такое: «Существует двоякого рода смелость: смелость превосходства и смелость умственного убожества, черпающая силу из своего официального положения, из сознания, что она пользуется в борьбе привилегированным оружием»? А? Что вы на это ответите, дорогая Гортензия Андреевна?

«А я человек гуманный и даже слышать этого не хочу, – хмыкнула Ирина, скрываясь в бане, – сейчас она разъяснит бедняге, что такое умственное убожество, – вот тогда-то он навеки перестанет даже пытаться спорить с педагогами».

Пока она приводила себя в порядок, стороны достигли перемирия, а Гортензия Андреевна накрыла на стол.

Обед прошел довольно приятно. Егор, набегавшийся в лесу, клевал носом, и Ирина думала, что он пойдет отдыхать, но тут из-за калитки раздались призывные крики друзей, и всю усталость мальчишки как ветром сдуло.

Сделав символический глоток чаю, сын вскочил и умчался. Теперь можно было поговорить о делах.

– Честно говоря, – улыбнулся Михаил Семенович, – меня к вам привел не столько научный интерес, сколько тщеславие автора. Хотел узнать мнение людей, которых я чрезвычайно уважаю, но не думал, что подвергнусь столь резкой критике.

– Да неужели? – Гортензия Андреевна поджала губы.

– На меня ваша книга произвела глубочайшее впечатление, – дипломатично заметила Ирина, – но сейчас давайте поговорим о деле.

– Вы что-то узнали? – вскинулся Михаил Семенович.

– Нет, откуда? Просто много думала.

Ирина рассказала о своей теории, что маньяк должен быть приятным интеллигентным человеком с располагающей внешностью и медицинским образованием.

– Никого не напоминает? – фыркнула Гортензия Андреевна. – Ирочка, посмотрите внимательно, это же вылитый Михаил Семенович!

Башмачников метнул на свою оппонентку укоризненный взгляд:

– Узнаю образ мысли настоящего советского человека, – процедил он. – Если кто-то не разделяет его точку зрения, значит, надо на этого кого-то навешать всех собак и представить исчадием ада.

– Образ мыслей у меня такой, что будь я на службе, а вы на двадцать лет моложе, то я присмотрелась бы к вам очень внимательно, – заявила Гортензия Андреевна.

Башмачников засмеялся:

– Дорогая Гортензия Андреевна, вы мне льстите, ибо я и двадцать лет назад был уже не орел. Но если кроме шуток, то я просто восхищен вашими изысканиями, дорогая Ирина Андреевна!

– Правда? – искренне удивилась польщенная Ирина. – Вы считаете мои выводы верными?

– Этого мы не можем утверждать, пока не поймаем убийцу, но сам подход отталкиваться от личности жертвы весьма интересен! – выдал Михаил Семенович.

– И не нов, – вставила Гортензия Андреевна.

– Как сказать… – глубоко вздохнул Башмачников и с жаром заговорил: – Ах, Ирина Андреевна, как хорошо было бы создать межотраслевое подразделение, куда входили бы и юристы, и психологи, и врачи, и криминалисты! Боже, с каким удовольствием я бы с вами поработал!

– Да бросьте…

– Правда-правда! Но реалии таковы, что приходится пинать этого олигофрена Витю.

– Виктор – прекрасный молодой человек! – тут же заступилась Гортензия Андреевна.

– Боже мой, да разве я говорю, что он плохой? Просто туповатый, интереса к науке нет, а следовательно, нет и энтузиазма. Знаете, я себя помню в его годы – да я вообще с работы уходил только ради того, чтобы оказаться в библиотеке. Землю рыл, а между тем мне никто не позволял разрабатывать столь интересные темы. Ну как это? – Башмачников развел руками. – У тебя, можно сказать, эксперимент в ходу, а ты плюнул и уехал. Да я бы на его месте со следователя не слезал, и не только из научного интереса. Мы, знаете ли, были так воспитаны, что считали помощь в изобличении преступника своим гражданским долгом.

– Рада это слышать, – процедила Гортензия Андреевна.

– А этот ваш любимый Витя всех взбутетенил и уехал! Прокукарекал, а там хоть не рассветай, очень современное поведение, молодежное, – горячился Башмачников, – не хочешь выкладываться на всю катушку – да ради бога, кто заставляет? Возьми себе стандартную темку и сиди, обсасывай потихонечку, любую ересь напиши, главное, чтобы соответствовала требованиям ВАК, и дело в шляпе. Так нет, замахнулся на амбициозный и новаторский проект, меня воодушевил, вас вовлек в свою орбиту, а как дошло до настоящей работы, он подхватился и уехал.

Ирина растерялась:

– Но я так поняла, что это была ваша идея…

– Ах, что вы, Ирина Андреевна! – рассмеялся Михаил Семенович. – Я пожилой человек, состоявшийся в профессии, мне эти революционные замыслы совершенно не сдались. У меня и так репутация инакомыслящего…

– И она вполне заслуженна, – не удержалась от шпильки Гортензия Андреевна.

– В общем, лично мне это все новаторство было совершенно ни к чему, но я вспомнил себя молодого и решил поддержать дерзкого юношу, а там уж не заметил, как увлекся.

– Неужели Витя сам выбрал такую острую, неоднозначную и рискованную тему?

– Совершенно так. Возможно, дамы, у вас создалось обратное впечатление, потому что я, грешен, всячески поддерживал его. Мне казалось, что вы скорее согласитесь на сотрудничество, если будете думать, что инициатива исходит от состоявшегося ученого, а не от человека, который три года профессионально деградировал на подводной лодке.

Ирина улыбнулась. Вероятно, Витя метит не в научные работники, а в большие начальники, вот и выбрал такую тему, с которой можно засветиться не только в научных кругах, но и в высоких кабинетах. И, как будущий руководитель, заранее тренируется делегировать полномочия, что, надо признать, у него получается неплохо. Михаил Семенович проникся, они с Гортензией Андреевной тоже не сидят сложа руки – если так пойдет, то Зейда с каникул на готовенькое вернется.

Выпив еще чайку, Башмачников откланялся, напоследок заметив, что, будь он следователем, начал бы поиски этого таинственного препарата. Запросил бы у фармакологов – ведь веществ, следы которых невозможно определить в человеческом организме, очень немного. Настолько немного, что лично он навскидку не помнит ни одного. Но он больше психотерапевт, а не психиатр, и лекарственные препараты знает не слишком глубоко.

Главное, что препарат этот совершенно точно редкий, наверняка находится на строгом учете, и можно попробовать вычислить маньяка в кругу людей, имеющих к нему доступ.

Идея так понравилась Ирине, что она решила завтра же с утра сходить на станцию и позвонить Севе. По-хорошему, надо было сделать это сегодня же, но она устала в лесу.

Ночью она проснулась и вышла на улицу. Небо было звездным, как всегда в приближении августа. Высоко над головой простиралась широкая мерцающая полоса Млечного Пути, а чуть ниже светился ковш Большой Медведицы.

На этом познания Ирины в астрономии исчерпывались.

Она села на ступеньку крыльца. Старая доска еще хранила тепло солнца. Вдруг почудилось, что Кирилл сейчас тоже не спит и… нет, не думает о ней, а чувствует рядом с собою.

Скоро вернется – похудевший, обросший, пахнущий железом и дымом, – а там и осень, и безмятежная дачная жизнь сменится рабочими и учебными буднями.

Егор – в школу, Кирилл не только на работу, но и в университет, и будем надеяться, что в этом году наконец получит диплом филолога. И Витя вернется от родителей, и снова будет давить ей на жалость, вынуждая делать за него работу.

Ирина засмеялась: ишь какой, чтобы пробудить в ней материнские инстинкты, прикинулся невинной овечкой, дурачком, терзаемым научным руководителем, и думал, что никто его не раскусит!

И ведь почти обвел вокруг пальца, заставил представить себя Макарову, а такое знакомство в любом случае для карьеры лишним не будет.

Далеко пойдет парень!

А вдруг это не для карьеры? Мысль оказалась такой страшной, что Ирина вздрогнула.

По спине пробежал озноб, она поскорее вернулась в дом и накинула шерстяную кофту.

Заварить чай так, чтобы не разбудить Гортензию Андреевну, было непросто, и Ирина налила себе молока.

Особенности личности патологических убийц изучены плохо, но одно качество отмечают все, имевшие с ними дело: эти преступники стараются оказаться в гуще расследования. Многие хотят поступить на службу в милицию, а если не получается, то идут в дружинники или заводят дружбу с представителями закона. Используют все возможности быть поближе к правоохранительным органам и держать руку на пульсе. Не с этой ли целью Виктор Николаевич Зейда выбрал такую скользкую и неоднозначную тему для научного исследования? Ведь лучшей маскировки не придумаешь! Кто там обращает внимание на этих ученых? Путаются под ногами, дурачки блаженные, толку нет, но и вреда особо никакого.

Если бы Витей руководил чисто научный интерес, то простая логика подсказала бы, что в текущем расследовании на данном этапе делать ему совершенно нечего. Сначала надо изучить раскрытые дела, выявить хоть какие-то закономерности, а потом уж проверять их на практике.

Но если цель его – контролировать ход следствия, то тогда все логично. Тогда понятно, зачем он пошел к ней, а не к ведущим психиатрам, работавшим с патологическими убийцами.

И зачем врал, что действует из-под палки научного руководителя, тоже ясно. Маскировал свой интерес.

Так, а по срокам что? Тоже сходится, как в аптеке. Пока Зейда профессионально деградировал на северах, все было тихо. Приехал оформляться в адъюнктуру – две жертвы одна за другой. Убыл на каникулы – снова тишина.

И под нарисованный ею портрет он великолепно подходит. Да, своими габаритами Витя напугает кого угодно, а не только молодую женщину, но, когда захочет, он может быть адски обаятельным. Как улыбнется, так просто сама доброта. Милый младенчик, только очень сильно увеличенный в размерах.

И чудовищная физическая сила Зейды в принципе объясняет, почему жертвы не сопротивлялись, не будучи ничем одурманены. Он держал их на вытянутых руках или придавил так, что пошевелиться не могли.

Ирина сделала глоток молока. Говорят, после него легче засыпать, а это сейчас очень пригодится.

Нет, надо же, какая гадость пришла в голову! Витя Зейда, названый братишка Кирилла, добрейший парень, который чинил ей дом и играл с ее детьми – и вдруг маньяк? Да бред же! Дикая чушь.

Ведь по отдельности ни один аргумент ничего не стоит, это только вместе они кажутся убедительными.

Она – судья и знает, что истина зиждется на доказательствах, а не на подозрениях, и уж тем более не на ночных страхах женщины с богатой фантазией.

Бред собачий, ничего больше, но, пока не будет выявлен настоящий убийца, она Зейду к своим детям не подпустит.

Потому что у всех маньяков есть еще кое-что общее: когда их наконец ловят, для их родных и близких это становится не только страшным, но и абсолютно неожиданным ударом.

Уже целый месяц Федор был счастлив. Не блаженствовал, не радовался, наоборот, новые события добавили ему много сомнений и тревог, но откуда-то Федор точно знал, что это и есть настоящее счастье.

То, что раньше казалось дурацкой банальностью и жутким штампом для выжимания слезы из девочек-подростков, неожиданно обрело смысл и оказалось единственной правдой жизни. Любовь с первого взгляда и до гроба, вторая половинка – эти глупости вдруг шагнули со страниц дрянных романов прямо в его сердце.

Нельзя сказать, что происходящее с ним было приятно. Иногда Федор дорого бы дал, чтоб никогда не узнать Глаши, а потом просыпался от ужаса, что этого чуда могло с ним никогда не произойти и он так бы и умер человеком в футляре, одиноким зерном, не упавшим в землю.

Когда он ушел от Глаши, то несколько дней еще надеялся забыть ее, уговаривая себя, что это была не любовь, а просто мимолетная нежность, даже не так. Уважение к раненому бойцу. Помог добраться до медпункта, а дальше – все. В конце концов, вонь от карболки была действительно ужасна, и запах пота сквозь нее тоже немножко пробивался. Любая уважающая себя женщина тут же отправилась бы в душ, а Глаша бухнулась на диван. Федор пытался убедить себя, что это было мерзко, но не добился ничего, кроме эрекции.

Он не мог даже понять, нравится она ему внешне или нет, и не из-за дымки любовного восторга, а скорее из какой-то непонятной безысходности, твердой уверенности, что они созданы друг для друга, что они две половинки одного целого, а раз так, то нечего привередничать. Как есть – так есть.

И все же целую неделю он торговался с судьбой, заставлял себя думать, что никакой любви не существует в принципе, а все великие произведения искусства на эту тему родились от юношеского спермотоксикоза или мужского климакса.

Держался до выходных, но в субботу за завтраком увидел поджатые губы жены и спросил себя: «А какого черта я здесь делаю?»

Соврал, что надо на службу, и ушел, не допив кофе. Хотел поцеловать Татьяну, но она отстранилась, потому что ради разнообразия дулась не на Ленку, а лично на него. Суть была, конечно же, в даче, но жена ставила себя выше всяких там материальных проблем и официально обиделась из-за того, что он якобы что-то не то сказал, не так посмотрел. Федор не вникал, зная, что все равно придется просить прощения, так какая разница, за что.

Сев в машину, он хотел отправиться к заливу куда-нибудь на Карельский перешеек, но, выезжая на Литейный, почти против своей воли повернул в другую сторону. «Постучусь к ней, и, если не застану, значит, не судьба!» – Федор решил это твердо, окончательно и бесповоротно, но, после того как впустую трезвонил в Глашину дверь около десяти минут, не уехал, как собирался, а сел на лавочку возле ее парадного.

«Что значит – не судьба? Нельзя доверять свою участь такому узкому временному промежутку. Я мог застрять на светофоре или на заправке, или Татьяна взяла бы и не выпустила меня из дому без скандала. Или, наоборот, проснулся бы раньше и не распивал бы кофе в компании своей свежемороженой супруги, а сразу рванул к Глаше и застал ее. Если мы на полчасика разминулись, это, получается, я свою судьбу обманул, так, что ли? И вообще, надо самому решать, а не доверять свою жизнь случайности!»

Вскоре из парадной вышли две интеллигентные старушки и суровыми взглядами без единого слова согнали Федора со скамейки. Он задумался, имеет ли это какое-то судьбоносное значение, но все равно не уехал.

Логика подсказывала, что сегодня выходной, и если она ушла, то на целый день, и ждать нечего, но ноги сами понесли его к трамвайной остановке.

Федор остановился возле киоска «Союзпечати». У окошечка вертелись две девчонки лет десяти, хорошенькие, одна с короткими кудряшками, другая с бантом. Шушукались, пересыпали из ладошки в ладошку серебристые денежки, хмурились, и Федор понял, что им не хватает на что-то чрезвычайно важное, абсолютно необходимое для их девчоночьего счастья. Нашарив в кармане брюк двадцатикопеечную монетку, он как мог незаметно бросил ее на землю, слегка подпихнул носком ботинка в сторону детей и отошел. Удивленно-радостный возглас, раздавшийся через несколько секунд, оповестил о том, что затея удалась. Федор улыбнулся.

К остановке как раз подъехал старый красно-желтый трамвайчик. Двери открылись с резким хлопком, но никто не вышел. Тогда Федор загадал, что пропустит еще три трамвая. Глаша вышла из четвертого.

– О! – сказала она с непонятной интонацией.

– Соскучился.

Она пожала плечами.

– Хочешь, прокатимся за город?

– Слушай, как ты это делаешь?

– Что?

– Приходишь, именно когда я в разобранном состоянии.

– Ты выглядишь отлично, – не соврал Федор.

Глаша улыбнулась:

– Ну, половину суток я сегодня у операционного стола не провела, но дежурство есть дежурство.

– Цветешь как майская роза. Кстати… – досадуя, что это раньше не пришло в голову, Федор огляделся, нет ли где поблизости цветочного киоска.

– Не надо, – тут же поняла его Глаша, – не люблю букеты.

– Почему?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Быстро вянут, выбрасывать потом… Лепестки по всей комнате разлетаются. Нет, поверь, оно того не стоит.

– Давай хоть конфет тебе куплю.

– Вот чего-чего, а этого добра мне на работе хватает, – засмеялась Глаша.

– Ничем тебя не впечатлить.

Глаша только плечами пожала.

Они не спеша брели к ее дому. Унылый пейзаж, думал Федор. За широкой полосой земли шел бесконечный дом-корабль, за ним торчали серые верхушки точечных девятиэтажек, выстроенных на одинаковом расстоянии друг от друга, словно по линейке.

В проеме между кораблями – двухэтажная стекляшка универсама, а проедешь еще остановку на трамвае – и увидишь все то же самое: тот же длинный дом со сплошными и неровными шеренгами окон, тот же универсам, только названный по имени другой столицы союзной республики или страны соцлагеря, те же серые бруски высоток.

Всю жизнь типовая застройка нагоняла на Федора дикую тоску, ведь он рос там, где все у всех было одинаковое: кровати, тумбочки, фланелевые рубашки. Разными были только рисуночки на одинаковых эмалированных кружках, у которых даже эмаль откалывалась примерно в одних и тех же местах. А рисунки да, у каждого свои – у кого вишенка, у кого груша, у кого ежик.

Новые районы казались ему чем-то вроде гигантского детского дома для взрослых: все как у всех, и ты можешь выбрать только рисунок обоев, поэтому Федор, войдя в должность, буквально наизнанку вывернулся, чтобы получить квартиру в старом фонде.

А сейчас, следуя за Глашей по ненавистным новостройкам, шел, будто домой, хотя его даже в гости еще не пригласили.

– Ты спать, наверное, хочешь?

Глаша улыбнулась:

– Да нет. Сегодня, к счастью, высадился десант молодых, но ретивых курсантов, они буквально дрались за каждый аппендицит. У меня просто не было шанса.

– Расстроилась?

– Сейчас! Я этого добра в Луге навидалась.

– Раз ты не устала, давай на залив прокатимся?

Глаша пожала плечами.

– Можно.

Дома Глаша скрылась в ванной, поручив Федору заварить чай. Достала из буфета крутобокий белый заварник с трогательной незабудкой и неудобной крышечкой, которая все время дребезжала.

Немного поколебавшись, Федор решил, что уже можно, открыл старенький холодильник и укоризненно вздохнул. Ничего, кроме пятака яиц и маленького кусочка сыра в серой бумаге, внутри не обнаружилось. Он даже в самый пик холостяцкой жизни не достигал такого уровня аскезы, всегда хоть кастрюля с супом, да была.

Снова его посетило то ли видение, то ли предчувствие, как давеча на заливе. На секунду он поверил, что давно уже здесь хозяин, Глашин муж, и сегодня не второе их свидание, а обычное семейное утро выходного дня. В маленькой комнате он не был, но вдруг решил, что если сейчас откроет дверь, то увидит, как спят их общие с Глашей дети, натянув легкие байковые одеяла на головы так, что видны только беленькие хохолки, зато голенастые мальчишеские ноги, все в ссадинах и царапинах, торчат наружу.

«А вдруг сбудется?» – улыбнулся Федор.

Заварив чай по всем правилам, он вышел в маленький коридорчик. За дверью ванной шумела вода.

Федор постучал.

– Что?

– Ничего, так. Может, пустишь?

За дверью помолчали.

– Так что, Глашенька?

– Нет, извини.

– Это ты извини, если обидел.

За дверью засмеялись:

– Да чем же, Федя? Ведь дураку понятно, зачем ты сюда пришел.

– А вот и не за этим, – буркнул он.

Шум воды прекратился, и что-то плеснуло. Наверное, Глаша вышла из ванны и теперь вытирается. Федор не стал напрягать воображение.

– Нет, Глаша, не за этим, – повторил он.

За дверью раздалось негромкое жужжание фена.

– Чай стынет! – крикнул Федор и вернулся в кухню.

Глаша присоединилась к нему через несколько минут, и Федор впервые подумал о том, что она по-настоящему красивая, а не только когда улыбается.

Вдруг оказалось, что у нее густые каштановые волосы, сияющие глаза и яркие пухлые губы. Широкий пояс летней юбки подчеркивал на удивление тонкую талию.

– Обалденно выглядишь!

– Спасибо.

– Чай готов, только вот еды я в твоем доме не нашел.

Усмехнувшись, Глаша достала из хлебницы бублик, нацепила его на вилку и подержала над зажженной газовой конфоркой, сначала с одной, потом с другой стороны. Маковые зернышки сгорали, искря и потрескивая.

Глаша быстрым жестом отломила половину и на второй вилке подала Федору.

– Чем могу.

– Ужас.

– Что-то сегодня тебе вообще не повезло. Ни поесть, ни потрахаться.

Федор улыбнулся:

– Да нет, Глаша. Не волнуйся за меня, в сорок семь лет это вообще очень приятное чувство – когда хочешь и можешь, а не будешь.

– Ладно.

– Можем пообедать с тобой в одном интересном местечке на природе.

– Да? И что же это за место?

– Ты не знаешь. Это для своих.

Глаша фыркнула:

– И под каким соусом ты планируешь там вместе со мною появиться?

Федор пожал плечами.

– Вот именно.

Они ненадолго съездили к заливу, и в тот раз больше ничего не было. Прощаясь, Глаша сказала: «Это наш последний шанс».

Федор и сам понимал, что ни к чему хорошему эта связь не приведет. Он женат, и развод означает крах карьеры, уже не говоря о том, что оставлять супругу, с которой прожил двадцать лет, просто непорядочно и неприлично. Исполнение своих обязательств перед женой – последнее, что отделяет его от полного подонка.

Роль любовницы всегда унизительна, каким великим чувством ее ни оправдывай. Он сам будет счастлив и редкими встречами, но Глаша заплатит за них слишком большую цену.

Федор искренне хотел остановиться и дал себе очередную клятву больше никогда не пытаться увидеть Глашу. В этот раз не ради себя, а ради девушки.

И он держал свое слово, хоть это оказалось очень нелегко. Почти каждую ночь он видел длинные подробные сны, в которых был счастливо женат на Глаше, и они занимались какой-то мелкой бытовой ерундой. То клеили обои, то обедали, а то он шел на родительское собрание и никак не мог найти дорогу в школу.

Снилась жизнь, которой ему не суждено прожить.

Так прошла неделя, и легче нисколько не становилось, но Федор держался. Убеждал себя в тысячный раз, что это просто идиотский каприз стареющего мужика, никогда не изменявшего своей жене, что, конечно, похвально и правильно, но стратегически неверно. Когда отклоняешься от точки равновесия в одну сторону, то жди, что шатнет в другую – закон физики. Надо было трахаться, когда предлагали, тогда бы он в сторону Глаши даже не посмотрел.

В пятницу он вспомнил о том, что ему нужно на примерку костюма, как раз после того, как водитель высадил его у дома и уехал. Проводив взглядом исчезающую за углом служебную «Волгу», Федор чертыхнулся. Пропускать примерку не очень хотелось – портной был человек серьезный, шил только для самых свойских своих, и то не вдруг к нему попадешь – даже ОБХССом грозить бесполезно. Обидится, и перенесет примерку на полгода, и сошьет не так идеально, как всегда, ибо хоть ты и прокурор, а должен понимать, что истинные хозяева жизни – это торгаши и сфера обслуживания.

За день Федор устал, хотелось растянуться на диване со стаканом холодной минералки, но новый костюм был необходим. В любой момент могут вызвать наверх для представления, а пословицу «встречают по одежке» еще никто не отменял.

Портной жил недалеко, в двух станциях метро, и Федор прикинул, что так будет быстрее и даже приятнее, чем на машине, которая весь день подогревалась на солнце и сейчас представляет собой духовку для поджаривания амбициозных прокуроров.

В вагоне было просторно, но без свободных мест, и Федор всю дорогу простоял, изучая схему метрополитена. Многие кружочки станций, раньше обведенные по контуру, теперь были полностью закрашены – значит, их достроили и открыли, а он и не заметил. Надо будет как-нибудь полюбопытствовать, съездить. Метро строят красивое даже теперь, когда прошла мода на сталинский ампир.

Выйдя на перрон, он вдруг столкнулся с Глашей. Встреча оказалась такой внезапной, что Федор не сразу понял, что произошло.

– Ты? – спросили они хором.

Мимо прогрохотал поезд, обдав их теплым ветром.

– Все-таки судьба ведет себя по-хамски, – буркнула Глаша.

– Не то слово.

Встали на эскалатор, он на ступеньку ниже Глаши, отчего их губы оказались на одном уровне. Поцеловались.

– Так неприлично, – шепнула Глаша, отстраняясь от него.

– Ты права, – Федор снова приник к ее губам.

Эскалатор довез их до вестибюля, и они, не сговариваясь, перешли на соседний, спускавшийся вниз.

– Похоже, это единственный способ, – мрачно сказала Глаша, – переспать и понять, что оно того не стоит.

Федор вздохнул:

– Не знаю, как ты, а я не жду, что это что-то принципиально изменит.

– Посмотрим.

– А ты куда ехала-то?

– В книжный.

– Любишь читать?

– Да не особо. По работе просто надо, куплю, а читать неизвестно, буду ли. Синдром Васисуалия Лоханкина. Рядом с этой сокровищницей мысли…

– Точно, точно! – улыбнулся он.

– А ты как тут?

Федору почему-то стыдно стало признаться, что он ехал на примерку.

– Так, знакомого навестить. Ну ничего, завтра.

– И я завтра.

– Скажи, как книга называется, я водителя пошлю.

Глаша покачала головой:

– Не обещай. Вдруг тебе не понравится?

– Посмотрим. Но даже если так, все равно ничего не изменится.

Она глазами показала, что эскалатор заканчивается, пора обернуться и сойти.

– Удивительно, что мы встретились! – прокричал ей в ухо Федор, когда поезд показался из тоннеля.

– Тебе удивительное, а для меня это наследственное, – улыбнулась она.

– В смысле?

Они встали возле дверей. На узких стеклах по трафарету было выведено «не прислоняться». Кто-то до них старательно стирал краску с букв, пытаясь превратить надпись во что-то остроумное, но не успел, и вышла невнятица.

– Мои родители познакомились в автобусе, и папа сначала сильно не понравился маме. Она его отшила, а потом они случайно сталкивались на улице пять раз. Действительно случайно, папа маму не караулил. На шестом она сдалась.

– А я своих родителей не знал, – вдруг признался Федор.

Глаша осторожно погладила его по плечу:

– А как ты жил?

– В детском доме. Обычная история. Мать отказалась, а никто не усыновил.

– Почему?

Федор пожал плечами:

– Трудно сказать. Сейчас я думаю, что был довольно мрачным дитятей.

– А ты потом не искал маму?

– Нет, и не собирался никогда.

Глаша снова погладила его по плечу.

– Притормози с материнской нежностью, – буркнул Федор.

– Да я и то думаю, что нянчить тебя как-то поздновато.

– Вот именно.

– А мои погибли восемь лет назад.

– Дорожно-транспортное?

– Нет, на производстве. Они вместе работали.

Федор обнял ее.

– Ты тоже давай поаккуратнее с отеческими утешениями.

– Хорошо, не буду.

Они молча доехали до Глашиного дома.

Федор вдруг испугался, что жизнь его сейчас изменится необратимо, и замешкался на пороге.

Оставался последний шанс вернуться к привычному существованию, и разум велел воспользоваться им. Но Глаша улыбнулась, и Федор шагнул к ней, как навстречу гибели.

А потом они лежали обнявшись, и Федор первый раз в жизни чувствовал, что он не один.

Так не хотелось уходить, что Глаша вытолкала его к последнему поезду метро почти насильно.

Федор трясся в пустом вагоне в холодный чужой дом и улыбался своему отражению в черном стекле.

Он надеялся, что жена устроит ужасный скандал, проклянет его и выставит с чемоданами за дверь, но Татьяна, не спускавшая домочадцам косого взгляда и невпопад сказанного слова, неожиданно простила ему явный загул. Официально она решила, что муж задержался на службе, а что там в голове у нее было, бог его знает.

И теперь, как только мог, Федор срывался к Глаше, а если не успевал, то вечером выходил якобы на пробежку, но финишировал возле первой исправной телефонной будки.

Ленка дулась, что он не зовет ее бегать вместе с собой, а может, и на что-то еще была обижена, он не вникал. Последнее время семья походила на собрание трех артистов, которые страшно надоели друг другу, давно не хотят ничего играть, но их силой заставляют исполнять свои роли, и Федору очень хотелось уволиться из этого странного театра.

Увы, но Глаша оказалась не наваждением и не прихотью стареющего мужика.

Как ни мечтал он прийти к ней, уходить всегда не хотелось еще больше.

С повышением пока было ничего не ясно, все же летом такие важные кадровые перестановки обычно не делаются, и вдруг Федор поймал себя на мысли, как было бы хорошо, если бы оно сорвалось.

Однажды пришлось выехать на место происшествия. Из-за грубого нарушения техники безопасности на стройке погибло шесть рабочих. Федор приехал, осмотрелся, подбодрил молодого ушастого следователя, который раньше никогда не видел столько трупов и в таком ужасном состоянии, распорядился усилить следственную группу, поднял всем моральный дух и уехал, прекрасно понимая, что в итоге придется сделать так, что рабочие сами во всем виноваты. Справедливость справедливостью, а если хочешь быть руководителем – умей принимать нужные решения.

На душе было кисло. Он не спрашивал у Глаши подробности, но предполагал, какая именно авария унесла жизнь ее родителей. Слава богу, массовая гибель людей на производстве у нас редкость. Тогда тоже все списали на грубое нарушение техники безопасности самими сотрудниками, настоящие виновники избежали наказания, а близкие не получили никаких выплат.

Да дело, наверное, и не в деньгах. Может быть, знай Глаша, что родители ушли не по собственной неосторожности, а стали жертвой трагического стечения обстоятельств или халатности руководства, ей было бы немного легче пережить их смерть.

А так, думая, что это папа своей беспечностью убил себя и маму, Глаша оказалась на грани нервного срыва, ей даже пришлось ходить к врачу.

Да Федор и без нее знал, что покрывать истинных виновников подло и даже гнусно, но знал и то, что все равно сделает так, как его попросят.

Ему казалось, раз он сознает, что сволочь, то не такая уж и сволочь. А ведь для жертв нет разницы, что он о себе думает. Им важен результат и совершенно все равно, испытывал ли прокурор угрызения совести или нет.

Раньше он хоть был верный семьянин, а теперь вообще стало не за что зацепиться.

Решив, что выезд на место происшествия – убедительное алиби для жены, Федор поехал к Глаше, но тоску и злость не получилось оставить за порогом.

Он сидел в тесной кухоньке хмурый и злой, пил чай, а Глаша устроилась напротив и читала толстую монографию, за которой все-таки съездила после их первого раза.

– Слушай, а как мы будем? – вдруг вырвалось у Федора.

Глаша пожала плечами, не отрывая взгляда от страницы.

– Что думаешь, Глаша? Что с нами будет дальше?

Монография с треском захлопнулась:

– Тебе не кажется, что об этом еще рано говорить?

– Глаша, не лукавь. Мы оба знаем, что с нами такое.

– И что?

– Мы созданы друг для друга, как ни глупо это звучит.

– В таком случае напоминаю, что из нас двоих женат ты, а не я.

Федор поморщился.

– Глаша, я что-нибудь придумаю. Разберусь.

Глаша внимательно посмотрела на него:

– Федя, не обещай.

– Нет, правда.

– Просто не обещай мне ничего. Лучше радоваться тому, что есть, чем жить надеждой.

– Глашенька, поверь…

– Я знаю, что ты не хочешь меня обмануть. Тут другое. Знаешь, есть такое выражение у нас: хирург, оперирующий ущемленную грыжу и упустивший кишку в брюшную полость, подобен коту, ожидающему у мышиной норки, с той только разницей, что кишка никогда не появится из раны. Вот я так не хочу, поэтому не обещай.

– А ты?

– И я ничего тебе обещать не буду. Я, Федя, могу только обнять тебя. Это вообще все, что я в силах для тебя сделать.

– И это все, что нужно.

– Боже, какой пафос.

– Так получается у нас. Что ни скажи, а выйдет пафос или банальность.

Он приходил домой, как на вторую службу, на которой занимал должность мужа и отца. Странно, Татьяна, придиравшаяся раньше ко всякой ерунде, теперь была само спокойствие и никак не реагировала ни на поздние возвращения, ни на долгие пробежки, с которых он возвращался, нисколько не устав. Федор не утруждал себя конспирацией, и не понять, что он ходит налево, было попросту невозможно, однако жена молчала. Сначала он был доволен, но вскоре неожиданное самообладание жены сделалось невыносимо противным. Федор всю жизнь думал, что у Татьяны просто склочный и взрывной характер и она не в силах управлять собою, это выше ее психологических возможностей. Одни не могут писать стихи, другие – сдерживать свой гнев. Вот не дано, и все тут, ничего не поделаешь, и требовать от Татьяны не мотать людям нервы так же целесообразно, как заставлять олигофрена написать трагедию шекспировского уровня. Потратишь кучу сил, а толку все равно не добьешься.

Теперь выясняется, что, когда появляется реальная угроза, Таня прекрасно может взять себя в руки.

Ради душевного спокойствия домочадцев – нет, а для того, чтобы сохранить статус замужней дамы, – без малейших затруднений.

Так, может, пусть и получает свой статус, а сама валит из его жизни ко всем чертям?

Он будет жить с Глашей, а с Татьяной видеться пару раз в году на ответственных мероприятиях, вот и все. Если его переведут в Москву, то Татьяна может остаться здесь под предлогом любимой работы, которую бросить никак невозможно, а Глашу он заберет с собой, и перевод как-нибудь ей устроит. А если сорвется Москва, то он попросится в какой-нибудь отдаленный район, в Сибирь или на Дальний Восток, там всегда есть интересные вакансии. Татьяна точно не потащится с ним, а Глаша поедет.

Жена не только стала сама любезность, но и сменила свои практичные ночнушки на какую-то соблазнительную кружевную штуку, в которой в самом деле выглядела гораздо лучше Глаши. Федор смотрел на точеные коленки и плоский животик Тани и думал, что женщины все-таки или сами дуры, или сильно переоценивают глупость мужчин. Неужели всерьез можно считать, что двадцать лет тоски и неприязни за секунду стираются кружевной тряпкой?

Он вспоминал, как Лена советовала ему разок дать матери по морде, и думал, что, наверное, зря не последовал этому совету. Бить, конечно, нельзя, но пригрозить уходом из семьи стоило еще на заре совместной жизни. Сэкономил бы себе и дочери кучу нервов, хотя это все равно не прибавило бы отношениям ни теплоты, ни искренности.

…Жена легла рядом, и Федор из вежливости переспал с ней. Было ни хорошо ни плохо. Никак.

На следующий день он изложил Глаше свой план. Она засмеялась:

– Толково придумано. Всем сестрам по серьгам.

– Нет, правда. Если мы уедем куда-нибудь в отдаленные районы, то и тебе хорошую должность подберем, и там все будут думать, что ты моя официальная жена.

– Мне еще два года учиться.

– Хорошо, через два года уедем. Время быстро летит.

Глаша пожала плечами:

– Так быстро, что нет разницы, вместе мы или врозь.

– Разницы, конечно, нет, – согласился Федор, – но вместе лучше.

Глаша усмехнулась.

– Лучше-то лучше, но скажи, друг мой, что ты видишь сейчас на этом столе?

Федор удивился вопросу, но послушно сообщил, что на столе перед ним стоят две чашки чаю и тарелка с бутербродами, два с сыром, два с докторской колбасой.

– И все?

– И все.

– А видишь ли ты, Феденька, какой-нибудь омлет или котлеты?

– Нет.

– И не увидишь.

– Ладно.

– Это ты сейчас так говоришь, пока есть куда отступать. Федя, если честно, то я боюсь с тобой съезжаться.

– Почему? Ты хочешь обязательно штамп в паспорте?

– Не в этом дело. Сам видишь, хозяйка-то я никакая, а ты привык.

– Отвыкну.

– Это не так просто будет сделать, как тебе кажется. Я хоть и хирург, а все-таки женщина и вижу, какой ты ухоженный мужик. Всегда чистенький, настиранный, наглаженный…

– Спасибо.

– Жене твоей спасибо. Ты ж только руку в шкаф протягиваешь, да и то скорее всего она сама тебе вещи выдает каждое утро, верно?

– Ну, в общем, да…

– И кормит получше, чем вот это.

– Да, Татьяна великолепно готовит.

– И каждый день?

– Каждый.

– Вот видишь. Со мной такого не будет у тебя. Вещи твои прокручу в машинке вместе со своими, но и только. Сорочки гладить – сразу нет.

– Это печально, – улыбнулся Федор.

– У меня такая специфика работы, что операции длятся по пять-шесть часов, а то и больше. К вечеру будто по чайнику в каждой ноге, я еле иду, ну ты видел.

– Да, Глашенька.

– И сил уже ни на что не остается, я просто падаю в кровать. Знаешь, иногда я с радостью думаю, что сегодня ты не придешь и можно не прибираться.

– И так можно, даже если я приду.

– Да, ты великодушно будешь не замечать беспорядок, пока ходишь сюда в гости, а когда это станет твоим домом, все тут же изменится. Точно так же и с едой – тебе плевать ровно до тех пор, пока ты возвращаешься к домашней стряпне твоей жены.

– Вообще-то у нас есть помощница по хозяйству, – вспомнил Федор.

– И ты думаешь, она будет ходить сюда, когда ты переедешь?

– Вряд ли.

– Вот именно. Мне кажется, лучше оставить как есть, потому что риск операции слишком высок.

– Знаешь что, Глашенька?

– Что?

– Пойдем-ка ляжем.

За стенкой у соседей бормотал телевизор, а в кухне, Федор слышал, мерно капала из крана вода, с глухим стуком ударяясь о старую пористую эмаль раковины. «Надо подтянуть», – подумал он по-хозяйски.

Глаша лежала рядом, глядя в потолок и улыбаясь.

– Не хочу уходить, – сказал Федор.

Она промолчала.

– Я ведь довольно долго жил один и умею сам о себе позаботиться.

– Поздравляю.

– Бытовухи я не боюсь, Глаш. Ну, поскандалим пару раз, так без этого не бывает.

– Ты будешь неухоженный, злой и несчастный.

– Зато с тобой.

– Ты и так со мной. И я с тобой.

– Это слова, Глаша, и они не помогают, когда надо встать и уйти.

– Нет, не слова.

– Все равно не помогают.

– Федя, а ты не в курсе разве, что на чужом несчастье своего счастья не построишь?

– В курсе, – буркнул Федор – разговор ему не нравился, ведь он все для себя решил, – скоро пойду, давай только полежим еще немножко.

– Давай.

– Только не обнимай, а то сил не хватит от тебя оторваться.

В сумраке были видны только общие очертания предметов, но он знал, что все здесь бедненько, даже убого. После смерти родителей Глаша едва выживала, не было ни денег, ни связей, чтобы обставить свое гнездышко. Старый раскладной диван-книжка, на котором они сейчас лежат, из последних сил выдерживает нагрузку, плохонькие бумажные обои давно выцвели и обтрепались по углам, про сантехнику лучше не думать.

Убожество и стандарт, именно то, что всегда наводило на него дикую тоску, а теперь – ничего… Совсем не страшно, что придется прийти сюда с чемоданчиком трусов и остаться навсегда. И на Глашкину безалаберность тоже наплевать. Выкрутятся как-нибудь, в конце концов, у него на службе прекрасная столовая, по крайней мере, для руководства так. Федор туда не ходил, прямо в кабинете пил чай с тем, что жена давала ему с собой, а обедал вечером дома.

Теперь придется поменять режим, вопрос только в том, пустят ли его в эту самую столовую после того, как он уйдет из семьи. И этого Федор действительно боялся.

Если бы ему дали гарантию, что развод никак не отразится на карьере, он немедленно переехал бы к Глаше, ни о чем больше не думая. Сам бы готовил, и пылесосил по выходным, и толкался бы по очередям в магазинах для простых советских людей. И ел бы заветренное мясо из стратегических запасов, и все остальное.

И на трамвайчике катался бы, лишь бы только остаться при должности и карьерных перспективах!

Федор был властолюбец и прекрасно это про себя знал. Привилегии, доступ к дефициту, хорошая зарплата – все это составляло приятное дополнение к должности, но отнюдь не являлось целью и смыслом жизни. Главное было – понимать, что он – не пустое место, не жалкое ничтожество, а человек, от которого кое-что зависит.

Если вспомнить, с каким трудом досталось ему его нынешнее положение… Федор вздохнул. А хочется ведь еще больше.

Надо быть реалистом и понимать, вероятность того, что Татьяна отпустит его жить к Глаше, ничтожно мала. Говоря по-научному, стремится к нулю, причем очень сильно. И не важно, что ей он надоел, может, еще больше, чем она ему, главное, чтобы все как у людей. Чтобы в любую минуту она могла предъявить обществу не только штамп в паспорте, но и тело с лицом, сведенным в судороге плакатной улыбки. Откажется она от этого? Ха-ха два раза, как говорит Ленка.

Не так давно Татьяна порицала брошенную жену, которая из мести довела бывшего супруга до тюремной камеры, но Федор был почти уверен, что сама она поступит точно так же. Может, не сразу, поиграет сначала в благородство, но, как только поймет, что муж не собирается возвращаться, немедленно развернет военные действия, которые закончатся для него полным поражением, так что должность рядового следователя окажется недосягаемой мечтой. Придется подтверждать категорию и устраиваться водителем на «скорую», как в юности.

Снова становиться бесправным, бесполезным и бессильным. Готов ли он к этому?

Сейчас – да, готов вообще на все, лишь бы не вставать от Глаши, а через год? Через два?

Он столького достиг, потому что был волком, яростно вгрызавшимся зубами в каждый шанс, злым, безжалостным и одиноким. Жизнь прошла в тяжелой борьбе, так можно ли на пороге успеха от всего отказаться ради травоядной жизни с любимой женщиной?

Федор улыбнулся. Черт, он уже и подзабыл, каково это – жить с чувством, что от тебя ничего не зависит.

– Ну все, иди, – сказала Глаша.

Он оделся. Из-под одеяла торчала маленькая круглая пятка, Федор крепко пожал ее.

– Отдыхай, Глашенька.

– Спокойной ночи. Завтра большая операция, так что не приходи.

Федор сел в машину и неспешно тронулся в путь. Часы показывали полночь, сегодня он совсем забыл о времени. Вдруг захотелось, чтобы Татьяна наконец выставила его вон, чтобы самому не делать трудный выбор. Этого добра ему на службе достаточно. Но нет, Танька, стиснув зубы, будет бороться за свое счастье до последнего, стерпит все.

Все-таки холопская натура есть холопская натура, какое положение ни занимай, а все равно лезет. Или пинаешь, или лижешь сапоги, другие формы общения просто неведомы.

Хотя что презирать жену, когда он и сам такой? Ну да, старается быть демократичным и уважительным к подчиненным, но лизать сапоги вышестоящим приходится, да еще как.

Когда-то воспитательница сказала: «Дети, запомните, сами по себе вы никому не нужны. И даже если станете самыми прекрасными и умными, тем более никому нужны не будете. Люди существа эгоистичные, они смотрят не на то, какие вы, а на то, какую выгоду можете принести лично им. Всю жизнь вами будут пользоваться, а не восхищаться. Это грубо, это цинично, но это правда. И это единственное, что вам поможет».

И Федор свято следовал этому завету, но только сейчас подумал, что, наверное, понял его немного неправильно. Воспитательница имела в виду, что они должны хорошо учиться, стать компетентными специалистами, овладеть какими-то уникальными навыками и умениями, что помогут им преуспеть в жизни, а он понял в том смысле, что хороший специалист и полезный работник – это далеко не всегда одно и то же.

Будь ты семи пядей во лбу, но если не поддерживаешь руководство, то сиди ровно до пенсии. Другие найдутся, пусть не такие умные, зато сговорчивые.

Федор показал, что может быть полезным, когда предотвратил назревающие беспорядки своевременной поимкой преступника, и когда прикрыл чужой грех женитьбой, он тоже был полезен, и дальше, и дальше… Как снежный ком.

Зато он добился высокого положения и не только обладает реальной властью, но и понимает, что необходимо ставить знак равенства между властью и ответственностью. Он хороший руководитель, сделал много на своем посту и еще сделает.

И Глаша ведь, в сущности, права, они и так вместе, и так одно целое, зачем рисковать? Пусть будет как будет. И Татьяна не заслужила, чтобы он ее бросил…

Гортензия Андреевна выслушала подозрения Ирины внимательно, но без энтузиазма.

– Мне трудно это себе представить, – вздохнула она.

– Да и мне тоже, но ведь все сходится!

– Ирочка, это весьма эфемерные улики. Вспомните, что доказательства против вашего мужа были куда убедительнее, а он все-таки оказался не виноват.

Ирина вздохнула.

Дети спали, а они с Гортензией Андреевной сидели на веранде с вязанием. Старушка с дикой скоростью щелкала спицами, а Ирина пыталась по книжке освоить узор «шишечки». Выходило не так чтобы очень хорошо, и она досадовала, что в начале дачного сезона дала себе слово постичь вязальную премудрость, но так ничего и не сделала, потому что бралась за спицы от случая к случаю и быстро забрасывала, думая, будто времени еще полно, а теперь за окном уже август, темный вечер и яркие звезды, и скоро домой. Гортензия уедет раньше, готовиться к учебному году, а они снимутся накануне первого сентября.

– Я хотела Егора с Кириллом отпустить в город на школьный базар, – сказала Ирина, – а теперь вот боюсь. Там же с ним Зейда наверняка болтаться будет.

– Несомненно.

– А я боюсь. Сама бы пошла с ним куда угодно, а ребенка отпускать не хочу.

– Давайте я посижу с Володенькой, а вы сами свозите Егора.

– Спасибо, – Ирина с благодарностью посмотрела на Гортензию Андреевну. – Но, скажите честно, вы правда считаете мои подозрения необоснованными?

Старушка пожала плечами, но Ирина не сдалась:

– Что вам говорит ваша интуиция?

– У меня ее нет, – отрезала Гортензия Андреевна, – так же как у любого уважающего себя человека.

– А как же профессиональное чутье?

Отложив вязание в сторону, Гортензия Андреевна внимательно взглянула на Ирину:

– Признайтесь, Ирочка, вы хоть раз выносили приговор, руководствуясь этим замечательным качеством? Прямых улик нет, но чувствую, что он виновен, поэтому расстрел. Было такое?

Ирина засмеялась:

– Что вы, конечно, нет!

– Вот именно, дорогая. Каждая человеческая особь оснащена приемником и передатчиком, чтобы мы могли обмениваться информацией. К сожалению, у многих приемник или вообще испорчен, или настроен не на ту волну, зато передатчик работает на полную мощность, непрерывно транслируя в мир желания индивидуума. Так вот, интуиция или пресловутая проницательность – это всего лишь когда человек со сломанным приемником включает передатчик на такую частоту, что переходит в ультразвук. Вот и вся механика. Например, девушке нравится молодой человек и она так хочет взаимности, что принимает за любовный интерес обычную вежливость. Ах, он уступил мне место не просто так, я ему нравлюсь! Я это чувствую всеми фибрами души, я такая тонкая и проницательная натура! Между тем эта тонкая натура в упор, как вы сейчас говорите, не видит весьма красноречивых знаков внимания, которые ей оказывает другой юноша, просто потому, что он ей не нравится и она не хочет с ним быть. Вот и вся ваша интуиция.

Ирина засмеялась:

– Да, знакомое дело. Обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад.

– Всего-то и надо включать приемник почаще, а передатчик пореже, задействовать центр обработки информации, расположенный между ушей, и тогда мы получим не интуицию, а картину, отражающую реальное положение дел с минимальными искажениями. Наши с вами приемники, Ирочка, получили пока недостаточно информации, чтобы делать вывод о Витенькиной сущности, но я понимаю ваше материнское беспокойство. Детей мы должны уберечь от любой опасности, даже от вымышленной.

– Наверняка вымышленной, – вздохнула Ирина.

– Не будем гадать, ведь интуиция способна завести нас черт знает куда. Например, я могу предположить, что вам нравится подозревать молодого человека, потому что так вы чувствуете себя очень умной и проницательной. Или наоборот, я поверю в то, что наш Фригмунд Зейд – жестокий убийца, только на том основании, что априори считаю вас очень умной и проницательной женщиной. И ни одно из этих утверждений не будет иметь никакого отношения к реальному положению вещей. Кроме того, разумеется, что вы умная и проницательная женщина.

– Или мы с вами решим, что Витя никак не может быть маньяком, потому что он добрый и тупой, а такие маньяками не бывают.

Гортензия Андреевна с улыбкой покачала головой:

– Ира, а почему вы решили, что он тупой?

– Ну как… – Ирина даже растерялась.

– Что дало вам основания для этого заключения? Он при вас сказал какую-нибудь явную глупость? Утверждал, что земля плоская, потому что если бы она была круглая, то люди с нее падали бы? Или не смог решить элементарной арифметической задачки?

– Гортензия Андреевна, но это же видно. Он по специальности самый примитивный учебник читал, да и тот забыл у нас в траве, как только увидел бидон с пивом. Помните?

– Ира, он только поступил в аспирантуру, а до этого служил на лодке, то есть имел дело с абсолютно психически здоровыми людьми. Естественно, он начал постигать премудрость с азов, как сделал бы любой разумный человек. Возможно, он не мог поддержать беседы о культуре и искусстве?

Ирина со смехом призналась, что сама мысль о подобных беседах с Зейдой представлялась ей абсурдной.

– Вот видите, Ирочка! Вам представлялась. А почему? Витя сказал вам, что не интересуется ничем таким? Нет, вы увидели крестьянского парня, военного и просто огромного дядьку, и подсознание тут же сообщило: тупой, тупой и еще раз тупой. Деревенские все глупые, у военных на призывном пункте вообще мозги отбирают, чтобы фуражка лучше сидела, это всем известно, и если человек физически мощный, то сила есть – ума не надо. Все сходится, все стереотипы на месте, так зачем брать на себя труд и выяснять истину? Это же надо включать приемник…

Ирине стало стыдно. Наклеив на Витю ярлык хорошего, но туповатого парня, она даже не подумала, почему Кирилл так крепко сдружился с ним. Да, боевое прошлое, но Кирилл очень умный человек, с дураком ему быстро стало бы скучно. И вступительные экзамены Витя как-то сдал без блата.

– Только дурак Витя или умный – это никак не приближает нас к решению главного вопроса, – вздохнула Гортензия Андреевна, – и когда он вернется от родных, мы с вами попадем в довольно щекотливое положение.

К сожалению, она была права. Ничего нет хуже напрасных подозрений. Ни одни отношения не выдерживают их, даже самые крепкие. Точнее наоборот – чем крепче дружба и сильнее любовь, тем скорее она гибнет от недоверия. С одной стороны, надо объяснить Кириллу, почему она не хочет больше подпускать к Вите Егора, а с другой… Вероятность, что ее догадка верна, ничтожно мала, а дружбе в любом случае придет конец, между тем Зейда – первый человек, с которым Кирилл так близко сошелся на ее памяти. Муж – человек общительный, но самодостаточный. На работе со всеми в хороших отношениях, но близкой дружбы не водит, справедливо полагая, что это, во‐первых, мешает производственному процессу, а во‐вторых, ведет к алкоголизму. Когда-то он считал ребят из своей рок-группы верными товарищами, но пришла беда, и парни разбежались как тараканы, оставив Кирилла одного. С тех пор он в своей рок-тусовке держался наособицу, участвовал там в чем-то, но на чисто деловой основе. После свадьбы он дружил только с женой, что, конечно, не совсем нормально, и появление Вити стало для Кирилла настоящей отдушиной.

Теперь ему придется сказать Зейде примерно следующее: «Извини, Витя, моей жене мерещится, что ты и есть маньяк. Я, конечно, этому не верю, но, сам понимаешь… Давай пока встречаться на нейтральной территории».

Витя не простит Кириллу, а Кирилл не простит жену. Не упрекнет, ничего не скажет, но близость между ними будет утрачена безвозвратно. А с другой стороны – Егор. Витя обещал ему показать военно-медицинский музей и еще много разных интересных штучек. Как не отпустить ребенка с ним, не объясняя причины? И Егор, кстати, обожает дядю Витю, мечтает посмотреть разные жуткие экспонаты и просто не поймет мать, когда она запретит ему это.

Что же делать? Лучший способ – поймать настоящего маньяка как можно скорее, но такая удача маловероятна. Практика показывает, что подобные дела тянутся годами, а то и десятилетиями, если поимке преступника не способствует какая-нибудь счастливая случайность.

Простая логика и гражданский долг говорят, что надо поделиться своими подозрениями с Севой, чтобы оперативники взяли Витю в разработку, установили наружное наблюдение и поймали с поличным, если повезет. Только Сева тоже сдружился с Зейдой настолько, что не поверит ее бредням, а то и передаст их Вите, ибо с тайной следствия у болтуна Севы дело обстоит не очень хорошо. В итоге Кирилл обидится на нее еще сильнее.

От безысходности своего положения Ирина протяжно вздохнула.

– Я могу взять удар на себя, – предложила Гортензия Андреевна, – скажу ему, что это я подозреваю Витю, если вы не против отдать мне лавры великого сыщика.

– Правда?

– Конечно, дорогая. Кирилл не станет сильно обижаться на параноидальный бред вздорной старухи. А чтобы создать вам безупречное алиби, даже скажу, что это именно вы охарактеризовали мои подозрения таким образом – в смысле, назвали бредом.

– Он не поверит, что я так говорила.

– Ладно, разберемся. Мне кажется, Ирочка, что не все так страшно. Когда вы с детьми вернетесь в город, Витя с Кириллом больше не смогут устраивать римские оргии в вашем доме, молодой человек, естественно, потянется к своим холостым друзьям и нечасто будет баловать вас своим обществом. Думаю, вашему супругу ничего и объяснять не придется, а вот с Севой я аккуратненько побеседую.

Глаша сказала не приходить, и, выйдя из служебной машины возле дома, Федор еще минут пятнадцать сидел на скамеечке во дворе, раздумывая, не нарушить ли запрет. Внезапно возникнуть на пороге и обнять ее, слабую и усталую, и просто полежать рядышком. Безо всякого там. Федор улыбнулся и почти уже встал, чтобы идти к машине, но вспомнил, как сам уставал до такой степени, что не был способен ни огорчаться, ни радоваться. Да что там радость, иногда нет сил даже просто на то, чтобы заснуть. В народе подобное состояние очень точно называется «устать до полусмерти».

Сам Федор, уработавшись, никого видеть не хотел, а мечтал только лежать под одеялом и чтобы его не трогали. Правда, тогда он не знал Глашу, объятия которой – лучшее лекарство от любой хандры и усталости.

А его объятия для нее, видимо, нет… Что ж, не будем обижаться, а сделаем как лучше для нее.

Жена набросилась на него с порога:

– Где ты ходишь?

– На работе.

Сердце екнуло. Неужели Татьяна не выдержала и начинается тот самый скандал, после которого его ждет свобода? И безработица.

– Моя дочь ушла из дома! – выпалила жена, потрясая перед носом Федора какой-то бумажкой.

Тот пожал плечами. Неудивительно, сам он сделал бы это гораздо раньше.

– Что ты молчишь?

– А что сказать?

– Ты обязан ее вернуть!

Федор снова пожал плечами и сел на диван в гостиной. Жена швырнула ему записку от Лены. На тетрадном листке в клеточку дочь писала, что больше не в силах терпеть материнские издевательства, поэтому перевелась в Ивановский мединститут. Без материальной поддержки она обойдется, а моральной и так никогда не видела, поэтому вычеркивает родителей из своей жизни и просит их только об одном – оставить ее в покое раз и навсегда.

– Я понимаю, что для тебя это в новинку, но в этот раз придется сделать так, как просит тебя дочь, – сказал Федор, возвращая записку, – то есть оставить ее в покое.

– Что значит оставить? Ты в своем уме? Я не допущу, чтобы она училась в этой помойке!

– Прекрасный институт, между прочим! – фыркнул Федор. – Опять-таки город невест, меньше шансов, что найдет себе придурка какого-нибудь.

– Откуда в тебе этот цинизм, господи! – воскликнула Татьяна. – Ты вообще понимаешь, что происходит? Ребенок губит свою жизнь, а ты ерничаешь! Немедленно верни ее домой!

– Как? Она совершеннолетняя.

– Это не важно. Объяви перевод незаконным! Встреться с ректором, пригрози ему, пусть возвращает все назад!

– Но это глупо, Таня.

– Не знаю, как, но ты это сделаешь! – выкрикнула Татьяна, сжав кулаки. – Сделаешь!

– Нет, не сделаю, – твердо сказал Федор. – Лена взрослый человек и вправе сама решать.

– Да ты что, издеваешься, что ли, надо мной?

По лицу Татьяны потекли слезы, она выскочила из комнаты, в ванной звякнула стеклянная дверца аптечки, и по квартире пронзительно запахло истерикой и безнадежностью.

Федор понимал, что надо пойти к ней, утешить, все-таки это серьезный удар, когда от тебя отрекается дочь, но не мог встать с дивана, будто какая-то тяжесть придавила.

Жена вернулась и села рядом с ним. От нее сильно несло корвалолом.

– Ты не понимаешь, – жалобно сказала она, – Ленка не способна жить самостоятельно. Она избалованная, изнеженная и наивная девочка, совершенно не готовая к взрослой жизни. А главное, она не представляет себе, что ее ждет в этой провинциальной общаге. Лена через две недели запросится назад, но тогда действительно уже будет поздно.

– Что ж, вышлем ей денег, пусть снимает комнату или даже квартиру, – деловито предложил Федор, – думаю, там недорого должно быть.

– Да боже мой! Ты вообще меня не понимаешь! Она просто не выживет одна среди этих плебеев! Если ты хоть чуть-чуть ее любишь, то постараешься вернуть домой как можно скорее.

– Таня, это невозможно.

Жена вскочила:

– То есть как сынков всяких выгораживать, так пожалуйста, и силы и средства найдутся, а родную дочь вернуть домой никак нельзя?

– Но она ведь не сделала ничего противозаконного…

– Хорошо, я тогда сама все решу. Поеду в чертово Иваново и заставлю руководство института отказаться от этой студентки!

Федор похолодел:

– Но так ты оставишь Ленку без высшего образования.

– А ничего! Ничего! Будет ей урок, как против матери идти! – вскочив с дивана, закричала и заметалась по комнате жена.

У Федора закружилась голова:

– Таня, ты в своем уме? Одумайся, остановись!

– Я остановлюсь, только когда моя дочь вернется домой! – отчеканила Татьяна.

– Господи, какое счастье, что у нас нет общих детей, – вдруг вырвалось у Федора.

– Что?

– Что слышала.

Татьяна молча вышла, и через несколько секунд громко хлопнула дверь спальни.

Федор поморщился – в самом деле, грубовато вышло.

Он отправился на кухню, поставил чайник, стараясь не шуметь. Хоть подкрепиться, прежде чем скандал зайдет на второй круг. Тут зазвонил телефон, Федор успел взять трубку быстрее жены. Она замерла рядом.

В трубке Ленка ледяным тоном проинформировала, что с ней все в порядке, и в следующий раз она даст о себе знать уже из Иванова. Федор попросил о встрече, Ленка сначала отказывалась, потом согласилась увидеться на нейтральной территории, но Федор сказал, что уже поздно, лучше он сам подъедет. Поколебавшись, Лена все-таки назвала адрес, о котором он и так догадывался, но заявила, что если он приедет с матерью, то она не откроет, а вызовет милицию, чтобы их забрали за хулиганство.

– Мне даже просто любопытно посмотреть, что из этого получится, – фыркнул Федор и стал собираться.

Жена тоже подхватилась, но Федор не пустил. Времени и сил на новый виток скандала не оставалось, поэтому он просто отодвинул Татьяну от двери, быстро вышел и ключами закрыл на нижний замок, который нельзя было отпереть изнутри.

Дочь обосновалась у своей школьной приятельницы Тамарки, адрес которой был Федору хорошо знаком. Он много раз отводил туда маленькую Ленку на детские праздники или просто в гости. Татьяне не нравилась эта семья, она пыталась раздружить девчонок, но, потерпев неудачу, наотрез отказалась водить Лену к неугодной подружке. Так что это приходилось делать только Федору.

Он ехал знакомым маршрутом и вспоминал давние прогулки с дочерью. Тогда ему по должности было еще положено ходить пешком, он приноравливался к детскому шагу, крепко держа в руке маленькую теплую ладошку, а Ленка егозила, с неожиданной силой дергала его за руку, когда на пути попадалось что-то интересное, а потом уставала, начинала на нем виснуть и проситься на ручки. С неожиданной ясностью вспомнился ветреный мартовский день. Солнце било изо всех сил, плавило лежалые серые сугробы по обочинам, и вода неслась по неровному асфальту быстрым сверкающим ручьем, он даже журчал, как настоящий ручей, и делал водоворотики над самыми глубокими ямами. Ленка шлепала по воде красными резиновыми сапожками, а потом достала из ранца тетрадку, вырвала оттуда листок, точно такой же, как тот, на котором сегодня написала родителям прощальное письмо, сложила кораблик и пустила его плыть по ручью, подгоняя найденной тут же палочкой. И вот странность, Федор отчетливо помнил, что тогда отчаянно скучал, хотелось, чтобы Ленка скорее угомонилась и пошла домой, а теперь кажется, что в тот день он был счастлив.

Прежде чем открыть, Лена долго и демонстративно смотрела в глазок.

– Ты один?

– Как видишь.

Федор шагнул в квартиру, в которой царил такой же художественный беспорядок, как и десять лет назад. Прислушался.

– Родители на даче, – процедила Лена.

– А Тамарка где прячется? Выходи, укрывательница раненых партизан, – крикнул Федор, – не обижу!

– Она просто деликатный человек и дает нам поговорить наедине. Чаю?

– А ты знаешь, я бы даже поел. Сегодня маме было как-то не до ужина, догадываешься почему?

– Пойдем.

Лена провела его на маленькую узкую кухню, которая казалась еще меньше оттого, что на подоконнике густо и пышно росли какие-то цветы. Федор на всякий случай сел от них подальше, чтобы ненароком не смахнуть на пол горшок или не поломать кусты. Дочь со стуком поставила перед ним тарелку с двумя толстыми ломтями черного хлеба, на которых лежали неровно отрезанные кружочки докторской колбасы. Федор поморщился:

– Ну что это, Лена? Хуже мужика…

– Не нравится, уберу.

Федор притянул тарелку к себе поближе:

– Я просто слишком голодный.

Пожав плечами, Лена села напротив, закинула ногу на ногу и нарочито эффектным жестом достала из пачки сигарету.

Приподнявшись, Федор быстро вырвал курево у нее из рук.

– Господи, доченька, убивать-то себя зачем? Тем более теперь, когда ты избавилась от сволочей-родителей и жизнь твоя только начинается.

Лена усмехнулась.

– Ты вообще береги, пожалуйста, себя, как бы оно там дальше ни повернулось, – сказал Федор, – не кури, не пей, не водись с кем попало. Не делай ничего себе во вред, хорошо?

– А ты не злишься на меня?

– Нет.

– И я на тебя тоже не злюсь, хоть ты меня ни разу от нее не защитил.

– Лена, ты головой-то подумай! Как это я буду тебя защищать от твоей собственной матери?

– От психопатки.

– Не говори так. Она хорошая, просто очень сильно волнуется за тебя.

– Ага, а чтобы она не волновалась, я должна заживо себя похоронить. Нет, спасибо.

Не зная, что на это возразить, Федор откусил от бутерброда.

Лена молча смотрела, как он ест, потом спохватилась и налила ему чаю, положив сахару ровно две ложки без верха, как он любил. Федор улыбнулся.

– Леночка, да, вы с мамой в последнее время сильно изводили друг друга.

– Это очень мягко говоря. И не мы, а она.

– В общем, я понимаю, за что ты на нее злишься и сейчас помнишь только плохое, но ведь было и хорошее.

– Правда? Неужели?

– Было, было.

– Что ж, освежи мою память.

– Помнишь, ты маленькая в больнице лежала?

– Смутно.

– Так вот если бы не мамина энергия, тебя бы уже не было на свете. Она весь город подняла и нашла одного-единственного профессора, который поставил тебе правильный диагноз и вылечил, потому что остальные врачи тебя конкретно хоронили. А потом, когда ты стала поправляться, то ничего не ела, так мама три раза в день ездила в больницу, чтобы привезти тебе икру – единственную еду, которую ты могла принимать внутрь. И всякий раз ей приходилось унижаться перед нянечками, чтобы пропустили, потому что не знаю, как сейчас, а тогда детская больница охранялась лучше тюрьмы. Заметь, Леночка, она все это делала, а не я. Я в это время строил свою карьеру и смирился с тем, что ты умрешь.

– Я тебе не верю.

– Твое дело, но я говорю правду. Мне даже хотелось, чтобы это уже произошло, мы отгоревали и зажили дальше. Согласись, что после этого просить меня, чтобы я тебя защитил от человека, который любит тебя больше всего на свете, как-то нелогично.

– Да-да, ты еще скажи, что никто не будет меня любить так, как моя мать.

– И скажу.

– И это наглое и бессовестное психологическое насилие.

– Где слов-то таких понабралась? – удивился Федор.

– Где надо.

– Леночка, а ты знаешь, что мама до сих пор кровь сдает за твое чудесное спасение? Раз в два месяца стабильно, она уже почетный донор.

– Свою сдает, а мою выпивает.

Федор засмеялся:

– Что есть, то есть.

Лена взяла его за руку.

– Папа, – заговорила она со страстью, – ты думаешь, я все это не повторяла себе тысячу раз? Думаешь, не пыталась вспомнить хорошее? Да я только на этом последний год и продержалась, но теперь просто не могу больше. У меня действительно кончились силы терпеть.

– Это кажется так, а потом всегда приходит второе дыхание, – сказал Федор, даже не пытаясь быть убедительным, – сейчас ты просто выбиваешь из-под себя опоры, вот и все. Останешься без близких, без корней, и не к кому будет прислониться.

– Папа, а ты бы стал прислоняться к мотку колючей проволоки?

Федор поморщился:

– Не надо этих аллегорий. Сейчас тебя манит свобода, но ты же хороший человек…

– У мамы другое мнение.

– Ты хороший человек, – повторил он с нажимом, – и очень скоро тебя накроет мучительное чувство вины, а судя по твоему звонку, уже накрыло. Поехали домой? Обещаю, что в этот раз заступлюсь за тебя перед мамой и с переводом все решу. Разлепим пельмени обратно, не волнуйся.

Лена нахмурилась и застучала пальцами по столу, как всегда делала, задумавшись.

Федор принялся за второй бутерброд. Прислушался. Тамарка сидела тихо как мышь.

– Нет, папа, – вздохнула дочь, – лучше уж я буду испытывать одну реальную вину, чем мучиться от тысячи мнимых, которые мать будет вечно мне навязывать. Я имею право не общаться с тем, с кем не хочу общаться, и спасать свою психику от дальнейшего разрушения.

– Из Башмачникова цитата?

– А почему бы не повторить за умным человеком?

– Это его произведение тебя вдохновило на побег? Господи, Лена, кого ты слушаешь! Это проходимец, мелкий человек, который в погоне за дешевой популярностью давит на эмоции дурехам вроде тебя. А запомни, Лена, когда тебе давят на эмоции, это значит, что тебя пытаются обмануть.

– Ну Башмачников-то да, конечно, сволочь! – возмутилась Ленка. – А мать нет, она на эмоции ни разу в жизни никому не давила.

– Лена, она порядочный человек. А твой кумир, между прочим, хотел захапать себе чужой участок, а когда не вышло, залил его известью.

– Давай-давай, переходи на личности. У Михаила Семеновича этот прием тоже описан.

– Ничего не ускользнуло от его внимательного взгляда…

– А ты напрасно иронизируешь. Если бы не он, я бы так с вами и досиделась до психушки. В клинике неврозов мне уже точно бы кроватку застилали.

– Ты преувеличиваешь.

– Ни капельки.

Федор вышел в коридор и достал из кармана ветровки пухлый конверт:

– На.

– Зачем, не надо. – Лена спрятала руки за спину.

– Бери-бери. На новом месте лишними не будут. Сразу только не просри там все. Ну а если что, звони мне на работу, я еще вышлю.

– Ты пытаешься привязать меня с помощью денег?

– Нет, я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.

– Да?

– Да. Лично мне достаточно знать, что ты в порядке, и больше ничего от тебя не надо, ни любви твоей, ничего.

– Да?

– Да, Леночка. Я тебя благословляю, только хочу предупредить – ты сейчас отрезаешь часть себя, отрекаясь от матери. Не возвращайся домой, раз тебе там тяжело, просто позвони ей и скажи, что любишь.

– А если это не так?

– Это так, Лена.

Он был уверен, что жена набросится на него с кулаками за то, что вернулся один, но она так наплакалась, что без сил лежала в постели, неподвижно глядя в стену.

– Все наладится, – Федор заставил себя погладить ее по плечу, – на расстоянии всегда налаживается.

– Я этого так не оставлю, – прошипела Татьяна.

Он вытянулся на своей стороне кровати:

– Если хочешь помириться с Леной, лучше хорошенько подумай над своим поведением. Может, поймешь, что мы не твои марионетки, не атрибуты твоей успешности, а такие же люди, как и ты.

– Ты еще смеешь мне нотации читать, сволочь?

Федор понял, что это риторический вопрос, и не стал отвечать.

После ухода Ленки жена была в плохом состоянии, и Федор целую неделю не ездил к Глаше. Он всерьез боялся, что Татьяна наложит на себя руки, и не от отчаяния, а из мести, лишь бы оставить за собой последнее слово. Ушла, мерзавка, и нет способа тебя вернуть, так хотя бы на, получай вдогонку на всю жизнь чувство вины за то, что убила свою мать.

Логика эта была Федору понятна, и он каждый день спешил домой, боясь найти Татьяну в петле или отравившуюся таблетками, и не хотел слушать тонкий противный голосок, который нашептывал, что самоубийство жены решило бы все его проблемы.

Он гнал от себя эту ужасную мысль, притворялся внимательным мужем, утешал, а сказать хотелось только одно: «Ты получила то, что заслужила, сиди и радуйся, что у Ленки после твоего воспитания хватило сил взять свою судьбу в собственные руки и убежать от тебя в другой город, а не в постель первого попавшегося подонка».

Даже по закону после предупредительного выстрела можно стрелять на поражение, а Ленка таких предупредительных сделала не один, и не два, и даже не десять. Она палила изо всех орудий, но Татьяна будто не слышала, как не слышала и предупреждений Гортензии Андреевны.

Хотя ему ли упрекать, он ведь тоже ничего не слушал и не слышал, а что Ленка – неродная его дочь, наверное, слабое оправдание. На Страшном суде точно не зачтется.

Через неделю жена слегка пришла в себя, и Федор, соврав, будто едет в командировку в Москву, смотался с Ленкой в Иваново, помог обустроиться на новом месте и подготовиться к началу учебного года. Общежитие оказалось вполне приличное, не царский дворец, конечно, но чистенькое и без тараканов. На заре жизни Федору приходилось живать в местах гораздо хуже этого.

К Глаше он попал только вечером понедельника.

– А я уж думала, ты меня бросил, – сказала Глаша, целуя его, – хотела уже записываться к тебе на прием, как простые смертные. Как раз бы очередь подошла через девять месяцев.

– Нет, солнышко мое, не бросал и не собираюсь. Постой-ка, что?

– То самое. Ну что ты встал, заходи давай.

Федор машинально снял ботинки, в одних носках прошел в комнату и опустился на старый венский стул, с опозданием вспомнив, что на него нельзя садиться, и, чтобы не упасть, перенес равновесие на левую ногу и взялся за подоконник.

– Ты в интересном положении? – хрипло спросил он.

– Можно и так сказать.

Федор сидел ошеломленный, не зная, что ответить. Глаша принесла ему из кухни стакан воды, Федор послушно выпил.

– И что думаешь делать?

– Рожать.

– Хорошо.

Он продолжал сидеть на шатком стуле, сохраняя равновесие и мучительно пытаясь понять, что через девять месяцев на свет появится кто-то, похожий на него и на Глашу. Девочка с крепкими ножками или парнишка.

– Глаша, не волнуйся, я все решу.

– Не надо!

– Как это?

– Будем как сейчас, только с ребенком. Мало ли у нас матерей-одиночек и воскресных пап?

– Глаш, но я так не хочу… Клянусь, что мы поженимся.

– И карьера твоя пойдет коту под хвост.

– Скорее всего, ну и что?

Она пожала плечами.

Федор наконец встал со стула и притянул ее к себе, пытаясь понять, что обнимает не только Глашу, но и их будущего ребенка.

– Федя, я ничего от тебя не жду, – тихо сказала Глаша, – алименты приму с благодарностью, а больше ничего не надо.

– Я не понял, тебе больше хочется быть любовницей большого начальника, чем женой простого человека? Так? Тебе должность моя, что ли, важна, а сам по себе я ничего для тебя не значу?

Глаша отстранилась и хмуро взглянула на него:

– Ты ведешь себя как истеричка.

Федор опомнился:

– Согласен. Извини.

– И ты сначала разведись, а потом права тут качай.

– Ну да.

– В общем, Федя, дело такое. Я тебя люблю и буду счастлива выйти за тебя замуж, хоть за прокурора, хоть за дворника, или кем ты будешь. Я не хочу только одного – жить с опустившимся, опустошенным и ненавидящим меня мужчиной.

– Какая жуткая картина.

– Зато реалистичная.

Федор пожал плечами. Он был будто немного пьян или как после драки и не совсем понимал, что нужно делать и говорить. В сорок семь лет он привык, притерпелся, что поезд ушел, и иметь своих детей ему не суждено, а теперь вдруг оказывается, что это не так, что все впереди – и новая жизнь, и счастье. Он снова потянулся к Глаше, но она отступила:

– Любовь проходит, Федор, и настанет день, когда ты проснешься, посмотришь на мое помятое лицо на соседней подушке, на вот этот вот, с позволения сказать, интерьер, и подумаешь: «Господи, неужели я разрушил свою жизнь ради этого?»

– Может, и подумаю, но вслух не скажу.

– Я все равно пойму. Ты будешь прозябать в ничтожестве, а я между тем не собираюсь отказываться от карьеры и не хочу сглазить, но шансы на успех у меня есть. Да, ребенок слегка притормозит это дело, но если грамотно все спланировать, то можно даже академку не брать. Подумай, Федя, приятно тебе из своего ничтожества будет наблюдать, как я становлюсь завкафедрой?

– Не из ничтожества, а скорее уже с небес или из ада, бог знает, куда я там попаду. Не забывай, Глашенька, что я на двадцать лет старше тебя.

– Вот и еще веский аргумент нам не жениться. В жизни ведь никогда нельзя иметь все, обязательно приходится чем-то жертвовать, и это большое счастье, когда ты сам можешь выбирать, от чего откажешься. Ты подумай как следует, все взвесь на холодную голову и тогда только принимай решение. Придешь жениться – буду рада, а нет – тоже ничего.

Федору мучительно захотелось остаться у Глаши прямо сейчас и не терзать больше неопределенностью ни ее, ни себя. Обнять, сказать: «Главное, что мы вместе, и плевать на все остальное». И он знал, что если сделает так, то никогда об этом не пожалеет, но секунда шла за секундой, а он все молчал.

Глаша говорила, что мужчины устроены так, что одного семейного счастья им для счастья мало, и даже больше того, если нет профессионального успеха, то это счастье им становится не в радость, в отличие от женщин, у которых все ровно наоборот. Если он сохранит семью, то пожертвовать придется только одним – совместной жизнью, а все остальное останется при них: и любовь, и ребенок, и их профессиональное настоящее и будущее. Они так любят друг друга, что все равно одно целое, и неважно, вместе или врозь.

Он слушал и молчал, а вечером поехал домой, обещав Глаше, что все как следует обдумает, прежде чем на что-то решится.

Вернувшись в город, Ирина обнаружила дома колоссальный сюрприз. Кирилл с Витей, оказывается, не сидели сложа руки, а сделали в кухне просто невероятный ремонт, воплотив в жизнь ее давние мечты о домашнем уюте. Даже больше, до такого великолепия она не добиралась даже в самых смелых грезах.

Когда они с Кириллом съехались, то сразу побелили потолки, поклеили новые обои и отциклевали паркет, но на кухню не хватило уже ни денег, ни фантазии, в итоге стены лишь освежили масляной красочкой веселого салатового цвета, а шкафчики оставили старые, частично Кирилла, частично Ирина перевезла со своей квартиры. В результате просторное помещение имело довольно унылый и казенный вид.

Теперь оно преобразилось как по волшебству. Парни где-то достали кафель приятного кремового оттенка, напольную плитку в тон и совсем уж космическое чудо – моющиеся обои. Шкафчики из ДСП с белыми пластиковыми дверками и тусклыми алюминиевыми полосками отправились на помойку, а вместо них красовался настоящий кухонный гарнитур из темного дерева с латунными ручками. Увидев это великолепие, Ирина испугалась – обычный советский рабочий законным образом такое чудо не мог достать по определению. Кирилл быстро ее успокоил: это оказалась не фирменная импортная мебель, а кустарная продукция, которую делал в своем гараже парень из его цеха, строго секретным образом и исключительно для своих. Про стройматериалы Ирина не уточняла, понимая, что хвалить надо левые заказы Кирилла, о которых ей, как представителю закона, лучше не знать.

Как громом пораженная, она сидела на табуретке посреди кухни, наслаждаясь каждым сантиметром этой невероятной красоты, а совесть тем временем поедом грызла ее за то, что сдала Витю. Технически это сделала Гортензия Андреевна, но по сути-то – это ее вина.

Ведь учительница пошушукалась с Севой, и он против ожидания отнесся к ее подозрениям вполне серьезно, без малейшего негодования пообещав как следует проверить Витю.

Вот так, человек старался, превратил ей кухню в произведение искусства, а она в благодарность донесла на него властям. Молодец, Ирочка, при Сталине ты чувствовала бы себя как рыба в воде.

Она прошлась по кухне, с чувственным наслаждением трогая то матовую поверхность дорогого кафеля, то скользкие обои, открывала и закрывала ящики, которые буквально по мановению руки выкатывались сами с помощью диковинного механизма. Ничего не нужно было больше дергать, помогая себе коленом. И дверцы тоже ходили мягко, захлопывались с глухим деликатным стуком. Старая плита с крылышками, настоящая избушка на курьих ножках, была заменена солидным современным аппаратом, а сиротская мойка – сверкающим чудом из нержавейки.

Ирина вздохнула. Радость от этого великолепия навсегда теперь будет отравлена угрызениями совести. Она виновата уже в том, что заподозрила хорошего человека в страшных злодеяниях, а что донесла – вообще ужас и стыд. Только как бы она себя чувствовала, если бы промолчала, а Витя убил новую девушку?

Оттого, что в деле был замешан материальный компонент, стыд оказался особенно жгучим. Витя сделал основную работу, и денег за нее не взял, то есть, по сути, вложился в эту квартиру, и теперь у него есть право запросто приходить, когда захочется, переночевать, принять ванну. У нее нет никакого права отказать ему от дома. Швырнуть ему конверт с деньгами? Это будет оскорбительно, не говоря уже о том, что собственных средств на столь эффектный жест у нее нет, а Кирилл на вот такое поношение своего братишки точно не даст.

Эх, жизнь… Так редко выпадает возможность выбирать между добром и злом – и принимать стопроцентно правильные решения. Всегда кому-то навредишь, и порядочный человек вынужден стремиться к тому, что этот кто-то будет он сам.

Наверное, именно от страха перед сомнениями берутся и истово верующие, и оголтелые коммунисты. Их вера, в чем бы ни состояла, позволяет им видеть мир четким и ясным: тут черное, тут белое, тут добро, тут зло – и те решения, которые простой человек принимает в ходе тяжелой и мучительной внутренней борьбы, даются им легко и непринужденно. Поистине, блажен, кто верует, тепло ему на свете.

Совесть терзала Ирину так сильно, что через два дня она взяла детей и поехала в гости – формально навестить подружку Аню, а на самом деле пообщаться с ее мужем Севой и попросить его прояснить ситуацию с Зейдой как можно скорее, иначе она совсем изведется.

Оставив Аню на растерзание детям, Ирина уединилась в кухне с главой семьи.

Сева немного успокоил ее совесть, сказав, что люди, пытающиеся влезть в расследование и держать руку на пульсе, всегда вызывают подозрение.

– За исключением присутствующих и Гортензии Андреевны, – галантно уточнил он, – бабулю я бы вообще к нам на ставку взял.

– Старая школа.

Повторив, что Зейду и так стали бы проверять, Сева попросил ее пока не делать в отношении него никаких резких движений, чтобы не спугнуть, если он все-таки виновен. Пусть думает, что активно участвует в расследовании, рисует психологические портреты преступников хоть до посинения, проблемы в этом нет, ведь, если бы у следствия появились реальные зацепки, ему о них так и так бы не сказали. Но отталкивать его ни в коем случае нельзя, ибо, как гласит народная мудрость, держи друзей близко, а врагов еще ближе. Бояться ей якобы нечего, потому что Сева хоть и не психиатр, но точно знает, что у патологических убийц есть определенный сценарий, от которого они не отступают практически никогда. Так что Витя, во‐первых, на девяносто девять процентов ни в чем не виноват, а, во‐вторых, если вдруг правдой окажется один процент, менять свой авторский стиль он точно не станет, поэтому можно смело принимать его в гостях.

– Скорее бы вы уже поймали этого выродка! – воскликнула Ирина, а Сева признался, что с этим пока глухо. Зацепок нет – ни толковых наводок, ни биологического материала, ни других следов, по которым можно идентифицировать подозреваемого, если бы тот вдруг появился.

Общих знакомых у девушек так ни одного и не обнаружилось, фармакологи над запросом в стиле «найдите то, не знаю что» просто посмеялись, и следствие зашло в тупик.

Опрашивая родственников и знакомых жертв по второму кругу, Сева обнаружил между девушками кое-какое сходство. Теперь, когда боль утраты и шок слегка сгладились временем, сотрудники и друзья девушек говорили спокойнее и объективнее, и выяснилось, что обе были замкнутыми, резкими, бескомпромиссными, обидчивыми, трудно сходились с людьми и распространяли вокруг себя то, что современные прогрессивные граждане называют отрицательной энергетикой. Обе обладали привлекательной внешностью, но никак не могли не только выйти замуж, а даже завести постоянного поклонника, и тут уж трудно понять, где яйцо, а где курица. То ли мужчин отпугивали их душевные качества, то ли эти особенности характера развились от недостатка мужского внимания.

Ирина вздохнула. В плане научного исследования эта информация бесценна, но для следствия мало что дает, напротив, только хуже все запутывает. Или нет? У Ирины еще с детства, со времен прочтения книги Шарля де Костера про Тиля Уленшпигеля, в которой описывается классический патологический убийца, создалось впечатление, что эти особи стремятся уничтожить все светлое, хорошее, радостное и привлекательное. Зачем преступнику мрачная угрюмая девушка, которую и так никто не любит? Да-да, все эти энергетические поля полная чушь, мракобесие и метафизика, но хоть они официально не существуют, тем не менее прекрасно улавливаются подсознанием, и маньяк, как зверь, чует их гораздо острее обычного человека.

С другой стороны, психика этих выродков мало изучена, обобщать рано.

А вот с точки зрения условно здоровой психики непонятно, как умные и недоверчивые девушки оказались в лесу с незнакомцем. Что он им такого сказал? Как завлек? Ирина чувствовала, что если найдет правильный ответ на этот вопрос, то это приблизит их к разгадке.

Федор просыпался счастливым, и в несколько секунд между сном и бодрствованием сначала удивлялся, что же с ним такого случилось хорошего, и только потом вспоминал, что Глаша ждет от него ребенка. «Бог благословил наш союз, – думал Федор, улыбаясь, – и кто я такой, чтобы противиться его воле?»

А потом наваливался день, и Федор становился как утопленник, судорожно пытающийся подняться на поверхность, несмотря на привязанную к ноге гирю, или как орел на цепи. Всей душой стремился к Глаше, но старая жизнь и привычки тянули обратно.

Не сегодня, не сейчас, говорил он себе, а время утекало. Он почти уже свыкся с грядущим крахом карьеры, почти решался, но подходил к Татьяне – и не мог сказать ни слова. Чувство было такое же, как если бы ему надо было ее ударить, а женщин он никогда не бил.

Набирал воздуху в грудь, приближался и отступал, как трусливый пловец, никак не решающийся спрыгнуть с вышки, а ночью, когда Татьяна засыпала рядом, лежал и думал, как там Глаша одна. Наверное, тошнит ее, тянет на солененькое, а некому даже принести банку огурцов.

Засыпал в тоске и тревоге, а утром снова накрывало полное, какое-то детское счастье.

Так прошло три дня, и Федор сообразил, что на пороге осень, значит, вопрос о его повышении может решиться в любую секунду. Не разумнее ли подождать нового назначения и тогда уже уходить к Глаше и разводиться? Ведь в Москве у Татьяны нет никаких связей, и если грамотно повести себя, то развод обойдется ему в разнос на партсобрании, и все. Да, пару недель сроку он себе, пожалуй, даст, ведь обидно из-за детского нетерпения пропускать шанс всей жизни.

Теперь, когда Глаша забеременела, Федору казалось подлым ходить к ней как прежде, и он решил, что переступит ее порог раз и навсегда, когда придет время, а пока ограничивался телефонными звонками. Глаша говорила с ним весело и безмятежно, а Федор готов был себя проклясть за то, что он не с ней. «Две недели – и все!» – шептал он и не замечал мрачной и трагической атмосферы, царившей дома после ухода Ленки. Жена почти не разговаривала с ним, готовила, но подавала ужин с таким видом, будто всякий раз отрезает кусок собственной плоти, чтобы накормить мужа.

– Ты собираешься что-то делать или нет? – вдруг спросила она, забирая у него пустую тарелку.

– Не понял?

– Ты вернешь мою дочь домой? Надеюсь, ты предпринял хоть какие-то действия для этого?

Федор отрицательно покачал головой.

– Значит, тебе наплевать и на меня, и на Лену?

– Нет. Чайку налей, пожалуйста, – нейтральным голосом сказал Федор.

С грохотом выдвинув стул, Татьяна уселась напротив него.

– Я, кажется, ясно дала понять, что абсолютно необходимо, чтобы моя дочь жила здесь!

– Кому необходимо? Ленка прекрасно себя чувствует в Иванове, я тоже не страдаю.

– Ах, так она уже в Иванове? – вспыхнула Татьяна.

– Да. Если хочешь знать, я сам ее отвез и устроил, и там все очень даже прилично. Общежитие через дорогу от института, чистенькое, ребята симпатичные живут, соседка по комнате весьма рассудительная и самостоятельная девочка. Все в порядке будет.

– Ах вот как! – Татьяна вскочила и заметалась по кухне. – Все в порядке, говоришь? Нет, не будет все в порядке, эта тварь напрасно думает, что можно убить родную мать и жить припеваючи после этого!

– Таня, ты жива.

– Эта дрянь неблагодарная меня уничтожила и будет радоваться жизни с симпатичными ребятами и рассудительными девочками как ни в чем не бывало? Нет уж, я этого не допущу! Завтра же туда поеду и все устрою! Всем все расскажу, так эту тварь ославлю, что никто к ней близко не подойдет, шарахаться станут, как от зачумленной.

Федор тряхнул головой и от внезапно наступившей ясности перестал слышать, что говорит ему жена. Наверное, только так это и бывает. Уговариваешь себя, заставляешь, приводишь разумные аргументы, досуха выжимаешь совесть, и через силу, кое-как, но идешь вперед. А потом вдруг раз, и лопается какая-то пружинка, и все заканчивается. И ничем ты уже не сдвинешь с места эту мертвую груду металла.

Он встал:

– Хочу предупредить тебя, Татьяна, что если ты поедешь в Иваново и начнешь там ораторствовать, то добьешься только одного – тебя госпитализируют в местную психушку. Лучше сходи к доктору сама и здесь.

– Да как ты смеешь!

– Я, Таня, никак не смею. Я просто ухожу.

Сняв с антресолей чемодан, он разложил его в спальне на кровати и стал складывать туда белье и сорочки.

Татьяна влетела вслед за ним, схватила чемодан и швырнула в угол комнаты. Майки разлетелись по полу.

– Я тебя никуда не отпущу!

– Это не тебе решать, – спокойно проговорил Федор. – Прости, что ухожу сразу после того, как тебя покинула дочь, но я действительно не могу больше с тобой жить.

Жена отвесила ему пощечину, неуклюже, медленно, Федор мог бы перехватить ее руку, но не стал.

Он нагнулся за чемоданом, проверил, что крышка не отвалилась от удара, подобрал белье и сложил аккуратной стопочкой, но как только обернулся к шкафу за сорочками, все снова полетело на пол.

– Никуда ты не пойдешь!

Федор пожал плечами.

– Я же тебя уничтожу, тварь!

Глаза жены были совершенно белыми от ярости. «Будто сваренные вкрутую, как у рыбины в супе!» – некстати подумал Федор.

Татьяна с силой пнула валяющийся на полу чемодан:

– Уничтожу! Раздавлю, как клопа, размажу так, что ты пожалеешь, что вообще родился!

– Хорошо, поступай, как знаешь.

– Ты просто еще не представляешь, что я могу сделать с тобой и с твоей бабой!

Федор сел на краешек кровати и предложил поговорить как взрослые люди, но в ответ получил только новую пощечину.

– Таня, а не ты ли еще пару месяцев назад ратовала за интеллигентные разводы?

– Поуказывай мне еще, сволочь!

– Давай я уйду, – предложил Федор, – а официально разводиться пока не будем, если хочешь. Так устроит?

– Меня устроит нормальная семья!

– Ну вот видишь, не получается. Никак не выходит.

Жена пнула пустой чемодан с такой силой, что он вылетел в коридор:

– Ты нитки отсюда не возьмешь!

Федор пожал плечами:

– Ладно, если тебе нужны мои трусы, пожалуйста, забирай. Я все равно уйду, Таня, так или иначе.

Татьяна вдруг взглянула так, что Федору стало не по себе.

– Хорошо, убирайся, – с этими словами она вышла из комнаты.

Федор наскоро бросил в чемодан смену белья, пару сорочек, бритвенный станок и зубную щетку, проверил документы. Из кухни потянуло табачным дымом. Федор заглянул. Жена стояла возле окна, кутаясь в пуховый платок. Рука с сигаретой дрожала.

– Таня, прости меня.

– Я тебя уничтожу, – глухо сказала Татьяна, не оборачиваясь, – уничтожу.

– Твоя воля.

Надев ботинки, Федор в последний раз осмотрелся, ведь надо что-то почувствовать, когда навсегда покидаешь дом, но сердце молчало, будто он уходил из скучных нелюбезных гостей.

Открыл уже дверь на лестницу, но тут внезапно ожил телефон, и Федор решил ответить последний раз.

Оказался оперативный дежурный со страшной новостью: обрушилось крыло вновь построенной больницы, слава богу, еще не сданной в эксплуатацию, поэтому, кажется, без жертв, но точно это будет известно, только когда разберут завалы.

Федор отказался от служебной машины, поехал на своей и до пяти утра работал на месте происшествия.

Причина трагедии была ему ясна как день – стремились отрапортовать к какой-нибудь круглой дате, вот и гнали словно сумасшедшие, не забывая тем временем на каждом уровне подворовывать. Так нет ничего удивительного в том, что слепленное тяп-ляп из половины положенного по проекту материала здание не устояло на земле. Законы физики, увы, неумолимы, в отличие от человеческих, и завтра Федору Константиновичу позвонят, погрозят пальчиком, и тронуть можно будет только низшее звено этой цепи, прораба, укравшего мешок цемента себе на дачу, или вообще работягу, якобы по пьяни забывшего добавить в раствор какой-нибудь важный ингредиент.

Так, может, и пусть его? Пусть Танька носится по всем кабинетам как ужаленная и поносит неверного мужа, если ей от этого легче. У него самого не хватит силы духа отказаться от должности, но если Татьяна добьется его увольнения, то вдруг оно обернется к лучшему?.. Никого больше не придется покрывать и выгораживать, а там, глядишь, и забитая совесть выползет из подвала и задышит полной грудью. Ведь была же она у него когда-то… Не могла не быть.

В конце концов, адский шоферюга со «скорой» Макарыч – это была та единственная ипостась, которая нравилась ему по-настоящему, так почему бы не вернуться к ней на склоне лет?

Глаша права – нельзя иметь все, и он сам прекрасно это знал с раннего детства и ради карьеры пожертвовал любовью, близостью, душевной теплотой, даже возможностью иметь детей. Так не чудо ли, что жизнь подарила ему шанс подобрать то, что он когда-то отбросил, ибо только это и есть по-настоящему важное?

Солнце всходило, золотя крыши и оконные стекла, и Федор, сердечно простившись со следственной группой, ехал к Глаше с легким сердцем. Немножко, чуть-чуть, болело, когда он вспоминал оцепеневшую у окна Татьяну, но это было не страшно. Так иногда отзывается рана, про которую точно знаешь, что она скоро заживет.

Глядя в бесконечное небо, за горизонт, над которым медленно поднималось солнце, Федор вдруг совершенно ясно понял, что есть какая-то высшая сила, перед которой человек должен склонить голову. Ведь их любовь с Глашей – это чудо, дар свыше, и ниспослан был ему не за заслуги, коих у него перед богом, прямо сказать, очень немного, и не в ответ на мольбы, ибо он ни о чем таком не просил. Господь просто даровал ему любовь, и надо нести этот дар осторожно и бережно и безропотно терпеть любые лишения, вот и все.

Припарковав машину, Федор взбежал по лестнице, предвкушая, как сейчас обнимет теплую со сна Глашу и скажет, что пришел насовсем и больше никуда от нее не денется.

На звонок никто не ответил. Он подождал, позвонил еще, постучал, рискуя перебудить соседей, но за дверью стояла такая глухая тишина, что стало ясно – дома никого нет.

Он присел на ступеньку, подождал минут десять и зачем-то позвонил снова, хотя все было уже ясно. Глаша на дежурстве.

Тут Федор пожалел, что не попросил у нее ключей. Сейчас бы вошел в свой новый дом, лег в свою новую кровать и выспался до утра, а потом поехал на работу, оставив Глаше записку в том духе, что буду рано, твой Федя.

Он вернулся в машину, подумал, не рвануть ли к Глаше на работу, но решил, что отвлекать великого хирурга от спасения жизней по меньшей мере безответственно.

Пересев на пассажирское сиденье, Федор откинул спинку назад и задремал.

Разбудила его утренняя прохлада. Розовые краски рассвета поблекли, солнце взошло и уверенно сияло над высотками. Двор ожил, люди хлопали дверьми парадных и спешили кто куда, Федор смотрел на них из машины и чувствовал себя частью этого хлопотливого мирка, обычным муравьем каменного муравейника, и был рад.

Машину Татьяна у него отберет, хотя бы из принципа, а если добьется его увольнения, то и служебной не будет. Придется спешить на трамвайчик вместе с гражданами, толкаться с ними и передавать за проезд. Жуть, конечно, но ничего страшного, вся страна так живет и до сих пор не вымерла.

Часы показывали половину восьмого. Федор прикинул, не опоздать ли на службу и дождаться Глашу с дежурства, но вспомнил, что врачам отсыпного не дают и в будний день они после суток остаются на рабочем месте.

Пришлось отправляться на работу.

В кабинете была маленькая секретная комнатка отдыха, там Федор разделся до трусов, обтерся мокрым полотенцем, почистил зубы и хотел побриться, но лезвие в станке оказалось невообразимо тупым.

Федор уставился в зеркало, раздумывая, что лучше – легкая небритость или изрезанная физиономия? Отражение показало ему молодого цветущего мужчину с сияющими глазами, на лице которого бессонная ночь не оставила ни тени усталости. Щетина смотрелась весьма симпатично, так что Федор выбросил тупое лезвие, облачился в мундир, сел за рабочий стол и сильно, со страстью потянулся.

Он был счастлив и первый раз в жизни не тревожился за будущее, зная, что вместе с Глашей ему все нипочем.

Чтобы не быть совсем уж сволочью, Федор попытался вызвать в себе угрызения совести и чувство вины перед Татьяной, но безуспешно.

Он будто выздоровел от тяжелой болезни, которая долгие годы держала его прикованным к постели, и теперь наконец-то вышел в мир на своих ногах.

В половине одиннадцатого у него выдалось свободное окошко, и Федор позвонил Глаше на работу.

– А ее сегодня нет, – сказал приветливый мужской голос.

Федор с досадой поморщился. Зря не доверился интуиции и не подождал ее возле дома.

– Отпустили девушку после дежурства отдыхать? Вот это правильно.

– Нет, она не дежурила, – все так же любезно произнес мужчина, – просто не пришла сегодня на работу и даже не позвонила. Вы не знаете, где она может быть, а то мы волнуемся?

Трубка в руке Федора дрогнула, он сказал, что не знает, продиктовал свой прямой номер и попросил сразу сообщить ему, как только что-то станет известно.

Разъединившись, он зашагал по кабинету, убеждая себя, что ничего страшного не произошло. Пошла в гости, не рассчитала сил и напилась так, что теперь с похмелья встать не может, дело житейское. Стоп, она же беременна! Да и вообще не любит ничего такого. Наверное, заболела. При беременности всякое бывает, даже на таких ранних сроках. Токсикоз или мало ли что. Федор заставил себя произнести безнадежное слово «выкидыш». Глаше под тридцать, у нее тяжелая работа, наверняка она нервничала из-за него, вот и случилось. Сейчас лежит в больнице под капельницей и не может дать о себе знать.

Да, это единственное разумное объяснение, почему она не ночевала дома и не вышла на работу.

А вдруг ребенка удалось сохранить? Работая на «скорой», он много раз возил в больницу женщин с угрозой выкидыша, и врачи говорили, что обычно все обходится хорошо.

Ну он-то, допустим, сволочь, а Глаша – хорошая, самоотверженная и добрая женщина, ее не за что наказывать, судьба должна быть к ней милостива.

Ладно, что гадать, надо поскорее найти ее, обнять и утешить, если ребенка все-таки не удалось сохранить.

Тут вошел заместитель со срочными бумагами и битый час доказывал Федору что-то такое, во что он от волнения так и не смог вникнуть, а подписал документы машинально.

Следом вызвали в обком по поводу вчерашнего обрушения. Федор чертыхнулся и, уходя, приказал секретарше дозвониться до бюро госпитализации и выяснить, куда госпитализировали Глашу, чтобы по возвращении сразу ехать ее навестить.

Власти предержащие выглядели так, будто стена больницы упала непосредственно им на головы, и приняли Федора крайне любезно. Тут был важный политический нюанс: стационар строился на средства, вырученные от коммунистического субботника, и граждане очень расстроятся, а возможно, даже разозлятся, если узнают, что деньги, заработанные ими в едином порыве для благой цели, разошлись так бездарно. Поэтому в расследовании темы расхищения социалистической собственности лучше даже не касаться.

Заверив, что прекрасно понимает политическую ситуацию, Федор в буфете взял для Глаши апельсинов и вернулся на службу. Секретарша встретила его известием, что женщины с такими данными среди госпитализированных за последние сутки нет.

Федор на секунду обрадовался, но тут же сердце сжалось от тоскливого предчувствия беды. Ни на что особенно не надеясь, он позвонил Глаше на работу. И тот же голос сказал, что она не приходила и не давала о себе знать.

Федор спустился в вестибюль и купил пачку лезвий в киоске «Союзпечати», вернулся в кабинет и все-таки побрился, загадав, что, пока он это делает, Глаша объявится, позвонит, и он выбежит в кабинет, голый по пояс, и прижмет трубку к намыленной щеке и как следует отругает ее, что заставила так о себе волноваться, а она скажет, что он «психует, как бабка старая», или еще как-нибудь его обзовет.

Наверное, ее отправили в командировку, а приятный доктор просто об этом не знал. Сейчас она позвонит, все выяснится, и они вместе посмеются над его страхами.

Но вот наконец лицо было тщательно выбрито, а телефон мертво молчал. Федор медленно надел рубашку, тщательно завязал галстук и выпил стакан воды из графина. Телефон молчал, а Федор не знал, что еще придумать, чтобы отсрочить страшный звонок в дежурную часть.

«Ты просто узнаешь, что Глаши в их списках нет, вот и все, и сразу тебе станет спокойнее!» – убеждал он себя, но не мог притронуться к телефонной трубке, потому что другой ответ был слишком страшен.

Часы показывали без трех минут четыре, и Федор наказал себе позвонить, как будет ровно, но тут в дверь просунулась вихрастая голова молодого следователя Кузнецова:

– Разрешите на секундочку, Федор Константинович…

Он жестом показал, мол, входи.

Кузнецов был сыном влиятельнейшего академика, поэтому чинопочитанием себя не слишком утруждал. Умный, работоспособный, инициативный до дерзости парень, Федор и сам был бы таким, имей он на старте карьеры хоть минимальную поддержку. Многие Кузнецова недолюбливали, шипели, что легко быть смелым, когда папа тебе со всех сторон подстелил соломки, а Федору, навидавшемуся художеств других номенклатурных деток, парень нравился – ведь когда ты наилучшим образом используешь подарки судьбы, это вызывает только уважение. Он благоволил Кузнецову и поручил ему объединенные дела об убийствах девушек, чтобы парень узнал вкус настоящей работы. А заодно, если вдруг будет сопутствовать удача и он поймает преступника, заявил о себе как о перспективном кадре.

– Тут такое дело, Федор Константинович… Я получил сообщение из района, похоже, третья жертва у нас.

– Хорошо, забирай себе. Я распоряжусь.

– Там не все совпадает, но по формальным признакам один в один.

– Вот и разбирайся, Сережа, наш случай или не наш. Я верю, что ты справишься.

Федор притянул к себе лист бумаги, чтобы записать данные по делу, и когда Кузнецов назвал фамилию жертвы, он подумал, что ослышался.

– Повтори, – сказал он хрипло.

Кузнецов повторил.

Мир плавился и исчезал, будто фотопленка под лампой.

– Опознали?

Как сквозь вату он слышал, что в сумочке нашли пропуск в библиотеку, по которому предварительно установили личность девушки, и теперь устанавливают адрес, место работы, семейное положение и прочее.

Федор изо всех сил сжал виски, но все равно чувствовал себя будто под водой. Можно промолчать, затаиться и ждать, пока энергичный Сережа выволочет его на свет божий, как крысу из норы. Можно наврать, что он обращался к Глаше за медицинской помощью…

– Не надо ничего искать, – прохрипел Федор, – если это она, то я все про нее знаю. Мы встречались.

– Где?

– Везде. Мы были любовниками.

Он плохо помнил, как доехали до морга, шли по холодным серым коридорам, потом ждали, а Федор молился, чтобы это все оказалось ошибкой.

Санитар с грохотом выкатил каталку с телом, и по выбившейся из-под простыни пряди волос Федор узнал Глашу.

Он подошел, вгляделся в лицо, синее, опухшее, чужое. Вдруг все-таки ошибка?

– Ступню покажите.

Санитар отогнул простыню с ног, и сомнений не осталось. Маленькие детские пятки тридцать четвертого размера… Он еще смеялся, что Глаше по законам физики трудно стоять на таких крошечных ножках у операционного стола и если она хочет стать великим хирургом, то надо срочно отрастить себе лыжи размера тридцать девятого, а лучше сорокового.

Федор погладил холодную мертвую ступню, провел ладонью по Глашиным волосам, будто она могла еще что-то почувствовать. Скоро чужие равнодушные руки разденут ее, бросят на полку холодильника к другим телам, а потом…

От мысли о предстоящем вскрытии Федор, кажется, пошатнулся, потому что Кузнецов быстро вывел его на улицу через черный ход. Там стояла узкая скамейка, неопрятно заросшая лопухом и крапивой. Федор сел. Через несколько минут появился Кузнецов, подал ему мензурку, Федор машинально выпил. Кажется, это был медицинский спирт, потому что пелена, окутавшая мир, ненадолго стала прозрачнее. Наискосок через маленький сквер располагался парадный вход, возле него стояли несколько пожилых женщин в черных кружевных шарфах на головах, и Федор вдруг вспомнил, что это считается хорошо, когда на похороны приходит мало народу – значит, человек прожил долгую и счастливую жизнь. А как будет с Глашей? Позволят ли ему заниматься ее похоронами? И когда вообще тело отдадут? Сейчас надо держать себя в руках, пока он еще может что-то для нее сделать… Нельзя раскисать.

Они вернулись в прокуратуру, и Федор позволил Сергею допросить себя. Отвечал машинально, не думая, потому что его жизнь перестала иметь значение. Только когда Сергей спросил, собирался ли он жениться на девушке из-за беременности, Федор опомнился и сказал, что нет. Их вполне устраивали сложившиеся отношения.

Дав Федору протокол допроса на подпись, Сергей мягко заметил, что ситуация сложилась весьма щекотливая. У товарища прокурора безупречное алиби, подозревать его нет никаких оснований, но тем не менее он, как человек из ближнего круга жертвы, не может контролировать расследование и вообще следить за его ходом.

– Возьмите больничный, Федор Константинович, – посоветовал Кузнецов, складывая протокол в папку, – тем более что вид у вас, честно говоря, не очень.

Федор обещал завтра сходить в поликлинику.

– В крайнем случае отпуск возьму, если уж совсем здоров.

– Я обещаю найти настоящего преступника как можно скорее, – пылко заверил Кузнецов.

Федор пожал плечами. Настоящего преступника, надо же. Что его искать, вот он тут, весь перед вами. Это он убил Глашу, и не важно, что кто-то другой сомкнул руки на ее шее, виноват только он. Приди он к ней на день раньше, Глаша была бы сейчас жива, и ребенок рос бы в ее животе, а не превратился в мертвый сгусток клеток. Да что там день, если бы он не взял трубку или взял, но сказал, что никак не может приехать на это несчастное обрушение, то как раз успел бы перехватить Глашу на пороге и никуда не пустил, и они бы легли в постель и были счастливы.

Действие спирта заканчивалось, и мир снова затягивала серая пелена, но мысль, что по-настоящему он убил Глашу еще двадцать лет назад, оставалась ясной, и боль от нее не давала ему дышать.

– Подождите, Сережа, сядьте, – Федор заставил себя улыбнуться, – я должен вам рассказать кое-что еще.

Усадив Егора за уроки, Ирина отправилась с младшим сыном на вечернюю прогулку с тем расчетом, чтобы Кирилл, возвращаясь с работы, поднял наверх коляску.

С утра лил по-осеннему скучный и мелкий дождь, но после обеда распогодилось, солнце ласково пригревало, и детская площадка оказалась забита мамочками с детьми, так что к любимым Володиным качелькам было не подступиться.

– Увы, мой друг, – вздохнула Ирина и направилась в соседний двор, где с качелями дело обстояло напряженно, зато имелись карусельки с рулем, от которых Егора когда-то было не оторвать. Но время летит, теперь он солидный человек, второклассник, детская площадка ниже его достоинства.

Не успела Ирина как следует погрустить о быстротечном времени, как перед ней вдруг возникла Гортензия Андреевна.

– Фух, Ирочка, насилу вас догнала! – едва отдышавшись, выпалила она.

Ирина предложила подняться наверх.

– Нет-нет, ни в коем случае, я специально так приехала, чтобы застать вас на прогулке с этим очаровательным молодым человеком. – Гортензия Андреевна наклонилась над коляской и протянула Володе палец, который тот в упоении пожал. – С визитами следует пока повременить, ибо я полностью, и даже много сверх того, удовлетворила вашу потребность в моем обществе, пока гостила у вас на даче.

– Что вы такое говорите! – искренне возмутилась Ирина. – Я вообще была бы счастлива, если бы мы всегда вместе жили.

– Спасибо. Это, разумеется, утопия, но, раз уж зашел разговор, я думаю, есть смысл прописать у меня Егора или вот этого юношу.

Ирина поморщилась.

– Дорогая, жизнь есть жизнь, и смерть из нее никак не выкинешь, сколько ни старайся. Вы молоды, у вас могут быть еще дети, и вообще история не знает примеров, чтобы лишние метры кому-то помешали. Но я приехала поговорить с вами не об этом.

– Слава богу!

Заговорщицки подмигнув, Гортензия Андреевна взяла ее под руку, и они медленно двинулись в соседний двор.

– Хочу сообщить вам радостную новость. Я вчера имела конфиденциальную встречу с Севой, в ходе которой выяснилось, что Витя на девяносто девять целых и девять десятых процента чист.

Ирина пожала плечами. Это и так было ясно, но, когда у тебя дети, ты даже одну десятую процента не имеешь права сбрасывать со счетов.

– Появились новые сведения, только, Ирочка, тссс! – Гортензия Андреевна прижала палец к губам. – Это тайна следствия, Сева доверил мне ее буквально под пытками.

– Так, может, и не надо…

– Поскольку я больше не сотрудница известного вам ведомства, а всего лишь свирепая учительница и выжившая из ума старуха, какой с меня спрос… Итак, слушайте: Макаров раскололся.

У Ирины чуть ноги не подкосились.

– Он что, и есть маньяк?

– Нет, но я бы, честно говоря, не расстроилась и даже не слишком удивилась. Какой-то он был холодный, отрешенный, будто не от мира сего.

– Правда? На мой взгляд, очень обходительный мужчина.

– На службе да, а в частной жизни… Хотя там жена такая, что не захочешь, а заморозишься. Но мы отвлеклись. Макаров признался в том, что, во‐первых, никакого маньяка он двадцать лет назад не вычислил, а схватил первого попавшегося алкаша с последней стадией цирроза, который согласился взять на себя вину и признаться, если его семье выделят приличное жилье в другом городе.

– О! – Ирина была потрясена услышанным.

– Но и это не главное! Суть в том, что нынешние убийства один в один повторяют почерк того преступника, так что с большой вероятностью можно предположить, что это один и тот же человек. Зейда же двадцать лет назад, я полагаю, был довольно крупным ребенком, но все же не мог задушить взрослую женщину.

– Хорошо бы это оказалось правдой! – воскликнула Ирина. И почувствовала, как в душе зашевелился червячок злорадства. Никаким, стало быть, Макаров не был гениальным сыщиком, а просто еще больший холуй и приспособленец, чем она думала о нем. С другой стороны, какая-то искра порядочности в нем все же сохранилась, раз Макаров пожертвовал своей репутацией ради успешного расследования.

– Все-таки совесть проснулась… – проговорила она.

– Ох, Ирочка, нашли третью жертву, – сообщила Гортензия Андреевна, – вот он и не выдержал, ведь это же совсем надо быть конченым человеком, чтобы в таких обстоятельствах молчать.

Ирина вздохнула. Значит, две жизни показались Макарову слишком низкой ценой за его безупречный образ, а между тем, заговори он раньше, третьей жертвы могло и не быть. Она на совести Федора Константиновича.

Благодаря его показаниям следственная группа совершила наконец то, что в принципе следовало сделать сразу, – разослала по всей стране запросы на предмет аналогичных преступлений за последние тридцать лет. Взяли с запасом, ведь макаровская серия убийств могла оказаться не первой в практике маньяка. Может, он рано начал, а природа одарила его крепким телосложением и несокрушимым здоровьем. Если найдутся схожие преступления, то это новые улики, да и география передвижений преступника серьезно поможет расследованию.

Ирина посадила Володю на карусельку. Диск из старых досок покосился, отсырел после дождя, и двигался вперед медленно, с большим трудом, протяжно и тоскливо скрипя, но Володе все равно нравилось, он бил кулачком по железному поручню и хохотал.

Гортензия Андреевна тоже засмеялась и стала помогать ей толкать колесо. Вдвоем дело пошло веселее, и вскоре они почти бежали.

Хорошо, если Витя ни при чем, впрочем, и без Макарова было ясно, что страхи ее глупые и надуманные. Выбрал странную тему для диссертации и попытался скрыться за именем научного руководителя? Испытывает нездоровый интерес к патологическим убийцам, а может, просто любит детективы и стесняется в этом признаться, и что с того? Обычные и вполне простительные человеческие слабости, ничего настораживающего в них нет.

А вот Макаров реально удивил – слил себя в унитаз ради успеха дела. Он умный человек, поднаторевший в аппаратных интригах, и прекрасно понимает, что его признание недолго останется оперативной информацией и тайной следствия. Очень скоро это все выйдет на поверхность в виде сплетен, а если преступника поймают, то в виде официального факта, и недоброжелатели получат такой могучий повод сожрать прокурора, что просто грех не воспользоваться.

Тут внезапное воспоминание заставило Ирину остановиться. Наконец она поняла, какая мысль тревожила ее все лето. До Кирилла она спала со своим женатым начальником, и тот сильно недолюбливал Макарова. Ирина заставляла себя думать, что он, как порядочный человек, презирает прокурора за бесконечные прогибы перед властями предержащими, но и тогда ей было ясно, что он завидует блестящей карьере Федора Константиновича и возмущается не его темными делишками, а тем, что сам не допущен в тот узкий круг избранных, где они совершаются. Когда Макарова утвердили в должности прокурора города, любовник пришел в неистовство и в сердцах рассказал Ирине, что дело, с которого начался карьерный взлет Федора, сфабриковано от начала и до конца хотя бы потому, что алкоголик в терминальной стадии уже не в силах никого задушить голыми руками, а тем более изощренным способом, и этого вопиющего несоответствия не заметили только потому, что не хотели замечать.

И она вспомнила бы это гораздо раньше, если бы от мучительного стыда не затолкала бы все, касающееся той позорной связи, в самый дальний угол памяти.

Ирина тяжело вздохнула. Теперь она вроде как хорошая, приличная и порядочная женщина, строго по великому роману в стихах «верная супруга и добродетельная мать», и так хочется думать, что она не только останется такой навсегда, но и раньше была тоже хорошая, просто очень несчастлива.

Только как ни гони от себя прошлое, оно всегда найдет способ напомнить, что есть тебе чего стыдиться.

Макаров оберегал свою репутацию в глазах общества, она свою – перед самой собой, в итоге их ханжество дало преступнику больше двух месяцев форы.

Тут во дворе появился Кирилл и с такой скоростью закрутил карусель, что Володя пришел в экстаз, а Ирина испугалась и заставила его остановиться.

Небо потемнело, нахмурилось, и все вместе отправились домой пить чай.

Водитель привез его домой, Федор поднялся по лестнице, сунул руку в карман ветровки за ключами и только сейчас вспомнил, что больше здесь не живет. Меньше суток назад он ушел насовсем и связку ключей оставил на столике в прихожей.

Возвращаться в постылый дом не хотелось, но больше идти было некуда, и Федор нажал кнопочку звонка.

Жена открыла не сразу:

– Что-то забыл?

– Нет, вернулся. Пустишь?

Пожав плечами, Татьяна молча отступила в глубь квартиры. Федор прошел в кабинет и упал на диван, не раздеваясь.

Боль нахлынула такая, что он едва не умер.

Его затрясло в ознобе, зубы застучали, по спине потек холодный пот. Федор свернулся калачиком и с головой закутался в плед.

Глаши больше нет, и никогда не будет, ее бренная оболочка лежит сейчас на полке в холодильнике вперемешку с другими телами… По долгу службы он бывал на вскрытиях, знал, как все происходит, и перед глазами против его воли проносились картины того, что завтра будут делать с Глашиным телом, он гнал их от себя, но безуспешно.

Федор раньше не знал, что бывает такая боль. Всю жизнь он провел будто в броне, не любя и даже не привязываясь к людям, а на старости лет распустился, подставил миру голый живот и тут же получил смертельный удар.

Но не о нем речь, он бы стерпел еще, лишь бы только Глаша осталась жива.

Кажется, он ненадолго забылся, потому что вдруг понял, что произошла ошибка, в морге он принял за Глашу другую девушку, а она ждет его дома, и надо срочно ехать к ней.

Федор резко сел, дыша как после стометровки, сердце билось где-то в горле.

Нет, некуда больше спешить. Он не будет счастлив, и кричать под окнами роддома не придется, и отгибать уголок кружевного свертка, чтобы впервые взглянуть в лицо своему ребенку, ему не суждено. Никогда его дитя не сделает первый шаг, не побежит ему навстречу, не прижмется теплой щекой к его щеке.

Завернувшись в плед, как старик, он вышел в коридор. Дверь в спальню была приоткрыта, Федор заглянул. Жена лежала поверх одеяла с зеленым томиком Диккенса, полное собрание которого они получили по подписке.

– Не угостишь сигареткой?

Она молча встала, прошла на кухню и достала из жестяной банки с надписью «корица» пачку «Мальборо».

Федор вытащил сигарету, прикурил, с непривычки подавился дымом.

Жена убрала пачку на место.

Федор усмехнулся:

– Не хочешь спросить, что случилось?

Татьяна пожала плечами:

– Мы никогда с тобой не откровенничали, и сейчас, мне кажется, не самое подходящее время начинать. Я постелю тебе в кабинете. Ужин на плите, еще теплый. Спокойной ночи, Федор.

Жена ушла, прикрыв дверь. Федор поглубже затянулся горьким дымом, но легче от этого нисколько не стало.

В холодильнике стояла едва начатая бутылка водки, если выпить всю сразу, не закусывая, то он отключится, но глушить горе алкоголем казалось Федору подлостью и предательством, будто сейчас, пока он умирает от боли, Глаша еще с ним, еще немножко здесь, но стоит забыться, как исчезнет навсегда.

Снова зазнобило, Федор зажег конфорку на плите и съежился возле нее на стуле, грея над голубым пламенем ледяные ладони.

Нет, ничего ему не поможет.

Жена из коридора крикнула, что постель готова, и вслед за этим хлопнула дверь спальни.

Он все-таки выпил стопку водки и вернулся в кабинет, где на диване его ждала аккуратно застеленная постель. Уголок одеяла был отогнут, как Татьяна всегда делала для маленькой Ленки. Только сейчас обнаружив, что он все еще в уличной одежде, Федор разделся и лег. Озноб прошел, но боль не унималась.

Он лежал в темноте без сна, пытаясь постичь, что все кончено. Глаши нет, и белобрысых голенастых мальчишек, так ясно представлявшихся ему в мечтах, тоже никогда не будет.

Он еще двадцать лет назад сам захлопнул перед собой дверь в счастье.

Тогда обстановка в городе накалилась до предела, народ готов был выйти на улицы и вершить самосуд, что в итоге привело бы к десяткам, если не сотням жертв и искалеченных судеб, ибо советская власть сурово карает за открытое неповиновение и массовые беспорядки.

Хорошо восклицать: «Пусть гибнет мир, но свершится правосудие!» – сидя в розовом саду своих иллюзий, но Федор был реалист и твердо знал, что, когда гибнет мир, правосудие не вершится.

Когда он уговорил местного алкоголика, по неосторожности улегшегося спать неподалеку от места последнего убийства, взять на себя все, он думал не только о своих карьерных перспективах.

И бедолага согласился без принуждения, потому что понимал, что с ним все кончено, а последние деньки лучше провести все же в тюремной больничке, чем в канаве, ибо он так накуролесил за годы безудержного пьянства, что жена категорически не пускала его домой.

И потом Федор проследил, чтобы семейство несчастного мужика получило нормальное жилье там, где их никто не знает. Так что нет, нельзя сказать, что он тогда был на сто процентов не прав. Безусловно, лучше было найти настоящего убийцу, никто не спорит, но ситуацию требовалось срочно разрешить, а за неимением гербовой пишут на простой.

Но он промолчал, когда маньяк объявился здесь, побоялся испортить свою репутацию, и за это ему нет и не может быть прощения. Он даже Глашу не предупредил, что в городе орудует сумасшедший убийца и надо быть осторожной.

Как, почему она, взрослая разумная женщина, пошла с ним? Чем он ее завлек?

Или это был не он?

Федор резко сел и тряхнул головой, прогоняя страшную мысль. А что, если Глашу убила Таня?

Абсурд, невозможно, но Федор знал, что будет подозревать жену, пока не найдут настоящего преступника.

Ему все-таки удалось заснуть, и утром, открыв глаза, он успел подумать: «Господи, какой тяжелый сон привиделся», – прежде чем понял, что это не сон, и горе навалилось с новой силой.

Следовало взять больничный, чтобы избежать двусмысленной ситуации, а главное, он и так был никакой не работник. Федор постеснялся вызвать врача на дом, сам отправился в поликлинику, получил бюллетень, после чего заехал на службу и передал дела заместителю.

Поколебавшись немного, заглянул к Кузнецову.

– Федор Константинович… – сказал тот с неясной интонацией, поднимаясь.

– Сиди-сиди. Я насчет похорон.

Сергей сказал, что родственников у Глаши не нашлось, на работе огорчились, но не приняли близко к сердцу, потому что она пришла на кафедру всего год назад и крепкой дружбы ни с кем просто не успела завести. Какие-то есть школьные и институтские подруги, но не настолько близкие, чтобы взвалить на себя организацию похорон. Федор сказал, что все сделает сам, попросил только Сергея сообщить ему, где покоятся Глашины родители, если вдруг во время обыска найдутся кладбищенские документы. Кузнецов обещал, с тем Федор и уехал.

Странно, но от мысли, что чужие люди разорят Глашин дом, в душе ничего не всколыхнулось. Ей все равно, значит, и ему тоже.

Сергей проводил его до машины. Любезный, предупредительный, невозможно понять, что думает на самом деле: то ли искренне сочувствует прокурору, то ли размышляет, как выгоднее использовать власть, неожиданно полученную над своим руководителем. Сковырнуть ли его и попытаться в открывшемся движении по карьерной лестнице вскочить на ступеньку повыше или, наоборот, проявить преданность и надеяться, что прокурор за это сам его выдвинет?

Только Федору это было абсолютно все равно. Главное, чтобы Сергей не тянул с разрешением на захоронение, а там пусть делает что хочет.

Стоял один из тех редких божественно прекрасных осенних дней, когда бренность примиряется с вечностью.

Позади остался невысокий безымянный холмик, засыпанный цветами, которых Глаша не любила, но, глядя в высокое бесконечное небо, Федор знал, что она сейчас где-то там, сидит на облаке и улыбается ему.

Он улыбнулся в ответ.

Думая, что у них впереди еще много времени на земле, они не торопились говорить о многом, в том числе о религии, Федор не знал даже, крещеная Глаша или нет, но отпевание все-таки заказал и удивился, что в собор пришли многие ее коллеги. Впрочем, сейчас в посещении церкви нет какого-то особого героизма даже для чиновников его ранга.

Федор не верил в бога, но, стоя возле Глашиного последнего изголовья и слушая заупокойную службу, слов которой не понимал, чувствовал надежду, что боль со временем сменится глубокой печалью, которая останется с ним до конца его дней.

На кладбище возле могилы коллеги устроили гражданскую панихиду, говорили о Глаше разные хорошие слова, и говорили от души, а не по протоколу, и Федору почему-то это было приятно. Могильщики завозились, забеспокоились, что тянут, но он сунул им пятерку, и они отошли, стояли чуть поодаль, опираясь на свои лопаты.

Глаша лежала в белом платье, потому что сотрудницы в морге сказали ему, что незамужнюю надо хоронить в наряде невесты, и он послушно все купил. Лицо было строгое и чужое, сильно накрашенное, а в жизни она почти не пользовалась косметикой. И целуя ее последний раз, он не ощутил ничего, кроме холода. Глаша была уже не здесь.

Засыпали могилу, положили цветы и венки, и Глашин начальник позвал его на поминки, которые устраивали на кафедре.

Федору нравились эти люди, но он хотел еще немного побыть с Глашей наедине, чтобы ничто не мешало их прощанию.

Он постоял возле могилы, дождался, пока все уедут, и медленно двинулся к выходу.

Старое кладбище утопало в красоте ранней осени. Пламенели клены, крона старого дуба светилась в лучах солнца, как старое золото, а на могилах в изумрудной траве еще цвели яркие осенние цветы.

Для всех остальных это был радостный день, и Федор не знал, хорошо оно или плохо.

Он поехал на залив, туда, где они с Глашей были на первом свидании. Стоя под красным, который на этом светофоре всегда горел очень долго, Федор смотрел, как впереди за перекрестком садятся в автобус дети, наверное, у них кончились уроки. Двое растрепанных мальчишек и серьезная девочка с бабушкой, видно первоклассница. У девочки были две толстых косы баранками, и Федор подумал, что если бы у него родилась дочка, то он бы ей так же заплетал.

Девчонка встала у заднего окна, и Федор подмигнул, встретившись с нею взглядом.

Загорелся зеленый, Федор тронулся, но не успел проехать и ста метров, как его накрыла волна ужаса, что скоро все закончится. Боль отболит, и он станет вспоминать о Глаше все реже, и растворится в той скучной фальшивой жизни, какая была у него раньше, и забудет, что почти узнал то единственное, ради чего стоит появляться на свет.

Пришлось припарковаться. Федор вышел из машины, отдышался, вспомнил, что ничего еще сегодня не ел, зашел в булочную и купил бублик, свежий, с хрустящей корочкой, а внутри мягкий и еще чуть-чуть хранящий тепло печи.

Глаша любила бублики, в сущности, это была единственная пища, которую всегда можно было найти в ее доме. Когда бублики черствели, она немножко сбрызгивала их водой и подогревала над газом.

Доев, Федор сел в машину и тронулся в путь. Вскоре густая и однотипная застройка сменилась диким парком, красота вокруг была такая, что у Федора захватило дух. Разноцветные деревья, во всей гамме от лимонно-желтого до алого, отражались в неподвижной, как зеркало, глади пруда, небо без единого облачка звенело светлой бесконечностью, и снова надежда будто поцеловала его сердце.

Вскоре Федор догнал автобус. Девочка с баранками так и стояла у заднего окна, хмуро глядя на дорогу. Наверное, двойку получила, сочувственно подумал Федор.

Автобус шел медленно, и Федор решился на обгон. В довольно плотном потоке встречных машин наконец появилась лазейка, и он быстро обогнул автобус, оказавшись прямо перед ним. Водитель недовольно и коротко гуднул, Федор, извиняясь, моргнул аварийкой и хотел прибавить газу, как вдруг из встречного потока вылетела «Победа» и стремительно понеслась на них.

Время замерло, как муха в янтаре. За одну секунду Федор успел сообразить, что встречка занята, и если он съедет на довольно широкую в этом месте обочину, то спасется, а удар примет на себя автобус. Даже если за рулем такой же мастер, как и он сам, деваться некуда. Встречка занята, а обочины автобусу не хватит. Завалится в кювет, и там уже лотерея, кто выживет.

Один удар, и для девочки с баранками все будет кончено.

Инстинкт требовал уклониться от столкновения, но Федор заставил себя удержать машину на дороге, сбросить газ и в последний момент развернулся боком, понимая, что это вряд ли его спасет.

– Что, Ирочка, сидишь? – тихо спросил Кирилл, остановившись на пороге кухни. – Свет тебе включить?

Она отрицательно покачала головой.

– Ну чайку давай тогда попьем.

– Давай.

Он зажег газ, и Ирина стала завороженно смотреть на голубое пламя.

– Ты его близко знала?

– Да нет, не особо. Где он, где я… Так странно, Кирюша, он никогда мне не нравился, совсем наоборот, я его даже презирала, а сейчас думаю, ведь неплохой был прокурор. Решительный, энергичный, заступался за своих сотрудников и никому не делал гадостей без крайней необходимости. Сто раз мог мне отомстить за то, что я ему когда-то дорогу перешла, а не стал. Даже стыдно теперь, что мы его не ценили.

– Может, еще не поздно исправить.

Ирина покачала головой:

– Да нет, Сева сказал, там травмы, несовместимые с жизнью.

– Что поделать…

Ополоснув фарфоровый чайник кипятком, Кирилл насыпал свежей заварки и налил немного воды, чтобы через несколько минут долить дополна. Ирина не понимала смысла этой сложной технологии, но было приятно, что муж так для нее старается.

– А что случилось, неизвестно?

Она пожала плечами:

– Вроде лихачил…

– А вдруг подстроили?

– Кто?

– Преступники, мафия всякая.

Ирина усмехнулась:

– Кирюш, мы, слава богу, не на Сицилии живем и не в Нью-Йорке.

– Мафия все равно есть.

– Ой…

– Есть-есть.

– Допустим, но Макаров тем и славился, что с кем угодно мог договориться. Зачем такого убирать?

– А ты, наоборот, несговорчивая у меня.

– Поэтому выше судьи вряд ли поднимусь.

– Слушай, Ир, а может, тебе вообще уволиться?

– Почему вдруг?

– Ира, но мы же, в сущности, богатые люди, всем обеспечены, так что копить ни на что не надо, зарабатываю я дай бог каждому и прекрасно могу содержать семью.

Ирина кивнула, пока не в силах сообразить, рада она этому разговору или не очень.

– Работа-то у тебя хуже, чем у шахтера в забое, – продолжал Кирилл.

– Ты преувеличиваешь.

– Да что ты! Тебе же приходится с головой нырять в жестокость и порок, целыми днями лопатить человеческую грязь и переживать чужое горе, но мало этого, на тебя еще давят, запугивают, пока всякие начальники, а скоро и преступники подключатся. Вдруг тебе дадут крупное хозяйственное дело?

– У нас по ним Табидзе главный специалист.

– А если он уволится или заболеет? Ведь хозяйственные преступления – это не только продавщица тетя Маша с гирькой в весах.

– Спасибо, я в курсе.

– Найдутся люди, способные тебя сломить или устранить.

Ирина пожала плечами. Теоретически такое возможно, но на практике очень маловероятно. Если убивают, то следователей, и, слава богу, очень и очень редко, а когда дело доходит до суда, то уже поздно дергаться.

– Ты, конечно, слишком умная для того, чтобы сидеть дома, но можно же перейти на преподавательскую работу…

– В принципе да, – улыбнулась Ирина, – только диссертацию надо защитить.

– Так давай! – воодушевился Кирилл. – Я через своего архитектора попробую прокачать, чтоб тебе нашли место в университете. Я хоть буду за тебя спокоен, а то каждый раз провожай тебя на работу, как в бой…

Ирина погладила его по руке.

– Не думала, что ты так обо мне тревожишься, и хочу тебе сказать, что вообще народный суд – совершенно безопасное место.

– А если бунт или побег? Или какой-нибудь безумный родственник, недовольный приговором, тебя подстережет?

– Кирюша, это просто надуманные страхи, все равно как я боялась бы, что тебе какая-нибудь деталь свалится на голову или ты упадешь в чан с кипящей лавой.

– У нас такой чан по ГОСТу не предусмотрен, – засмеялся Кирилл.

– Технику безопасности всегда можно нарушить. Короче говоря, да, в твоем цеху может что-то произойти, у меня подсудимый способен пойти вразнос, и постыдный самосуд иногда случается. Все бывает, но подобные вещи происходят очень редко и предотвратить их невозможно, так что глупо отравлять себе жизнь тревогой о них, ведь горе приходит всегда откуда не ждали. Думаешь, Макаров знал, что сегодня разобьется? Наверняка ведь волновался о чем-то совсем другом.

Кирилл улыбнулся и быстро поцеловал Ирину в висок.

– Твой полный комплект банальностей меня, конечно, убедил. Обещаю больше не волноваться, но, Ирочка, если честно, мне стыдно, что я не могу оградить тебя от всей этой мерзости. Вот Витька на что мужик и всякое повидал, а и то еле выдерживает копаться в выгребной яме человеческих извращений.

Ирина пожала плечами.

– Еле выдерживает, – повторил Кирилл, – говорит, лучше бы с дебилами картинки раскрашивал, чем каждый день в это дерьмо нырять.

Ирина хотела сказать, что Зейда сам стремился в это дерьмо, так что пусть теперь не ноет, но вовремя вспомнила, что та жена хороша, которая не встревает в крепкую мужскую дружбу, и прикусила язык.

– Так ему три года всего потерпеть, а тебе всю жизнь в этом вариться, Ирочка.

Она улыбнулась, понимая, что именно недоговаривает муж. Ему хочется, чтобы жена сосредоточилась на нем и на детях, чтобы мысли ее были заняты семейными, а не уголовными делами. Чтобы она вникала в проблемы детей, а не в извилистый ход мысли сумасшедших убийц. Чтобы не несла с работы в дом тревогу и чужую грязь.

Он работает не просто много, а невероятно много, к тому же еще физически тяжело, и, черт возьми, имеет право дома только отдыхать, чтобы ему подносили суп, второе и компот и выдавали чистую одежду вкупе с целыми носками, и чтобы все это делала не измотанная, не до полусмерти уставшая и задерганная женщина, а милая уютная женушка, неиссякаемый источник любви и ласки. И дети ее достойны любящей матери, у которой есть время и силы действительно вникать в их детские проблемы и помогать их решать.

Она ведь так хотела настоящую семью, истово, до озноба, до стиснутых зубов, и после развода шла на все, лишь бы только эту семью заполучить. Переступала через себя, унижалась, лишь бы только все как у всех, муж и дети. В этой погоне за счастьем как-то забылось, что семья – это не просто вывеска, не показатель твоего успеха, не то, чем ты можешь похвастаться и уесть менее удачливую женщину. Нет, семья – это люди и труд, это сообщество, в котором каждому приходится в чем-то уступить, чтобы выиграли все.

Гортензия Андреевна, хоть и прожила жизнь одна, придумала очень интересную теорию. По ее мнению, когда создается семья, появляется некий общий счет или банк энергии. Все, что делается от души, с радостью, наполняет этот счет, а то, что по принуждению, опустошает его. Отсюда следует неожиданный и крамольный вывод, что порой лучше не делать, чем делать. Ни для кого не секрет, что в мире полно вялых мужиков, которые и на работе не слишком усердствуют, и дома не переломятся, но и женщин, с дикой страстью стремящихся к замужеству, тоже немало. И вот двое таких вступают в союз, молодая жена пребывает в таком экстазе, что наконец заполучила вожделенное кольцо, что готова верно служить своему супругу и повелителю, особенно если он догадался как следует помариновать ее в неопределенном статусе беременной сожительницы. Например, мамина подруга тетя Нина была совершенно безумной хозяйкой. За обедом меняла тарелки не два, а четыре-пять раз, каждый день готовила несколько салатов и что-то пекла и в довершение всего кормила кота с ложечки. Ирина помнила, как изумилась, когда дочка тети Нины сказала, что мать пришивает ей воротнички к форме и собирает портфель. Секрет такого рвения был прост – дядя Валя раздумывал, жениться ли ему на тете Нине всю ее беременность старшим сыном, и бедная женщина двадцать лет не могла опомниться от ужаса, что была на волоске от презренной участи матери-одиночки. Только несмотря на рвение тети Нины, счастья в этой семье было маловато. Дядя Валя стал совсем безучастным, сын рано начал пить, а дочь выросла избалованной неумехой с огромными запросами, отчего ей не подходила ни одна работа и ни один ухажер, существующие в реальности. Разве что кот был доволен, да и то вряд ли.

Итак, общий счет пополняется за счет жены, а муж блаженствует в роли морального альфонса. Но время идет, и наступает момент, когда все запасы нежности и любви женщины оказываются на общем семейном счете. У нее больше ничего нет, а жить дальше надо, поэтому жена вынуждена опустошать общий счет. Она делает домашнюю работу уже не с удовольствием, а через силу, потому что надо, потому что семья. И если мужчина никак не пополняет общий счет, то он иссякает, появляются долги, на которые быстро нагорают такие проценты, что остается только объявить себя банкротом.

А иногда наоборот, мужчина любит и делает, а женщина недовольна, и если нет в ней любви, то после свадьбы она быстро превращается не просто в жертву, а в супержертву, то есть возводит себя на алтарь и с самым мрачным видом начинает приносить себя в жертву самой себе. Это, наверное, самый жуткий вариант семейной жизни.

В общем, секрет гармонии в том, чтобы вкладываться поровну. Кирилл пашет для семьи как ненормальный, забросил и учебу на филфаке, и свои поэтические дела, лишь бы только она с детьми ни в чем не нуждалась, так, наверное, и ей следует чем-то поступиться ради общего счастья? Наверное, выйдя замуж за хорошего человека и родив двоих детей, в тридцать два года пора начинать думать не только о себе, точнее не о том, как она выглядит в глазах других. Смысл жизни разве в том, чтобы во всех пунктах стояли галочки? Дети – есть, муж – есть, профессиональный успех – есть! Ура, жизнь удалась, смотрите, завидуйте!

Хочется ли ей возвращаться на службу? Ведь работу судьи на рабочем месте не оставишь, мысли о текущем процессе всегда забираешь с собой. Вся жизнь проходит в сомнениях, страхах, а иногда и угрызениях совести, это забирает энергию и не дает сосредоточиться на муже и детях. Не пора ли задать себе сакраментальный вопрос: оно мне надо? На работе ее вроде бы ценят как специалиста, поручают интересные дела, но в целом система правосудия в Ленинграде держится не на ней и не рухнет, если она уйдет. Да и так ли уж она хороша? Такая ли уж умная, проницательная, вдумчивая, или в каких там еще эпитетах рассыпался ее начальник? Взять для примера хоть дело этого маньяка – ни единой гипотезы, ни одной умной мысли, кроме совершенно безумного предположения, что преступник – Витя. Конечно, они с Гортензией Андреевной в этот раз сработали на четверть проектной мощности, потому что Сева, их единственный источник, делился далеко не всем, что знал, да и сам знал далеко не все. Возможно, будь у них вся информация, как было в деле Ордынцева, они изумили бы общественность, но увы…

Впрочем, суть не в том, кто преступник, а в том, чувствует ли она острую потребность это выяснять. Нужно смотреть правде в глаза – нет азарта. Нет страстного желания узнать истину, вот и все. Так что, Ирина Андреевна, давайте-ка киндер, кирхен, кюхен. Заботьтесь о детях и пеките пироги, а не выдвигайте идиотские версии насчет маньяка Вити Зейды. Хотя стоп! Если сообразить, что третья жертва появилась только после того, как Витя приехал с каникул, то версия не кажется такой уж полностью идиотской.

Федор очнулся. В глаза пунктиром бил яркий свет, и какие-то люди без лиц перекидывали его как бревно. Он понял, что умер, и хотел сказать этим людям, что покойники тоже чувствуют, но не смог и расстроился, что живые так и не узнают, что мертвецам тоже больно.

Голова его стукнулась обо что-то твердое. «Прозекторский стол!» – понял он и провалился в небытие, успев подумать, что навсегда.

В следующую минуту он открыл глаза и увидел серый потолок с матово светящимися таблетками ламп. В углу была старая протечка, краска выгнулась, как парус, обнажив бетонную стену, и, глядя на это, Федор подумал, что, наверное, он не в раю и не в аду, а все еще на земле. По соседству кто-то шумно и мерно дышал. С усилием повернув голову, Федор увидел на соседней кровати неподвижного человека. Дышал не он сам, а аппарат искусственной вентиляции. Федор сглотнул. В горле саднило, наверное, он тоже был подключен к такому прибору. Пошевелил пальцами рук и ног – вроде все на месте, но, когда попытался вдохнуть поглубже, левый бок отозвался острой и какой-то хрустящей болью.

«Во всяком случае, я жив», – резюмировал Федор и стал вспоминать, как сюда попал.

Глаша умерла, и об этом думать было еще больнее, чем глубоко дышать. Итак, он ехал с Глашиных похорон. Дальше начиналась какая-то мешанина. Вид прекрасного дикого парка, отраженный в воде пламенеющий лес, девочка с косичками в заднем окне автобуса… Все.

Возле его уха знакомым голосом сказали: «Доктор, доктор», – и вскоре над ним склонился человек, лица которого Федор не мог разглядеть, взял его за запястье, потом Федор почувствовал на груди холодный кружочек стетоскопа.

– Все в порядке, будешь поправляться, – сказал доктор и исчез.

Кто-то взял Федора за руку, он огляделся, узнал жену и подумал, что это наверняка бред, но рука была теплая и сильно сжала его пальцы.

«Да нет, конечно, бред», – решил он, и мир снова исчез, и долго еще давался Федору рваными клочками, в которых были то лицо жены, то боль от укола, то холод, то медсестра, красивая, будто кинозвезда.

И Федору не хотелось ничего этого, он уплывал в смерть спокойно, злясь, что его тормошат, как раньше досадовал на бестолковых подчиненных, которые ничего не могут решить сами, и впустую дергают начальство.

Небытие было черным и пустым, без снов и несбывшихся надежд, но Федору все равно там нравилось, он засыпал без страха не проснуться.

Наконец смерть выпустила его из своих объятий, Федор открыл глаза и понял, что останется жить.

Хотел сесть, но его удержала чья-то рука.

– Лежи, лежи, – по голосу он узнал Татьяну, – встанешь, когда тебя переведут в палату.

Она сидела на маленькой табуреточке рядом с его кроватью, совсем чужая в медицинском костюмчике.

Федор попросил воды, она подала.

Тут все пришло в движение, медсестры забегали, Татьяна подхватилась, исчезла куда-то вместе со своим раскладным стульчиком, и начался обход.

Федор слушал о себе с интересом, но как о чужом человеке, и пока врач перечислял все его диагнозы, автоматически квалифицировал тяжесть повреждений и удивлялся, почему он все еще здесь. Большинству людей хватало половины его травм, чтобы отправиться в мир иной.

Врачи послушали-постукали его, помяли живот, посветили фонариком в глаза и сказали, что можно переводить в общую палату.

– Спасибо, – сказал Федор хрипло.

– Супругу свою благодарите, – улыбнулся врач, – это она вас выходила.

Оказалось, Татьяна с боем прорвалась в реанимацию и ухаживала за ним, а заодно помогала с другими больными, выполняя, по сути, работу санитарки, лишь бы только ее не прогнали. Федору было неприятно это узнать.

Вскоре приехали медсестры с отделения, подкатили каталку, Федор хотел сам перелезть, но не смог и чуть не заплакал оттого, что беспомощный и голый.

В палате первым делом попросил Татьяну надеть на него пижаму и только потом огляделся. Зрелище было удручающее. Два ряда коек с сиротскими никелированными спинками, трещина в виде молнии на стене, разбухшая оконная рама, костыли в углу, капающая вода в умывальнике. Запах мочи и гнили уверенно прорывался сквозь какой-то антисептик. Белье на его койке было серым и тусклым, в пятнах, задумываться о происхождении которых явно не стоило. Что-то во всем этом было не так, но Федор слишком устал, чтобы сообразить, что именно.

– Иди домой, отсыпайся и отдыхай, – сказал он Татьяне.

– Ничего, поухаживаю.

– Иди, иди.

Она достала из сумки книжку и демонстративно углубилась в чтение.

– Не надо таких жертв, тем более что я уже нормально себя чувствую.

– Я вижу, – усмехнулась она, – Федя, не бесись, я здесь только потому, что мне нравится ухаживать за людьми.

– Просто нравится, когда они беспомощные и в твоей власти.

– Может, и так. Ты устал, спи.

Странно, но после этих слов он уснул почти мгновенно.

Только на следующий день он сообразил, что именно не так. Он, на минуточку, прокурор города, важная шишка, и должен лежать не рядом с дедом, борода которого торчит из подушки, как акулий плавник из воды, не с веселым работягой-матерщинником и не с другими достойными личностями. Нет, он должен роскошествовать в отдельной палате больницы четвертого управления, где красота и пахнет не мочой, а фиалками, и, как в поговорке, «полы паркетные, врачи анкетные». И получать он должен не пенициллин, от которого задница скоро разорвется, не микстуру от кашля в бутылке с бумажкой вместо крышечки, а совсем другие лекарства. Если его нельзя переводить в ведомственную больницу по состоянию здоровья, то отдельную палату для него должны были приготовить здесь, и обеспечить уход на таком уровне, что он не заметил бы разницы. Это азы, альфа и омега. Номенклатура не должна лежать вместе с чернью и обслуживаться как чернь.

Федор не стал качать права, решив, что в его ситуации это было бы настоящим хамством, но удивился, почему этого не сделала Татьяна. Она всегда была чувствительна к таким вещам, а тут вдруг сидит, ничего не требует и помогает медсестрам капельницы переставлять. Утром даже пол в палате помыла, хотя дома предоставляла это прислуге.

Проведя ладонью по лицу, он понял, что сильно оброс, представил себя с окладистой бородой, но зеркало отразило человека, зачем-то украсившего нижнюю часть лица железной мочалкой для мытья посуды.

Сил побриться самому не было, за дело взялась жена, но сразу порезала его, и на помощь пришел сосед-матерщинник, сработал четко, как в парикмахерской.

Его кровать стояла возле окна, и после утренних уколов, когда Татьяна уехала приготовить обед, Федор с трудом приподнялся на локтях и выглянул на улицу.

Там надвигались мрак и пустота поздней осени. Деревья оголились, а опавшая листва намокла и почти сгнила, глухой кирпичный забор и кусок морга, который было видно в окошко, потемнели от частых дождей, и сейчас какой-то человек в ватнике, накинутом поверх белого халата, нес над головой раскрытый красный зонт.

«Сколько же меня не было?» – подумал Федор с удивлением. В своем сознании он хоронил Глашу только вчера. Он хотел спросить у мужиков, какое сегодня число, чтобы понять, прошло ли уже сорок дней, но что-то подкатило к горлу, Федор накрылся одеялом с головой и заплакал.

Потом он лежал и грезил наяву, вспоминая то Глашу, то свои сны об их общем будущем. Дети, сыновья, должны были у них родиться, но двадцать лет назад он принял на себя непростительный грех.

Можно хоть до посинения твердить, что он действовал в интересах общества, но истина одна – он оставил на свободе зверя.

Кажется, тогда он обещал себе, что будет дальше искать, но, когда дело закрыли, это оказалось невозможным. Преступления прекратились, а потом он перевелся в Ленинград и благополучно обо всем забыл. А потом молчал… Ну а теперь что ж, сколько ни кайся, сколько ни молись, а к жизни никого не вернешь. Ничего не исправишь.

Около двух вернулась Татьяна с термосом и кастрюльками. Федор не хотел есть, но она покормила его с ложки паровыми котлетами и заставила выпить кислого клюквенного киселя. Его замутило, наверное, оттого, что давно не ел.

– Таня, давай разведемся, – сказал он, откинувшись на подушку.

Она строго взглянула на него:

– Отчего такая срочность?

– Ну хотя бы потому, что когда я тебя увидел, то пожалел, что не умер.

Татьяна пожала плечами:

– Знаешь, я тоже не в восторге, что ты жив. Но ты жив, и с этим приходится считаться.

Он усмехнулся.

– Это правда, Федор. Когда мне сообщили, то в глубине души я обрадовалась, что скоро стану вдовой.

– Прости, что не оправдал… Но я так понял, что это еще может случиться?

– Да, опасность еще есть.

– Точнее сказать, надежда.

Татьяна молча поправила ему подушку.

Жена ухаживала за ним добросовестно и отстраненно, как нанятая сиделка. У нее была толстая тетрадка, в которой она с одной стороны записывала указания врачей, а с другой отмечала его пульс, давление, сколько чего он съел и выпил.

В исполнении своих обязанностей она была неумолима. Если следовало делать ему массаж пятнадцать минут, то Татьяна замеряла время строго по часам, а не приблизительно, как поступил бы любой нормальный человек. Если врач говорил выпить полтора литра, то это были ровно полтора литра из мерного стакана, а не какие-то антинаучные пять кружек.

Лечащий врач оказался молодым жизнерадостным парнем, который на первом обходе, весело смеясь, заявил, что у Федора Константиновича голова быстро приходит в норму, а вот «ребра – в кашу», поэтому все силы надо бросить на профилактику пневмонии, и первое правило тут – не залеживаться.

Федору и самому надоело быть прикованным к постели, он быстро начал подниматься, но не мог долго устоять на слабых дрожащих ногах. Татьяна заставляла его делать специальную зарядку, упражнения для которой записала и зарисовала в своей тетрадке у местного инструктора ЛФК. По правилам, физкультурник должен был сам заниматься с Федором, но у него было слишком много других больных.

Сгибая и разгибая по команде Татьяны ноги, Федор думал, что здесь определенно что-то не так. Больничка народная, сто процентов он здесь самый именитый и сановитый пациент, и инструктор просто не мог поступить иначе, чем отодвинуть других больных ради него. Странно и то, что никто не докучает ему вполне житейскими, но слегка противозаконными просьбами. Медики ведь тоже люди, кому надо машину снять с учета, кому вернуть права, кому что. И когда ты спас жизнь прокурору, то не воспользоваться этим просто грех. А тут тишина… Или штат целиком укомплектован подвижниками, считающими, что спасенная жизнь – лучшая награда за труд?

Он старался быть вежливым с соседями по палате, но в его сознании они оставались Борода, Матерщинник и Алкаши в пижамах, и к детализации он не стремился, а Татьяна перезнакомилась не только с ними, но и с женами, образовав что-то вроде коалиции. «Я сегодня задержусь попозже, покормлю вашего ужином, а вы завтра тогда из-под моего утку вынесете, если я не успею». Просто удивительно, куда девался весь ее снобизм.

Загадка объяснилась довольно скоро. Измучив его гимнастикой и накормив ужином, Татьяна уехала, а Федор решил попробовать дойти до туалета, который, хоть и располагался прямо возле палаты, пока оставался для него недосягаемой мечтой, а необходимость оправляться под себя доставляла ему больше мучений, чем другие физические страдания.

Он давно порывался осуществить эту дерзкую вылазку, но Татьяна говорила, что пока рано, разрешала только несколько шагов вокруг кровати.

Федор и сам чувствовал, что рано, и все-таки, подбодрив себя несколькими излюбленными словами соседа по палате, тронулся в путь, но посреди палаты закружилась голова, ноги подогнулись, и он едва не упал. По счастью, рядом оказался один из Алкашей, он подхватил его и довел до кровати.

С трудом отдышавшись, Федор полежал, поглядел в потолок, а когда на душе стало совсем кисло от собственной немощи, решил чем-нибудь развлечься.

На тумбочке лежала книжка жены – все тот же томик Диккенса, и, взяв его, Федор с чем-то похожим на признательность подумал, что в заботах о нем чтение у Татьяны продвигается небыстро.

Он надеялся, что будет «Пиквикский клуб», но оказалась «Крошка Доррит», произведение печальное и почти не смешное. Федор разочарованно вздохнул, но быстро выяснилось, что читать он все равно не может, через пару абзацев буквы начинают расплываться перед глазами. Оставалось только, как в глубоком детстве, смотреть картинки и по ним вспоминать подробности сюжета.

В свое время Федор подписался на Диккенса только потому, что иметь полное собрание сочинений этого автора у себя дома считалось престижным. Ленка с Татьяной зачитывались, а он просто с удовольствием смотрел на красивые корешки. Получив очередной том, Лена сразу нырнула в него с головой, а на следующий вечер в квартире раздался протяжный крик разочарования. Оказывается, последний роман «Тайна Эдвина Друда», не был закончен автором, Диккенс не оставил даже черновиков, из которых можно было бы узнать, в чем состояла тайна заглавного персонажа, а Ленка так прониклась, что неизвестность была для нее мучительна. В том же томе были опубликованы статьи, в которых известные литературоведы предлагали свои варианты развязки, но ни один из них не устроил дочь.

Узнав, что роман представляет собой детектив, Федор решительно раскрыл зеленый том с приятными тиснеными полосочками. «Сейчас все будет, – заверил он Ленку, – или я не прокурор?»

За вечер проглотил роман, ничего не понял, прочел внимательнее, потом решил познакомиться с другими трудами автора, ведь всегда легче найти разгадку, когда знаешь характерную манеру и излюбленные приемы писателя, да и не заметил, как увлекся, и прочел все собрание сочинений.

К разгадке это его не приблизило, но пока он дедуцировал на ниве литературы, Ленка переключилась на что-то другое, и тема забылась.

Федор улыбнулся неожиданно приятному воспоминанию. Ведь он тогда реально корпел над книгой, сопоставлял факты, даже записи делал и злился на Диккенса, что тот уже недосягаем для допроса с пристрастием.

Интересно, а почему жена читает именно «Крошку Доррит», вдруг подумалось ему. Насколько он помнил, там сплошное разочарование, крушение надежд и горечь. Мало ей этого в жизни, что ли? Федору стало так стыдно перед Татьяной, что он поскорее решил думать о чем-то другом. Например, о тайне Эдвина Друда, в чем там все-таки было дело.

Вспоминал сюжет, потом аргументы критических статей, и вдруг появилась тревожная, неспокойная мысль, что эта тайна несчастного Эдвина имеет значение лично для него. Что-то важное есть в этой истории, что он упускает… Федор нахмурился, пытаясь понять, что именно его насторожило, но мозг разъезжался, как истлевшая ткань. Нет, важно, важно, нельзя упустить! Он приподнялся на локте, чтобы лучше соображать, и тут из книги выпала газетная вырезка, сложенная в несколько раз. Федор не обратил бы внимания, но листок упал той стороной, на которой он с удивлением узнал собственную фотографию из личного дела.

Конечно, он и на оригинальном снимке вышел не слишком на себя похожим, а безжалостный газетный оттиск и вовсе превратил фотографию в портрет неизвестного, случайно севшего на ежа, но Федор себя узнал и в недоумении развернул слежавшийся листок.

Статья с броским претенциозным названием «Что позволено Юпитеру» сочилась обличительным пафосом, как вокзальный беляш машинным маслом. Читать было нелегко, буквы расплывались перед глазами, тогда Федор одолжил у деда очки, и стало немного легче, но все равно после каждого предложения приходилось закрывать глаза на несколько секунд. Продираясь сквозь изысканные словесные конструкции, перемежающиеся с задушевным просторечием, Федор выяснил, что он возомнил себя богом, перед которым должны подобострастно расступаться люди и стихии, разогнался до дикой скорости, выехал на встречку и стал причиной страшной аварии, в результате которой погиб юноша, жизнь которого только начиналась. Дальше шла страстная риторика, что в социалистическом обществе все люди равны и никому не позволено лихачить на дорогах.

«Ну да, ну да», – пробормотал Федор, возвращая деду очки и без сил падая на подушку. Его тошнило – то ли оттого, что долго читал, то ли от сознания, что убил человека.

Стиснув кулаки, он попытался вспомнить, как все произошло. Неужели в статье написана правда? Черт, да его водитель был больший лихач, чем он! Да, он умел двигаться быстрее потока, чувствовал время и расстояние, но применял эти навыки, только когда работал на «скорой». Но тогда у него были маячки и сигнализация, и от его быстрой реакции иногда в прямом смысле слова зависела человеческая жизнь. Он обязан был гнать как можно быстрее, и он гнал, и наелся этим адреналином на всю жизнь, а кроме того, много раз видел, к чему приводит лихачество и молодецкая удаль за рулем, поэтому в частной жизни соблюдал правила неукоснительно. Максимум мог остановиться под знаком, да и то раз в пять лет.

А чтобы в черте города разогнаться и вылететь на встречку… Он не пил ни грамма на Глашиных похоронах, и скорбь была слишком сильна, чтобы ему хотелось совершать нелепые поступки. О самоубийстве он не помышлял, а даже если бы решил свести счеты с жизнью, то выбрал бы какой-нибудь другой способ, безопасный для окружающих.

Что же произошло? Он резко сел в кровати, и тут же к нему подскочил один из Алкашей и от души перетянул ладонью по спине.

– Что за… – изумился Федор.

– Таня сказала тебя вечером постучать, чтоб ты откашлялся.

На спину Федора обрушился град ударов.

– Это называется «постуральный дренаж», балда, и делается не так, – проворчал Федор и откашлял целый комок мокроты.

– Поучи батьку…

– Спасибо.

Федор еще некоторое время кашлял, прижимая руками левый бок, и понял, что народная медицина оказалась эффективной. Дышать стало значительно легче.

Если бы еще вспомнить, что случилось… Но дальше момента, в котором он ехал за автобусом и смотрел на хмурую девочку в заднем окне, была сплошная чернота. Что он делал, черт возьми?

Федор не утерпел, спросил у дежурного врача, что с ним такое, но тот только руками развел. Он – травматолог, а голова, как известно из прекрасного фильма «Формула любви», предмет темный. Вообще ретроградная амнезия на момент травмы – явление чрезвычайно распространенное. Может, вернется, память, но скорее нет, да и какая разница, если выпало всего несколько минут. Федор объяснил какая, врач сочувственно покачал головой, спросил, нет ли других жалоб, их не было, на том и расстались.

Перед отбоем он отказался от обезболивающего и снотворного и до утра лежал в темноте, пытаясь понять, что он не только подлец, трус и прелюбодей, но еще и убийца в самом прямом и непосредственном значении этого слова.

Только к утру додумался, что если все так, как написано в статье, то его будут судить и посадят года на три.

Татьяна приехала раньше обычного и полчаса ждала в коридоре, пока закончится утренний обход.

– Танечка, – завопил дед, как только она показалась на пороге, – здравствуй, солнышко!

Федор в недоумении вздернул бровь. Вот уж с чем с чем, а с солнцем жена у него никогда не ассоциировалась.

Она ласково поздоровалась со стариком, подошла к Федору и стала выгружать из сумки продукты.

– Я тебе принесла куриные котлеты, как ты любишь, и немножко форшмачка сделала – для повышения аппетита, – сказала она сухо.

– Пока не хочется, – вяло проговорил Федор.

– Пей хотя бы кисель, он питательный. Я сегодня сварила черничный, раз клюквенный для тебя кислый.

– Таня, – взмолился Федор, – к сожалению, не существует такой еды, которую ты бы приготовила, а я бы съел и поправился, так что не трудись лишнего. Тут, в общем, с кухни носят вполне приличную баландочку.

– Федор, она отвратительна.

– Зато по науке все.

– Сырники хотя бы будешь?

– Один.

Федор сел в кровати и отломил вилкой маленький кусочек от пышного румяного сырника. Надо отдать должное Татьяне, в браке Федор питался как мало кто. Причем, удивительное дело, чем мощнее бушевал в доме скандал, тем вкуснее она готовила, порой достигая таких высот, что какой-нибудь шеф-повар из Франции, попробовав Татьянину стряпню, рвал бы на себе волосы от досады. Только сейчас Федор не чувствовал вкуса и, наверное, вообще ничего бы не ел, если бы жена не кормила его насильно.

– Как там Ленка? – спросил он.

Татьяна пожала плечами:

– Звонит иногда, но бросает трубку.

– Она знает про меня?

– Нет, зачем?

– И правда, пусть учится.

– Да, пусть. Она с ума бы сошла, если бы узнала, прилетела бы сюда, и вся учеба коту под хвост. Она тебя очень любит, Федя.

– Правда?

– Обожает. Она ведь не знает, что ты ей неродной отец. Это даже просто обидно! – вдруг выкрикнула Татьяна.

– Что я неродной?

– Что она тебя любит, а меня ненавидит.

– Тебя тоже любит.

– Нет. Это с детства так было. Самое смешное, что ты крал у меня то, что тебе вообще было не нужно. Есть Лена, нет ее – наплевать. Ты даже ей ни разу замечания не сделал, ничего не запретил. Конечно, ты хороший, я плохая!

Федор поморщился:

– Тань, тебе не кажется, что об этом поздно спорить?

– Ну и что, что ненавидит, – неожиданно выдала Татьяна, – зато я вырастила ее хорошим человеком.

Федор достал из ее книги газетный листок:

– Ты что-то еще об этом знаешь? Дело завели?

Татьяна нехотя кивнула:

– Следователь звонил, спрашивал, как ты себя чувствуешь, и машину забрали на экспертизу. Вернее, то, что от нее осталось…

– Ясно. Что думаешь?

Татьяна пожала плечами:

– Сначала тебе надо поправиться.

Кроме кликушеской статьи, которую она сохранила, чтобы потом написать жалобу на эту газету в соответствующие органы, жена ничего не знала, и какие настроения царят у него на службе, понятия не имела.

Оставалось только надеяться, что пафосные выкрики журналиста не являются истиной в последней инстанции и виноват не он или хотя бы не только он.

Следующий день принес крушение этих надежд. К Федору явился следователь, потертый мужичок средних лет, почти до горбатости сутулый и в вязаной жилетке. Разговаривал вежливо, но отводил глаза, покашливал без нужды, и Федор очень быстро понял, что дело его труба.

По официальной версии выходило все так, как написал в своей статье журналист, и Федору из-за амнезии нечего было противопоставить, а когда он узнал имя погибшего парня, то понял, что переживать из-за потери памяти нет никакого смысла – его все равно никто не стал бы слушать.

Следователь ушел, а Федор вытянулся на постели и стал думать о себе как о ком-то другом. Судьба обошлась с ним сурово, но справедливо, он пожал ровно то, что посеял, ни зернышком больше.

Его воспитывали атеистом, и он привык знать, что бога нет, но, наверное, не зря люди верят на протяжении многих веков, не только потому, что так заведено. Верь не верь, а возмездие все равно тебя настигнет, но дело даже не в неумолимости судьбы.

Что было у них с Глашей, как не дар божий? Он ни о чем не просил, а провидение ниспослало свет любви его холодной душе. Наверное, с этим даром надо было поступить как-то иначе, не поддаваться искушению, а сохранить его в своем сердце, и тогда Глаша была бы сейчас жива.

И тогда, на излете весны, он мог добиться возмездия для избитой девушки. Распорядился бы принять заявление, проследил, чтобы делу дали ход, и все. И парень мотал бы небольшой срок в колонии, а не гонял на папиной «Победе». Горькая ирония была в том, что парень многократно нарушал правила, но не кто иной, как Федор Константинович Макаров, позаботился о том, чтобы эти нарушения никак и нигде не были зафиксированы, и суду нечего предъявить в доказательство того, что юноша был лихач.

Федор вздохнул. Получается, он перепутал направление, и, думая, что поднимается вверх, всю жизнь копал себе могилу.

Ну а теперь что ж? Теперь папа все свои немаленькие административные ресурсы бросит на то, чтобы уничтожить убийцу сына.

– Давай разведемся прямо сейчас, – сказал Федор.

Татьяна, сидевшая на стульчике возле его кровати, захлопнула книгу:

– Да что у тебя за идея фикс?

– Ленка совершеннолетняя, так что идти в суд нам не обязательно. Давай нотариуса пригласим, он мое заявление заверит, и ты съездишь в загс, подашь…

– Мне больше делать нечего, как пороги загсов обивать.

– Таня, это не шутки. Я скоро сяду.

– Я знаю.

– Так тебе зачем муж-зэк? Давай быстро разведемся, пока я еще чист перед законом. И вообще… Ты же знаешь Воскобойникова, он и так мстительный, а тут я еще убил его единственного сына, – Федор вздрогнул, так страшно это прозвучало, – он будет бить по площадям, в том числе и по тебе.

– Хорошо, что Лена уехала в Иваново.

Федор кивнул:

– Давай хоть тебя выведем из-под удара.

– А ты?

– А со мной кончено, Таня.

– Как знать…

– Да так и знать! – вспылил Федор. – Ты думаешь, почему меня до сих пор не перевели в ведомственную больницу?

– Знаешь, Федя, ты радуйся, что тебя на тот свет не перевели, – огрызнулась Татьяна, – тебя вообще из машины доставать не хотели…

– Знакомое дело. Смерть в пути гораздо хуже, чем смерть до прибытия.

– Врачи совершили настоящий подвиг, что тебя спасли, – продолжала Татьяна, – а я после этого должна просить, чтобы тебя перевели в другую больницу? Это непорядочно.

– Не в этом дело! Четвертое управление должно было само позаботиться и организовать перевод, и не сделало оно этого по единственной причине. Воскобойников запретил. Сказал небось, пусть сгниет в этом отстойнике. Да и статьи подобного рода не появляются в печати спонтанно.

Жена пожала плечами.

– Не появляются, – повторил с нажимом Федор, – так что я сбитый летчик.

– Кто-то должен будет навещать тебя на зоне и слать передачки, а законной жене делать это проще, чем посторонней женщине. Разведемся после твоего освобождения.

Федор фыркнул:

– Танюша, если ты примеряешь на себя корону жены декабриста, то ничего не выйдет. Продолжительность моей жизни в колонии составит максимум двадцать минут, пока уважаемые люди будут оспаривать друг у друга честь поставить прокурора на перо.

– Но…

– Без вариантов. Ты даже сухарей насушить не успеешь.

Татьяна пожала плечами:

– Тогда я вообще не вижу смысла разводиться.

Федор засмеялся.

Как только Федор смог сам доползать до туалета, он настоял, чтобы Татьяна прекратила с ним сидеть. В конце концов, это просто невежливо по отношению к другим пациентам, когда женщина целый день торчит в мужской палате. Пока он был тяжелый, еще туда-сюда, но теперь выглядит настоящим хамством. Жена все равно приезжала каждый день, привозила еду, которой Федор щедро делился с соседями. К нему аппетит так и не вернулся, врач говорил, что из-за антибиотиков. Он исхудал и как-то раз, посмотревшись на себя в оконное стекло, заметил, что больше похож на охапку хвороста, одетую в пижаму, чем на живого человека. Но на это было наплевать.

Он обессилел не только телом, но и духом, в основном лежал, глядя в потолок, и фантазировал о том, как бы счастливо жил с Глашей.

Это немножко напоминало детство. Даже комната была похожа, и кровать с такой же сеткой, да и тогдашние его соседи могли спокойно вырасти в нынешних соседей по палате, за исключением деда. И тогда он после отбоя, прежде чем заснуть, подолгу грезил о том, как его находят родители и забирают домой, и они пьют чай за круглым столом, а сверху горит зеленый абажур с бахромой, такой, как он видел в фильме. Не сбылось, и с Глашей тоже никогда не сбудется, и жизни осталось совсем чуть-чуть, как раз на помечтать.

Федор не кокетничал, когда говорил жене, что в колонии его убьют. Это нужно поистине удивительное стечение обстоятельств, чтобы сотрудник правоохранительных органов выжил на зоне, а Воскобойников уж постарается, чтобы оно не сложилось. Связи везде, слава богу, есть, проследит, чтобы Федор не отделался условным сроком и попал в самую лютую черную зону. Что ж, имеет право мстить убийце сына, чувство даже благородное.

Федор прислушался к себе. Странно, но его душа молчала, он не испытывал ненависти к тому, кто лишил жизни его любимую и будущего ребенка, наверное, потому, что знал – виноват только он сам, его молчание и страх.

Кузнецов сказал, что Глаша, в отличие от других девушек, активно сопротивлялась, поэтому он не исключает версии, что ее лишил жизни не маньяк, а подражатель. И, в общем, Федор идеально подходил на эту роль, если бы не твердое алиби – во время убийства он находился на глазах у огромного количества не просто людей, а сотрудников правоохранительных органов. Но он мог быть заказчиком, он сам или его жена.

Думать об этом очень не хотелось, но не странное ли совпадение, что Глашу убили, как только он объявил, что уходит из дому?

И Глаша ни за что не стала бы общаться с незнакомым мужиком, а с женой любовника стала бы. И пошла бы с ней куда угодно, потому что чувствовала себя виноватой.

Татьяна не знала, кто такая Глаша и где живет. Но Федор так мало заботился о конспирации, что выяснить это не составляло для жены никакой проблемы.

Глаша была в три раза сильнее хрупкой Тани. А мало у нас по дворам трется алкашей, готовых за бутылку на что угодно?

Бред, конечно, но Татьяна злая и мстительная женщина и готова абсолютно на все ради своей безупречной репутации. Она ведь и сейчас так самоотверженно ухаживает за ним не потому, что сильно любит, а чтобы никто не мог ни в чем ее упрекнуть. Не важно, как она относится к мужу, и абсолютно наплевать, как он относится к ней, главное, чтобы все видели, какая она безупречная и добродетельная супруга.

Потом, наверное, женщины в принципе мыслят иначе, для них соперница – не более чем враг и коварный захватчик, а всем известно, что, когда враг не сдается, его уничтожают.

Но если жена своими или чужими руками убила Глашу, то снова виноват только он. Женился без любви и жил без сердца, холодно, напоказ. Ни сблизиться с женой силы духа не хватило, ни развестись.

Только он сам все разрушил, мстить некому.

Оставалось надеяться на профессионализм Кузнецова, что тот поймает маньяка до того, как Федора посадят, и он успеет в случае чего вывести Татьяну из-под удара.

Уходя, жена оставила ему номер «Науки и жизни», но Федору было еще трудно читать, и он попытался отвлечься от мрачных подозрений кроссвордом. В этом журнале печатали поистине зубодробительные кроссворды, он никогда не отгадывал больше половины, а в этот раз вообще не знал, с чего начать. Лежал и думал, то ли кроссворд мудрее обычного, то ли он сам после травмы отупел.

Вдруг дверь палаты приоткрылась, и показалась смутно знакомая физиономия. Федор нахмурился, припоминая, но сообразил, что это Виктор Николаевич Зейда, только когда тот вошел весь целиком. Больше ни у одного человека в жизни Федор не видел таких широких плеч.

Витя огляделся, увидел Федора, и его резкое лицо просияло:

– Федор Константинович, а шо сталося?

Федор вкратце рассказал.

– Лучше гипс и кроватка, чем гранит и оградка, – глубокомысленно заметил Зейда и присел на Танин стул.

Федор почувствовал себя немного неловко, как бывает перед любым человеком, который поймал тебя на вранье, но Витя вел себя так непринужденно, что он вскоре об этом забыл.

Оказалось, Зейда пришел навестить дежурного врача, своего старого приятеля, и тот спросил, не знает ли он, как психиатр, каких-нибудь способов вернуть человеку память, Витя согласился проконсультировать, а тут, вот сюрприз, прокурор!

– Витамины для мозгов хотел назначить, – важно сказал Витя, – та куда там в вас уколы ставить…

– И то правда.

– Сала вам домашнего принесу.

Федор улыбнулся и, понизив голос, спросил, не знает ли Зейда чего-нибудь новенького о деле маньяка?

Тот развел руками.

– Похожие убийства хотя бы всплыли где-нибудь?

Зейда отрицательно покачал головой.

– Это совершенно не значит, что их не было, – буркнул Федор, – или не заметили, или специально затерли.

– Шо гадати?

– Маловероятно, что маньяк двадцать лет терпел и никого не трогал.

Сказав это, Федор отвел глаза. Сейчас Витя имеет полное право его отчихвостить в том смысле, что все из-за тебя и не тебе рассуждать. Проворонил убийцу – так что теперь сиди и не чирикай, и указания свои ценные сам знаешь куда себе засунь.

– Може, ему просто было, где трупы прятать, – сказал Витя, – в крематории, наприклад, работал, а зараз выгнали на пенсию.

– А что, вариант.

Федор хотел извиниться перед Зейдой, что соврал ему, но не решился. Поговорили о том, что рассчитывать на возвращение памяти не приходится, по крайней мере в ближайшие дни. Можно попробовать гипноз, но Федор ему не поддавался, и с точки зрения медицины это будет не полезно. Мозг ведь не просто так спрятал воспоминание об аварии, этим он оберегает человека от стресса. Биологическим механизмам защиты не объяснишь, что из-за их безупречной работы гражданину грозит реальный срок. Федор не обольщался на свой счет и понимал, что срок в любом случае схлопочет, даже если вспомнит все до мельчайших подробностей, но очень хотелось знать, насколько в действительности велика его вина в смерти сына Воскобойникова. Может ли он спать по ночам – или лучше пойти и повеситься, чем жить с таким грузом на совести?

Под конец разговора он все-таки заставил себя сказать, что сожалеет о том телефонном разговоре, и вообще о своем молчании.

– Та… – Зейда махнул могучей рукой, – пока бога нарисуешь, черта съешь. Было и было.

– Спасибо. Слушайте, а как вы вообще узнали, что я двадцать лет назад поймал маньяка? Вам Гортензия Андреевна сказала?

– Не. Научрук.

– А ему откуда это было известно?

– Та пес его знает! Башмак вообще в курсе всего.

Федор усмехнулся. Башмак – это, очевидно, Михаил Семенович Башмачников, человек, выливший ведро своих психиатрических помоев в самую сердцевину его семьи. Старый сплетник вечно трется возле бомонда, но в узкий круг его никогда не пускали, а вскоре он и от широкого будет отлучен, ведь из-за его поганой книжонки пострадала не только семья Федора. И другие детишки, ознакомившись с этим фундаментальным трудом, почувствовали себя бедными и несчастными невинными сиротками во власти злобных чудовищ и выкатили родителям полную бочку претензий.

После отъезда Ленки Федор ознакомился с opus magnum Михаила Семеновича. Настоящая песнь торжествующего инфантилизма, написано грубо, напористо, нелогично, с эмоциональностью, неуместной в научно-популярной литературе. Зато давит на жалость, а это всегда вызывает живой отклик у народа. Так приятно лишний раз погладить себя по головке, дать себе конфетку и сказать, что ты хороший, а во всем виноваты злые люди вокруг.

Класс профессионала виден во всем, что он делает, и Федор сомневался, что человек, создавший столь низкопробный продукт, может быть хорошим научным руководителем для Вити.

– А как ваши успехи в адъюнктуре?

– Хвалите бога! – засмеялся Витя.

– Помогает вам Михаил Семенович?

– С плеткой ходит, а помогает ли оно…

Витя снова расхохотался и добавил, что на сегодняшний день ему ясно только одно: Юрий Деточкин из «Берегись автомобиля» – типичный маньяк, даром что ворует, а не убивает, но законы науки, к сожалению, обязывают его изучать реальные примеры, а не художественные образы.

На следующий день его навестил Кузнецов, Федору на одну секунду стало неприятно, что подчиненный видит его полное ничтожество, но наступила такая полоса в его жизни, ничего не поделаешь, надо привыкать.

– Лежите-лежите, – сказал Кузнецов, протягивая авоську с апельсинами.

– Как в мультике «Ну, погоди!», – фыркнула Татьяна.

Сергей засмеялся:

– Костылями только не кидайтесь.

Федор все-таки сел в кровати и пригладил волосы.

Кузнецов показал папку с бумагами, Татьяна без слов поняла намек и вышла в коридор.

– Простите, что потревожил, Федор Константинович.

– Все в порядке, Сережа. Со мной теперь можно не церемониться.

Кузнецов выпрямился:

– Федор Константинович, до приговора суда вы останетесь для меня не кем иным, как моим начальником. Считать иначе не только подло, но и незаконно.

– Ладно-ладно. Апельсинчик съешь? А то у меня полная тумбочка.

– Мои из распределителя, настоящее Марокко, – хвастливо улыбнулся Кузнецов. – Федор Константинович, я не стал бы вас тревожить, но необходимо кое-что уточнить по делу. Вы как? В силах?

Федор кивнул, чувствуя, что сердце забилось быстрее.

– Вы не помните, случайно, Глафира не наблюдалась у психиатра?

– Что, прости?

– Не рассказывала она о каких-то проблемах с психикой?

– Сережа, она работала хирургом, какая психика, сам подумай!

Кузнецов поморщился:

– Я так уж, от безысходности спросил. Просто не знаю уже, за что хвататься. Стал по десятому кругу опрашивать родных и близких, и подружка первой жертвы рассказала кое-что интересное. Сразу ей, видите ли, было неудобно, потому что горе и о мертвых ничего, кроме хорошего, а теперь она сочла возможным сообщить, что девушка ненавидела своих родителей, часто их поносила, а как-то раз обмолвилась, что те в юности заставляли ее ходить к психиатру, хотя сами были сумасшедшие.

– Так спросите у родителей.

– Я бы рад, но отец умер еще до трагедии с дочерью, а мать месяц назад покончила с собой.

Федор насторожился:

– Точно суицид?

Сергей вздохнул:

– Вы лучше меня знаете, что точно этого никогда сказать нельзя, но на девяносто девять процентов там настоящее самоубийство.

– Бедная женщина…

– Все равно жертва нашего маньяка, пусть даже и сама. Но, Федор Константинович, там, где есть намек на психическое расстройство, всегда надо поработать.

– Так у вас же прекрасный консультант есть! – улыбнулся Федор. – Обучен, могуч и рвется в бой, он вам поможет все выяснить по этой части.

Сергей пожал плечами и заметил, что интересует его не суть заболевания, а отработка общих связей. Вдруг маньяк ходил к врачу и знакомился с девушками в очереди?

– Сережа, знакомство в очереди к психиатру – не самая лучшая рекомендация. Я бы с таким гражданином в лесок точно не пошел.

– Все равно надо отработать, – мрачно заметил Кузнецов, – ниточка тоненькая, но, увы, единственная на сегодняшний день.

Догорали последние деньки золотой осени, надвигались черные промозглые вечера.

Шумные ливни уступили унылой мороси, бледное солнце почти не показывалось из-за темной тяжелой пелены, укутавшей город до первого снега.

И так хорошо было возвращаться с Володей домой, в тепло и уют, ждать мужа с работы, а Егора из школы, готовить что-то вкусненькое на ужин и не думать ни о чем, кроме этого.

Но приближался первый день рождения Володи, а вместе с ним надо было что-то решать: или готовиться к выходу на работу, или сказать начальнику, что она не вернется, и подыскивать себе новое необременительное место, возможно на полставки.

В начале осени Ирина склонялась к тому, чтобы посвятить себя семье, но чем ближе становился день рождения Володи, тем сильнее она тонула в сомнениях.

Неужели больше не придется вести интересные процессы, разбирать запутанные дела?

Ведь если сейчас уйдешь, назад дороги не будет, в самом лучшем случае придется начинать весь путь сначала.

После года декрета она уже утратила позиции, в чем-то отстала, но быстро нагонит, если выйдет на службу в ближайшее время. Правда, для этого придется отдать Володю в ясли, страшно, конечно, но так поступает большинство матерей, такая роскошь, как бабушка, есть далеко не у всех. Егор в свое время ходил и прекрасно себя чувствовал, а Гортензия Андреевна утверждает, что ясли – это полезно как для психики, так и для иммунитета ребенка. Якобы, находясь в детском коллективе, малыш крепнет физически и духовно. Теория спорная, и ею можно утешаться, только когда нет другого выхода.

А у нее этот выход есть, она может позволить себе сидеть с ребенком до упора, надо только выкинуть на помойку свои профессиональные навыки, достижения и репутацию грамотной, ответственной и честной судьи, заработанную большим трудом. Действительно ли ее семье нужна такая жертва? Время летит быстро, оглянуться не успеет, как Володя пойдет в школу и не будет нуждаться в том, чтобы его водили за ручку, Егор повзрослеет, и единственное, что ему нужно будет от матери, – это чтобы она к нему не лезла. Остается муж, который работает как черт, учится на филолога, тусуется с опальными поэтами и музыкантами, и не так уж много времени в его плотном графике остается на общение с любимой женой. И ее это положение дел вполне устраивает, но сейчас у нее тоже есть свои интересы, ей есть, чем себя занять, а что будет дальше, через пять, через десять лет? Егор с Володей вырастут, а совсем не факт, что она снова забеременеет. И что тогда? От безделья она раскиснет, отупеет, начнет ревновать Кирилла и заставлять его «проводить время вместе», скандалить, что он «мало уделяет внимания семье», а там недолго и до попреков, мол, да я ради тебя отказалась от блистательной карьеры, если бы не ты, сейчас бы уже была Председателем Верховного Суда СССР, а то и бери выше.

В общем, ужас.

Ирина вздыхала и тут же начинала ругать себя за демагогические выверты.

Главное, что она хоть вслух ничего не обещала, но намеками обнадежила Кирилла, он уже видит себя патриархальным главой семьи, единственным кормильцем, и, надо думать, будет очень разочарован, если она выйдет на работу.

Единственный плюс во всех этих терзаниях был тот, что она на нервной почве сильно похудела и теперь была даже стройнее, чем до беременности Володей. Студенческие платья теперь сидели на ней свободно, и от этого Ирина, стыдясь суетности своих мыслей, еще больше хотела вернуться на работу, чтобы ее изящную фигуру могли оценить не только мамки на детской площадке.

Порой ей приходили на ум совсем снобистские аргументы, вроде того что у Кирилла на сегодняшний день нет высшего образования, и совсем не факт, что он закончит университет и пойдет работать по специальности. Физический труд нравится ему, а еще больше нравится жить на пятьсот рублей в месяц, а не на сто двадцать. Если она вернется на службу, то Егор с Володей будут расти в интеллигентной семье, а если станет домохозяйкой – то в семье рабочего. Довод, конечно, идиотский, но все-таки, все-таки!

Володя уснул, Егор тоже лег в кровать с книжкой, а Ирина набиралась духу для откровенного разговора с мужем, как вдруг зазвонил телефон.

– Не побеспокоил? – в трубке раздался голос председателя суда.

– Добрый вечер, Павел Михайлович.

– Как вы, дорогая? Скоро ли к нам в родные пенаты? Мы уж истосковались.

Ирина делано засмеялась, не зная, что ответить.

– Ждем с нетерпением, ибо без вас, Ирина Андреевна, просто невозможно работать.

– Павел Михайлович, у нас незаменимых нет.

– Вы являетесь приятным исключением из этого правила. Если дело Макарова дойдет до суда, я смогу поручить его вам, и только вам, и никому кроме вас.

Ирина сдержанно поблагодарила своего начальника, распрощалась и вернулась в кухню доделывать голубцы. Вскоре к ней присоединился Кирилл.

– Шеф звонил, – сказала она небрежно, – зазывал на работу. Совсем ему там, бедному, бросить под танк некого, кроме меня.

– А ты?

Она пожала плечами.

– Может, выйдешь, Ирочка?

– Ты ж не хочешь, чтобы я работала.

– А ты вот хочешь, чтобы я диплом защитил, и что?

Она засмеялась:

– Видимо, для счастья надо не исполнять желания другого, а мириться с тем, что этот другой не исполняет твои.

– Видимо, так. А если серьезно, ты выйди, поработай, осмотрись, чтоб хоть знать, от чего отказываешься. Ведь за год многое забылось, наверное.

Она пожала плечами.

– В общем, уволиться ты всегда успеешь, а с Володей разберемся. Я попрошусь в первую смену, чтобы его пораньше из яселек забирать, или ты пока выходи на полставки. Сообразим, короче говоря.

Забив морозилку голубцами, Ирина посмотрела свои запасы на Володин день рождения. Две банки майонеза, банка зеленого горошка для оливье, палка копченой колбасы и банка венгерского компота из персиков для торта. Царский стол можно сделать, вопрос только, кого приглашать. Маму и сестру обязательно придется, но по-настоящему хочется видеть только Гортензию Андреевну. Кирилл наверняка притащит Витю, и она никак не сможет этому воспрепятствовать. Ведь Зейда, черт возьми, братишка и, по словам Кирилла, любит Володю, как собственное дитя.

И никакой она приличный предлог не придумает, придется или терпеть Зейду за столом, или признаться Кириллу в своей паранойе, заставляющей ее подозревать милейшего парня черт знает в чем.

Ирина нахмурилась. А не надо было врать и притворяться дурачком, Витенька, никто бы тебя и не подозревал! Так, стоп, минуточку! А откуда мне известно, что ты врал и притворялся?

– Ира, Ирочка! – услышала она как сквозь вату. – Закрой дверку.

Тряхнув головой, она обнаружила, что стоит перед распахнутым холодильником, поспешно захлопнула его и перевела взгляд на часы в виде Царевны-лягушки, мамин подарок на новоселье, убивающий всю эстетику новой кухни. Двадцать два ноль одна. Время упущено, звонить Гортензии Андреевне в коммунальную квартиру поздно. Придется завтра ловить ее на работе.

Умываясь, Федор вдруг понял: что-то не так – и, только вернувшись на кровать, догадался, что именно.

– Таня, а где мое обручальное кольцо? – спросил он.

Жена кинула на него холодный взгляд:

– Ты только сейчас обнаружил пропажу?

– Ну да. Я так привык к нему, что не замечал. Так ты знаешь, где оно?

– Дома. Мне его отдали в реанимации.

– Если завтра придешь, принеси, пожалуйста.

– Зачем?

– Ну как… Я привык его носить.

– Ты же не замечал.

– Не замечал, а теперь заметил.

– Ты так похудел, что оно с тебя свалится.

Федор пожал плечами, посмотрел на узкую полоску незагорелой кожи на безымянном пальце и прикрыл глаза, сквозь ресницы наблюдая, как жена читает своего Диккенса, сидя на жестком неудобном стуле. Выдерживает хронометраж, необходимый для звания самоотверженной супруги.

Он вздохнул и почему-то вспомнил рассказ Кузнецова. Бедная девушка, бедная мать.

Может, и есть правда в дурацкой книге Башмачникова? Ведь девушка, насколько он помнил, получила высшее образование, работала, на учете в психдиспансере не состояла, значит, сумасшедшей в истинном смысле этого слова не являлась. По крайней мере вменяемой она была точно. Зачем же мать таскала ее к психиатру? Скорее всего, как и у Таньки, любовь к дочери вылилась у нее в жадное, повелительное чувство, ей надо было поглотить личность своего ребенка, подмять под себя, чтобы он не дай бог ни в коем случае не отклонялся от идеала, в крайнем случае, от высокого стандарта. Чтобы не стыдно было его предъявить в обществе и похвастаться. Мать запихивала свое дитя в прокрустово ложе идеального ребенка, не замечая, как ломает ему кости, но на живом все зарастает, образуются шрамы, грубые рубцы, они уже не болят, на теле становится все меньше и меньше чувствительных точек. И тогда, конечно, самое время тащить ребенка к психиатру, чтобы показал, куда еще можно эффективно бить.

Наверное, та мать покончила с собой не только из-за тоски. Прозрела, озарило ее, что она издевалась над дочерью и исковеркала ее психику, а прощения просить уже не у кого.

Все-таки у нормальных людей самоубийств без чувства вины, истинного или ложного, не бывает.

Федор вздохнул. Он тосковал по Глаше, тяжело переживал вечную разлуку с ней, но мысли о том, чтобы свести счеты с жизнью, не приходили к нему. И Глаша тоже в юности перенесла страшный удар – в один день потеряла мать и отца, но именно потому, что у них была дружная и любящая семья, осиротевшая девушка смогла жить дальше.

Неожиданное воспоминание вдруг подкинуло его на постели. Федор резко сел, и левый бок тут же отозвался короткой, как собачий лай, болью.

– Что с тобой? – спросила Татьяна.

– Не обращай внимания, – он изо всех сил стиснул виски пальцами, – так, мысль одна.

Глаша как-то обмолвилась, что после смерти родителей ходила к врачу из-за депрессии, а он не стал выспрашивать. Знал, что, если бы хотела, то рассказала бы сама.

С депрессией не к участковому же терапевту она ходила! Этой болезнью занимается психиатр.

– Что с тобой? – повторила жена.

Буркнув, что все в порядке, Федор лег и накрылся одеялом с головой.

Сейчас надо забыть, отринуть чувства и думать хладнокровно.

Итак, две жертвы из трех посещали психиатра за много лет до своей смерти. Совпадение? Возможно. Надо прицельно трясти окружение той, второй девушки. Очень может быть, что кто-то вспомнит похожий эпизод и из ее жизни. Следующий вопрос: это был один врач или нет? Необходимо установить личность, но как это сделать, если визиты к психиатрам граждане скрывают пуще подпольных абортов? Если официально обращаешься в психдиспансер, то одним пинком закрываешь перед собой многие двери. Самая злобная мамаша в мире не настолько ненавидит свое дитя, чтобы позволить завести на него амбулаторную карту в этом достойном учреждении.

На хорошую работу не возьмут, права не выдадут, и спутника жизни будет найти очень проблематично, если вдруг в массы просочится слух, что ты состоишь на учете. Никто не будет разбираться, невроз у тебя, астеническая реакция или же махровая шизофрения. Раз попадешь в поле зрения психиатров – потом не докажешь, что ты нормальный.

Поэтому люди из приличного общества, надеющиеся чего-то в этой жизни добиться, обращаются к специалистам этого профиля сугубо неофициально и за приличный гонорар.

Федор нахмурился. Хорошо, допустим, мать первой девушки готова была платить любые деньги, лишь бы только сделать дочь послушным орудием своей воли, ну а Глаша-то? Она откуда взяла средства? И тут без вариантов: либо она ходила к врачу за деньги, либо ее не приняли бы в аспирантуру. Или она присочинила насчет депрессии, но с какой целью?

Хорошо, деньги у Глаши были, только надо ведь еще знать, к кому обратиться. Частнопрактикующие психиатры не расклеивают объявлений на столбах, к ним попадают исключительно по знакомству, потому что государство за это может серьезно нахлобучить. Психиатрическая помощь, как социализм, – прежде всего учет и контроль, а вы тут шизофреников шхерите, профессию позорите. Нехорошо, товарищи, стыдно!

Между тем родители Глафиры не имели отношения к медицине, и вообще у нее не было влиятельных родственников, в институт она поступала без блата. Кто мог свести Глашу с нужным специалистом? Только преподаватели. Декан, например. Ему по должности положено заботиться о студентах, и девочка, потерявшая родителей, требовала самого пристального его внимания. Если декан был отзывчивый человек, то наверняка попросил какого-нибудь приятеля с кафедры психиатрии поработать с осиротевшей студенткой. В таких обстоятельствах нужно быть конченым подонком, чтобы отказать или требовать деньги за лечение, а могло вообще такое быть, что Глашин случай подходил для научной работы.

Надо сказать Кузнецову, пусть копает в этом направлении.

Телефонный автомат был бесплатный, но находился в другом конце отделения, у самой лестницы. Федор прикинул – нет, пожалуй, так далеко ему еще не дойти, придется просить Татьяну, чтобы отвезла его на кресле-каталке. Позор, конечно, но ради дела потерпим.

Пожав плечами, жена пошла искать каталку, а Федор вспомнил, как Башмачников в свое время хвастался, якобы он является настолько уникальным специалистом, что читает лекции не только в академии, но и в медицинском институте.

Между строк надо было, видимо, понимать, что он единственный стоящий психиатр в городе, а то и во всей стране. Вдруг он и был тем врачом, к которому ходила на прием Глаша? Да нет, навряд ли. Он же весь такой нарасхват, когда ему возиться с напуганной девочкой, а Глаша, в свою очередь, была умным и здравомыслящим человеком и даже в восемнадцать лет могла отличить дельного специалиста от пустобреха с раздутым самомнением. С другой стороны, Михаил Семенович, как нетрудно догадаться из его книженции, считает себя гуру в детско-родительских отношениях. К кому могла та мама тащить упирающуюся дочь, как не к нему?

Мысль промелькнула и исчезла, как летучая мышь в ночи.

Федор накрыл голову подушкой, чтобы сосредоточиться, и принялся думать дальше. Понятно, что Башмачников не маньяк, но интересно, откуда он знает, что Федор начинал карьеру с поимки патологического убийцы? Зейда говорил, что, когда они с Михаилом Семеновичем познакомились с судьей Поляковой, он уже знал этот факт из биографии прокурора Макарова. Откуда? Кто мог ему сказать?

Башмачников отирался не в юридических, а в околовластных кругах, а там про достижения Федора никому не было известно, потому что он тщательно их скрывал и был интересен не былыми подвигами, а нынешними возможностями.

У Михаила Семеновича были друзья в прокуратуре, которые служат достаточно долго, так что в курсе, с каким багажом юный Федор Макаров влился в их стройные ряды? Ну так и обращался бы к ним, на кой черт понадобилось действовать через судью, да еще сидящую в декрете? Кто выбирает кривой и длинный путь, когда есть короткий и прямой?

Нет, гораздо логичнее предположить, что Башмачников знает и помнит, что Макаров в свое время раскрыл серию убийств, потому, что сам является преступником и, естественно, следил за ходом следствия, что совсем нетрудно в маленьких городках.

Федор нахмурился, припоминая. Он редко общался с Михаилом Семеновичем, а прислушивался к его разглагольствованиям еще реже, но психиатр любил поныть, как родина не ценит своих сыновей, в частности, такого талантливого специалиста и коренного ленинградца много лет мариновала в глубинке, прежде чем он добился места на кафедре благодаря своим уникальным трудам и грандиозным заслугам. Нельзя исключить, что этой глубинкой и был городок, где служил Федор. Или соседний. Да скорее соседний, до которого сорок минут езды на электричке. А может, и областной центр представлялся Башмачникову глубинкой, до него тоже езды было не больше часа.

И самое главное – на кой черт Башмачникову с Зейдой вообще потребовалось соваться в текущее расследование? Они не разработали готовой методики, чтобы испытать ее эффективность на конкретном деле, а у следствия не было фактов, анализ которых мог бы послужить к созданию этой самой новой методики. К чему вообще нужно это якобы сотрудничество? Только если водку вместе пить.

Или для того, чтобы следить за следователем и знать, что он не слишком близко к тебе подобрался.

Да нет, бред! Федор сел и встряхнулся, как собака. Из Башмачникова маньяк как из говна пуля. Типичный интеллигент с претензиями на гениальность, а может, действительно хороший специалист и талантливый ученый, просто всю жизнь не везло, вот он на закате лет и потерял сдержанность. И что плохого, если человек решил присмотреться к реальным случаям, прежде чем понять, куда двигаться в своей науке?

Просто он злится на Михаила Семеновича из-за того, что тот поссорил его с Ленкой посредством своей писанины, вот и ставит ему каждое лыко в строку.

Сейчас Татьяна привезет каталку, он дозвонится до Кузнецова, и выяснится, что Глашу консультировал совсем другой специалист, а Башмачников вообще в те годы не работал в медицинском институте.

Раздался стук колес, и жена показалась на пороге палаты с тяжелой каталкой.

– Не заезжай, я выйду! – крикнул ей Федор и встал на ноги. Опираясь на тумбочку, он сильно ее качнул, и Татьянин Диккенс шлепнулся на пол с глухим стуком.

Федор посмотрел на обложку – и вдруг понял, что его тревожило при воспоминании об Эдвине Друде. Там упоминалась негашеная известь, материал, который способен почти полностью растворить человеческую плоть.

Так не для этого ли Башмачников залил этой известью дачу, когда его попросили освободить чужую собственность? Зейда предположил, что подобных убийств не было зарегистрировано не потому, что маньяк орудовал в другом районе нашей необъятной родины, а потому, что имел возможность надежно прятать тела. Он выдвинул вполне перспективную версию, что маньяк был работником крематория, но ведь и в деревне тоже можно спрятать труп. И никто не найдет.

Посадил девушку в личное авто и повез, и разве бывшая пациентка с тобой не поедет? Да впереди машины побежит!

При этом психиатр ничем не рискует – если ты сам не вел записей о принятых пациентах, то любая из этих девушек точно постарается сделать все возможное, чтобы о ее контактах с врачом этого профиля не узнала ни одна живая душа. Тайного любовника не будет так скрывать, как визиты к психотерапевту.

Тогда, двадцать лет назад, Федору даже в голову не пришло, что жертв может объединять общий доктор. В те годы психотерапия вообще представлялась экзотикой, чем-то глубоко чуждым советскому человеку, ярким проявлением загнивания буржуазного строя. Если бы ему тогда сказали, что девушек убил личный психотерапевт, Федор счел бы эту версию такой же реалистичной, как и ту, что их убил инопланетянин. А скорее всего, Башмачников, бывший тогда полным сил интересным мужчиной на пороге сорокалетия, просто обольщал девушек, и все.

Федор сел на кресло, и Татьяна медленно повезла его к телефону. Колеса тонко и ритмично поскрипывали.

По крайней мере, это единственное разумное объяснение, зачем Башмачников испоганил дом и землю, передавая их законным наследникам.

Со стороны выглядит, будто он отомстил за то, что наследники не отказались в его пользу, хотя он много лет ухаживал за их выжившей из ума бабкой, а они даже не догадывались о ее существовании, но это если не знать, что Михаил Семенович – лютый приспособленец и холуй. Будь он ни в чем не виноват, у него просто рука бы не поднялась разбрасывать отраву на земле таких уважаемых людей, как торговые работники Тумановы. Наоборот, он, понимая, что по закону участок никак не отстоять, подольстился бы к ним в надежде на доступ к дефициту.

Он не мог не понимать, что своим экстравагантным поступком настроит против себя всех сколько-нибудь значительных людей в городе, и все равно сделал это – потому что альтернатива была еще страшнее.

Если бы новые хозяева нашли у себя на участке что-то, похожее на человеческие останки, то Башмачникова тут же взяли бы в оборот.

Логично.

И по времени совпадает. Примерно, грубо, но все-таки… Федор не вникал в подробности этого запутанного дела, больше того, сознательно его сторонился, имея смутное ощущение, что Михаил Семенович тут же попробует его припрячь, если уловит хоть малейший проблеск интереса с его стороны, между тем Федору в принципе не хотелось разбираться в хитросплетениях гражданского процесса, ну и настраивать против себя Тумановых тоже было не с руки. Поэтому он не знал, кто кем кому приходится и каким образом Башмачников воцарился на участке, но много раз слыхивал возмущенные вопли на тему, что вот я пятнадцать лет тут жил, работал, обустраивал, вкладывал, а теперь что ж?

Итак, участок был в распоряжении Башмачникова в течение последних пятнадцати лет, и именно в этот промежуток убийств, идентичных по почерку той серии, которую расследовал Федор сам, нигде не зарегистрировано. Девушки пропадать пропадали, но первая девушка с характерными следами удушения была обнаружена только вскоре после того, как Михаил Семенович был изгнан со своего участка!

Доехали до телефонного автомата. Татьяна подала ему трубку, Федор продиктовал номер, Татьяна прокрутила цифры на металлическом диске.

В трубке долго раздавались щелчки и шорох – не соединяли, потом пошли длинные гудки, и Федору было тошно от своей догадки.

Он попытался вспомнить обстоятельства того своего давнего дела. Нет, ничего, никакой зацепки, которую бы теперь можно было привязать к Башмачникову.

В сущности, вся его система доказательств – не более чем глупые догадки человека с ушибом мозга. Не получится ли так, что из-за него снова пострадает невиновный, а настоящий маньяк останется на свободе?

Федор почти обрадовался, что никто не берет трубку и можно ехать в палату, чтобы все взвесить и обдумать, но тут раздался щелчок соединения.

– Приезжай, – сказал Федор, – я, кажется, знаю, кто убийца.

Ирина завороженно смотрела, как Гортензия Андреевна складывает салфетки в виде тиар, попробовала сама, но ничего не вышло. Посуда на столе задребезжала – это в коридоре промчался Зейда с Егором под мышкой. Оба заливисто хохотали.

– Предупреждаю тебя, Витя, – процедила Ирина ребятам вслед, – если ребенок сейчас разгорячится и простудится, на больничном с ним будешь сидеть ты.

– Та будь ласка! Все одно я без научника, сирота, – захохотал Зейда и скрылся в комнате.

Женщины переглянулись.

– Все-таки, как хорошо, когда можно больше никого не подозревать, – сказала Ирина.

– Так что он, признался?

– Конечно. Теперь надеется, что его признают невменяемым.

Гортензия Андреевна фыркнула:

– Не признают, среди его коллег он один такой выродок. А вам уже сообщили, Ирочка, чем он опаивал несчастных девушек?

– В том и дело, что ничем! – всплеснула руками Ирина. – Башмачников находил своих старых пациенток, предлагал встретиться – якобы ему надо для научной работы, а потом убалтывал до того, что они сами соглашались, чтобы он их задушил.

– Не поняла… – нахмурилась Гортензия Андреевна. – Как нормальный человек может согласиться на такое?

– Башмачников специально выбирал девушек с тяжелыми неврозами, акцентуациями личности, в общем, не психически больных, но что-то близко к этому, и внушал, что они избавятся от страданий и тревог, если переживут кратковременную гипоксию.

– И эти дуры соглашались? Прости господи, конечно.

– Как ни странно, да. Они ведь верили Башмачникову, он же был такой добрый, так прекрасно их понимал, так хотел помочь… Это только последняя девушка послала его подальше, но все равно пришлось ее убить, потому что иначе она на него заявила бы в милицию. Ведь эта девушка знала, кто он такой.

– Все-таки он, конечно, сумасшедший…

– Но вменяемый. Окончательно это нам Витя пусть скажет, когда закончит свое исследование, потому что инициатива-то прекрасная, несмотря на то, что Башмачников ее придумал, только чтобы следить за ходом следствия.

Гортензия Андреевна сложила последнюю салфетку и заметила, что поговорка «нет худа без добра» исключительно верна.

– А вы говорите, интуиции не существует, – улыбнулась Ирина, – хотя вы вычислили Башмачникова еще в середине лета, помните?

– Ох, Ирочка, не напоминайте лучше! Это же азы оперативной работы – когда люди дают противоположные показания, первым делом надо проверить, кто из них лжет. Если бы я сразу задала себе вопрос, с какой целью Михаил Семенович утверждает, что Витя сам выбрал такую скользкую тему для диссертации, возможно, третьей жертвы удалось бы избежать. Но я, точно Зиночка из прекрасного фильма «Иван Васильевич меняет профессию», подумала: «Не может же он каждую минуту врать?» – и решила, что тут имеет место обычное недопонимание. Непростительная ошибка с моей стороны.

– А ведь он нам Витю подставлял, – вдруг сообразила Ирина и на всякий случай понизила голос: – Мало того, что лгал, так еще и терпел, не убивал, когда Зейда уехал на каникулы. Если бы Макаров не додумался в конце концов до правды, то Башмачников бы нам еще улик на Зейду подкинул, и так ненавязчиво, что мы бы сдали его в милицию, гордясь собою.

Гортензия Андреевна неопределенно пожала плечами:

– Давайте, Ирочка, до суда повременим с выводами.

– Вы сомневаетесь?

– Не то что бы, но, насколько я поняла, там еще доказывать и доказывать: и ту, первую серию, которую не раскрыл наш доблестный Макаров, и особенно те преступления, которые Башмачников совершал в своем дачном доме. Тут вообще непонятно, за что хвататься и с чего начинать.

– Это да… – вздохнула Ирина, – работы еще море.

– Концепция Макарова весьма умозрительна, поэтому, если мы с вами не признаем собственной интуиции, то давайте не будем слепо доверять и чужой.

– Что ж, давайте не будем, – улыбнулась Ирина, – но мне кажется, что интуиция, или чутье, называйте, как хотите, все же существует, и иногда надо довериться ему. Вот вы не прислушались к своему внутреннему голосу, а выяснилось, что он был прав.

Гортензия Андреевна критическим взглядом оглядела стол и подровняла бокалы, чтобы они стояли как по линейке.

– К сожалению, Ирочка, – улыбнулась она, – на каждое наше «да» у жизни есть свое «но», и с этим приходится считаться.


home | my bookshelf | | Жертва первой ошибки |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу